Гроб начал движение на середине фразы. Конвейерную ленту, должно быть, давно не смазывали, так как каждое четвертое слово священника прерывал пронзительный визг, словно тянули за хвост бедного кота, вцепившегося когтями в школьную доску.

«И поэтому, Господи, мы… — СКРИИИИИИИИП, — вверяем душу дочери твоей… — СКРИИИИИИИИП, — моля о Божественной милости…» — СКРИИИИИИИИП.

Несмотря на назойливую кошачью симфонию, священник сохраняет ритм и спокойствие в голосе. Мне кажется, у него большой опыт.

«Люди постоянно умирают, — напоминаю я себе в тысячный раз. — А Земля по-прежнему вертится».

Голос священника приятно гудит, а ящик с мамой медленно приближается к печи. Я не знаю, что мне чувствовать. Нет, это неправда. Я знаю, что должна чувствовать:

Горе.

Отчаяние.

Уныние.

Вот что чувствовала бы хорошая дочь. Черт подери, да любой живой человек. К сожалению, единственное чувство, на которое я способна, — ноющая тревога, что весь чай, который священник влил в меня до церемонии, преодолеет доблестную арьергардную оборону моего мочевого пузыря прежде, чем я смогу выбраться отсюда. Если я описаюсь, Чарли подумает, что я сделала это нарочно. Он и так уверен, что я неизлечимо зависима от драм. Я пытаюсь найти в себе более глубокие эмоции, но это все равно что мешать языком стоматологу. Я онемела.

— Какой уж тут привлекательный контент, да? — говорит противный тихий голос где-то в затылке.

— Не думай об этом.

Мне холодно, хотя через витражи льется яркое июльское солнце. Церковь в такой ясный день должна проводить свадьбы, а не… это. Дрожащей рукой я вытаскиваю телефон из кармана, слабые пальцы едва удерживают его. На экране 11:37. Я мельком замечаю отражение своих губ: они синие.

— Хм, похоже, у меня до сих пор шок. Она умерла неделю назад, Эми. Смирись уже.

Палец по инерции тянется к экрану. Я вовремя убираю его. Я клянусь, клянусь, я достала телефон, только чтобы узнать время. Но теперь, когда я задумалась об этом, под тремя тканевыми овальными аппликаторами — за каждым ухом и на шее — начался зуд.

— Забудь. Ты обещала не делать этого. Только не сегодня. Чарли никогда тебя не простит.

Я скольжу взглядом вдоль скамьи и останавливаюсь на нем. Тушь уже течет черными ручьями по его щекам. Он замечает меня и выдавливает из себя улыбку. Я улыбаюсь в ответ.

— День похорон матери — ужасное время, чтобы нарушить обещание, данное младшему брату.

— Вот почему я не стану это делать, — говорю я себе. — Не стану, не стану, не стану.

Я.

Не.

Стану.

— Тогда зачем, — вновь раздается мерзкий голос в голове, — зачем ты надела шляпу?

Я осознаю, что кожа под аппликаторами чешется из-за широкополой черной шляпы. Обычно они довольно хорошо пропускают воздух, но между войлоком и высоко поднятым воротником платья его почти нет. Я могла бы снять шляпу, но тогда все присутствующие увидят прикрепленные к моей голове аппликаторы нейрорецепторов размером с монету.

— Сама подумай, — продолжает противный голос, — если ты не собиралась стримить, тогда зачем нацепила их утром?

— Заткнись.

Но голос, конечно же, прав. Я жму на иконку Heartstream. Никакого стрима — я же обещала. Трансляции не будет, но я никому не наврежу, если просто проверю…

О. Черт.

15 733 уведомления.

От одного взгляда на число по спине пробегает холод. Осторожно держа телефон под скамьей, я бегло просматриваю несколько уведомлений. Многие из них, как всегда, очаровательны. Сообщения поддержки и любви: «Мы с тобой, Эм. Мы любим тебя, Эми. Ты такая сильная, Эм. Ты такая храбрая, Эм. Выше нос, девочка, ты справишься».

Но на каждое из них найдется как минимум десять таких сообщений, как от BeckerBrain4Life:

Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, поделись со мной эмоциями! Я чувствую себя такой потерянной. Я не знаю, как дальше жить без мамы!!

Мама. Меня передергивает. Я хочу крикнуть в ответ капсом: «ОНА НЕ БЫЛА ТВОЕЙ МАТЕРЬЮ». Но в том-то и смысл, не так ли? Пока BeckerBrain4Life это волнует, она вполне могла бы быть ее матерью.

Я продолжаю листать одни и те же комментарии.

Поделись эмоциями.

Ты должна.

Поделись эмоциями.

Нам нужно узнать финал.

Поделись эмоциями.

Поделись эмоциями.

Поделись эмоциями.

Рука трясется все сильнее. Настолько, что текст на экране расплывается и «поделись» читается как «покорми».

Конвейерная лента скрипит, грохочет и останавливается. Двери печи закрываются, пряча за собой маму. Снаружи они разрисованы цветами и херувимами.

«Поделись эмоциями», — умоляют они. Но эмоций нет. Возможно, мои подписчики правы. Возможно, я и правда должна разделить с ними финальный момент после всего, через что я их провела. Но мне нечего им дать. Я отвлекаюсь от неотложной физической потребности ноющего мочевого пузыря, пытаясь понять, что я чувствую, но, кроме оцепенения, пустоты и гуляющего ветра, внутри нет ничего.

Священник замолкает, и я слышу глухой хлопок. Моя мама превращается в пепел, словно кипа ненужных бумаг. Она улыбается с фотографии на алтаре, вьющиеся каштановые волосы обрамляют ее лицо. Фотография была сделана на пикнике около восьми лет назад, но мама практически не менялась, пока болезнь не подкосила ее.

Что со мной не так? Чувствуй что-нибудь, Беккер, хоть что-нибудь. Твоя мама мертва!

Но я не могу. Похоже, я разбита. Сижу здесь, в церкви, с полным ящиком входящих сообщений и пустым сердцем, пока все, кого я люблю, плачут рядом, а моим слезным протокам позавидовал бы даже кактус. Невероятно одиноко.

А одиночество всегда было моим криптонитом.

Я нажимаю на иконку в правом верхнем углу приложения — миленькое синее сердечко с расходящимися от него радиоволнами. Аппликаторы за ушами нагреваются.

Через пару секунд начинают сыпаться ответы.

Спасибоооооо!!!

В прямом смысле заливаюсь слезами. Спасибо, Эм!!!

ОМГ, оцепенение!!!

Как сильно, как правдиво!!!

Меня тошнит.

Деревянный скрип справа привлекает мое внимание, и Чарли бежит к двери, сдерживая рыдания. Я не видела, чтобы он проверял свой телефон. Он заметил, что я нарушила обещание?

— Нет, идиотка, он расстроен, потому что его мать только что превратилась в пепел. Очнись.

Я проталкиваюсь между скамьей и тетей Джульеттой и иду за ним. Папа тоже вскочил со своего места, на его лице выражение благородного сдержанного беспокойства, свойственное ему в любой ситуации: от разбитого яйца, обнаруженного в упаковке, до лечения больных с тяжелыми ожогами.

— Все в порядке, я побуду с ним, — бормочу я, проходя мимо. — Останься с гостями.

— Ты замечательная старшая сестра.

Его рука мягко ложится мне на плечо.

Я ничего не отвечаю. Аппликаторы за ушами и на шее такие горячие, что почти обжигают меня.

Полуденное солнце снаружи заставляет меня щуриться. Надгробия, деревья и ограды у церкви становятся размытым пятном. Я оглядываюсь.

— Чарли? — зову я. — Чак-весельчак?

— Не называй меня так, — раздается голос за дверью. По крайней мере, так мне послышалось. Из-за всхлипов это звучало как «Н-не н-назы-в-вай м-меня т-а-а».

— Как скажешь, Чакминатор.

Я толкаю закрытую дверь и вижу его: шипы ирокеза, которые он дергал, растрепались, тушь залила весь воротник белой рубашки.

— Чакминатор? Что это такое?

— Без понятия, Чак-чак-чаком-зачавкал, я только что придумала.

Он фыркает сквозь слезы, и на секунду мне показалось, что он вот-вот улыбнется.

— П-п-просто, — начинает он, но очередное рыдание душит его.

— Эй-эй, я понимаю. Понимаю.

Я притягиваю его к себе и обнимаю, чувствуя, как его худенькая грудь расширяется и сжимается. Очередной его всхлип как ножом по сердцу. Невыносимо слышать, как он страдает, просто невыносимо, но — отвратительная мысль, которую я не могу от себя отогнать, — кажется, я завидую ему.

Ирония в том, что из Чарли вышел бы потрясающий стример. Он так ярко все чувствует. Мое горе, напротив, свисает надо мной, как пианино на потрепанной веревке.

— Все в порядке, — говорю я ему, — все в порядке.

— Не-не-не… — начинает он.

— Да, согласна, не в порядке, — признаю я. — До порядка как до другой галактики. Если бы «порядок» был звездой, его свет дошел бы до нас только несколько десятилетий спустя. Но, увы, ничего не поделаешь, и я здесь, с тобой, обещаю, я не оставлю тебя одного. Хорошо?

Он крепче прижимается ко мне, уткнувшись лицом в плечо. Через некоторое время его хватка ослабевает, и я отпускаю его. Он глотает слезы, улыбаясь мне сквозь веснушки. Чарли похож на миниатюрную копию нашего отца. Вылитый папа в этом возрасте — все так говорят. Люди всегда говорят что-то подобное про мальчиков.

Конечно, четырнадцатилетний папа никогда бы не вышел из дома с таким толстым слоем штукатурки, которой хватило бы на месяц Большому Московскому цирку.

— Как ты умудрился испачкать тушью ухо? — спрашиваю я его, вытирая пятно краем своего рукава.

— А по-моему, тушь для ушей могла бы стать хитом, — он позирует, изображая вокруг лица рамку из ладоней. — Дэни говорит, у меня очень сексуальные уши.

— Пожалуйста, держи фетиши своей девушки при себе.

Он шмыгает носом и ухмыляется. Протягивает мне руку, и мы сцепляем пальцы.

— Спасибо, сестренка.

— Для этого я и нужна.

— Я знаю, потому и… — он затихает.

— Чарли? — обращаюсь я к нему, но он не отвечает.

Он все еще улыбается, но я замечаю, что он больше не смотрит на меня. Он глядит через мое плечо, и его рука сжимает мою так сильно, что хрустят костяшки пальцев.

— Что? — спрашивает он не сердито, а озадаченно, и это еще хуже. — Что они тут делают?

Я поворачиваюсь туда, куда он смотрит, и чувствую, как сердце уходит в пятки.

Их примерно триста, может быть, даже четыреста. Большинство из них в белых футболках с небрежным рисунком птицы. Небрежным — потому что шестнадцатилетняя девочка, которая сделала этот набросок углем, была так расстроена, что ее рука металась по всему рисунку. Честно говоря, меня не стоит упрекать за дрянную работу: в тот день мы узнали, что болезнь мамы неоперабельна.

Из-за этой футболки и одинаковой стрижки — короткого «бокса», как у меня, для более плотного прилегания аппликаторов — они все были похожи на заключенных одной и той же готической тюрьмы. У многих из них были темные круги под глазами. Я не удивилась. Эта шайка — основной костяк подписчиков, они следят за всем, что я выпускаю с прошлого четверга, а это значит, в последнее время спали они мало.

— Эми! — кричит щуплый мальчик в первом ряду. — Что же нам теперь делать?

Я освобождаюсь от хватки Чарли и иду к ним. Я испытываю легкий ужас. Меня бесит, что они здесь, и я вдруг осознаю, что все еще нахожусь в режиме трансляции, поэтому они знают, что я чувствую. Кажется, никого из них это не волнует, если они вообще заметили. Они смотрят на меня с надеждой.

— Что теперь? — снова спрашивает мальчик, когда я подхожу к ограде. Он такой высокий, что кажется, будто согнется на ветру. — Что же нам теперь делать?

Я беспомощно развожу руками:

— Если бы я знала.

— Но… — он запинается. — Но… — похоже, он не знает, как закончить фразу.

Я смотрю на остальных: многие из них плачут или плакали не так давно и шокированно смотрят покрасневшими глазами на меня или сквозь меня.

«Вы знали, чем все закончится, — хочется мне сказать. — Я никогда не лгала вам. Я никогда не заставляла вас следить за мной, подписываться на меня. Справиться как-нибудь самостоятельно — вот что я должна сделать».

Я хочу быть сдержанной, но не могу, потому что — в какой-то мере — они тоже потеряли маму.

— Послушайте, — начинаю я, — спасибо вам, всем вам, за…

— ВЫ, ГРЕБАНЫЕ СТЕРВЯТНИКИ!

Я резко поворачиваюсь. Тетя Джульетта идет к воротам церкви, размахивая над головой своей сумкой, словно средневековой цепной булавой. (Я как-то несла ее сумку и знаю, что та может быть страшным оружием. Она весит как детеныш слона.) Папа, покачиваясь, идет за ней следом.

— Для вас нет ничего святого? — кричит она. — Господи, это же церковь, вы, злобные проходимцы, проявите уважение!

— Но, Джульетта…

Моя тетя повернулась, чтобы взять под прицел оратора — маленькую пухлую девушку в очках слева от толпы.

— Кто это? Откуда ты знаешь мое имя? Кто разрешил тебе произносить его? Кто ты такая, соплячка? Это закрытые. Семейные. Похороны. — Она выплевывает каждое слово. — Вы, ничтожные туристы-паразиты. Никто не приглашал вас сюда!

— Но… при всем уважении, миссис Райс… она пригласила нас.

Я замерла. Палец высокого мальчишки указывает на меня.

— Эй, — запротестовала я, — неправда. Я не звала…

Но я так и не договорила, потому что, не прекращая шмыгать носом за моей спиной, Чарли тихонько подкрался ко мне. С ужасным выражением подозрения на лице он бросился вперед и сорвал черную шляпу с моей головы. Аппликаторы слегка зашипели, охлаждаясь на свежем воздухе.

— Я не… — начинаю я. Хочу сказать: «Я не специально». Но это неправда. Не похоже на то, чтобы утром я поскользнулась и упала в ведро с нейропроводящими аппликаторами.

Папа и тетя Джули уставились на меня. Выражения их лиц почти идентичны: как можно быть такой тупой? Так себе реакция, но это ничто по сравнению с выражением лица Чарли.

— Ты обещала, — говорит он так тихо, что я едва слышу его.

Он бросает шляпу на траву у надгробия и убегает к церкви. Я собираюсь идти за ним, но папа встает на моем пути, его спокойная улыбка противоречит силе, с которой он держит мои руки.

— Дай ему секунду, а, дорогая?

Я оглядываюсь через плечо. Четыре сотни лиц смотрят на меня, возвышаясь над четырьмя сотнями черных птиц на футболках. Я прекращаю трансляцию, но все еще вижу в каждом из них свое собственное сожаление.

— ПЯТЬ!

Восемьдесят тысяч криков сливаются в обратный отсчет.

— ЧЕТЫРЕ.

— ТРИ.

— ДВА.

— ОДИН.

Четыре прямоугольника света сияют на абсолютно черной сцене — экраны с подсветкой. Внутри каждого прямоугольника по одному силуэту парня, они совершенно неподвижны. Каждый локон их волос знаком мне так же хорошо, как мой собственный (видит бог, их лица я разглядывала намного чаще, чем свое). Изображение на гигантских светодиодных экранах с обеих сторон увеличивается. Глаза болят: я чувствую, как высыхает роговица, но не моргаю. Я не хочу пропустить это.

— НОЛЬ.

Мгновенно воцарилась тишина: восемьдесят тысяч поклонников затаили дыхание.

Бум. Взрывается пиротехника, экраны выключаются, огни ослепляют меня, и парни выскакивают на сцену под начальные аккорды из «Saturday 3 a.m. Forever».

«Три ночи, и я выбегаю на улицу, мне кажется, я сплю, но все наяву. Только ты…»

Ник направляет на нас микрофон, и мы в один голос ревем:

— ТОЛЬКО ТЫ!

«Я слышу звон колоколов, когда целую тебя бесконечно. Время остановится, я знаю, всегда будешь только ты».

— Лондон! — призывает нас Райан, как будто нам нужно подбадривание. Мне кажется, я вот-вот сорву голос, но стараюсь кричать громче.

— ТОЛЬКО ТЫ!

Восхищенная улыбка Райана вознаграждает нас, а его пальцы ловко играют короткое соло, импровизацию, которую я никогда раньше не слышала. Он играет на черном стратокастере с языками пламени, таком же, как в видео «Cybersex».

— Ты когда-нибудь слышала, чтобы он играл это? — кричит Эви мне в ухо, дергая меня за плечо, чтобы я наклонилась.

— Нет!

— Я тоже! Это лучший день!

Эви на семь лет старше меня, но ее улыбка — как у взволнованной маленькой девочки, и невозможно не улыбнуться ей в ответ. Она лихо отплясывает — миниатюрный торнадо в черном. Я просто покачиваюсь из стороны в сторону, и, хотя ритм знаком мне так же, как собственный пульс, мои ноги не всегда попадают в такт.

«Да, да, да, да, да, да, тооооооолько ты!»

Оглушительным ударным соло от Диона заканчивается «Saturday…», и сразу начинается «Teenage Petrol». Эви кричит от восторга, это ее любимая песня. Она тянет меня вниз до своего уровня (для человека размером с пакет молока она феноменально сильна — наверное, из-за йоги и ужасных зеленых коктейлей, которые она пьет), и вместе мы во все горло кричим: «Кровь кипит в моих венах, как подростковое топливо, ты творишь со мной такое, что я теряю голову».

Музыка накрывает нас с головой, и мы плывем вместе с ней, толпа изгибается и растягивается, как один огромный мускул. С каждым припевом мы все устремляемся вперед, и волнение достигает паники, когда на меня наваливаются тела.

— Хватай меня за руку! — кричу я Эви.

— Что?

— Хватай меня за руку, чтобы нас не разделили!

Она смеется:

— Ты прямо как мама, Кэт.

Она игнорирует мою протянутую ладонь и вскидывает руки над головой, качаясь в такт барабанам.

«Да, детка, заведи меня сегодня на полную!»

Песня заканчивается, и свет гаснет.

— Лондон! — кричит нам Ник. — Как здорово быть дома!

Мы с любовью ревем в ответ.

— Ай! — Как будто пять иголок впились в предплечье. Я смотрю вниз. Прекрасно ухоженные ногти Эви вонзились в руку.

— Ты видела это? — шипит она.

— Что именно?

— Они только что показали руки Райана крупным планом.

— И что?

— Он носит фиолетовый лак.

Я изумленно смотрю на нее:

— Чушь собачья.

— Клянусь жизнью мамы Ника, а ты знаешь, как сильно я люблю маму Ника.

Я знаю. Судя по инстаграму Джуди, она прекрасна.

— Спорю на свою правую почку, Ник носит такой же. Помнишь, как тогда, с ту́пиком на концерте в Манчестере, они явно нам на что-то намекают.

Честно говоря, три месяца назад, когда все сообщество RickResource интерпретировало присутствие плюшевой птицы ту́пика, детской игрушки Ника Лэмба, как символ его бессмертной любви к соло-гитаристу, я была настроена скептически, а мне очень-очень хотелось в это поверить. Но теперь? Фиолетовый лак для ногтей, когда суперуспешная баллада группы — «Lover in Purple»? Трудно поверить, что это случайность. Я чувствую, как замирает сердце.

— Представляешь? — продолжает Эви. — Если они сделают каминг-аут и объявят об отношениях? Прямо сейчас? Будет лучше, если Ник просто подойдет и поцелует его. Я думаю, все на этом стадионе тут же умрут. Мол, вот и все — я пас, я больше не могу. Это будет взрыв. Чистый экстаз как оружие массового уничтожения.

Ее голос переходит на крик: «РИК РЕАЛЕН!»

Словно боевой клич, он эхом разносится по стадиону. Далеко не все здесь фанаты Рика, но группы поклонников есть по крайней мере в каждом секторе, на каждом ряду. Здесь, должно быть, не менее пяти тысяч человек. Вскоре мы все скандируем:

— Рик реален! Рик реален! Рик реален!

Райан готов играть, но убирает пальцы с грифа и просто склоняет голову. Похоже, он упивается, наслаждается этим.

— РикРеаленРикРеален! — все громче и громче, быстрее и быстрее, пока, запыхавшись, мы не сбиваемся и не срываемся в новые крики, аплодисменты и смех.

Эви выглядит немного самодовольно. Интересно, что сделали бы другие фанаты Рика, если бы знали, что скандирование начато самой Teenage Petrolhead, а они узнают: Эви сняла все на телефон. Потом она опубликует это в твиттере для своих шестидесяти пяти тысяч подписчиков и получит кучу лайков.

Я оглядываюсь, высматривая армию Рикдома. Подавляющее большинство поклонников «Вечных» — девочки, и я знаю, что многие из них старше, чем выглядят. Большая часть толпы в официальных фанатских футболках тура, но есть среди них и те, кто держит самодельные плакаты с надписями «Рик реален» и «Райан + Ник = навсегда», и те, кто приложил чуть больше усилий. Я вижу потрясающую черноволосую девушку в травяной юбке из клипа «Honolulu Legend» и еще одну молодую женщину в самодельном обтягивающем черном комбинезоне, который Ана Алия носит в «Cybersex». Рядом со мной чертовски сексуальная Эви в коротком макинтоше из «Rainin’ You», она выглядит так, будто под ним ничего нет. А я…

А я в душном белом пальто из мохера, которое купила за пять фунтов в благотворительном магазине, самодельных копытах из картона, фольги и лака для ногтей, с гривой из швабры, а на носу половина кокоса, раскрашенная белым корректором, потому что моя любимая песня — «White Horses».

— Как миииииииило, Дэб, — тихо пропела Эви, когда мы готовились к концерту на ее просторной кухне. (Она называет меня Дэб, потому что мой ник Wild White Horse, то есть Дикая Белая Лошадь, сокращается до ДБЛ, а дэбээл сокращается до Дэб. Рот Эви порой превращается в архиватор файлов во плоти.)

Она даже покрасила баллончиком мой рюкзак, чтобы тот был похож на седло.

— Детали имеют значение, — сказала она мне. Очевидно, тот факт, что это мой единственный рюкзак и теперь мне придется разгуливать по школе, выслушивая подколы «прокати-ка», имеет меньшее значение. Перед выходом она сфоткала нас и выложила в инстаграм. Полторы тысячи лайков, но в комментариях упоминают только ее.

Ник пару раз крутит микрофон на шнуре и ловит.

— Прикинь, Лондон? Сегодня вечером мы записываем фильм о туре. Это отличная новость, потому что вы все выглядите невероятно.

Еще один всплеск радостных криков, и Ник добавляет накал вступлением к «Cybersex».

Фильм о туре? Вот черт, теперь я думаю о нем, над входами висели какие-то таблички, говорившие о том, что, находясь здесь, мы соглашаемся на съемку, но в таком волнении я почти не обратила на них внимания. Внезапно я особенно остро почувствовала половину тропического плода на лице. «Пожалуйста, пусть я не попаду на камеру», — думаю я. Я не выношу быть в центре внимания. Я чувствую себя не уютнее, чем гусеница под лупой в безоблачный день.

Все будет хорошо, правда? Вряд ли в кино попадают случайные люди. Все знают, что продюсеры выискивают в толпе эффектных девушек. Высоких блондинок или крошечных безупречных брюнеток, как Эви, а не неуклюжих рыжих, созданных для всех видов спорта, за которые не платят.

Я так беспокоилась о кокосовой провокации, что чуть не пропустила коллективное подпевание:

«Ты заставила меня тратить все время на поиски тебя в интернете, о дааааааааа».

Голос Ника без усилий берет все октавы, и, словно по приглашению, толпа устремляется вперед. Я чувствую, как ноги отрываются от пола, бедра поднимаются, и нет, нет, нет, нет, НЕТ!

— Отпустите меня! — кричу я. — Отпустите меня. Эвииииии!

Но никто не слышит мои панические крики из-за гремящих тарелок Диона, особенно Эви, которая погружается в свой собственный мир. Руки под плечами и под задницей несут меня вперед. Я размахиваю руками и дрыгаю ногами, но не могу высвободиться. Толпой меня уносит то вперед, то назад, но я неумолимо приближаюсь к сцене, напоминающей алтарь для ритуального обряда. «Ты только что утроила шанс попасть в фильм», — думаю я, когда отвратительное пальто из мохера съезжает набок, демонстрируя мой шрам от аппендицита. Я должна опустить ноги. Я толкаю свою задницу назад и начинаю подниматься, но чья-то ладонь сжимает мою руку, утаскивая меня прямо…

…на сцену.

Песня закончилась. Все, что я слышу, — пульс в ушах. Я смотрю на руку, держащую меня за предплечье. Прекрасно ухоженные ногти окрашены в фиолетовый цвет. В недоумении я поднимаю глаза и встречаю улыбку, которая украшает семнадцать музыкальных клипов и почти два миллиарда журнальных обложек, не говоря уже обо всех плакатах, которые висели над моей кроватью.

— Милый костюм, — говорит Райан Ричардс в микрофон. Волна смеха эхом разносится по стадиону. Я еще никогда не была так рада тому, что моего лица не видно. Я начинаю краснеть, румянец становится пылающим, а затем вспыхивает, словно сверхновая звезда. Меня, наверное, видно из космоса. «Проводите концертный тур? Сэкономьте деньги на освещении, публично унизьте Кэтрин Канчук на своем следующем концерте!»

— Эй! — резко говорит Райан. — Я серьезно. Отличный костюм, очень крутой.

Смех прекращается, как будто он нажал выключатель. Мгновение царит стыдливое молчание, а затем толпа начинает скандировать:

— «White Horses»! «White Horses»! «White Horses»! «White Horses»!

— Как тебя зовут? — Райан протягивает микрофон.

Я начинаю дрожать. На мгновение мне хочется солгать.

— К-К-Кэтрин, — бормочу я. — Кэти. Кэт.

— Тебе нравится «White Horses», Кэт?

Собрав всю волю в кулак, я превращаю дрожь в подобие кивка.

— М’ял’бим’я.

— Сыграем «White Horses», парни? — кричит Райан через плечо.

Дион, крутя барабанные палочки, закатывает глаза. Стеф демонстративно глядит по сторонам, куда угодно, только не на Райана, насвистывая и настраивая бас-гитару. Но они оба улыбаются. Человеку с нормальной выработкой гормонов биологически невозможно отказать Райану Ричардсу. Ник садится на усилитель и хватает акустическую гитару. Райан поет сам.

«Мне снилось прошлой ночью, как на белом коне, на белом коне я скачу к океану».

Он протягивает микрофон толпе, и та подхватывает, подпевая во все горло:

«Где гребни волн разбиваются о скалы, но от тебя ни весточки, ни звука».

Наверное, это малоизвестный трек, но, кажется, все присутствующие знают слова, и я смущена, и благодарна, и напугана, и, класс, теперь я плачу, и я точно попала в фильм о туре, не говоря уже о пяти тысячах видео на ютубе, и я не могу дышать через кокос, но я предпочла бы умереть, чем снять его и позволить им увидеть мое лицо, и, о боже, я люблю свой фандом.

А потом я просто позволила себе дрейфовать по океану их голосов:

«На белой лошади скачу по городу, где улицы вымощены звездами, но где бы я ни оказался, я знаю, что останусь там, где ты».

Когда последние звуки песни исчезают, я прихожу в себя. Единственная мысль параличом пронзает мой затуманенный мозг:

«О черт.

Эви взбесится».

Я судорожно смотрю по сторонам, пытаясь найти ее в толпе, разглядеть выражение ее лица. Краем глаза я замечаю П-образную татуировку, выглядывающую из-под рукава рубашки Райана.

«Ладно», — думаю я. Да, это низко и эгоистично, но, возможно, это мой единственный выход. С легким чувством вины я достаю телефон и делаю снимок как раз перед тем, как Райан оборачивается и предлагает мне свою руку, словно помогая выйти из кареты на бал. Я спускаюсь со сцены, борясь с желанием спрятаться от любопытных взглядов поклонников. Я пробираюсь сквозь толпу, пока не оказываюсь рядом с Эви. Ее улыбкой можно разрезать фарфор, не разбив его.

— Охренеть, — говорит она. — Удачливая ты сучка.

Ее голос звучит игриво, но в глазах жесткость. «Это должна была быть я», — думает она. Она выглядит мило. Она выглядит сексуально. Ей бы не потребовалось три попытки, чтобы назвать собственное имя. Я проглатываю извинения, которые вертятся на языке. Вместо этого я протягиваю ей телефон и показываю фотографию предплечья Райана.

— Эви, смотри.

Она с раздражением опускает взгляд.

— И что это?

— У Рая новая татуировка.

Она смотрит на экран, и я знаю, она думает о том же, о чем подумала и я, когда увидела ее.

— Это верхушка амбарного замка? — выдыхает она.

Я не уверена, когда именно замок стал официальным онлайн-символом любви Райана и Ника. Все началось с дурацкого многослойного каламбура: Амур-Рик, затем Амбар-Рик, затем Амбарный и замок из песни «Locked in Rick», но вскоре хэштеги #подзамком и #амбарныйзамок разошлись по всему фандому.

Эви просто смотрит на меня. Я нажимаю на кнопку AirDrop, и изображение передается на ее телефон. Превентивный знак примирения.

— Ты не хочешь разместить это сама? — в ее голосе звучат нотки подозрения.

— У тебя намного больше подписчиков. Ты же Teenage Petrolhead; будет лучше, если выложишь ты.

Дважды упрашивать ее не потребовалось. Меньше минуты спустя «Сенсация: Райан игнорирует запрет менеджера и делает интимную татуировку #подзамком #РикРеален» появляется в твиттере и на RickResource. Четыре минуты спустя во время песни «Camden Town Blues» я проверила пост — у него уже больше тысячи перепостов, и тег #подзамком снова в тренде. Эви улыбается. Она прыгает и обнимает меня, и мы обе откидываемся назад и во весь голос кричим «Рик Реален!», и узел в моей груди ослабевает, ведь после трудного момента мы по-прежнему подруги. Я на своем месте.

Вот что люди не понимают насчет фандома. Они считают, мы верим, что Райан и Ник — пара, потому что нас возбуждает мысль об отношениях между двумя горячими парнями или потому что это какой-то странный способ взять над ними контроль. Но дело не в них. Совсем нет. Вера в Рика — то, что поднимает нас утром. То, что подсказывает мне, кто будет хорошим другом. То, из-за чего шутка настолько смешная, что мы будем фыркать чаем, и тем она смешнее, что обычные люди ее не понимают. Это то, что делает нас сообществом. То, что делает нас нами.

Это самая драгоценная вещь во вселенной.

— Лондон! — кричит Ник в конце песни «Lover in Purple». — Большое вам спасибо! Спокойной ночи!

Я тяжело вздыхаю. Не может быть, прошло уже два часа.

Мы остаемся и кричим просьбу снова сыграть на бис (они выходили уже дважды), но в этот раз прожекторы стадиона поднимаются вверх. По толпе пробегает волна разочарования, но в конце концов мы начинаем двигаться к выходу.

Эви улыбается мне. Она вся мокрая от пота, но выглядит как модель в рекламе спортивного бюстгальтера, а не как я, вымокшая до нитки из-за пальто, прыжков и тепла восьмидесяти тысяч прижатых друг к другу тел.

— Лучший вечер в жизни.

— Лучший, — соглашаюсь я.

Она показывает мне телефон: у твита с татуировкой замка уже одиннадцать тысяч перепостов. @RickofTheLight, еще одна известная фанатка, добавила в ветку официальные аккаунты Райана и Ника, умоляя их подтвердить пост и утверждая, что их любовь — единственное, ради чего она живет.

— Пойдем ко мне, — говорит Эви. — Закажем пиццу и почитаем комментарии.

Похоже, мои пять минут славы прощены. Она сияет, полная ожидания, что всю ночь проведет, изучая ответы, отбирая и развивая лучшие теории, беседуя о выдумках, которые мы могли бы написать на их тему. Это заманчиво. Некоторые из лучших ночей моей жизни прошли именно так.

— Хорошо… — Я останавливаюсь, похлопывая по спинке своего рюкзака. — Черт.

— Что?

— Мой кошелек. Похоже, он выпал из сумки, когда меня подхватила толпа.

Эви пожимает плечами:

— Ну, что пропало, то пропало.

Она может потерять дюжину своих дизайнерских кошельков и не будет страдать по этому поводу. В процентном отношении это будет просто ошибка округления. В любом случае, она купит еще больше.

— Это был мамин подарок на день рождения, она убьет меня. Я должна вернуться и попытаться найти его.

Эви скептически смотрит на поток выходящих фанатов:

— Удачи.

Я морщусь:

— Не жди меня.

Эви смеется:

— Не волнуйся, не буду. Ты точно остаешься?

— Если я хочу, чтобы запрет выходить из дома закончился до наступления менопаузы, я должна хотя бы попробовать.

— Ну ладно, мне больше пиццы достанется.

Эви позволяет толпе увести ее к выходу и через пару мгновений скрывается за толкающимися телами. Я поворачиваюсь к сцене и слышу за спиной восторженный крик: «О, боже, ты Teenage Petrolhead?!», и понимаю, что у нее все отлично.

Я делаю вид, что просматриваю пол на предмет упавшего кошелька, светя фонариком телефона, словно прожектором, но двигаюсь слишком быстро, чтобы смотреть внимательно. В животе трепет от предвкушения, и все, что мне остается, — не бежать сломя голову.

Однако, уткнувшись взглядом под ноги, я едва не врезаюсь в кирпичную стену, обтянутую ярким полиэстером.

— Выход вон там, мисс, — грохочет охранник, указывая мне через плечо. Его голос похож на проносящийся мимо поезд.

Пересохло в горле, вспотели руки, хочется в туалет, но мне удается выдавить из себя единственную фразу:

— Амбарный замок.

Он долго смотрит на меня.

«Не сработало, — думаю я. — Все это было шуткой».

Но затем он закатывает глаза, вздыхает и отходит в сторону.

— За занавесом, первый поворот налево, — говорит он, — потом вторая дверь справа.

— Спасибо!

— Не за что.

Я поднимаюсь по ступенькам на краю сцены и протискиваюсь сквозь черные шторы. Впереди, под решеткой строительных лесов — похожий на разинутый рот коридор. Я спешу пройти по нему, подгоняемая смесью тревоги, гнева и нужды. Я опоздала? Неужели я недостаточно быстро проталкивалась через толпу? Есть ли тут кто-то еще? Моя кожа зудит от нервов.

Мимо проносится худенькая женщина, ее бейдж раскачивается в разные стороны, но она не препятствует мне. Слева появляется другой коридор, и я поворачиваю туда. Я прохожу сквозь безымянную дверь справа, но за ней нет ничего, кроме пустого коридора, кажущегося бесконечным. Я падаю духом второй раз за пару минут, пока не замечаю впереди поворот и прямо за углом вторую дверь.

Я поднимаю кулак и, напрягая ноги, чтобы сбежать в недра стадиона, если ответит не тот человек, стучу.

Дверь распахивается. Он улыбается мне. Не с обложки журнала, не из клипа — его улыбка настоящая. Он без рубашки, и когда я бросаю взгляд на его грудь и плечи, все еще блестящие от пота, по внутренней поверхности бедер пробегает легкая дрожь. Теперь я вижу новую татуировку на его правом предплечье целиком: не замок, а петлю бесконечности.

— Всегда, — говорит он мне. — Я хочу всегда быть на высоте.

Я рассмеялась, пораженная собственной смелостью. Как он вообще может быть не на высоте?

— Я ждал тебя.

Вряд ли мне когда-нибудь надоест голос, произносящий эти слова.

— Я не могу… — я почувствовала, что задыхаюсь. Должно быть, я спешила сильнее, чем думала. — Я не могу поверить, что ты…

Но мне не удается закончить предложение, потому что Райан Ричардс прерывает меня поцелуем.

Я помню, как меня впервые напугал кто-то из интернета.

По твердому настоянию матери (вы никогда не догадались бы, что она работает без трети легкого) я отвела целые выходные на то, чтобы объехать выбранные нами университеты. Это была сумасшедшая двухдневная поездка до Эдинбурга через Дарем, а затем обратно через Йорк и Лидс в Бристоль, ураган бланков, брошюр и незнакомых лиц, разгуливающих туда-сюда по огромным викторианским коридорам мимо статуй невероятно усатых викторианских мужчин, одаривших тот или иной университет несметными богатствами, которые они отобрали у столь же бесчисленного количества людей, которых они завоевали во имя, конечно же, Виктории.

Я чувствовала себя зомби, когда выходила из поезда на станции Темпл-Мидс. Падавшие сквозь стеклянную крышу косые лучи солнца слепили меня, заставляя щуриться. И тут мне бросилась в глаза она, выделявшаяся своей неподвижностью и молчанием среди разноцветных пятен тел, сумок и шума голосов.

Конечно, у меня были интернет-ненавистники. Покажите мне женщину с более чем пятью сотнями подписчиков, и я покажу женщину, на которую выливают дерьмо с анонимных аккаунтов. Мне в ленту присылали фотографии горящих автобусов и истекающих кровью младенцев, когда я имела смелость публично высказывать какие-либо мнения, но ничто прежде не пугало меня так сильно, как выглядевшая напряженной девушка с коротко подстриженными волосами фиолетового цвета и слишком густо накрашенными тенями — страх пробирал до самых костей.

То, что она ждет именно меня, я поняла еще до того, как услышала ее голос.

— Эми!

Я помню трепет в груди, когда попыталась улыбнуться ей. Я спросила, как она узнала, где меня искать, — я не писала о своей поездке ни в одном из своих аккаунтов, — и она рассказала мне все о детективной работе, которую проделала: о том, как изучала не только мои ленты новостей, но и Чарли тоже. Ее догадки основывались на времени года, звонках в железнодорожную компанию, которые она сделала, притворяясь мной, чтобы подтвердить мои билеты вплоть до места и вагона. Она сияла от гордости, желая впечатлить меня и ожидая благодарности за ее преданность.

— Ведь мы же друзья… — сказала она.

Я изо всех сил старалась, чтобы голос звучал ровно, балансируя между строгостью и нежностью, пока объясняла, что она перегнула палку. Я заметила ее худобу. Помню, как я боялась, что она может сделать что-то с собой или со мной, если я слишком сильно ее задену. И все это время я паниковала внутри. О боже, до меня могут добраться. Они могут достать меня здесь, реальную меня в джинсах, потную и уставшую, добраться до моей семьи и моей кожи.

С тех пор были и другие, но сейчас мне вспомнился взгляд той первой девушки: голодный, взволнованный, умоляющий меня заметить ее и похвалить. Женщина на кухне может быть тетей той девушки или ее старшей сестрой: выражение ее лица точно такое же.

Конечно, есть некоторая разница в том, что вместо рваной футболки Ramones она носит на себе бомбу.

Через окно доносятся звуки: хруст гравия под ногами, болтовня папы и смех Чарли (смех: папа удивительно на него влияет, как и всегда), и я возвращаюсь в реальность.

Я повернулась на каблуках и рванула в коридор. Кровь гремит в ушах. Горло сдавливает ком. С каждым шагом я жду взрыва, жара, поражающих элементов, рвущих кожу, жир и мышцы, волны, которая переломает мне кости, собьет с ног и впечатает в стену. Мое перекошенное паникой лицо отражается в стеклах входной двери и увеличивается с приближением. Я словно смотрю на себя глазами насекомого.

Звук ключа в замке напоминает выстрел.

Дверь приоткрывается, когда я добираюсь до нее. Я чувствую воздух с улицы пальцами, обвившими косяк, и в какой-то момент думаю: «Потяни, открой ее, выбирайся, беги. Это займет всего секунду».

Но у меня нет секунды. В стекле я вижу расплывчатое отражение женщины позади, она приближается, и, несмотря на искажение, я замечаю, что она лезет рукой в куртку. Я толкаю дверь всем телом, и она захлопывается.

Отшатнувшись, папа издает испуганный вскрик:

— Эми? Что, черт возьми…

— Папа, БЕГИ! — кричу я. — ТУТ ЖЕНЩИНА С БОМБОЙ! БЕРИ ЧАРЛИ И БЕГИ!

Он замирает, но только на миг, а затем я вижу сквозь стекло, как его размытый силуэт поворачивается к двери спиной. Он хватает Чарли одной рукой, поднимает и бросается прочь по дорожке, и галстук летит позади него.

Он даже не колебался. Что за болезненное чувство в животе — облегчения или предательства?

Затуманенным слезами взглядом, дрожа от адреналина, я замечаю, как ее рука нависает над моей. Кажется, она передумала и решила похлопать меня по плечу. От ее прикосновения все мое тело напрягается, как у добычи хищника.

— Я рада, что ты так поступила.

Я смотрю через плечо. В ее глазах сочувствие. В моей сфере деятельности я часто встречаю сочувствие, но ее — подлинное, в двадцать четыре карата.

— Это было нелегко.

Я молча смотрю на нее. Что она хочет от меня услышать?

— Справедливо. Ты права. Мне жаль.

Она достает из куртки не кнопку, не пистолет, не взрывное устройство, а небольшую катушку блестящего металлизированного скотча.

— Извини, — говорит она. А потом проталкивается вперед, словно в метро в час пик, разматывает скотч и заклеивает проем между дверью и коробкой от правого нижнего угла вдоль верхнего наличника и вниз до самого пола, пока не заделывает все щели. Только теперь я замечаю, что по обе стороны от двери вдоль плинтуса проходит та же лента.

— Ну вот, — говорит она. Ее плечи заметно расслабляются, и она выпрямляется, словно только что сняла с себя тяжелый рюкзак.

— Цепь замкнута.

Цепь?

Я снова смотрю на гнездо проводов, торчащих из ее куртки. Среди них я замечаю маленький зеленый огонек, которого не было раньше.

Я чувствую, как пересыхают губы. Похоже, меня сейчас стошнит. Я следую взглядом за линией скотча вдоль плинтуса. Он исчезает за каждым дверным проемом и вновь появляется на другой его стороне.

Она следит за моим взглядом и кивает.

— Умная девочка, — одобрительно говорит она. — Это похоже на провод. Непрерывный контур проходит через каждую комнату в доме. Теперь, когда цепь замкнута, если ее нарушить, она отправит радиосигнал и…

Она тактично избегает дальнейших объяснений, но ее взгляд падает на жилет с бомбой.

— Значит, — говорю я хрипло. По моему горлу будто прошлись теркой. — Ты заклеила…

— Каждую внешнюю дверь и окно, — она застенчиво улыбается. — На это ушло все утро. Пришлось доделывать в спешке, но я знала, что у меня есть как минимум пара часов.

— Что? Что ты… ты имеешь в виду, что… — Я затихаю.

Испытываемый ужас, должно быть, отразился на моем лице, потому что она скривилась.

— Извини, — говорит она. — Да, ты опубликовала время похорон, что было весьма критично для этой работы.

Мне не хватает воздуха. Я прислоняюсь спиной к двери и медленно съезжаю вниз, глядя на скелет женщины с бомбой с извиняющейся улыбкой.

— Ты оставила входную дверь открытой… — мой голос охрип, а горло горит от крика.

— Ну, ты должна была войти. Какой смысл быть тут без тебя.

— Что бы ты сделала, если бы я не добралась до дома первой? Если бы это был папа или Чарли?

Улыбка меняется с извиняющейся на горькую, но все еще остается на ее лице. Как будто она носит эту улыбку как щит: чем хуже новости, которые она должна сообщить, тем сильнее она цепляется за нее. Она неспешно лезет в куртку и достает оттуда маленький черный пистолет с коротким стволом. Я отскакиваю от двери.

— Только если бы они отказались оставить тебя, — говорит она, как будто это должно меня успокоить, а потом хмурится. — Вряд ли с этим были бы проблемы: твой отец рванул как ошпаренный. Мне кажется, это не самый достойный поступок по отношению к единственной дочери.

Во рту кислый металлический привкус, словно я прикусила щеку.

— Он защищал Чарли.

— О, несомненно.

Ее голос мягок, но резко контрастирует с выражением лица, и в какой-то момент у меня пролетает мысль: «Она злится — нет, она в бешенстве. В бешенстве от того, что он оставил меня».

Она рада, что ей не пришлось стрелять в него, или зла, что ей не выпало такого шанса? Живот все сильнее скручивает от страха перед хаосом, который я вижу в ней. Эта женщина — если пистолет, бомба и гребаные замороженные булочки были недостаточным тому подтверждением — совершенно безумна.

— Что ты хочешь? — шепчу я еле слышно.

Она не отвечает, просто склоняет голову и смотрит на меня сверху вниз.

— Дело в деньгах? — спрашиваю я. — Бери что хочешь.

Она окидывает взглядом коридор: потолок, старую деревянную раму зеркала, широкую лужайку за дверным окном.

— Весьма любезно с твоей стороны, но нет. Мне нужны не деньги.

Пронзительный вой доносится сквозь стекло, затем меняет тональность на более низкую. Я чувствую, как по спине пробегают мурашки: сирены.

Непринужденное движение, и теперь пистолет направлен на меня.

— Прежде всего, Эми, я хочу твой телефон.

Мой телефон?

Я наклоняюсь и медленно достаю его из сумки, оставленной у двери. Рука касается телефона, интуитивно я снимаю блокировку экрана, открываю приложение Heartstream и нажимаю «транслировать». Это занимает меньше секунды: движения настолько привычны, что я могу повторить их вслепую. Любая информация из внешнего мира может быть полезной, правда? Аппликаторы наклеены вдоль линии роста волос на затылке и почти сливаются с ними. Если повезет, она даже не заметит, что я все еще ношу их. На всякий случай я поднимаю подбородок, чтобы посмотреть ей в глаза и скрыть небольшую накладку на шее под высоким воротником, одновременно блокирую телефон, вытаскиваю его из сумки и передаю ей.

— Разблокируй, пожалуйста.

Я подчиняюсь. Она берет его, с прищуром смотрит на экран, затем на пистолет, затем обратно на телефон и отступает на несколько шагов.

— Подожди минуту, — приказывает она и принимается печатать одним пальцем, время от времени поглядывая на меня. Я вижу, как ее губы дергаются, когда она подбирает слова.

— Как тебе? — спрашивает она. — «Привет, Джереми, ты меня не знаешь. Но у меня твоя дочь. Пожалуйста, не волнуйся — мы обе в безопасности, и я не собираюсь причинять ей вред, но на мне бомба, и я подключила каждую внешнюю дверь и окно к детонатору, так что было бы здорово, если бы ты сообщил полиции, что штурмовать дом — плохая идея. С наилучшими пожеланиями».

Я беспомощно смотрю на нее:

— Что я должна оценить, твою грамматику?

— Судя по всему, он хороший парень. Я не хочу его беспокоить.

«Мне кажется, с бомбой за советом не ходят, а тебе?»

Вот что я думаю, но произнести вслух, глядя в дуло, я не могу, поэтому просто молчу.

Она пожимает плечами, нажимает «отправить», и я слышу сигнал исходящего сообщения. Сирены становятся все громче и громче. Я привыкла игнорировать нарастающий и стихающий вой, когда службы спешат кому-то на помощь. Но сейчас они припарковались снаружи и гремят оконными стеклами.

— Черт, — она прячет мой телефон себе в куртку, разворачивается и направляется обратно на кухню. — Чай будет слишком крепким.

В изумлении я смотрю на ее удаляющуюся спину. Она поворачивается и подзывает стволом пистолета.

— Идем, Эми, нам многое нужно обсудить.

— Поверить не могу, что ты это сделал.

— Что?

— Маникюр.

Я навожу камеру телефона на ногти Райана, но фиолетовый лак уже снят.

— Я рассказала тебе теорию фиолетового не для того, чтобы ты насмехался над нами.

Он прислоняется спиной к бетонной колонне. Часы на экране его телефона показывают 02:43. Я представляю, как тысячи фанатов в тысячах спален по всему миру после того, как он опубликовал фото, просматривают изображения из гугл-карт, Yelp и LandRegistry, сопоставляя их с расписанием тура группы и подтвержденными наблюдениями, пытаются найти именно этот лестничный пролет на автостоянке позади супермаркета ASDA в Стретеме, где девятнадцатилетний полубог решил вдруг материализоваться. Я бы не удивилась. Серьезно, все, что нужно сделать МИ5, — взять на работу фанатов Everlasting и закупиться целым складом Red Bull, и тогда ни одному террористу не скрыться.

Поэтому мы с Райаном никогда не появляемся в одном и том же месте дважды.

— Это была всего лишь шутка! — протестует он.

— Кстати, а кто придумал сфотографировать татуировку, — он закатывает рукав, чтобы показать петлю бесконечности, — и сказать всем, что это замок?

Я заливаюсь краской.

— Это совсем другое. У меня была чрезвычайная ситуация.

— Неужели? И что же случилось?

— Эви рассердилась на меня.

— Серьезно? — прекрасный рот кривится от поддельного ужаса. — И ты не вызвала полицию? Или армию? Или папу римского? — он театрально смахивает челку с глаз кивком головы и продолжает голосом кинозвезды сороковых годов:

— Ты сумасшедшая, смелая, красивая дурочка, Канчук. Не смей больше так рисковать собой: разве ты не знаешь, что я люблю тебя?

В животе затрепетало. Разве ты не знаешь, что я люблю тебя? Он всегда так делает — говорит серьезные вещи шутливым голосом, или шутливые вещи серьезным голосом, или сексуальные вещи сексуальным голосом, заставая меня врасплох и заставляя краснеть. На самом деле за те три месяца, что я его знаю, он стал настоящим мастером манипулирования цветовой шкалы Кэтрин Канчук. Прямо сейчас, судя по моему горящему лицу, я прошла путь от ПроститеМойРумянец до ВнезапноВспыхнувшегоБагрянцемЧеловека.

— Ты не понимаешь. Эви может быть… настойчивой. И все же я не ожидала, что эта новость так разойдется.

— Значит, там было много твитов? — предполагает он. — Об амбарном замке?

Я избегаю его взгляда.

— Откуда ты знаешь, что мы так его называем?

— Я люблю наших фанатов, и одному Богу известно, как они невероятно креативны во многих отношениях, но точно не в названиях.

«Они, — отмечаю я, — не ты».

— Что там было? — настаивает он. — Твиты, посты, теории, видео и все такое?

Его улыбка полна азарта, он считает это увлекательным. Я чувствую укол вины за то, что отношусь к фанатам Рика как к животным в зоопарке, но не могу отказаться от этой улыбки, и, честно говоря, если бы они были здесь, никто из них не смог бы.

— Тысячи, — признаюсь я. — У Эви большая аудитория.

Он качает головой.

— Безумие. Просто безумие.

Он замечает выражение моего лица, подходит ко мне, кладет руку на талию и притягивает к себе, награждая поцелуем, который останавливает мое сердце.

— Эй, все в порядке, — говорит он, касаясь своим лбом моего лба. — Как ты и говорила: это не совсем про нас с Ником, верно? Мы всего лишь предлог, чтобы вы собрались вместе, подружились. Вы — сообщество, племя.

Я киваю. Возможно, прошлой ночью я слишком разошлась в рассуждениях, растянувшись на его груди.

— Ну что ж, тогда ты оказала им услугу. В костер время от времени нужно подбрасывать дрова. Без историй интерес племени охладится. Кстати говоря…

Он свешивается с перил, и я следую его примеру. Там, внизу, голый бетон лестничной клетки растворяется в темноте.

— Я не уверена, что это хорошая идея, — говорю я.

— Просто расслабься, ладно? Я знаю, что делаю.

— Ты уже пробовал раньше?

— Конечно.

— Рай?

— Ну немного.

— Рай!

— Ладно-ладно, нет. Но я миллион раз смотрел на ютубе видео с паркуром.

Я смеюсь, но ладони потеют, сжимая его телефон.

— Серьезно, если ты собираешься сломать шею дурацким трюком из-за глупого спора, стоит ли мне нести ответственность за пособничество и подстрекательство? — Я пытаюсь отдать ему телефон, но он накрывает мою ладонь своей.

— Однозначно стоит.

Я пытаюсь протестовать, но он поднимает руку.

— По двум причинам. Первая — все остальные, кто мог бы снять мой трюк на видео, финансово заинтересованы в том, чтобы я не сломал себе шею из-за глупого спора.

«А я люблю тебя и потому заинтересована в том, чтобы ты не сломал себе шею из-за глупого спора» — вот что мне не удается произнести вслух, потому что в отличие от него я не умею говорить забавным голосом, благодаря которому три этих слова спустя три месяца не звучат как слова сумасшедшей фанатки. Вселенная мечты, в которой я каким-то образом оказалась, кажется мне такой же хрупкой, как бокал с вином, и такое ощущение, будто не то слово, сказанное не тем тоном, может разрушить ее.

Я лишь вздыхаю и спрашиваю:

— Какова вторая причина?

Он наклоняется и снова целует меня. Сердце вновь замирает. Мне нужна дефибрилляция. Серьезно, быть с этим парнем вредно для моего здоровья.

— Я не сломаю шею. Ты же здесь. Мой ангел-хранитель.

Впервые я встретила Райана Ричардса во плоти и наяву девяносто четыре дня назад. Я выбежала из дома посреди ночи, мое горло болело от криков. У меня случился очередной конфликт с мамой на тему того, достаточно ли я взрослая в свои семнадцать лет, чтобы попытаться найти папу. Я вспоминаю, что действительно использовала слово «папа» по отношению к нему, чем расстраивала маму до слез. Боже, Кэт. Думай, прежде чем говорить.

Я перекинула ногу через велосипед и принялась крутить педали, свет уличных фонарей мелькал, заставляя меня напрягать глаза, пока жжение в них не затмило все и бьющий в лицо ветер не охладил слезы до такой степени, что можно было притвориться, что это просто пот.

Я направлялась в Танцевальный зал. Если я сказала «танцевальный зал» и вы представили себе какую-то парилку на севере города, полную грациозных тел, где я могла бы забыть о проблемах взросления в мокрых объятиях южнолондонского Патрика Суэйзи… Хотелось бы, но увы.

Во-первых, мое взросление проходило не столько на севере города, сколько в пригороде. Во-вторых, мой коронный прием на дискотеках — сидеть-в-углу-и-надеяться-что-на-меня-никто-не-смотрит. И в-третьих, в этом Танцевальном зале никто не надевал танцевальные туфли уже давным-давно.

В тридцатые годы он был построен как бальный зал, а в сороковые бомба попала в крышу. В пятидесятых, шестидесятых, семидесятых и восьмидесятых его пытались превратить то в зал для игры в бинго, то в кинотеатр, то в дом с роскошными квартирами. Но ничего не вышло, так он и остался Танцевальным залом.

Внутри стены были расписаны пятидесятифутовыми изображениями джентльменов во фраках, как у Фреда Астера, и дам в элегантных платьях, лица которых были уничтожены временем и шрапнелью люфтваффе. Иногда я разговариваю с ними. Звучит печально, я знаю, но это правда. Сколько я помню это место, снаружи его все время закрывали рекламные щиты строительных компаний, но работа так и не началась. Это мое место, застывшее во времени. Мой секретный город.

За исключением того вечера, когда я с визгом остановила велосипед у придорожного кафе с жареной курицей, а какой-то человек пробирался на выход из-под рекламных щитов. На мгновение я почувствовала возмущение, а потом нелепую ревность. Интересно, сколько еще людей молилось в моей часовне.

Если бы кто-нибудь в сообществе услышал эту историю (Господи, пожалуйста, не дай этому случиться), меня лишили бы профиля на RickResource за то, что я не узнала его, но было темно. Я видела его только со спины, он был в капюшоне, и я не могла разглядеть лицо. Он переходил на другую сторону улицы на перекрестке в пятидесяти метрах от меня.

Именно тогда меня оглушил грохочущий рев. Я оглянулась и увидела огромную фуру, раскачивающуюся на дороге позади нас.

— Эй! — позвала я его. — ЭЙ!

Но он не оборачивался, словно не замечая, что двадцать тонн грохочущей смерти едут прямо на него. Он мягко качал головой.

«О, черт, — помню, подумала я. — Он в наушниках».

И я бросилась крутить педали. Я проклинала себя за то, что ехала сюда так быстро, так яростно, что забились мышцы ног.

«Давай, Кэт. Ну же, Кэт. Вперед, Кэт. ШЕВЕЛИСЬ!»

Задыхаясь и ругаясь, я сумела разбудить в себе гнев, связанный с перспективой не успеть. Рев ветра смешался в ушах с ревом грузовика, когда я ускорилась, и теперь я слышу визг тормозов, но он слишком близко, слишком громко, и точно не остановится вовремя, и весь мой мир сейчас представляет толстовка, натянутая на плечи, которые, хотя и симпатичны, вряд ли достаточно хороши, чтобы умереть за них, ну да ладно, слишком поздно, чтобы отступать, а потом уфф!

Мир содрогнулся. Мы рухнули в клубок конечностей и спиц, и воздух снова вернулся в легкие, когда колеса прогремели в нескольких дюймах от нас.

— Твою ж… Ого! Спасибо.

Я сразу узнала его голос. И осталась лежать на асфальте лицом вниз. У меня галлюцинации. Иначе быть не может. Я не осмелилась поднять глаза, даже когда он осторожно поставил меня на ноги. Взглянешь на солнце и ослепнешь.

— Ты спасла мне жизнь, — произнес голос Райана Ричардса.

Мое сердце подскочило к горлу и застряло в нем, словно огромная пробка. Я силилась сказать что-то классное, приятное и скромное. «Героиня? О, не думаю, что я героиня. А ты как считаешь? Что ж, кто я такая, чтобы спорить?»

Но на самом деле, насколько я помню, я произнесла:

— Фниииип?

Он засмеялся, и именно после этого смеха я позволила себе поднять глаза. Я поймала себя на мысли, что никогда раньше не слышала такого смеха. Я видела все интервью с ним, и он никогда не смеялся так глубоко, искренне, радостно.

— Я бы угостил тебя напитком в знак благодарности, но вряд ли что-то работает в столь поздний час. Посидим у меня?

Я покачала головой, не в качестве отказа, а в рефлексивном неверии. Он протянул мне руку, и я почувствовала, как у меня вскипела кровь, когда он осторожно перевернул мое предплечье.

— Ой, — он вздрогнул. Кровавая ссадина на полруки, словно отпечаток большого пальца великана. Я даже не чувствовала ее.

— Пойдем, — сказал он. — Вернемся к моим и хотя бы обработаем ее. А то тебе придется кучу времени просидеть в приемном покое.

— Мннеее? — выдавила я. Может быть, у меня и в самом деле сотрясение. Я не помню, как ударилась головой, но полагаю, что непосредственная близость к поп-звезде эквивалентна четырем сильным ударам по черепу.

— Я ничего и не подозревал. Ты спасла мою жизнь. Неужели тебе вместо награды достанется травма, тем временем как я жив-здоров? Я не прощу себе этого.

Он отвез меня в двухэтажную квартиру размером с ангар, которую группа арендовала на время пребывания в Лондоне. Я сразу должна уточнить, что в тот вечер мы не целовались и не занимались диким и необузданным сексом. Потому что в ту первую ночь я все еще была готова поклясться, что боксеры Райана Ричардса — святыня, содержимое которой предназначалось для Ника Лэмба, и только для него.

Уверенность в этом жила во мне вплоть до того момента, когда восхитительная белокурая девушка, которую я почти наверняка видела в клипе «Rainin’ You», вышла из спальни Ника в футболке, едва прикрывавшей задницу.

Ее звали Никки де Венн. Она была очаровательна и сидела со мной на кухне, выглядевшей как нечто среднее между космическим кораблем и датской абстрактной скульптурой, пока Райан ходил за аптечкой.

— Так, значит, Рай привел тебя сюда? — спросила она небрежно, смешивая себе мартини в серебряном шейкере. (Я говорю, что это был мартини, как будто знаю, что пьют супермодели. Слушайте, жидкость была прозрачной, и она добавляла туда оливки. Это могло быть и средство для очистки двигателя, кто знает.)

— Эм… похоже на то. А тебя?

— Ник. Мы пытаемся держать это в тайне.

Она заговорщически наклонилась над скамейкой:

— Фанаты парней. Они уверены, что Ник и Рай трахают друг друга, а любая их подружка — полный отстой.

— Ха-ха-ха, — слабо рассмеялась я. Два огненных шара, подпитываемых смущением, зажглись на щеках, но она, похоже, не заметила. Возможно, коктейль для очистки двигателя повлиял на ее наблюдательность.

— Одна девушка, Анна, кажется? Они узнали ее адрес и отправили ей домой ножницы, потому что она была прикрытием для гея, прикинь? Я уверена, они смеялись целый месяц, но девушка была в ужасе, ей пришлось переехать.

Я чувствовала себя так, словно мне врезали. Словно мое сердце выскочило из грудной клетки и болталось в животе вместе со всеми остальными органами. Я вспомнила Анну Карпентер и набор для стрижки. Я сидела в спальне Эви, собирая информацию в группе вотсап, в то время как Эви использовала ее, чтобы прочесать данные из LinkedIn и достать ее адрес.

— Хочешь маленький дружеский совет? — спросила Никки.

— Хм… да?

— Не пались. Я знаю, тебе хочется другого, и это похоже на запугивание, но поверь мне: скандалы тебе ни к чему.

— О… — сказала я. — Мы с Райаном не… вместе. Мы просто, я просто… Он привел меня сюда, чтобы обработать мне руку.

Никки подмигнула мне, ее безумно длинные ресницы сложились вместе и разлетелись в стороны.

— Да-да, — отозвалась она. — Именно так.

— Где пациент? — низким голосом произнес Райан, стоя в дверном проеме с бинтом и антисептиком. — Клиника доктора Ричардса открыта.

Никки исчезла в комнате Ника со своим напитком. Райан начал обрабатывать и перевязывать мою руку. Я дернулась от жжения антисептика. Он дернулся от моего вздрагивания.

— Итак, — начала я, когда тишина стала слишком тяжелой. — Что ты делал в Танцевальном зале?

Кто бы мог подумать? Райан Ричардс одержим Лондоном. Он узнал о Танцевальном зале на Лондиниуме, странице на тамблере, которую я читала еще до того, как все мои интересы стали крутиться вокруг Рика. Он отправлялся туда всякий раз, когда приезжал в город по делам группы. Мы просто никогда прежде не пересекались.

Мы ни разу не говорили о группе. Вместо этого мы болтали о том, что лучший музей города — не Музей науки и не Британский музей, а старый операционный театр под крышей церкви Святого Томаса, и ты как будто путешествуешь во времени, когда гуляешь по Гудвинс-корт с его газовыми лампами и выпуклыми эркерами, выступающими, будто паруса стеклянного корабля. Я чувствовала, как легким покалыванием в глубине души пробуждается давно уснувшая часть меня. Я не могла вспомнить, когда в последний раз разговаривала с кем-то так увлеченно и не про Everlasting.

Более того, не думаю, что он тоже мог вспомнить. Я потратила месяцы, ломая голову и пытаясь понять, что этот великолепный принц поп-музыки нашел во мне, и я до сих пор не знаю, но это лучшее, что есть в моей жизни. Когда он смотрит в мои глаза, то видит отражение не поп-звезды, а всего лишь девятнадцатилетнего фаната Лондона. То, как мы встретились, не было срежиссировано, разрекламировано и отретушировано так, как он привык. Наша встреча была чистой случайностью. Думаю, для него это было ново.

Медленно, на протяжении всего разговора ко мне приходило осознание. Рик не реален. Я не принимала этот факт ни в глубине души, ни даже когда Никки проскользнула обратно в спальню хозяина, чтобы продолжить, судя по их мышцам живота, атлетически сложный секс, но затем я смирилась. Если Райан Ричардс влюблен в мой родной город так же, как и я, и даже я, знающая кличку его хомяка в детстве и дни рождения всех тур-менеджеров наизусть, не имею об этом ни малейшего представления, то ясно, что ни я, ни кто-либо другой на RickResource ничего о нем не знает.

Я чувствовала, как его пальцы переплетаются с моими. Тепло, сильно и уверенно. Рик не реален, и я совсем не против этого.

Я посмотрела вниз. Наши сцепленные руки были в тени, но повязка на предплечье алела. Первое, что пришло мне в голову: «Ха, моя рана кровоточит», я была сбита с толку, но ничуть не обеспокоена. Вот только дело было вовсе не в крови — восход солнца заливал помещение светом сквозь окна во всю стену.

Наступило утро.

— Черт! — вскрикнула я, вскакивая со скамейки.

— Что? — Райан тоже встревожился.

— Меня уже долго нет дома. Мама с ума сходит.

Я достала телефон. Он был на беззвучном режиме. Черт. Тридцать четыре пропущенных вызова. «Черт, черт, черт, черт».

— Разделяй и властвуй, — сказал Райан. — Ты звонишь ей, а я вызываю такси.

Мама начала кричать, едва услышав, как я открываю дверь, но потом увидела повязку и затихла.

— Я упала с велосипеда, — объяснила я. Ее лицо было цвета, который я видела только у гусей и плитки для ванной. — Я пошла к Эви, она подлечила меня. Честно, это всего лишь ссадина.

— Не ходи к Эви, чтобы подлечиться, — сказала мама, крепко меня обнимая. — Для этого у тебя есть я.

Ее тон стал озадаченным.

— Ты забыла номер Эви или что?

— Что? Почему? Я… — Я замолчала и посмотрела вниз. На повязке был аккуратно написан одиннадцатизначный номер мобильного телефона. Только один человек мог оставить его там.

Два дня спустя случилась наша вторая встреча. Через неделю наш первый поцелуй. Я не могла поверить в происходящее, когда наши губы встретились. Честно говоря, до сих пор не могу.

И вот мы здесь.

У нас был ритуал, наши полчаса вдвоем до того, как папа и Чарли просыпались. До того, как тишина раннего утра сменялась шумом труб, топотом и градом сонных криков: «Дорогая, где мои ключи?», «Что я сделал с этим файлом?», «Чарльз Майкл Беккер, ты принял душ? А? Принял? Нет, просто дезодорант не считается. Нет, ты не будешь завтракать шоколадом», — мы с мамой пили чай.

— В чем дело? — спросила она, опустившись на стул, а я, как обычно, сидела на краю стола, жуя секущиеся кончики волос.

— О чем ты?

— Ты выглядишь так, будто с прошлой недели в твоем нижнем белье поселилась семья ежей.

— Мама, давай не будем обсуждать мое белье, это странно.

— Два года назад его покупала тебе я.

— За эти два года многое изменилось.

— Я была альфой и омегой твоего белья.

— Звучит еще более странно.

— А ты не торопишься с ответом на мой вопрос. В чем дело?

Я замешкалась:

— Кое-кто из школы.

Мама сдула пар с чая.

— Понимаю. Ваши отношения с этим человеком абстрактные, амурные или амбивалентные?

— Немного из пункта «б», немного из «в».

Она оживилась. Ей нравилось слушать о моей личной жизни.

— Как его зовут?

Я замялась. Каждая мышца ниже солнечного сплетения напряглась. Но если я струсила, мне придется соврать, и чем, черт возьми, это кончится? Я втянула воздух, выдохнула и, пытаясь не обращать внимания на покалывание онемевших пальцев ног, сказала:

— Кристина.

— О.

Она моргнула, потягивая чай.

— Похоже, за два года действительно многое изменилось.

— Мама…

Она выглядела растерянной, сбитой с толку.

Я почувствовала, как у меня начинают гореть уши. Я знала, что все так и будет, и боролась с желанием закричать: «Это мой…»

— А как же Брэдли? Или Тимми?

— Джимми, мам. Только малышей лет до восьми зовут Тимми.

— Ах, зачем мне было запоминать его имя? Неряшливый прыщавый мальчик, он явно не подходил тебе.

Она заняла выжидательную позицию, пока я первой не прерву молчание.

— Кристина поцеловала меня, — сказала я. — Ну, я поцеловала ее. Мы обе поцеловали друг друга.

— Так в чем проблема?

Тогда я этого не поняла, но ее вопрос помог мне немного расслабиться.

— Она решила, что ей нравятся мальчики.

— Ну, как и тебе. Во всяком случае, если это не так, представляю, как удивится юный Джонни.

— Джимми, мам.

— Ах да, конечно.

— И Кристина решила, что ей нравятся только мальчики.

— Понимаю. А тебе?

Я опустила взгляд на свою кружку с гербом Пуффендуя, закрыла глаза и подставила пару лицо.

— Кажется, мне нравится только Кристина.

И я начала плакать над своим чаем, не только от грусти, но и от облегчения, и она обняла меня и сказала, что сейчас мне нравится только Кристина, но «на площадке много других мальчиков и девочек» (это ее слова — правда, такое впечатление, что она считала нас вечными восьмилетками), потом проснулся папа, спустился по лестнице в домашних штанах и футболке, я рассказала и ему, и он озадаченно стоял и смотрел, пока мама не произнесла очень громко и медленно, что, если Кристина когда-нибудь образумится, она с удовольствием познакомится с ней, а папа просто пожал плечами и спросил маму, где его брюки, вот и все.

Я выкрутилась.

— Как ты предпочитаешь? — спрашивает незваная гостья в жилете с бомбой, ставит чайник нашей семьи и достает две мои кружки с гербами Хогвартса.

Она на мгновение останавливается в раздумье, а затем выбирает заварочный чайник с Безумным Шляпником, который я подарила маме на день рождения. Мама любила «Алису в Стране чудес». Мы часто спорили, кто лучше — Алиса или Поттер. Я подарила ей чайник в знак примирения, а в ответ получила кружки с гербами Хогвартса на свой день рождения. Незнакомка заливает чай кипятком, а затем пристально смотрит на настенные часы, ожидая, пока истекут три минуты. Все это время сквозь оконное стекло доносится вопль сирен.

— С сахаром? — спрашивает она. — Или только с молоком?

Я не отвечаю.

— Только с молоком, — догадывается она и добавляет его. Она передает мне кружку Пуффендуя, а себе оставляет Когтевран.

Она садится на мамин стул. Я хочу вырвать ее чертовы глаза.

— Ничего, если я возьму сэндвич? — спрашивает она.

— У тебя же детонатор.

Она кривит лицо, как будто напоминать ей об этом было дурным тоном.

— Справедливое замечание.

Она берет треугольник хлеба с сыром и томатом с тарелки сэндвичей, приготовленных на поминки моей матери, и осторожно прикрывает остальные пищевой пленкой.

Она кусает, жует, глотает. Оживляется.

— Это ты сделала? — спрашивает она. — Как вкусно. Что за рецепт?

— Сыр. Помидоры. Хлеб.

Я с ненавистью смотрю на нее, но даже если она заметила мой сарказм, кажется, будто ей все равно.

— Я забыла позавтракать, — продолжает она. — Мелочи всегда сбивают с толку, правда? Сегодняшний план хорошо выглядел на бумаге, но пока не попробуешь, не узнаешь.

— Так ты впервые угрожаешь невинным людям бомбой? — спрашиваю я напрямик.

— Ну, не совсем. Но я никогда раньше так не поступала.

Она доедает бутерброд и тщательно прикрывает блюдо пленкой.

— Садись, — говорит она, — пожалуйста.

Я шаркаю до стула напротив нее и падаю на сиденье. Мои ноги онемели. Пропитанное потом платье прилипает к животу в том месте, где край стола вдавливает его в меня.

— А теперь расскажи мне, как дела в школе.

— Ты хочешь поговорить о школе? — мой голос звучит ровно, но я схожу с ума, балансируя между страхом, яростью и растерянностью.

— Конечно, я хочу поговорить о школе. Я хочу поговорить обо всем! — она смотрит на меня так, будто она — самый счастливый человек на Земле.

— Как Чарли?

Я чувствую, как у меня сводит живот.

— Чарли? Он в порядке.

«Он не здесь, не с тобой».

— Тебе нравится? Иметь брата?

Я впиваюсь пальцами в древесину стола. Ее голос приятный и расплывчатый, как дневной сон. Я начинаю дрожать. Ничего не могу с этим поделать. Выражение ее лица становится озабоченным.

— Вот, — говорит она, снимая один из шелковых шарфов Чарли со спинки его стула. — Или, если ты покажешь мне как, я могу включить отопление.

— Мне не холодно, — говорю я, но все равно беру шарф. Повязанный вокруг шеи, он скрывает аппликаторы лучше, чем воротник. Зубы начинают стучать, и мне приходится стиснуть их, чтобы произнести слова:

— Я… я… я боюсь.

На мгновение она кажется сбитой с толку, но затем следует за моим взглядом, устремленным на бомбу, словно сама забыла о ней.

— Конечно, — говорит она. — Конечно, ты боишься. Я знаю, что ты чувствуешь. Извини за это, — она показывает на жилетку. — Пойми, я знаю, что ты боишься. Я уверена, все поклонники говорят тебе это, но я вижу в тебе так много своего.

Она обхватывает свою кружку ладонями и прижимает ее к себе.

— Мне тоже страшно, — признается она.

Живот, словно налитый свинцом, скручивает еще сильнее. Я думаю о нервной болтовне женщины, о неконтролируемом звоне ложки о стенки кружки, когда она размешивала молоко.

О том, что она опечатала каждый выход не только для меня, но и для себя.

Мне тоже страшно.

Я смотрю на ее жилет с бомбой. Жилет самоубийцы. Проволоки на нем скручиваются, как петли.

Я, конечно, не хочу обобщать, но я бы солгала, если бы сказала, что склонность к саморазрушению не распространена среди моих подписчиков в Heartstream сильнее, чем среди всего населения. И я была бы лицемеркой, если бы притворилась, что не понимаю почему.

— Ты… — спрашиваю я против своей воли, — ты потеряла кого-то?

Ее голос очень серьезен:

— О да.

— Ты… — я заикаюсь. Я не уверена, что именно, страх или ярость, заставляет слова путаться на языке. — Ты хочешь п-п-поговорить об этом?

Она выглядит сначала изумленной, а затем радостной.

— Это так мило с твоей стороны! Я была бы рада. Позже. Когда мы лучше узнаем друг друга.

— Узнаем друг друга? Я даже не знаю твоего имени.

Она хлопает себя по лбу.

— Вот я тупица! Видишь, как я уже говорила, мелочи.

А потом, совершенно нелепо, она схватила меня за руку и затрясла ее вверх-вниз, словно маленький ребенок, который ждет, что у меня из носа польется шоколадное молоко.

— Я Полли! — объявляет она. — Очень рада наконец-то с тобой познакомиться.

Мой телефон начинает гудеть и прыгать на столе. Звонят со скрытого номера.

— Это полиция.

Она поднимает телефон и сразу же отвечает на звонок.

— Подождете, — рявкает она в микрофон голосом, похожим на удар кнута, и кладет трубку. Он тут же начинает гудеть снова, как сердитый электронный шершень. Она заговорщически закатывает глаза, сбрасывает звонок и прячет телефон в один из карманов своей взрывоопасной верхней одежды.

Она встает, разглаживает складки на одежде и предлагает мне руку, приветливо улыбаясь, словно я — озорная австрийская школьница, а она — чертова поющая монахиня.

— Знаешь, Эми, я прочитала все, что можно о тебе прочитать, но я не знаю о тебе и половины того, что хотелось бы. Так волнительно находиться в твоем доме. Не могла бы ты провести для меня экскурсию по нему?

Я не беру ее за руку. Она выглядит удрученной, но все равно идет к двери и подзывает меня пистолетом. Каждая моя мышца сопротивляется, но я поднимаюсь.

— Только и всего! — радостно говорит она, намеренно поворачиваясь ко мне спиной. — Отныне я доверяю тебе, потому что хочу, чтобы ты доверяла мне. Но, пожалуйста, не делай ничего, знаешь ли, кинематографичного — не бей меня вазой и не порти ленту на окнах. Как мне достоверно известно из лучшего сайта по созданию бомб, на мне достаточно взрывчатки, чтобы сровнять с землей Биг-Бен, и для этого мне лишь нужно нажать крошечную кнопку. Тебя убьет если не взрывом, так падающими кирпичами. Я даже думать об этом не хочу.

Она поворачивается к стене и точно таким же тоном говорит:

— О, какая великолепная картина: расскажи мне о ней!

Полли плывет по дому, словно королева в поездке по стране, проявляя тот же вежливый интерес то к куче старых грязных резиновых сапог в туалете на первом этаже, то к большим книжным шкафам в кабинете отца, то к статуэтке танцовщицы на столике в коридоре, которую папа купил на барахолке в Портобелло, чтобы успокоить меня, когда мне было пять. Всякий раз, когда она натыкается на какие-либо бумаги — страховые взносы, медицинские счета, даже старые открытки на день рождения, — она внимательно изучает их, прежде чем отложить в сторону с коротким вздохом, который легко может демонстрировать как удовлетворение, так и разочарование. Мы проходим сквозь небольшой кабинет, где мама занималась ИТ-консалтингом, пока не слегла с болезнью. Полли не говорит ни слова, но берет под мышку старый мамин ноутбук. Она убирает пистолет обратно в карман, и он остается лежать там, но для устрашения ей вполне достаточно массивного жилета с бомбой. Маленький зеленый огонек на ее груди изводит меня.

Когда мы добираемся до моей комнаты наверху, ее поведение меняется. Она останавливается в дверях, затем входит в комнату коротким энергичным шагом, словно паломница в храм — кульминацию ее путешествия. Я испытываю сильную тревогу, будто меня вдавили в потное тело в вагоне метро, когда она проводит пальцами по моим ранним угольным рисункам «Липкой вороны Ники», а затем трет их друг о друга, наслаждаясь оставшейся на них крошкой.

— Они бесподобны, — с восхищением произносит она. — Я полюбила их с тех пор, как впервые увидела в твоем инстаграме. Ты собираешься поступать в художественную школу?

— Надеюсь, — тихо говорю я, глядя на бомбу. И затем, надеясь, что напоминание о том, что я — живой, дышащий человек с семьей, может побудить ее, ну, знаете ли, не убивать меня, я добавляю: — Чарли действительно талантлив. Ему почти не нужна практика. Мы всегда надеялись, что сможем поступить туда вместе. Я в последний класс, а он — в первый.

— Точно, — она выглядит неловко. — Ну, я тоже на это надеюсь.

Она берет мои книги с полок и одобрительно комментирует присутствие Терри Пратчетта и Фрэнсис Хардинг. Я чувствую напряжение, когда она копается в моем комоде и вытаскивает оттуда тонкие черные трусики.

— Откровенные, — говорит она и хмурится. — Не позволяй торопить тебя с этим, ну, ты понимаешь.

— Почему ты думаешь, что меня нужно торопить?

Она вспыхивает, бросает трусики обратно в ящик комода и пролетает мимо меня, ее ухо оказывается довольно близко ко мне, и от моего дыхания шевелятся ее крохотные волоски. Я бросаю взгляд на стоящую у кровати пустую бутылку вина со свечой внутри и на мгновение задумываюсь о том, что могла бы разбить стекло об ее голову.

Но затем вспоминаю, что для этого ей лишь нужно нажать крошечную кнопку, и как я могу гарантировать, что она не успеет сделать это за долю секунды до потери сознания?

Она выходит на лестницу — и все, момент упущен.

— Спальня твоих родителей прямо по коридору? — спрашивает она. Я киваю. Из ее горла раздается радостное бульканье.

— Я была бы счастлива познакомиться с ними. Мама и папа Эми Беккер, подумать только!

Я была бы счастлива познакомиться с ними. Эта жуткая женщина говорит так, будто она моя подруга и я пригласила ее на чай.

Она входит в комнату мамы и папы и начинает рыться в их шкафу. Просматривает содержимое старых папок для документов на верхней полке. Перебирает пальцами жемчуг моей бабушки, достает маленький кусочек красной ткани, который в раннем детстве служил мне комфортером. У мамы ушли годы на то, чтобы отучить меня от него, а она просто отбрасывает его в сторону, как грязный платок. С каждым новым фрагментом жизни моей семьи, до которого она добирается, я чувствую, как злость разгорается в груди. Странно, но я вижу, как те же эмоции отражаются на ее лице. Ее ноздри сжимаются, кожа плотно облегает ее череп. Кажется, будто она все еще стримит меня, но это невозможно — на ее скальпе ничего нет.

Она достает горсть маминых украшений, и, помимо бурлящего гнева, в груди затеплилось что-то другое — надежда.

Из-под клубка бус и цепочек показался черный прямоугольник: старый мамин телефон.

«Мы же не заблокировали сим-карту», — подумала я, и сердце внезапно забилось быстрее. Скорее всего, он разряжен, но по всему дому есть зарядные устройства.

Полли замирает, и я вместе с ней, запоздало опустив взгляд на свои руки, если вдруг глаза выдали меня. Пальцы Полли обмякли и бросили украшения обратно на туалетный столик вместе с телефоном. Ее взгляд остановился на свадебных фотографиях моих родителей. Она держит снимок мамы с сияющей улыбкой на фоне летних деревьев.

Она колеблется с почти озорным выражением на лице, затем тремя быстрыми шагами пересекает комнату, подходит к платяному шкафу, швыряет кучу папиных костюмов на кровать и с победным рыком находит болеро цвета слоновой кости, которое мама надевала на свою свадьбу. Она пытается натянуть его на жилет с бомбой. Тлеющий уголь внутри меня разгорается в пламя, когда я слышу треск швов.

— ПРЕКРАТИ! — я кричу на нее. — ХВАТИТ!

Она виновато замирает, словно зверек, которого поймали роющимся в мусорном баке, и я тоже замираю, наблюдая за тем, как ее рука тянется к детонатору.

— Ох… прости, — бормочет она. — Я просто… Извини.

Она возвращает порванное болеро на вешалку и даже пытается надеть на него пакет из химчистки, но сдается, когда тот запутывается в проводе.

— Прости, — повторяет она. И сильно краснеет. Наклонив голову, чтобы избежать моего взгляда, она выбегает из комнаты.

Я жду крика, угрозы, требования показать ей достопримечательности чертовой мансарды, но ничего не происходит.

Она оставила меня одну.

Я подскакиваю к туалетному столику и сметаю с него драгоценности и фоторамки. У меня, вероятно, есть всего пара секунд, но если я смогу спрятать телефон в своей одежде, то в следующий раз, когда она потеряет бдительность, я смогу…

Но я сбавляю темп, руки замедляются, пробираясь сквозь жемчуг, убирая в сторону флаконы духов. Я заглядываю в полную пыли и паутины щель между туалетным столиком и стеной на случай, если он упал туда, но его там нет.

Я стою, моргая и сглатывая, внутри меня что-то обрывается. Я ищу в последний раз, но тщетно. Я уверена. Я абсолютно уверена, что видела его.

Но маминого телефона больше нет.

Как обычно, я гляжу на свое отражение в причудливом медном дверном молотке Эви, прежде чем нажать на звонок. Я переодела школьную форму в туалете McDonald’s на главной улице, и хотя мой наряд не выглядит эффектно (джинсовая юбка и майка, а не глаз тритона и палец мертворожденного ребенка), я выгляжу хотя бы чуть более взросло, более презентабельно. Даже сейчас, спустя три года после того, как Эви впервые пригласила меня в свой особняк с четырьмя спальнями на окраине Клэпхем Коммон, это по-прежнему похоже на аудиенцию.

Тогда я знала ее только как Teenage Petrolhead, всемирно известную и одновременно сохранявшую анонимность. Она оставила ссылку на мой фанфик в своем тамблере с более чем полумиллионом подписчиков, и моя страничка просто взорвалась, словно исландский-вулкан-с-непроизносимым-названием-нарушивший-все-международное-авиасообщение. Я была в восторге. Я чувствовала, что мое будущее наконец-то наступило.

После бессонной ночи я все еще отвечала на комментарии за завтраком, когда получила от нее личное сообщение. Я прочла его и расплескала молоко и хлопья по всему столу. Она приглашала меня на чай.

Удивительно, как мало изменилось с тех пор. В то время, возможно, сухость в горле была сильнее, дрожала я чуть больше, но руки по-прежнему блестят от пота, и я все так же пропускаю уроки, чтобы оказаться здесь. Биология. Сейчас я едва справляюсь с программой, но я ни разу не отказывалась от приглашений Эви. Я ужасно боюсь, что перестану их получать.

— Белая лошадь! — восторженно приветствует меня Эви еще до того, как открывается дверь. Она, как обычно, в пижаме. Это одно из наших неписаных правил: я наряжаюсь для Эви, она не наряжается для меня. В этот раз на ней розовая пижама с маленькими желтыми бегемотами. Она похожа на гигантскую упаковку мармелада. Но макияж ее безупречен, иного я и не помню.

Как и всегда, в уголке ее рта торчит сигарета. Давно забытое смущение напоминает о себе судорогой в животе, когда я вспоминаю слова, сказанные мной лично Teenage Petrolhead в нашу первую встречу:

— Твои родители разрешают тебе курить в доме?

— Родители? Ты очаровательна. Как ты думаешь, сколько мне лет?

Меня еще в гробу будет передергивать от ее смеха.

— Ну и холод, — говорит она, втаскивая меня через порог, обратно в настоящее. — Тащи сюда свою задницу.

Она закрывает дверь, прижимается к ней спиной и заговорщическим шепотом спрашивает:

— Ты уже видела?

Мгновенный панический инстинкт подсказывает мне все отрицать, поэтому я начинаю говорить «нет», слишком поздно осознаю, что она точно мне не поверит, и в итоге говорю:

— Нееесомненно. Несомненно. Видела, да. Конечно. Я видела.

Она внимательно смотрит на меня:

— Что это было?

— Я мало спала, — говорю я ей, что, по крайней мере, правда.

— А когда ты не спишь, ты превращаешься в персонажа из оперетты Гилберта и Салливана?

— А, что?

— Не бери в голову, — она отмахивается. — Какой идиот! Поверить не могу, что он сломал руку.

— А я могу. Райан состоит из лайков и эго. Помнишь, как он пытался проглотить огонь на концерте в Дублине и загорелся его лак для волос?

Мы обе были на расстоянии около тридцати футов и едва успели закричать, прежде чем Ник повалил его на сцену и сбил пламя своей курткой. Потребовалось менее двух часов, чтобы кадры Ника Лэмба, лежащего на Райане Ричардсе, стали самой популярной аватаркой в твиттере.

— А потом он ходил с этой короткой стрижкой? — смеется Эви. — Да, я помню. RickIsLife в своем блоге вывесила недельный траур по его прическе, но, по-моему, с этим ежиком он выглядел суперсексуально.

Я пожимаю плечами.

— Я как-то не думала о нем в этом плане.

Она протягивает руку и убирает прядь волос мне за ухо, и я борюсь с желанием воспротивиться. Ее взгляд останавливается на моем лице.

— Угу. Поднимайся наверх.

Несмотря на то, что в распоряжении Эви целый дворец, работает она в спальне. Честно говоря, всю нашу квартиру в Тутинге можно вписать в спальню Эви, и еще останется место для «Боинга-747» и игры в крикет, так что нельзя сказать, что она живет в стесненных условиях. В отличие от моей комнаты, плакаты Everlasting на стенах обрамлены, подписаны и расположены на идеальном друг от друга расстоянии. На стене над кроватью доминирует массивная картина маслом, на которой Райан сливается с Ником в поцелуе в стиле Золотого века Голливуда. Она заказала ее у художницы из фандома, которая стала зарабатывать себе на жизнь картинами после того, как Эви показала ее работу в инстаграме.

Если моя комната укрыта густым слоем грязных вещей, пустых пакетов из-под чипсов и недоеденных фруктов, закопанных подальше, словно они — звери в спячке, в большом лофте Эви царит идеальная чистота. Гигантская кровать заправлена. Коврики в стиле Мондриана параллельны доскам пола. Я подозреваю, что она дошла бы даже до такой банальности, как выложенные в ряд на столе ручки, — но, конечно, у Эви ручки не лежат на столе; она хранит их в ящике.

— Всему свое место, и все на своих местах, — любит говорить она.

Год назад у нее был сложный период. Она снова начала резать себя — впервые с тех пор, как ей было столько же, сколько и мне. Я была единственной из сообщества, кому она рассказала. Я был так горда. Я отвела ее к врачу, сидела с ней в приемном покое. Видела порезы. Все они были одинаковой длины, словно кровавый штрих-код на внутренней стороне предплечья.

Она опускается на стул. Полированная поверхность перед ней покрыта полудюжиной айпадов, на каждом из которых открыты разные фотографии Ника или Райана с цитатами из песен. Ей нравится менять их местами в поисках нового смысла. Потом она совмещает две выбранные фотографии так, чтобы они смотрели друг другу в глаза, и выкладывает на RickResource.

Эви хорошо разбирается в интернете. Что, по-моему, также демонстрирует ее глубокое понимание людей, ведь из кого состоит интернет? Она обладает чутьем парфюмера на идеальное сочетание жестокости, секса, милоты и флирта, благодаря которому изображение становится сенсацией в соцсетях и получает в ответ каскад гифок. Знаете, когда идет действительно большая рекламная кампания какого-нибудь фильма, или парфюма, или чего-то еще и невозможно свернуть за угол, не увидев ее? Когда Эви публикует гифки или выкладывает изображение, это то же самое, только онлайн. А я живу в онлайне.

Вот почему я так польщена, когда она поворачивается ко мне и говорит:

— Что-то у меня не получается. Лучше всего подходят вот эти две, но в выражении Райана чего-то не хватает. Помоги мне.

Я смотрю на его фото на планшете. Конечно же, он великолепен, и в уголке его рта маленькая ухмылка, которая может вызвать обморок на расстоянии в сто ярдов, но она права — не то. Это лицо Райана, когда он доволен собой, а не смотрит на кого-то другого. Выбранная Эви цитата взята из «Saturday 3 a.m. Forever»: «Время остановится…»

Идея захватывает меня. Когда Райану действительно что-то нравится, выражение его лица напоминает тоску, смешанную с предчувствием потери, как будто это что-то уже ускользает. Это… ну, это выражение я обычно вижу, только когда мы вместе лежим в постели, тем не менее я замечала его и в другой ситуации.

— Вот, — говорю я, найдя фотографию в поиске. — Попробуй эту.

Эви пристально и долго смотрит на меня. На снимке он очень сосредоточен, мокрые от пота волосы легли набок, рот слегка приоткрыт, словно он вот-вот что-то скажет. Он смотрит на толпу в тот момент, когда они поют его песни. Он потрясающе красив.

— А говоришь, что не думала о нем в этом плане… — мягко произносит Эви.

— Не думала!

— Ну-ну. Ты с такой скоростью нашла снимок, что явно разглядывала его прежде.

Я не отвечаю, но она продолжает давить:

— Может, даже и не раз. А может, ты держала телефон в левой руке, пока правая была «занята»?

Я чувствую, как румянец заливает мои щеки, словно извержение вулкана.

— Это правда! — Эви складывает указательные пальцы, как Великий инквизитор[1]. — Все это время ты утверждала, что веришь в истинную любовь Ника и Райана, а сама занималась рукоблудием, мечтая оказаться с ними. Покайся, Кэт!

Она подпирает рукой щеку:

— Что скажут добрые люди на RickResource?

— Я… я ничего такого не делала. Я не… — я запинаюсь так, будто челюсть разваливается на части. — Я… я… я…

— Я шучу, — Эви смеется во весь голос. — Честное слово, Белая лошадь, ты просто пуританка. Вся проблема в твоей девственности. Ты относишься к сексу слишком серьезно. Нужно, чтобы тебя трахнули, — и сразу станешь относиться проще.

— Ага. — По правде сказать, я заслуживаю медаль за те усилия, которых мне стоило обернуть это в шутку. — Девственно чиста, как лист бумаги, — что хочешь на мне пиши.

— Я не собираюсь вышвыривать тебя с RickResource за фантазии о Райане. Он и правда великолепен.

Она сказала это с лукавой улыбкой, преступая закон по праву королевы.

Она поднимается в полный рост, но мне нужно согнуться почти вдвое, чтобы подставить щеку для ее поцелуя.

— Спасибо за фотографию, я сохраню твой секрет. Но если ты не хочешь, чтобы остальная часть фандома знала, что Райан бередит твою девичью душу, возможно, не стоит писать про него такие горячие истории.

На мгновение я сбита с толку.

— Я… что?

— Я прочитала черновик, который ты присылала мне. Не только секс заставил меня почувствовать себя страдающим от жажды кактусом, но и их встреча была очаровательна. Честно говоря, Дэб, это лучший твой фик. Лучший Рик-фик, который я когда-либо читала.

Вулкан Румянец извергается во второй раз, но теперь от удовольствия. По моим скромным подсчетам, Рик-фики — истории, в которых Райан и Ник особенно мило знакомятся (как и во всех сообществах, Рикдом создает свой собственный язык из словечек своих основателей), — составляют шестьдесят процентов всего, что пишется в сообществе, так что это серьезное заявление. Ни Райан, ни Ник никогда не рассказывали, как они познакомились. Рикдом воспринял это как своего рода вызов, как будто мы можем достичь просветления через «короткие» истории в двадцать тысяч слов.

— Великолепно вышло, — говорит она, перекидывая файл на айпад. — Их объединяет страсть к разрушенному танцевальному залу, но они ни разу там не встречаются? Ник спасает Райана из-под колес того грузовика? Неужели тебе вместо награды достанется травма, тем временем как я жив-здоров? Я не прощу себе этого. Серьезно, Дэб, моего восторга хватило бы на то, чтобы питать электрическую сеть Лондона всю ночь. Представляешь, как было бы здорово, если бы они правда познакомились именно так?

Слушай, я знаю, о чем ты думаешь. Я знаю, это безумие, но в то же время желание рассказать Эви о Райане порой так сильно подступает к горлу, что я едва могу дышать. Я чувствую себя котом, который пытается откашлять комок шерсти: «Привет, Эв, классная пижама, отличные вышли гифки; кстати, тайная любовь, лежащая в основе нашей дружбы и всего сообщества, которым ты управляешь, не существует. Я знаю, потому что последние три месяца у меня был доступ к телу одного из любовников».

Написать фанфик было компромиссом, и я зашифровала свое хвастливое признание в надежде, что она никогда в жизни не догадается.

Тем не менее трудно описать всю прелесть дрожи, которую я испытываю, слушая нашу с Райаном историю знакомства из гламурных губ Teenage Petrolhead.

— Опубликуй сейчас же, — настаивает она. — Я хочу увидеть реакцию.

Я достаю телефон и повинуюсь. Эви немедленно делает репост к себе на страницу, добавляя: «Серьезно, народ, какая история. КАКАЯ ИСТОРИЯ!!!!!»

Я никогда в жизни не забуду (хотя с маньяком и бомбой в одном помещении это заявление звучит не так уверенно, как прежде) ту ночь, когда я решила начать стримить.

Вся семья спала, и мне следовало бы заснуть, но часы на стене тикали слишком громко, отнимая у мамы секунды ее жизни, и я никак не могла остановить это. День выдался утомительным. Она впервые не смогла воспользоваться туалетом без посторонней помощи. У нее случилась авария, и мне пришлось убирать. Меня не тревожили грязь или запах, я смогла пригодиться ей хоть в чем-то. Опустить голову. Молча убрать. Принести пользу близкому человеку.

Но ее лицо…

Выражение ужаса застыло на лице мамы, и, подобно далекому шторму, я почувствовала, как неумолимой волной сносит мою крепость повседневных забот, выстроенную в собственной голове.

Каждый день своей жизни ты учишься верить в то, что любимые люди — больше, чем просто тела. Их волосы меняют длину и цвет, кожа покрывается морщинами, они толстеют и худеют, ну и что — ведь это по-прежнему они, верно? Но затем приходит болезнь, и она высмеивает твою веру в то, что они больше, чем плоть, приковывая любимых к постели и высасывая из них жизнь.

Папа работал по утрам, так что видеоняня стояла в моей комнате. Я лежала и наблюдала за ней. До меня донеслись ее стоны, и картинка на экране замерла, как будто она уже умерла.

Она находилась в кабинете, который мы превратили в спальню. Я спустилась вниз и как можно тише открыла дверь. Она была очень маленькой и лежала, раскинув руки и ноги так, что половина тела была на постели, а половина свисала с нее. В какой-то момент она скатилась с кровати, и у нее не хватило сил вернуться на место. Я бросилась к ней, но, когда я взяла ее под руку и попыталась подтянуть, она вскрикнула.

Я резко отпустила ее, словно раскаленный металл.

— Мама, что такое? — прошептала я. — Что я сделала?

Но она не могла ответить. Она была не совсем в сознании. Лекарства, которые ей давали — я давала, — держали ее в полубессознательном состоянии. На прикроватной тумбочке стояло полдюжины банок. Доктор прописал кучу таблеток, и медсестра принесла их все сразу.

— Давайте ей столько, сколько она захочет, — сказала она, словно это было благом, милосердием и мы должны быть благодарны, что любой ущерб, который может причинить ей передозировка, будет несущественным по сравнению с болезнью.

Я видела, как она борется с таблетками, пытаясь прийти в себя, извиваясь и издавая тихие звуки страданий.

Вдруг я подумала:

«А что, если лекарство не купирует боль? Что, если оно просто не дает ей сказать, что ей больно?»

Я беспомощно наблюдала за ней. Она была похожа на привязанную к якорю тонущую женщину, медленно уходящую под воду.

— Мама? — мой шепот становился все более и более отчаянным. — Мама, что мне сделать? Что ты хочешь?

Но она не могла говорить. Она не могла проснуться. Все, что она могла делать, — бормотать, стонать и испытывать боль. Я думала о том, чтобы разбудить папу и даже Чарли, но что тогда? Они были бы так же бессильны, как и я.

Так что я взяла ее и стала тянуть, тащить, подталкивать в исходное положение, в котором, убеждала я себя, ей будет немного удобнее, и каждый раз, когда она стонала, мне хотелось съежиться от кровоточащей раны в собственном сердце.

А потом, когда она снова оказалась в постели, я взяла банку с таблетками, достала одну и раскрошила ее основанием стакана так, как показывал нам всем доктор, когда мы выстроились в ряд, словно студенты-медики, смахнула порошок в стакан с водой, размешала и поднесла к ее губам.

Она выпила воду, причмокивая и вытягивая шею, словно младенец.

Некоторое время я сидела рядом с ней, поглаживая, напевая и убаюкивая ее, пока она, казалось, не успокоилась, я побыла с ней еще немного. Я понимала, что сейчас самый хороший момент из всех возможных. Что «лучше» уже никогда не будет, что такие эпизоды станут повторяться все чаще, пока…

Дыхание перехватило. Я взяла банку с лекарством. Она так удобно лежала в руке. Я высыпала горсть белых таблеток себе на ладонь, и все казалось каким-то абстрактным, будто эксперимент «а что будет, если я…».

Только когда горло сжалось от половины таблеток, оказавшихся во рту, я осознала, что делаю.

Задыхаясь, я выплюнула лекарство, и таблетки отскочили от столбика кровати. Я отшвырнула банку, и она закатилась под кровать. Я застыла как вкопанная, задыхаясь и тяжело дыша. Что, черт возьми, я творю? Чарли спит не выше десяти футов над моей головой. Чарли. Я правда была готова оставить его? Оставить папу? Облегчить свою боль, удвоив их страдания? Господи Иисусе, Эми. Ну ты даешь.

Тогда я поняла, что не справляюсь. Я только делала вид, что справляюсь. Люди относятся к тебе так, будто ты сильная, но это неправда. Я выскочила из комнаты, живот скрутило от отвращения к себе. Я больше не могла оставаться одна.

Аппликаторы доставили на следующий день.

Телефон вибрирует. Это Эви.

Ты видела это?

Внизу сообщения ссылка, а под ней предпросмотр заголовка сайта со сплетнями:

ТАЙНАЯ ЛЮБОВЬ ПОП-ПРИНЦА?

ДОКАЗАТЕЛЬСТВА НА ФОТО!!!

Как будто кто-то воткнул пылесос мне в легкие. Нечем дышать, я парализована. Не знаю, как мне удается нажать на ссылку.

«Мы же были так осторожны».

Я не сразу понимаю, что передо мной. На фотографии Райан. Он идет по улице — судя по всему, это улица Челси — мимо черного забора и шикарных бутиков в домах из красного кирпича, но он один. В кадре ни клочка моих предательски ярких рыжих волос.

Затем мой взгляд падает на обведенную и увеличенную часть фотографии. Это пакет в руке Райана, один из тех квадратных картонных пакетов с веревочными ручками, которые дают в модных магазинах. Он глянцево-черный, с единственным серебристым словом: Lustgarden.

«Райан Ричардс покупает белье для сексуальной леди???» — спрашивает верхняя строка затаив дыхание. Чтобы помочь ответить на этот жизненно важный вопрос, редакторы сайта добавили несколько снимков моделей, одетых в лучшее белье Lustgarden, в том числе бюстгальтер, который стóит, как дом, и в котором примерно такое же количество инженерных решений. Они даже написали внизу мелким шрифтом: «авторское представление — так выглядит любовь Райана?»

— Извините, ребята, не совсем так, — бормочу я, когда снова могу дышать. — Но трусики на третьей девушке вы угадали.

Нежно-фиолетовые. Они сейчас на мне, и режут ужасно.

Прилетает еще одно сообщение от Эви.

Тащись сюда.

Что тут такого? Ну, прогулялся по магазинам.

Просто тащи сюда свою задницу, Кэт.

Я не шучу. Мне нужна твоя помощь.

— Новость повсюду! — стонет она, едва открыв дверь. Ее глаза опухли. Похоже, она почти не спала и…

— Господи Иисусе.

— Что? — спрашивает Эви раздраженно.

— Ты без макияжа. Мне пора запасаться консервами?

— С чего это ты веселишься? — резко спрашивает она, и я поджимаю губы. Хороший вопрос. Наверное, эйфория и облегчение от того, что я не увидела себя на фотографии, все еще действуют, добавляя опрометчивости моим поступкам.

— Наверх, живо, — приказывает она. — Помоги мне. Нам нужно остановить катастрофу.

В мире Эви ты останавливаешь катастрофу, создавая новую. На каждом айпаде открыты разные страницы: основной форум RickResource, фанфики про Everlasting с комментариями, а также твиттер, тамблер, инстаграм, снапчат. Каждое окно превратится в выжженную землю.

Да пошла ты со своими домыслами.

Я уничтожу тебя.

Это провокация менеджеров группы, идиотка.

Ты предала сообщество и знаешь об этом.

Слабачка. Ты подвела парней. Им нужна наша вера.

Я уничтожу тебя.

Я уничтожу тебя.

Я уничтожу тебя.

Большинство ее оппонентов прекращают обсуждение после краткого обмена любезностями. Многие ее собеседники живут на других континентах, но Эви с особым мастерством несколькими словами доносит, что будет готова расстаться со временем, сном и деньгами на авиабилеты ради удовольствия перерезать им глотку.

— Ты, сумасшедшая, ФПТ, — жалуется кто-то из них. — Чертова психопатка.

— О, мы все здесь сумасшедшие, — огрызается она. — А если ты не такая, то, увы, тебе здесь не место.

— Это не просто провокация, — объясняет она, падая на свой стул и желая мучительной смерти всей семье этой фанатки. — Они ссылаются на источник, близкий к группе, говорящий, что его видели с какой-то загадочной девушкой.

У меня пересыхает в горле.

— Это все, что они сказали? Загадочная девушка?

— Да, больше ничего.

— Расплывчато, — говорю я так пренебрежительно, как только могу. — Анонимно. Уловка менеджеров, они просто пытаются раскрутить эту историю.

Эви слабо улыбается.

— Мы с тобой это понимаем, но история придает сил противникам, и некоторые из более слабых Рикеров колеблются. Придется дать отпор, и он должен быть заметным. Я не хочу, чтобы Ник или Райан увидели это и решили, что мы их бросили. При всем давлении на них со стороны руководства группы мы — их оплот. Им нужна наша вера.

Мне удается поймать ее взгляд.

— Да, я знаю.

— Мы должны их уничтожить.

Я не могу не согласиться. Слухи о любовной жизни Райана встречаются чаще, чем неудачные каверы его песен на ютубе, но обычно ему в пару ставят какую-нибудь другую звезду. Слух о владельце самой известной в мире поп-музыки челки и его романе с неизвестной незнакомкой неприятно близок к действительности, нам нужно уничтожить его.

На секунду задумавшись, я достаю телефон, открываю твиттер и пишу:

Не знаю, что за шумиха вокруг последней вылазки Райя за покупками. Все в курсе, что Р. и Н. играют с полом. Подозрения, что это подарок для девушки, — лишь отражение вашей гетеронормативности, не говоря уж о том, как вы скучны в спальне.

Я подписываю пост хэштегом #ТрусикиДляНика и публикую.

Несколько секунд спустя слышу фырканье Эви.

— Прекрасно, Дэб, — говорит она, и я сияю от ее одобрения.

— Погоди-ка, — Эви выпрямляется в кресле. — Белая лошадь, ты гений! И как я до этого раньше не додумалась.

— До чего? — говорю я, внезапно насторожившись.

— Дай мне секунду, — она стучит по клавишам. — Спорим, кто-то с RR живет неподалеку… да.

Я смотрю на монитор. В мессенджере открыто окно диалога с кем-то по имени GetRickorDieTryin’. Я успеваю прочесть строчку «Достань чеки», прежде чем она возвращается к тамблеру.

— Что ты делаешь, Эв? — выпытываю я, стараясь, чтобы тревога в груди не перекинулась на голос.

— Одна знакомая фанатка живет всего в двух дверях от этого магазина. Она меня любит. Точнее, она хочет быть мной. Я отправила ее туда на разведку. Посмотрим, сможет ли она разузнать подробности.

Я чувствую, как мочки ушей вспыхивают острой болью, настолько сильной, будто их снова прокололи. Я отчаянно пытаюсь придумать правдоподобный повод попросить ее отозвать своего шпиона, но в разуме воющая пустота. Эви, не обращая внимания на мои страдания, переключает свою пушку ярости на автоматический огонь и возвращается в твиттер. Я сижу и потею, проводя бесконечные минуты в молчании.

Короткий звук сообщения на одном из айпадов. Эви читает его в тишине.

— Твою мать, есть! — она бьет кулаком по воздуху.

— Что там?

— Когда я сказала ей достать чеки, похоже, она восприняла меня буквально. Она очаровала сотрудников, и те ей всё показали.

Она усмехается, демонстрируя мне экран. На фотографии чек на купленные кредитной картой Райана кружевные трусики Petra в имперском фиолетовом цвете. Я чувствую, как у меня сводит живот от цены — на мгновение я думаю, что, возможно, эта чертова вещь так неудобна, потому что сделана из платиновой проволоки, — но палец Эви триумфально указывает на последнюю деталь в чеке: размер.

— Ты была чертовски права, Дэб. Он точно купил их парню. Не может быть, чтобы они подошли кому-то из тех худышек, которых ему сватают в пару журналисты.

Я медленно выдыхаю. Никогда в жизни я не была так благодарна за зад, доставшийся мне от матери.

— Напиши это, — говорю я.

Она принимается за дело, а мой телефон вибрирует.

Закончил интервью пораньше. Ты свободна?

Я немного разлеглась в кресле, чтобы у Эви не было возможности видеть экран.

Немного занята сейчас.

Я у Эви.

Твой поход по магазинам вызвал настоящий переполох.

А?

Те новые трусики, что ты купил мне, взорвали половину интернета.

Я ни о чем не жалею.

Серьезно, это нелепо. Мы в шаге от библейского Апокалипсиса.

Да, но ты очень сексуальна в фиолетовом, так что, думаю, мы в выигрыше.

Я пытаюсь подавить улыбку.

На мне сейчас как раз фиолетовое белье.

Где-то внутри меня ахает чопорная застенчивая поклонница, которой я была пять месяцев назад, но чувствую, что сейчас я на нее мало похожа. Я нажимаю «отправить».

Ожидание убивает. Я наблюдаю за мерцанием многоточия, пока он обдумывает ответ. Затем облизываю губы, гадая, как он будет флиртовать дальше.

Я выезжаю.

Я бы громко рассмеялась, но Эви определенно захотела бы узнать, в чем дело, поэтому я проглатываю смех и довольствуюсь коротким ответом: ЛОЛ.

Я не шучу. Ты говорила, она живет в Клэпхем Коммон, верно? Я буду через 15 минут.

Проглоченный смех камнем застревает в горле.

Райан, нет. Не надо. Не приезжай сюда.

НЕ. НАДО.

Эви НЕ ДОЛЖНА ТЕБЯ УВИДЕТЬ!!!

Он не отвечает. Я сижу, улыбаясь и потея. Он не найдет меня, да? Клэпхем — большой район. Я же не давала ему адрес. Постепенно я начинаю чувствовать себя лучше и снова сосредотачиваю свое внимание на разворачивающейся драме в соцсетях.

С публикацией чека хэштег #ТрусикиДляНика начинает быстро разлетаться по интернету. Он естественным образом распространяется от твиттера до тамблера и инстаграма. Поначалу пара умников пытается доказать, что размер довольно большой даже для парня — Ник точно не является гордым обладателем широкого таза, — но мы отстаиваем свою позицию ссылками на новость, что он набирает вес для роли в новом фильме о Джейкобе Оуэне, и это, в свою очередь, дает нам повод завалить скептиков селфи Ника из спортзала, выложенными в инстаграм, а это, в свою очередь, только поднимает хэштег еще выше. Люди делают перепосты, добавляя: «О БОЖЕ МОЙ», и «*ЧАВК* ВКУСНЯТИНА», и «Рик навсегда!!!!!».

Я чувствую, как за ребрами тлеет уголек гордости за то, какое большое и быстрое у меня сообщество. Нам нужно всего восемь минут, чтобы вывести хэштег в топ. Через полчаса на RickResource появляется первый фанфик с печально известными трусиками. Я читаю его. Хороший.

— Молодец, Белая лошадь, — шепчет Эви.

Окно сообщения всплывает над браузером.

Уже подъезжаю. Убедись, что именно ты откроешь дверь!

— Дерьмо! — восклицаю я, вскакивая на ноги.

— Что? — Эви поднимает голову.

— У меня… ну, судорога, — вяло поясняю я. — Долго сидела со скрещенными ногами.

— Ай.

— Да, мне уже лучше, мне лучше, просто… надо пройтись.

Она пожимает плечами, и я одновременно пытаюсь убедительно хромать и спускаться на максимальной скорости по лестнице в сторону входной двери. Я наблюдаю за ним через искусственный витраж. Он в капюшоне, с опущенной головой, но я узнаю эти плечи в любой ситуации. Я открываю дверь прежде, чем он доберется до звонка, но звук защелки доносится до Эви.

— Кто-то пришел, Кэт?

— Эм… да, — отвечаю я, не зная, что еще сказать.

— И кто там?

— Я хотел бы поговорить с вами об Иииииисусе! — кричит Райан достаточно громко, чтобы быть услышанным. Он говорит с чудовищным американским акцентом, что весьма кстати, так как Эви может узнать его голос за полсекунды.

— Свидетель Иеговы, — добавляю я, обращаясь к ней. Райан показывает мне большой палец.

Презрение Эви эхом доносится с лестницы:

— Скажи ему, чтобы засунул свой журнал туда, где только Бог сможет его увидеть.

— Извините! — обращаюсь я к Райану. — Но нам хорошо живется и в грехе.

— Докажи, — шепчет он, притягивает меня к себе с явно провокационным поцелуем. Он обнимает меня прямо на пороге, и я таю в его руках.

— Это лишь косвенные доказательства, — шепчет он, когда наши губы наконец разъединяются. — Мне нужно что-то более убедительное.

— Ты очень игривый с самого утра.

— Маленькая кофейня напротив моего отеля была закрыта. Мне нужна стимуляция.

— Это же Лондон, ты не смог найти другую кофейню?

— Та итальянская. Ты знаешь, где я вырос?

— Биддингхейзен, — говорю я автоматически.

— Верно. Все население — я, шесть овец, пара дюжин пьяных в стельку голландских фермеров и толпа шумных фанатов металла, приезжающая на три дня в августе. Я познал счастье пить приличный кофе и не собираюсь отказываться от этого. Кроме того, Gennaro — мое любимое место.

— И?

— Я верен своим привычкам. А ты — одна из моих любимых привычек.

— Ого, а ты сегодня настойчив.

— Как норвежский рыболовный флот, — соглашается он. — Я поймал что-нибудь?

Я ухмыляюсь в ответ, но затем слово «поймал» привлекает мое внимание, и я представляю, как Эви спускается по лестнице.

— Ты спятил приходить сюда. Как ты вообще нашел это место? Я точно никогда не говорила тебе адрес.

— Я узнаю твой велосипед где угодно. Он спас мне жизнь. Я шел от самой станции, пока не увидел его.

— Всю дорогу… но это же мили.

Он улыбается. И вдруг становится серьезным.

— Я хотел увидеть тебя.

Я просто стою и смотрю на него. Парализованная словами, слетевшими с его губ.

— Эм, Кэт?

— А-а.

— Раз уж ты отшила нашего религиозного друга, не думаешь ли ты, что Эви будет ждать, когда дверь наконец закроется?

Краснея и смущаясь, я дергаю его за пояс через порог и хлопаю дверью.

— Послушай, Рай, невероятно здорово увидеть тебя. Всегда. Но ты не можешь… ты должен… Послушай, если Эви увидит тебя… — Я замолчала, не зная, как закончить фразу. Мой мозг все еще борется с тем фактом, что Райан Ричардс проехал через весь город и еще прошел около двух миль пешком, пробираясь сквозь покрытые собачьим дерьмом заросли, рискуя быть узнанным толпой мам с колясками, взяв на себя все эти хлопоты…

…чтобы просто увидеться со мной.

Я смотрю на него, а он пользуется моментом, пока мой рот слегка приоткрыт, чтобы снова прильнуть к нему губами. От него пахнет мятой и табаком. Я обхватываю его руками, мои пальцы находят углубления между мышцами под его толстовкой.

Скрип лестницы раздается прямо надо мной.

Черт!

Нет времени даже на то, чтобы остановить поцелуй. В отчаянии я просто сильнее прижимаюсь к нему, вдавливая в стену прямо под лестницей.

— Белая лошадь? — раздается над нами голос Эви.

Позади него дверь. Он нащупывает ее пальцами.

— Дэб? — слышу я. — Кэт?

Она настолько легкая, что лестница под ее ногами не издает ни звука.

Мы проскальзываем через дверь, и она прячет нас за собой в темноте. Мне ужасно хочется рассмеяться, но я с трудом сдерживаю смех, пока он не разрушил мою жизнь. Я ничего не вижу. Я едва могу дышать.

— Это безумие, — шепчу я.

— Я хотел увидеть тебя, — шелестит он в ответ.

— И как, получается? В кромешной тьме?

Он давится от смеха и обнимает меня еще крепче.

— Я наслаждаюсь благодаря остальным органам чувств.

Его рот совсем близко к моему уху, будто он делится секретом. Я чувствую его слова так же отчетливо, как и слышу их.

— Кэт? Тебя похитил этот религиозный псих? — Эви прямо за дверью. Она, вероятно, услышала бы нас, если бы ее кашемировые пальто не заглушали наш шепот. Кажется, от каждого выдоха они становятся все теплее. Дыхание Райана обволакивает меня.

— У меня дома есть шкаф, где мы можем просидеть хоть целый день, если тебе так хочется, но… — Я не уверена, что действительно сказала «но». Разумеется, Райан этого не слышит.

— Обещаешь? — он целует меня в шею чуть ниже уха, затем еще ниже и еще, и вот его горячие губы едва касаются моей ключицы.

— Кэт? — голос Эви звучит озадаченно, раздраженно. Мое сердце отчаянно бьется в груди, словно колибри. Это безумие. Пора прекратить это. Я должна остановить его.

Но вдруг он никогда больше не спросит меня?

Его пальцы порхают между моими джинсами и животом, а затем пробираются глубже, скользя под нижним бельем. Я краснею, когда они касаются коротких волос.

«Если бы я знала, что ты придешь, я бы привела себя в порядок, чтобы не быть похожей на йети», — хочу я сказать ему. Но чувствую настойчивость его пальцев, двигающихся по кругу, и мне приходится уткнуться лицом в его куртку, чтобы заглушить стон, рвущийся из горла.

— Серьезно, Кэт. Где, черт возьми, тебя носит? Мы тут как на войне.

Но теперь голос Эви кажется тихим, доносящимся откуда-то издалека. Все сейчас осталось вдалеке. А пальцы Райана двигаются все быстрее, и мои бедра судорожно содрогаются. И только когда я задеваю головой вешалку, то замечаю, что стою на цыпочках, прильнув к его телу.

— Кэт?

Я пытаюсь сдержаться, но в животе искрится, каждый мускул напряжен. Я чувствую, как внутри поднимается волна, и никак не могу остановить ее.

— Кэт! — яростно кричит Эви в тот самый момент, когда все мое тело трясет от прикосновений Райана. Свободной рукой он держит мою голову, прижимая ее к груди и заглушая мой невольный стон. Я чувствую его улыбку.

Ай! Ай! Ай! Ай! Ай! Теперь у меня действительно судорога. Правая икра болит так, будто мяч для боулинга попал под кожу. Райан замечает изменение моего настроения.

— Кэт, — шепчет он, — ты в порядке?

Сквозь стиснутые зубы я издаю звук, похожий на скрип ржавых ворот, а затем замираю. Снаружи все тихо, но я чувствую внимание Эви. Я представляю, как она смотрит на дверь. Грудь Райана перестала расширяться.

Вот черт, вот черт, вот черт, вот черт. Это конец. Я умру тут. Она знает. Она знает, что я здесь. Но она не станет открывать дверь. Она просто будет ждать, пока я умру от судороги, страха и стыда. Меня тошнит.

Райан поворачивается. Сквозь его джинсы я чувствую знакомые очертания айфона. Вся моя правая нога онемела. Задержав дыхание, я достаю телефон из его кармана. Он светится, словно подводная лодка. Я набираю 141, затем добавляю номер Эви и нажимаю «вызов».

«Кровь кипит в моих венах, как подростковое топливо, ты творишь со мной такое, что я теряю голову».

Когда мелодия звонка Эви доносится из спальни, я делаю самый короткий и самый болезненный жест победителя в мире. Она не взяла телефон с собой.

— Твою ж мать… — я слышу ее бормотание за дверью, а потом и ее шаги вверх по лестнице.

Требуется вся моя сила воли, чтобы дождаться, когда она ответит на звонок. Я вешаю трубку, и мы вырываемся из шкафа. Мокрые от пота волосы прилипли ко лбу. Мы изо всех сил стараемся дышать тихо. Я ковыляю, пытаясь расходиться и вернуть кровообращение в икру. Райан опускается на одно колено и начинает разминать мышцу, пока она наконец не перестает мучить меня.

Он выпрямляется, ухмыляясь. Я стою перед ним, потная и дрожащая. Чувствуя полное бессилие, я шепчу:

— Пожалуйста, ты должен уйти.

По-прежнему ухмыляясь, он ставит пятки вместе и по-военному отдает мне честь. Затем тихо открывает дверь, натягивает капюшон и выскальзывает на улицу, а я смотрю ему вслед.

«Что, черт возьми, произошло?» — ловлю я себя на мысли и поворачиваюсь.

Эви смотрит на меня с лестницы, держа в руках телефон.

— Господи боже, Кэт. Ты выглядишь так, будто только что очнулась от двухнедельной лихорадки.

— Да, я была, — я сглатываю, — в туалете. Не очень хорошо себя чувствую.

И в этот момент я совсем не лгу. Боль в ноге уменьшилась, но тошнота, которая сопровождала ее, не прошла. Наверное, все дело в адреналине.

Эви морщится.

— Бедняга. Нужна таблетка? После недавней поездки на Гоа у меня в ванной полный набор индийских лекарств-дженериков.

— Нет, все нормально. Наверное, я просто пойду домой.

Эви улыбается.

— Не беспокойся, милая. Ты была неподражаема сегодня. Трусики для Ника стали глобальным трендом. Интернет любит тебя. Катастрофы удалось избежать. Отдохни. Ты заслужила.

Я киваю, выхожу без лишних слов на улицу и бреду, пошатываясь, к велосипеду. Я успеваю доехать до кустов в конце дороги — меня рвет.

Машинка для стрижки жужжала рядом с головой, словно большой сердитый жук. Перед глазами волосы клочьями падали в раковину. Видеоняня потрескивала наверху шкафа в ванной. Я заявила, что заболела, и папа снисходительно улыбнулся, словно говоря: «Конечно, дорогая, у тебя может быть столько мигреней, сколько захочется твоему маленькому сердечку», и позвонил в школу. В доме были только мы с мамой, и она спала. Это был один из тех периодов медленной, безнадежной нисходящей синусоиды болезни, когда она могла спать дольше кошки.

Закончив, я замерла, разглядывая свое отражение, пряди волос щекотали ноздри и заставляли меня чихать. Боже, моя голова была крошечной! Я понятия не имела, насколько сильно меня выручали волосы, маскируя удивительно крошечный череп.

Я коснулась мягкого ежика на затылке, волосы затрепетали под ладонью, словно дикое животное. Только сейчас я заметила, что дрожу.

Картонная коробка стояла передо мной на краю раковины. Я открыла ее. Внутри была пластмассовая коробка меньшего размера, в которую помещалась еще одна картонная коробка, а внутри нее — пластиковый пакет, который нужно было разорвать зубами, потому что замечательным людям из Heartstream Inc., по-видимому, нужны были доказательства того, что ты действительно этого хочешь.

Я разорвала.

Пришлепнула маленькие овальные кусочки ткани на затылок. Они сразу нагрелись от электрического поля моего тела, будто крошечные симбиоты.

Открыла приложение на телефоне.

На экране появилось ярко-синее улыбающееся сердце (Хетти — так назвали его ребята-разработчики из Heartstream Inc.).

Привет, Эми! — сказало оно. — Как ты себя сегодня чувствуешь?

Задав ключевой вопрос, лицо на сердце заменил знак вопроса, и оно превратилось в иконку в верхней части экрана. Фон кнопки — череда закатов, силуэтов целующихся людей, гоночные автомобили с размытыми над ними трибунами — подсказывал, какими чувствами Heartstream призывал поделиться.

— Ну, Хетти, — сказала я, и большой палец завис над иконкой, — я чувствую себя как самоубийца.

Я нажала.

Я не знала, чего ожидать. Сперва аппликаторы нагрелись вдвое сильнее.

Жар разлился по мышцам шеи, ослабляя напряжение, с которым я более-менее свыклась. Я почувствовала волну головокружения. Экран телефона выглядел размытым.

Маленький красный счетчик в углу приложения начал набирать обороты: 1… 3… 8.

Один человек следит за моей трансляцией, три человека… восемь человек…

Не зная зачем, я принялась перебирать воспоминания прошлой ночи. Неудобные, тяжелые мамины конечности у меня под мышками. Ее липкая ночная рубашка. Болезненный запах мази.

30 подписчиков… 87… 116…

Я не могу ей помочь, я не могу ей помочь, я не могу ей помочь.

210 человек… 387… 540…

Она умирает, и я не могу ей помочь.

В почтовый ящик посыпались сообщения.

О боже, я чувствую то же самое.

Спасибо, что поделились.

Это ужасно больно, спасибо.

Я не могу… Как же хочется, чтобы все это прекратилось, я не переживу это. Я не могу. Я хотела бы… Мне отвратительна эта мысль. Я ткнула пальцем в иконку и прекратила стрим. Я вспотела и тяжело дышала. Я взглянула на экран телефона.

1305 человек подписалось на мой канал.

Как долго я стримила? Десять секунд? Двадцать? Я ощутила легкое головокружение.

Нет, я просто ощутила легкость.

Я снова взглянула на сообщения. Прочитала каждое из них, и когда они закончились, перечитала снова. Я нажимала на иконки написавших мне пользователей и читала их биографии. Вот пекарь. Вот девушка-косплеер «Звездных войн». Вот парень, называющий себя художником. В его профиле были фотографии — он рисовал углем, как и я. Острие чего-то хорошего пронзило бронированную стену бесчувственности, которую я выстроила вокруг своих эмоций. Гарпуном стал общий интерес. Впервые за долгое время я почувствовала связь с миром.

Свет в приемном покое режет глаза. Вокруг меня женщины пытаются совладать со своими переживаниями с разной степенью успеха. Одни сидят на самом краю обтянутой полиэтиленом скамьи и барабанят руками по бедрам. Другие, чтобы отвлечься, лихорадочно прокручивают ленту в телефоне, не в силах удержать внимание на чем-либо дольше секунды. Третьи сидят неподвижно, словно оцепенев от страха. Каждый раз, когда громкий писк нарушает тишину, наши глаза устремляются к матричному дисплею над окнами, где всплывает имя следующего пациента.

Примерно половину женщин сопровождают мужчины. Они что-то шепчут своим женам и подругам, сжимая их руки. Я чувствую боль в груди и отворачиваюсь от них. Все, что мне остается, — тереть свои потные ладони о джинсы.

— Хватит жалеть себя. Ты сама решила не говорить ему.

Пока. Мысленно себя поправляю. Я пока не сказала Райану. Он был бы здесь со мной, я уверена. Я чувствую легкий укол вины за то, что скрываю это от него. Я скажу ему, только… Ну правда, это моя матка и мои гормоны, и я хочу привести мысли в порядок, прежде чем сообщу ему.

В углу целуются две женщины. Я не сразу поняла, что они здесь вместе. Старшая, с прокравшейся на виски сединой, мягко качается на стуле. Она выглядит так, словно знает, что это ее последний шанс.

Стул с грохотом опрокидывается, и девушка с крашеными дредами срывается в туалет. Мы все с сочувствием смотрим на нее. У меня, по крайней мере в данный момент, тошнота в прошлом.

Но я, наверное, должна быть благодарна за двухнедельную брейк-данс вечеринку в животе, так как именно она в конце концов насторожила меня. Сиськи болели, я была измотана, но думала, что просто болею. Бледная, как зомби, пошатываясь, я вошла в гостиную, потягивая боврил[2] — мама рекомендовала его как средство от расстройства желудка. По телевизору взволнованная белокурая женщина влетела в туалетную кабинку, где ее настигла рвота фонтаном, которая конкурировала с моим собственным эффектным блеванием.

— Что ты смотришь? — спросила я маму.

— Понятия не имею, — ответила она и открыла меню телевизора: «Залетела и попала». Она пожала плечами и с хрустом съела очередной чипс. — Помню, как мучилась утренней тошнотой, когда была беременна тобой. Кэт? Все хорошо?

Но я не могла ничего ответить. Я застыла на месте, а боврил стекал по лицу, словно я попала под мясной дождь.

Мне даже в голову это не приходило. Я принимала таблетки. Начала задолго до Райана и наших с ним отношений. Когда я стала задумываться над этим всерьез, я никак не могла вспомнить, пила ли я таблетки каждый день, месячные у меня были слабыми, но все же они были, так что…

— Все в порядке, мам.

Честно говоря, только на следующий день, когда пятый тест на беременность показал мне то же, что и четыре предыдущих, я поняла, что солгала. Я уставилась на маленькие синие полоски на тесте, горло обжигала паника. Райан, мама, школа, Эви — мой мир превратился в ураган вопросов, а ответов на них не было.

Все еще сжимая мое запястье одной рукой, Полли потягивается, как будто она только что очнулась от бодрящего дневного сна, и подбирает упавший нож. Пока она поднимается, я по-прежнему неподвижно сижу на корточках.

— У чая был горький привкус, — говорит она, — и там, откуда я, нужно было уметь притворяться глотать разные лекарства. Честно, Эми. Ты могла убить меня.

Она поднимает меня на ноги и кивает в сторону ближайшего из огромных фруктовых пирогов папы. Я не сразу улавливаю суть, но затем свет падает на него так, что я замечаю — пирог влажный, а тарелка под ним полна мутной жидкости.

«Я здесь, чтобы доказать кое-что», — она произнесла это после того, как включила телевизор. Должно быть, она вылила чай, когда я отвлеклась на новости.

— Ты же не хотела причинить мне вреда, правда? — Ее глаза широко раскрыты и уязвимы. — Ты просто хотела выбраться отсюда, увидеть своего отца и Чарли. Я понимаю.

Я отчаянно киваю, не в состоянии сказать ни слова, так как мое горло сузилось до размеров игольного ушка. Я не могу оторвать взгляд от ножа.

— Это вполне естественно.

Она говорит так, будто пришла к этому заключению, беседуя сама с собой.

— Значит, ты была осторожна с дозой того, что положила в чашку. Ты позаботилась о том, чтобы это не навредило мне, а просто усыпило, верно?

Я не отвечаю. Мои глаза раскрыты так широко, что я чувствую каждое колебание воздуха перед ними.

— Я поступила нечестно по отношению к тебе. Мне стоило подумать о том стрессе, которому я тебя подвергну, — задумчиво произнесла она. — Я была эгоистична в своем желании поговорить. Возможно, тебе было бы легче, если бы ты переспала со всем этим.

Она застенчиво улыбается мне и опускает лезвие ножа в пирог.

— Голодна? Ты ничего не ела с тех пор, как я здесь, а чай изумительно хорош с фруктовым пирогом.

Отскочив, я бросаюсь к осколку чайника с Шляпником. Пальцы царапают воздух в сантиметре от острой керамики, но Полли говорит «фу!», будто я собака, которая мочится на ковер, и оттаскивает меня назад. Ее пальцы железной хваткой обвивают мое запястье.

— Нет, Эми, — говорит она. Я потеряла из виду нож, но к моей шее прижимается что-то твердое и ужасно острое. Горло будто забито песком, но я не смею сглотнуть. Нежно, но сильно она поднимает мой подбородок, пока я не встречаюсь с ней взглядом.

До этого момента я не понимала, что на самом деле означает фраза «у человека безумный взгляд». Это вовсе не бешено вращающиеся глаза, как в мультфильмах. Наоборот, их полная неподвижность. Нормальные люди моргают. Нормальные люди интересуются тем, как на них реагируют, поэтому их взгляд скользит от ваших глаз ко рту и обратно, считывая ваши эмоции и отвечая теми же. Глаза Полли как у куклы.

— Ну. Уж. Нет.

Она выплевывает каждое слово. Пульс стучит у меня в висках. Я стою на цыпочках с ножом у горла. Ловлю ее безумный взгляд, пытаясь обратиться к ней с беззвучной мольбой.

Крик пронзает мои уши. Полли поворачивает голову к источнику звука, опуская нож. Я тоже оглядываюсь, потому что знаю этот голос.

Крик из телевизора был настолько громким, что колонки ответили треском. На экране Чарли крупным планом, микрофоны тянутся к его подбородку, по щекам бегут зеленые ручьи туши, похожие на реки на карте.

Он выглядит по-другому, и лишь спустя несколько бешеных ударов сердца я наконец понимаю почему: он побрил голову до короткого коричневого пушка, а расширенные зрачки похожи на два колодца.

Он стримит.

В правом нижнем углу экрана ненавязчивый знак сообщает, что это прямой эфир.

Рот Чарли слегка приоткрыт. Он выглядит напуганным до ужаса — нет, до смерти.

Он выглядит именно так, как чувствую себя я.

— Чарли? — к нему обращается голос за кадром. — Чарли, что происходит?

Его губы изо всех сил пытаются сформировать слова.

— Она напугана, — говорит он. — О боже, она думает, что умрет.

Его лицо исчезает вместе с гаснущим экраном. В отражении экрана я вижу лицо Полли, осунувшееся, бледное, разъяренное. Она с отвращением швыряет пульт.

— Ты стримишь сейчас? — требовательно спрашивает она.

Я не отвечаю. Это не бравада. Я просто не могу говорить.

Она с силой развернула меня к себе.

— ТЫ СТРИМИШЬ СЕЙЧАС? — кричит она мне в лицо.

Она срывает шарф Чарли. Аппликаторы слабо шипят, начиная охлаждаться на воздухе. Полли выглядит расстроенной, как будто ее предали. Ее руки тянутся вперед, словно она хочет сорвать с меня аппликаторы, но, когда я вздрагиваю, она дергается вместе со мной. Уже слишком поздно, и она понимает это. Ее прежде стеклянный взгляд блуждает по углам комнаты, словно она выискивает глазами все три миллиона людей, которые следили сейчас за моей трансляцией, чувствуя каждый удар моего сжавшегося от ужаса сердца, каждую каплю крови, текущую по моим венам, каждую частичку причиняемого ею ужаса и боли.

Она выглядит так, словно вот-вот обратится к ним с мольбою. Нож со стуком падает на пол.

«Я здесь, чтобы доказать кое-что, — говорила она, — при свидетелях».

Но, судя по панике на ее лице, доказать она хотела что-то другое. На мгновение я чувствую то же, что и в момент первого стрима из ванной. Связь, единство, силу.

— На это нет времени! — рявкает она, кажется, скорее себе, чем мне. Она хватает меня и так сильно тянет за руку, что мои ноги почти отрываются от пола. Шатаясь, я следую за ней по коридору — картины, зеркала и половицы сливаются в пятна дерева и серебра.

— Сиди здесь и думай о том, что ты натворила! — кричит она, швыряя меня в дверной проем. Мне не удается удержаться на ногах, и я тяжело падаю на ковер, когда за мной захлопывается дверь. Я лежу с раскинутыми руками и ногами и тяжело дышу. Смотрю в потолок. Голая лампочка подсказывает мне, в какой комнате я нахожусь.

Я переворачиваюсь, встаю на локти, пытаюсь подняться, но от адреналина деревенеют колени, и я падаю. Я ползу к двери и дергаю ручку вниз, но она не поддается. Я колочу в дверь, снова и снова налегаю на нее плечом, пока мне не становится плохо от боли из-за стремительно расходящихся по телу синяков.

— Выпусти меня! — кричу я. — Пожалуйста! Запри меня в другом месте! Где угодно!

Не доверяет она мне или ей просто все равно, но ответа нет.

Я поворачиваюсь и спиной сползаю по двери. А потом, уставившись на кровать, в которой умерла мама, всхлипывая и задыхаясь от ужаса, я срываюсь.

— ПРОШУ! — завываю я, и вой едва похож на человеческую речь. «Возьми себя в руки, Эм. Подумай о Чарли. Чарли только что спас тебе жизнь».

И я действительно думаю о Чарли. Я вспоминаю, как обнимаю его за этой самой дверью, а он рыдает.

— Тебе не стоило видеть ее в таком состоянии, — шепчу я ему, как будто проблема в чертовой эстетике.

Я задерживаюсь в этом воспоминании дольше, чем стоит. Память так же заманчива, как сдирание корочки с затянувшейся раны. Я очень-очень надеюсь, что Чарли уже не следит за моим стримом.

Почему я так боюсь этой комнаты? Это глупо. Я знаю, что это глупо, и я злюсь на себя. Ради бога, я уже была здесь сегодня. Но тогда у меня была конкретная цель, и я могла уйти, взяв то, что мне нужно. Уверена, тогда я задерживала дыхание все время, пока была здесь. Взгляд упал на окно и ужасную блестящую ленту.

Быть здесь в ловушке — это совсем другое.

Понимаете, это комната с привидениями.

Конечно, здесь нет призрака мамы. И даже если бы он был, я бы не боялась так сильно. Это было бы здорово. Я смогла бы поговорить с ней, и, может быть, теперь, когда она потеряла вообще весь вес, она перестала бы дразнить меня советами по диете.

Нет, в этой комнате живет призрак ее боли; призрак медленного бунта ее тела против разума; призрак несправедливого, но совершенно непоколебимого чувства, что семья предала ее, оставив без помощи, хотя ничего нельзя было сделать; призрак инструкции от медсестер, как «обеспечить ей комфорт», жалкая попытка, облегчавшая скорее наш страх, чем ее мучения.

Призрак ее чувства скорой, преждевременной смерти. Какой тут может быть комфорт?

Я глубоко выдохнула, сама не замечая, что задерживала дыхание. Резкий сладковатый запах ударил мне в ноздри, и я чуть не задохнулась. Я инстинктивно зажала рукой нос, но, конечно, в комнате ничем не пахло. Запах был у меня в голове. Это смесь запахов открытых ран и антисептика, напитков, похожих на грязь и заменяющих еду, прокладок от недержания и пота. Последние полгода здесь кислород по молекуле заменяло сырое отчаяние, и хотя папа накрыл всю мягкую мебель мешками для мусора и держал окна открытыми в течение трех дней, запах остался. Вероятно, он будет здесь, даже когда солнце поглотит землю. По крайней мере, для меня.

Я пытаюсь встать, и на этот раз мне удается подняться на ноги. Я качаюсь, как фонарь на корабле. Я обессилена, мышцы ног и груди словно выжатые тряпки. Я снова налегаю на дверь. Она недвижима, как смерть. Я наклоняюсь к голому матрасу и таращусь на него, моргая, будто уставившийся на фары пьяница. Отчасти из нездорового интереса, отчасти из-за стремления к самонаказанию, но главным образом потому, что я просто действительно чертовски устала, я ложусь.

Я легла так же, как лежала она в ту ночь, когда я начала стримить: одна нога свисала с края кровати. Я смотрю в потолок и замечаю крошечную паутинку трещин. Это было последнее, что она видела.

Я закрываю глаза и чувствую, как дыхание становится размеренным.

Когда я снова начинаю ощущать свое тело, булавки и иголки впиваются мне в икру в том месте, где край кровати прерывает кровообращение. Проникающий через окно свет померк до оранжевого уличного фонаря, а деревья оставляют длинные тени на полу.

Ужасно болит поясница. На матрасе есть бугорок, похожий на наковальню, и бог знает, как долго он вдавливался в мой позвоночник.

«Боже мой, Эми. Ты должна была позаботиться о том, чтобы ей было комфортно. И ты даже не проверила, ровный ли матрас?!»

Вот только дело в том, что на матрасе нет бугорков. По крайней мере, в других местах.

Я вытягиваю руки и ноги в разные стороны, будто рисую снежного ангела, но мои конечности не чувствуют ничего, кроме гладкой поверхности. Я скатываюсь с центра кровати и рассматриваю матрас. На нем есть одинокий, подозрительно ровный выступ, едва заметный из-за полос на ткани. Он находится точно в центре матраса, и это почти идеальный прямоугольник.

«Что за?..»

Я аккуратно подталкиваю его, словно это комок в моей груди, а не в старой маминой кровати. Он сдвигается с места. Я снова толкаю его, на этот раз сильнее, и он скользит дальше под поверхностью матраса. Я нажимаю на него еще, и в этот раз он появляется на свет ровным уголком черного стекла из неизвестного мне разреза на матрасе.

Волнение и недоумение переполняют меня, когда я забираюсь пальцами в щель и тяну находку.

Материал громко рвется. Я вздрагиваю, словно глухо пукнула в классе, и поворачиваюсь к двери. Сердце колотится, но дверная ручка неподвижна. Я медленно и неохотно оглядываюсь назад — вдруг то, что я увидела мельком, мне просто показалось, — но он там.

Прямоугольный, блестящий и безошибочно твердый. Мобильный телефон.

«Что за?..»

Я представляю маму. Ослабленная, истощенная, спящая восемьдесят процентов времени в последние дни. Даже когда она была в сознании, ей едва хватало сил, чтобы держать глаза открытыми, но до последнего вздоха она защищала… это? Что это, мама? Ради чего? О чем…

— Эми Беккер, — говорю я вслух, прерывая мысль. — Если ты умрешь здесь потому, что была слишком занята поиском причин этой Божьей благодати вместо того, чтобы позвонить, никто не сможет сказать, что ты этого не заслужила.

Дыхание останавливается, я нажимаю на кнопку включения. Должно быть, горы обратились в пыль за то время, пока я ждала, когда маленькое белое яблоко появится на экране, но я наконец вижу его и выдыхаю.

Я настолько сосредоточена на подсветке экрана, что не слышу, как позади меня распахивается дверь.

— Какого черта, Белая лошадь? — ворчит Эви, открывая дверь. — Проклятье, ночь на дворе.

Она смотрит на меня, выражение ее лица — смесь оскорбления и любопытства, ведь я появляюсь без приглашения.

— М-м-можно войти? — спрашиваю я. Я дрожу, хотя на улице не холодно.

Она молча отходит в сторону и ведет меня наверх. Ее огромная спальня находится в том же военном положении, что и последние три месяца. Мониторы и айпады панорамой распределены по столу, на каждом открыт отдельный сайт, так как Эви тушит пожары в Рикдоме с тех пор, как начали появляться слухи о Райане и его загадочной девушке.

— Кровать заправлена, — глупо говорю я.

— Конечно, заправлена, — отвечает она, сев на нее и скрестив ноги. — Я же не в хлеву живу.

На экране блокировки фотография Ника, лежащего на Райане после того, как они потушили огонь на его челке, поверх снимка — часы, сообщающие, что сейчас 02:47, но макияж Эви безупречен. Она ответила сразу же, как только я ей написала. Как будто она — новый вид, эволюционировавший, чтобы высыпаться за микросекунды между уведомлениями.

— В чем дело, Кэт?

Я открываю рот и снова закрываю его. Проклятье, Кэт, ты же прописала свою речь. Но, столкнувшись с этим спокойным, прекрасным инквизитором, мой разум опустел. Я начинаю потеть. Это безумие. Что я делаю? Но я должна поговорить об этом. Я должна, или меня разорвет изнутри.

Эви встает с кровати, пересекает огромный ковер между нами, встает на цыпочки и целует меня в щеку. Я вздрагиваю от прикосновения ее губ. Я так сильно потею в пальто, что от меня, кажется, пахнет, как в школьной раздевалке для мальчиков. Она, наверное, чувствует мой страх, мою слабость. Она берет меня за руку и ведет за собой, усаживая на край кровати.

— Что бы это ни было, ты можешь рассказать мне, — говорит она.

Но, оказывается, я не могу. Открываю и закрываю, открываю и закрываю рот, но слова не выходят. Я — марионетка без актера. Вместо этого мои пальцы тянутся к карману пальто, достают свернутый листок бумаги и протягивают его. Эви хмурится, но берет бумагу и разворачивает ее.

Она смотрит на моего ребенка.

— Дэб! — восклицает она с наигранным возмущением. — Что ты натворила? Или, скорее, кто это натворил? — она улыбается с неподдельным восторгом. Эви любит драмы, всегда любила. Она как ведьма, только вместо луны источником ее силы является трагедия.

— Что ж, я… — Она затихает, очевидно слишком изумленная, чтобы что-то сказать. Наконец она опускает руки и спрашивает: — Кто счастливчик?

Я прикладываю все усилия, чтобы распознать хотя бы намек на сарказм в слове «счастливчик», но не могу.

— Ты его не знаешь. — Это часть заранее подготовленной легенды, к которой я наконец возвращаюсь. — Он из школы.

— Я знаю некоторых ребят из твоей школы, — возражает Эви.

— Правда?

— Конечно. Думаешь, ты одна Риканутая в Грэнфорд-Хай? — голос Эви звучит невинно, но ее карие глаза похожи на глаза терьера, ждущего броска палки. По моему телу пробегает дрожь.

— Из… другой школы… Я имела в виду, он еще ходит в школу. Но не в мою. Паркборо.

Я говорю про гимназию в Стретеме, предполагая, что в ее паутине, построенной на базе фандома Рика, контактов мальчиков меньше.

— Нет, — мягко говорит она. — Нет, я никого оттуда не знаю. Как его зовут?

Я заранее придумала имя, клянусь, но у меня в голове полное затмение. В поле моего зрения картина Эви с целующимися в танцевальном зале Райаном и Ником, и все, о чем я могу думать, это Танцевальный зал с его шелушащимися фресками Фреда Астера и Джинджер…

— Роджер! — выпалила я.

Она хмурит лоб:

— Ох, дорогая, — говорит она. — Бедняга. Фамилия?

Вопрос застает меня врасплох, но уже слишком поздно, любой придуманный мною ответ прозвучит неискренне, поэтому я просто смотрю на нее. Она хлопает в ладоши.

— Ты не знаешь! — кричит она с легкой усмешкой. — Ну и ну. Кэт. Забудем про Дикую Белую лошадь, теперь будем звать тебя Темной лошадкой. Тебе придется сменить ник. Ты рассказала ему? Он обычный парень? Точно обычный, раз ты не знаешь его фамилии? Он что, заглянул на домашнюю вечеринку?

Я заикаюсь и задыхаюсь, но на помощь приходит старый добрый румянец, мои щеки пылают, и она, кажется, расценивает это как смущение, а не как отчаянное увиливание от ответа.

— О боже, так и есть. Ты вообще знаешь, как с ним связаться?

— Мы можем общаться.

— Сигнальными кострами? Или почтовыми голубями? Или…

— У меня есть его номер, Эви. Ладно тебе.

— Но нет фамилии, — бормочет она. — Интересно. Дай угадаю, он сказал, что позвонит, но так и не позвонил?

Слабый кивок через силу, как будто мне стыдно.

— О, котенок, не смотри на меня так. Ты не виновата в том, что он не знает, что у вас приключилось. Хочешь, я найду его для тебя? Полагаю, что электронные архивы Паркборо, как и в большинстве школ, примерно так же безопасны, как мокрый бумажный пакет, и вряд ли там учится много детей, которым не посчастливилось носить имя Роджер. Я могла бы выманить его на разговор с тобой. Узнать о нем кое-какую информацию, напомнить о его обязанностях.

Горло сжимается до размеров укола булавки, но мне удается улыбнуться.

— Заманчиво, но перед тем, как идти против него настоящей испанской инквизицией, я, вероятно, должна дать ему шанс сделать первый шаг.

— Ты не говорила ему?

Я качаю головой.

— Ты рассказала маме?

Я не отвечаю.

— Но ты сообщила мне. Я хочу сказать, я польщена, но… ооох, — она прикрывает губы крошечной наманикюренной рукой. — Ты пытаешься решить, сохранить ли его. А если нет, то ты не будешь говорить ни ему, ни ей, ни кому-то еще.

Она встает, разглаживает свою пижаму — сегодня синяя шелковая, с туканами — и берет мою руку в свои ладони.

— Я так рада, что ты пришла ко мне, — говорит она. — Правда. Я польщена.

Затем она делает то, чего я никогда раньше не видела. Она садится на ковер у моих ног и смотрит на меня снизу вверх.

— Я понимаю, — говорит она. — Я не шучу, Кэт. Я понимаю, сейчас решение кажется невозможным: оно слишком масштабное, слишком важное, просто слишком серьезное. Будет ли мне плохо? Что скажет мама? Как отреагируют на мой живот ребята в школе? Где найти деньги? И так далее и тому подобное…

Я смотрю на нее с изумлением. Она улыбается с легкой грустью.

— Хочешь верь, хочешь нет, но я сама пару раз была на твоем месте, много лет назад. Я сделала свой выбор и не жалею о нем. Но это не значит, что ты должна следовать моему примеру.

Кровь кипит в моих венах, и камень паники застрял в диафрагме. Я закрываю лицо руками, не только своими, но и ее тоже. Крошечные заботливые пальцы Эви находят точки на моей голове и начинают массировать их, снимая напряжение.

— Такое чувство… будто кто-то засунул мой мозг в блендер. Как я вообще могу пойти на это?

— Тут важна практическая сторона вопроса, — признает она. — В этом плане точно будет сложно. Но честно, Дэб? Не думаю, что она определяет верное или неверное решение. Все зависит от того, что ты чувствуешь. Не то, что, по твоему мнению, будет чувствовать кто-то другой, нет, что чувствуешь ты.

Из меня вырывается безнадежный смешок:

— Я сама не знаю, что творится сейчас внутри меня.

— Хорошо, тогда давай попробуем выяснить, — говорит она. — Закрой глаза.

Я повинуюсь и чувствую, как прогибается матрас, когда она упирается в него коленями позади меня. Она продолжает массировать мне лоб и виски.

— Вдохни, — мягко говорит она, — и выдохни. Медленно. Этой ночью ты никуда не спешишь и тебя никто не осуждает. Вдох, — повторяет она, — и выдох. Вдох и выдох.

Постепенно я чувствую, как легкие в груди расширяются все медленнее, подстраиваясь под ритм ее голоса. Я чувствую себя более спокойно и опустошенно, словно хорошенько выплакалась.

— Хорошо, теперь представь, что ты идешь к врачу и говоришь, что не хочешь иметь ребенка. Тебе делают операцию, но она занимает всего день. После этого ты возвращаешься к прежней жизни. Разница лишь в том, что у тебя был этот опыт и ты его помнишь. Что ты чувствуешь?

Я пытаюсь представить себе это. Рука тянется к животу, словно я могу ощутить еле различимое сердцебиение, перекликающееся с моим. Почему-то мне представляется, как я вынимаю вилку из розетки, и второй пульс прекращается. У меня внутри все сжимается.

«Он не существует! — яростно лаю я на себя. — Твои гормоны лгут тебе. Он не живой, у него нет разума, пока нет. Не похоже, чтобы он мог любить тебя в ответ…»

Но уже слишком поздно, я озвучила в мыслях это слово, одно-единственное слово: любить. Живое или нет, разумное или нет, рациональное или нет, я люблю это крохотное существо, растущее внутри меня.

— Плохо, — отвечаю я. — Мне плохо.

Голос Эви кажется встревоженным.

— Если тебя будет тошнить, делай это в ванной. У меня слишком дорогой сатин.

Я смеюсь и удивляюсь тому, что мне приходится фыркать сквозь слезы.

— Я про другое. Слава богу, тошнота стихла. Я имею в виду, что… я не хочу. Но когда я пытаюсь представить себе, каково это — иметь ребенка, мне становится страшно.

— Понимаю. И никто не может сделать этот выбор кроме тебя, но я на семь лет старше, и ты мне как сестра, поэтому позволь мне дать тебе большой сестринский совет, ладно?

Я киваю.

— Это нормально, что тебе страшно. По правде говоря, страх необходим. Если бы ты не тряслась от перспективы произвести на свет другого человека, чья крошечная жизнь будет целиком и полностью зависеть от тебя, то, честно говоря, дорогая, для этого аттракциона ты была бы слишком мала, ясно?

— Ясно.

— Но страх не означает, что ты не должна так поступать. Страшно, потому что это трудности, это перемены. Но в трудностях и переменах нет ничего плохого. Они всего лишь означают то, что означают.

Пока она говорит, в солнечном сплетении растет небольшой запас теплой уверенности.

— Ясно, — тихо говорю я.

— Я не знаю, какое решение для тебя будет правильным, Дэб. Но я могу сказать тебе вот что: я поддержу тебе во всем. Всегда. Если ты решишь отказаться от него, я готова обсудить с тобой это. Если оставишь и тебе понадобятся деньги, они у тебя будут. Потребуется помощь в уходе, пока ты будешь в школе, а мама на работе, я помогу… — в первый раз в жизни она запнулась, оглядывая свой шикарный дом. — Думаю, я смогу заламинировать тут все, чтобы защитить от разных жидкостей, выделяемых ребенком, и научусь менять подгузники и все такое.

Я чувствую такой теплый прилив благодарности, что хватаюсь за нее.

— Спасибо, спасибо, Эв, ты герой.

— Конечно, Белая лошадь, — Эви сжимает мою руку. — Разве я могла поступить иначе? Ты моя лучшая подруга. Поверь, когда началось все это дерьмо с Райаном и его тайной подружкой, меня здорово подкосило, — она смеется. — Я не могла есть, спать, краситься. Я была так зла, что у меня дрожали руки.

Почувствовав мое напряжение, она, должно быть, принимает его за крепкие объятия, и отвечает тем же.

— Почти никто из тех, кого я знаю в реале, меня не понимает, только ты. Я позвонила, ты пришла. Ты была рядом со мной тогда. Я рядом с тобой навсегда.

Она сжимает меня еще сильнее, ее руки словно из стали.

— Навсегда, — обещает она.

— Что ты делаешь?

Я пересиливаю желание прикрыть телефон руками, после чего с большой вероятностью с ним пришлось бы попрощаться. Оборачиваюсь через плечо. Полли стоит на пороге, я заслоняю собой трубку, если только она не подойдет ближе. Я молюсь, чтобы она не увидела, как я напряглась. Она сбросила с себя куртку и засучила рукава под жилетом с бомбой. Пот бежит по ее лбу, словно протечка по стене подвала. Она тяжело дышит, злобный зеленый огонек поднимается и опускается вместе с ее легкими.

— Ничего особенного по сравнению с тобой, — я стараюсь, чтобы голос звучал непринужденно. — Ты выглядишь так, словно только что в свинцовом пальто бежала марафон в гору.

— Практически, — кивает она. — Мне нужна твоя помощь.

Она поворачивается, не дожидаясь меня, и мне наконец удается выдохнуть.

Я хватаю телефон, но затем колеблюсь, лихорадочно похлопывая по своему похоронному платью. В конце концов я задираю подол и прячу телефон в нижнее белье, где он очень неудобно впивается в нежные части тела.

«Если я выберусь отсюда, — бормочу я себе под нос, — никогда больше не куплю одежду без карманов. Плевать, если это просто шарф. Платья? Я хочу карманы. Шорты? Карманы. Новый бюстгальтер, мадам? Только если я смогу пронести полкило кокаина и щенка корги в кармашке на чашке, спасибо».

— Эми! — Полли зовет меня из коридора. Я иду за ней, пытаясь двигаться так, будто у меня в штанах нет четырех дюймов холодного стекла и металла.

До болезни мама всегда ложилась спать последней. Каждый вечер перед сном она ходила по дому, расставляя посуду, выключая свет, выравнивая стопки бумаг. «Все поправить», — говорила она. Мы шутили, что единственная причина, по которой у нее не было еще одного ребенка, заключалась в том, что, если бы нас было больше двух, она не смогла бы решить, поставить нас по возрасту или по росту. И хотя ни Чарли, ни я никогда не признались бы в этом, мы считали такой ритуал успокаивающим; он казался таким же естественным, как и заход солнца. Когда она заболела совсем сильно, я попыталась заменить ее, но, несмотря на все мои усилия, постепенно разрастался беспорядок.

Неудивительно, что Полли вспотела — она только что здорово потрудилась во имя бардака.

Гостиная выглядит так, будто по ней прошелся ураган. На кофейном столике разбросаны бумаги: письма из налоговой, банковские выписки, счета старого маминого бизнеса по обеспечению информационной безопасности, все свисает с края, словно зарождающаяся лавина. Папины папки с документами опрокинуты на пол. Двери старого деревянного бюро распахнуты. Картина с панорамой Чикаго вырвана из рамы, полотно разрезано. Ноутбуки мамы и папы лежат открытыми на диванных подушках, похоже, у нее не возникло трудностей с паролями. Она даже разорвала чехлы от подушек и вытащила половину набивки. Перья разбросаны по ковру, как будто здесь случилась какая-то страшная птичья бойня.

— Что ты устроила? — Я должна была разозлиться из-за разрушений, которым она подвергла мой дом, но вместо этого я чувствовала странное… удовлетворение, как будто агрессия в моей вселенной пряталась где-то глубоко; я почти завидовала тому, что именно она продемонстрировала ее.

Она едва слушала меня.

— Ничего, — бормочет она. — Ничего. Я искала, искала, искала, и ничего!

Последнее слово превращается в сдавленный крик. Она стоит в эпицентре разгрома, но, похоже, даже не замечает его. Одной рукой теребя пушистые волосы на затылке, другой она держит телефон мамы. Она лихорадочно скроллит, ее взгляд скачет вверх-вниз.

— Ах! — она с отвращением бросает трубку, и та отскакивает от ковра. Я сглатываю, мне неудобно от осознания того, что ее тайный родственник охлаждает мои интимные места.

— Нет времени, — бормочет она, бросая взгляд на задернутые окна, словно ждет, когда что-то разобьет их. — Нет времени, нет времени, но он должен быть здесь, должен быть. Она все сохраняла. Никогда ничего не выбрасывала.

Я смотрю на нее пронзительным взглядом:

— Откуда ты знаешь?

— Что?

— Откуда ты знаешь, что она никогда ничего не выбрасывала?

Она фыркает и указывает туда, где содержимое ящика бюро разбросано по полу.

— Кажется, это вполне справедливый вывод, если учесть, что она сорок лет хранила открытки на день рождения.

Она облизывает губы, ее взгляд блуждает.

— Это открытки с пожеланиями здоровья, — тихо отвечаю я.

— Что?

— Большинство из открыток — с пожеланиями здоровья.

Она игнорирует меня. Коротко обстриженная, гладкая голова придает ей сходство с загнанной в угол змеей.

— Он должен быть здесь, — повторяет она. — Должен.

— Кто должен?

Ее взор останавливается на мне, и я могу разглядеть белки вокруг радужных оболочек. Я отступаю на шаг от этого взгляда и тут же чувствую предательское скольжение металла по коже промежности. Внутри меня все сжимается, когда моя находка перевешивается через резинку трусов и наполовину выскальзывает из белья. Я резко приседаю, едва успев поймать преступное устройство на своем бедре, зная, что все это время Полли пристально следит за мной.

— Что это было? — спрашивает она.

В панике я прижимаю руки к нижней части живота, удерживая через платье верхний край телефона.

— Я просидела взаперти несколько часов, я скоро лопну.

Полли реагирует так, будто я ее ударила:

— О господи, точно! — она хлопает себя по лбу. — Прости! Ты, должно быть, думаешь, что я какой-то похититель!

Ирония этого утверждения — достаточно крепкого, чтобы оглушить разъяренного бегемота, — пролетает мимо нее.

— Конечно, конечно, тебе нужно идти. Иди!

Ее голос переходит на крик, и на долю секунды я испытываю желание расслабить мочевой пузырь и описаться прямо перед ней, чтобы посмотреть, как она поступит — интересно, поймет ли она тогда, что она за похититель, — но сейчас она обняла меня и ведет в туалет на первом этаже, а я пробираюсь по коридору, сжимая телефон через платье, притворяясь, что не могу больше терпеть, и каждый раз ощущаю настоящий спазм в животе, когда она грозит коснуться этой чертовой штуки.

Я врываюсь в туалет, хлопаю дверью, резко закрываю замок и прислоняю лоб к дереву. Дрожа, я достаю телефон. Я прислушиваюсь, ожидая услышать удаляющиеся по коридору шаги, но за дверью тихо. Черт, она все еще здесь? Она прижимается ухом с другой стороны в нескольких дюймах от меня, слушая, писаю ли я?

Я добираюсь до унитаза, опускаю сиденье как можно громче, поднимаю платье и стягиваю нижнее белье. Я напрягаюсь и думаю о бесконечных чашках чая, которые люди вливают в тебя, когда ты скорбишь. Я думаю о водопадах и пении под дождем, но когда очень нужно, мочевой пузырь подводит меня. «Ну же, пузырь, — отчаянно думаю я, — где мы с тобой только ни были, писали в знаковых местах на четырех континентах…» Но нет, сухо как в пустыне. Я оглядываюсь. Мой взгляд остановился на кране — но это не то, идиотка, совсем не то. Нужен другой звук, пись-пись-пись-пись-пись… жидкость для полоскания рта!

На краю раковины стоит бутылка ярко-синей жидкости. Последние пару недель мама чистила зубы внизу, и мы, должно быть, оставили ее здесь. Я откручиваю крышку и, прикрывая пальцем горлышко, выливаю тонкую струйку, потом еще одну, а затем ровная струя течет между моих ног. Скрип у двери, и я представляю, как довольная Полли спешно отступает назад.

Я до сих пор не слышу ее удаляющихся шагов. Как бы тихо я ни шептала, я не могу рискнуть и позвонить. Нет, 999 не поможет мне. Я поднимаю телефон и…

«Кто они, черт возьми?»

У меня не было возможности взглянуть на телефон с того момента, как он включился. Облако приложений заслоняет обои, но когда я сметаю их в сторону, то вижу двух симпатичных молодых девушек с косичками и брекетами, улыбающихся прямо в камеру. Они определенно сестры, может быть даже близнецы. Я никогда не видела их прежде.

Может, это фотография из интернета? Возможно, это обои на телефон, и у мамы никак не доходили руки их сменить. Но ведь в качестве обоев обычно ставят закаты, тропических лягушек и другое живописное дерьмо, не так ли? А не настоящих, живых людей.

Стук в дверь заставляет меня подпрыгнуть. Мокрые от жидкости для полоскания пальцы скользят по телефону, и сердце замирает, когда я чуть не роняю его в унитаз.

— Что ты там делаешь? — кричит Полли за дверью.

— Что ты хочешь? Лекцию по биологии?

— Я давно ничего не слышала.

— Я жду последние пару… капель, — я возвращаюсь на место. — После того как ты меня заперла, я уже и не знаю, когда в следующий раз попаду в туалет, поэтому пытаюсь выдавить из себя все, что могу, черт возьми!

Похоже, это ее заткнуло, хотя бы ненадолго.

Я смотрю на щеколду на двери. Она не толще карандаша, удерживающие ее винтики уже наполовину вылезли из стены (еще один пример хаоса, которого мама никогда бы не допустила). Полли при желании с легкостью могла бы открыть дверь. У меня мало времени.

Палец нависает над иконкой сообщений, но в мгновенном приступе беспомощности я понимаю, что не знаю наизусть ни номера отца, ни Чарли. Вместо этого я нажимаю на приложение электронной почты.

Пока входящие загружаются, я просто разглядываю строчки. На экране полно имен, которых я никогда раньше не видела.

Сюзанна Джемисон

Заха Патель

Ник Грумсман

Я прокручиваю вниз, переводя взгляд с имен на темы писем:

Я чувствую, как кольнуло сердце. Для этого маме нужен был секретный телефон? Она поддерживала личный диалог со своими врачами? Может быть, она решила, что мы не рассказываем всю правду о ее диагнозе, и хотела узнать его напрямую.

Я вспоминаю о том, как каждую ночь она бродила по дому, расставляя все по местам. Как сильно ей нужен был порядок в ее мире. И насколько хаос в ее клетках, должно быть, испугал ее. Это было так похоже на нее — держать все под контролем.

Я открываю верхнее письмо в папке входящих. Дорогой Бен — так оно начинается. Я моргаю. Неужели первое попавшееся мне письмо было отправлено не тому адресату?

Я возвращаюсь обратно в папку и открываю следующее письмо. Дорогой Бен.

И еще одно. Бен.

Привет, Бен!

Дорогой мистер Смит.

Дорогой Бен…

Я закрываю приложение почты и выдыхаю, уставившись на двух улыбающихся девочек. Я ошиблась. Маме этот телефон нужен был не для бесед с врачами. Это вообще был чужой телефон.

«Мама стащила телефон какого-то доктора?»

В голове полная неразбериха. Может быть, это какое-то специальное приложение для врачей? Что-то связанное с рецептами? Она крала собственные лекарства? Не помню, чтобы ей отказывали назначать какие-то наркотические вещества. И вообще, откуда у нее эта чертова штука?

Очередной стук в дверь, я вздрагиваю, пот выступает на лбу.

— У тебя все в порядке, Эми? — обеспокоенно спрашивает Полли.

— Подожди! — я вскакиваю и нажимаю кнопку слива. — Я мою руки.

Я собираюсь снова открыть почту — ответы я найду потом, а пока мне нужно написать папе, — но пальцы дрожат, и я нажимаю не на ту иконку: не почты, а зеленой карты справа от нее. Шепотом ругнувшись, я собираюсь закрыть карту, но вдруг замираю. На экране появилась маленькая синяя точка, показывающая местоположение телефона, но это не наша улица. Это даже не Лондон.

Согласно GPS-координатам, телефон находится в большом доме на перекрестке дорог, окруженный полями, в самом центре графства Суррей. И это странно, потому что, глядя в узкое окно ванной комнаты, я вижу дорожный знак с почтовым индексом SE22.

Еще несколько секунд я в оцепенении, пульс в ушах заглушает шум воды из крана, пока я изо всех сил пытаюсь осмыслить все это. Полли, возможно, стучит сейчас в дверь, но вряд ли я услышу ее.

Я вспоминаю разбросанные по всей гостиной счета. За цифровую безопасность, которой занималась мама, за защиту от миллиона трюков, которые кто-то может использовать, чтобы проникнуть в вашу онлайн-жизнь. Я ошиблась насчет нее уже дважды за несколько минут. Этот телефон не украден.

Это клон.

Телефон здесь, со мной, в Ист-Далвич, но его операционная система загружена на близнеца в зеленом графстве неподалеку от Лондона.

Я выдыхаю. Меня трясет так сильно, что карта передо мной размывается. В памяти всплывает голос.

Она никогда ничего не выбрасывает.

Тон, которым Полли произнесла это, — не предположение, основанное на содержимом ящиков в гостиной, — нет, она сказала так, будто это давно известный факт. Она не догадалась. Она знала.

Она знала маму.

Мама никогда не выбрасывала то, что, по ее мнению, могло когда-нибудь пригодиться, но она также ничего не хранила просто так. Есть множество причин, по которым можно иметь секретный телефон. Несколько, по которым можно оставить у себя украденную трубку. Но есть только одна причина, по которой вы храните устройство-клон…

…чтобы шпионить за владельцем оригинала.

Я снова гляжу в окно ванной комнаты. Оно слишком маленькое, чтобы вылезти, но она все равно старательно обклеила его лентой. Тщательно, методично, как мама.

Я не знаю, какова связь между моей матерью и женщиной с бомбой, которая не слишком терпеливо ждет, когда я закончу опорожнение своего мочевого пузыря, но я начинаю думать, что, может быть, — это только предположение, несмотря на ее стримерскую стрижку, — я чего-то не знаю.

Там, где пол был вскрыт для установки унитаза, есть незакрепленная плитка. Секунда уходит на то, чтобы выключить телефон — я не знаю, когда у меня появится возможность зарядить его, — и я прячу его в щель и задвигаю плиткой.

«Ладно, — я выпрямляюсь, уставившись на себя в зеркало. — Я выхожу».

Танцоры нависают надо мной в потрепанных временем нарядах. Я разглядываю их изображения на выщербленных стенах. Каждому размытому лицу я мысленно придаю возможное выражение Райана: шокированное, восхищенное, разъяренное, преданное.

Дрожа, я провожу большим пальцем по телефону. Его ответ по-прежнему отображается на экране блокировки.

Что за спешка? Хорошо, я буду там, как только смогу.

Сама не знаю, почему я выбрала Танцевальный зал. Может быть, потому, что здесь, даже сейчас, я чувствую себя ближе всего к нему и, надеюсь, он чувствует то же самое. Сейчас мне нужна вся поддержка, которую я только могу получить.

«Мне снилось прошлой ночью, как на белом коне, на белом коне я скачу к океану, — я пою тихо, мое дыхание растворяется в свете лампы. — Где гребни волн разбиваются о скалы, но от тебя ни весточки, ни звука. Я мчусь в Нью-Йорк, и посреди суеты снующей толпы и шумных дорог я спрашиваю у стариков и таксистов, кто знает о тебе, пусть даст хоть намек…»

Я продолжаю, с каждым куплетом мой голос звучит все громче и громче. Я смутно беспокоюсь, что случайные прохожие на улице услышат поп-балладу, доносящуюся из здания под снос, но это лучше, чем тишина, и я продолжаю петь.

«На белой лошади скачу по городу, где улицы вымощены звездааааами…

…Но где бы я ни оказался, я знаю, что останусь там, где ты».

Он стоит у входа, одной рукой придерживая отогнутый в сторону лист забора в тот самый момент, когда его песня затихает. Он улыбается идеальной любопытной улыбкой, и мне сразу становится стыдно, что я вообще сомневалась в нем. Конечно, он здесь. Конечно, он останется со мной. Райан любит меня.

Я приподнимаю бровь и смотрю на него.

— Ты случайно пришел именно на этой строчке?

— Ну, знаешь ли, пятьдесят процентов успеха — это… — он делает внезапную паузу, достаточно длинную, чтобы пересечь усыпанный щебнем пол и поцеловать меня, — удачный момент.

Я смеюсь:

— Значит, ты стоял там с третьего куплета в ожидании сигнала к выходу.

«Слушая, как я пою», — думаю я, но не говорю. Каждой щекой я чувствую горячий укол от этой мысли, но мне приятно.

— С середины второго, но не потому, что я хотел сделать эффектный выход. Мне просто нравится слушать тебя. Кроме того, здесь это было уместно.

— Почему именно здесь?

— Посмотри вниз.

Я смотрю. Сначала я вижу только пыль, маленькие камни и мышиный помет, но затем замечаю, как свет уличных фонарей, пробивающийся сквозь отверстия воздуховода на крыше, украшает пол точками света.

«Улицы вымощены звездами…»

— В песне «White Horses» говорится об этом месте? — спрашиваю я взволнованно. — Это и есть твой секретный город?

Он лучезарно улыбается мне, и вдруг я ощущаю, насколько мы с ним близки — это место, столь ценное для нас обоих, является основой моей любимой песни.

— Что случилось? — спрашивает он, дыша на руки и растирая их. Похоже, тут холодно, но я не замечаю этого. На моем лбу сейчас можно поджарить стейк, — наверное, из-за ребенка. Эта мысль каждую секунду крутится в моей голове — наверное, это из-за ребенка. Болят колени: ребенок, немного кружится голова: ребенок, смешно бурлит живот: ребенок. Я прислушиваюсь к своему телу, как маленькая девочка прислушивается к старому дому, в котором, как ей говорили, живут привидения, и приписываю каждый скрип и шорох таинственному жителю, растущему во мне.

— Если это предлог для ночного свидания, — говорит он, обнимая меня за талию, — то не пойми меня неправильно, я поддерживаю идею, но завтра утром у нас съемки на телевидении, и мешки под моими глазами будут выглядеть как пара толстых парней в гамаках, так что…

— Я знаю, — заикаюсь я, — я… я… извини, просто…

Пульс стремительно учащается, и это заставляет меня задуматься о еще более быстром сердцебиении ребенка. И на мгновение, вопреки всему, мне кажется, что он услышит его и мой секрет раскроется, прежде чем я смогу подобрать слова.

— Эй, эй, что случилось? — он поднимает мой подбородок и мягко прижимает свои губы к моим, пока я не перестаю дрожать.

— Я такая горячая, даже удивительно, что я еще не подпалила тебя, — бормочу я.

Он смеется:

— Могу ли я узнать решение судей по данному вопросу? Динь! Все согласны. И дополнительные очки за уверенность.

Он подходит ближе:

— Это возбуждает.

— Нет, я имею в виду, мне физически жарко.

— Я о том же.

— Я хочу сказать, термодинамически. Наверное, это из-за ребенка…

Мы оба застыли, я еще договариваю слово, и получается протяжное ребенкааааа, а затем тишина.

Дар речи возвращается ко мне первой…

— Я не хотела… это было… я сама только… я…

В этом разговоре у меня был запланирован суперсложный прыжок с тройным сальто назад, но вместо этого я просто шлепнулась на живот, потому что неправильно оценила длину доски. Ну что ж, я уже прилетела. Он по-прежнему таращится на меня, словно его поставили на паузу, поэтому я хватаю его за руку и неуклюже нарушаю тишину.

— Да. Я беременна. Прошло почти три месяца, но я узнала только вчера. И да, я напугана и немного взволнована, но еще я счастлива.

Я выдыхаю долго и медленно.

Он открывает рот, но, прежде чем он начинает говорить, я добавляю:

— Я оставлю его.

Он моргает. Его рот все еще открыт. Он захлопывает его.

— Райан?

— Да?

— Ты же знаешь, что ты пока не сказал ни слова, да?

— Да.

Он снова моргает и трясет головой, будто только что проснулся.

— Да, извини. Я, эм, три месяца? Как такое возможно?

— Ну, когда папа-медведь и мама-медведица…

— Я хотел сказать, как ты не узнала раньше?

Я пожимаю плечами.

— Не то чтобы со мной это случалось прежде. У меня была куча симптомов беременности, но они также являются симптомами шестисот пятидесяти семи других состояний организма, как я узнала на WebMD.

— Я просто подумал, что ты бы сразу узнала, это же твой живот.

— Я не владею какой-то мистической магией понимания содержимого матки, Рай. Я узнаю, что происходит в моем теле, так же, как и ты: куча смутных и сбивающих с толку сигналов, невольный самообман и в итоге поездка к врачу.

— Но ты уверена.

— У меня есть результаты УЗИ. Я видела обе ножки. Да, я уверена.

Он вздрагивает.

— Я имею в виду, ты уверена, что оставишь его.

Мои внутренности скручиваются в узел.

— Да, — говорю я. Я дрожу, но стараюсь, чтобы голос звучал твердо.

— Потому что ты… — слава богу, слава богу, слава богу, он останавливает себя. — Я хочу сказать, мы еще слишком молоды.

Я крепче сжимаю его руку.

— Я достаточно взрослая, чтобы знать, чего хочу.

Он тяжело сглатывает. В его глазах я вижу, как он проходит через то же, что и я, прокручивая возможные варианты будущего, как лица в игре «Угадай кто». Я с тревогой наблюдаю за ним, надеясь, что ему понравится оставшийся вариант. Кажется, он рассматривает меня в ответ, как будто пытается оценить мои мысли. Его взгляд метнулся от моего лица к животу, к рукам и обратно. Он смотрит на свой секретный город, закрывает глаза и выдыхает. Он долго смотрит на меня. Я улыбаюсь, стараясь не показывать отчаяние.

— Что ж, — говорит он, — я думаю, это здорово.

— Ты… правда?

— Да! Ты же знаешь, я всегда хотел быть папой, да?

Я не знала этого. Перед встречей я изучала его недавние интервью, словно куриные кишки, пытаясь предугадать, как он может отреагировать на новость. Его, конечно, спрашивали о планах на семью, на будущее, но ответ был скупым и туманным: «В данный момент я сосредоточен на музыке».

— Я имею в виду, — продолжает он, — это, конечно, трудно принять, но… — он одаривает меня улыбкой, которую я видела в семнадцати музыкальных клипах, на пяти обложках альбомов и девяти миллиардах журнальных разворотов. — У нас будет ребенок.

Прекратив притворяться сдержанной и невозмутимой, я запрыгиваю на него и висну на шее, целуя в щеки и лоб, а затем нахожу его губы и растворяюсь в них.

Наконец остановившись, чтобы вздохнуть, я спрашиваю:

— Как мы сообщим остальным?

Он пронзительно смотрит на меня.

— Ты хочешь предать это огласке, сейчас?

— А ты нет?

Он колеблется.

— Да, да, конечно, хочу, но… это будет бойня. Полный Цирк дю Солей, каждый шаг твоей жизни, каждую минуту твоего дня. Я хочу уберечь тебя от этого, если смогу.

— А ты сможешь?

Он всасывает воздух сквозь зубы и задумывается:

— Нет.

Как это все тупо. Должно быть, он замечает мое выражение лица и спешит подбодрить.

— Но мы можем смягчить это, вместе, может быть. Если мы будем осторожны. Кроме того, ты всегда была заинтересована в том, чтобы хранить наши отношения в тайне, как и я.

«Только потому, что я не хотела, чтобы моя голова украшала шипы на причудливой кованой кровати Эви», — думаю я, и от мысли о ней мой желудок выворачивает наизнанку. Мозг скачет дальше, сочиняя твиты, заметки и обновления, представляя себе виртуальную армию, которая, несомненно, направляется в мою сторону. Тем не менее избегать этого — один из вариантов, который мне больше не подходит.

Наверное, это из-за ребенка.

— Не думаю, что молчание — это выход, Рай. Я видела это только по телевизору, но из того, что я знаю, роды — дело шумное. И грязное.

Он морщится:

— У нас еще есть время.

— Шесть месяцев, — отвечаю я. — Из них максимум три до момента, когда я буду выглядеть так, будто проглотила «Фольксваген-жук», это вызовет еще больше вопросов от моих любопытных друзей.

— Хорошо.

Он принимается шагать туда-сюда, щебень на полу старого музыкального зала трескается у него под пятками.

— Хорошо. Оставь это мне, ладно? У нас есть… люди, которые этим зарабатывают на жизнь.

— Рождением детей?

— Общением с прессой про них.

— Твоих детей? У тебя уже столько детей, что с ними работает целая индустрия? — я дразню его, все еще сияя от его утверждения: «у нас будет ребенок». Но он не смеется.

— Я имею в виду, что эти люди помогают нам с деликатными новостями, чтобы мы могли контролировать информацию, когда один из нас допускает… — Он замолкает, не желая говорить слово ошибка. Но я знаю, что он собирался сказать, и, хотя понимаю, что это правда (и не могу сказать, что это было умышленно с моей стороны), но по ощущениям похоже на небольшой удар в живот.

Он видит мою реакцию и возвращается ко мне, обхватывая мою голову руками.

— Я люблю тебя, ясно? Доверься мне. Ты веришь мне?

Я заглядываю в глаза, которые — всего полгода назад я бы ни за что не поверила в это — смотрят на меня.

— Конечно, верю.

— Огромное значение имеет то, как такие вещи преподносятся. А наши ребята лучше всех знают, как правильно об этом сказать. Так что, пожалуйста, пожалуйста, Кэт, больше никому не говори. Оставь это мне.

Его глаза широко раскрыты, серьезны и обеспокоены за меня — я не могу не кивнуть.

— Ты же не будешь затягивать, правда? Такой большой секрет сложно хранить, и он становится больше с каждым днем.

— Я позвоню им на этой неделе, — обещает он и целует меня, словно запечатывая губами мое молчание.

В кармане пальто завибрировал телефон. Я достаю и заглядываю в него через плечо Райана. Это от Эви. Я открываю сообщение и вдруг чувствую, что в животе похолодело. В этот раз, похоже, дело не в ребенке.

Сообщение состоит из одного слова — Объясни — и ссылки. В описании сказано, что ссылка ведет на сайт The Sun. Страх выжигает мне горло, но у меня нет выбора. Я перехожу по ссылке.

НЕУЖЕЛИ ЭТО ГОЛОС ТАЙНОЙ ПОДРУЖКИ РАЙАНА?

Ниже видео ужасного паркура Райана с ютуба. Странно, я была уверена, что изначально он выложил его в инстаграме.

— Рай?

— Да, детка?

— Помнишь, как ты опубликовал видео с паркуром у себя в инстаграме?

— Да? — Он почти не слушает. Сидит на корточках среди развалин и стучит двумя маленькими камушками, словно заскучавший малыш, воображающий, что заставляет двух кукол сражаться.

— Прежде чем выложить его, ты вырезал звук из видео?

Он хмурится:

— Что? Нет, я никогда не парюсь с этим. Просто отключаю звук в инсте.

Не говоря ни слова, я передаю ему свой телефон. В центре экрана соответствующий отрывок статьи:

Анонимный сотрудник Instagram, называющий себя Фанатом, утверждает, что разместил видео с восстановленным оригинальным звуком.

Потрескивающее эхо говорит мне, что Райан запустил ролик. Я слышу бегущие шаги Райана, его ворчание от усилий, когда он прыгает от стены к стене вниз по лестнице, его удивленный вскрик, когда он не смог ухватиться, а затем…

«РАЙАН!»

Мой голос, чуть металлический от динамика телефона, но безошибочно мой, кричит его имя. Эви слышала, как я кричу это имя, тысячу раз раньше.

Объясни.

Такое чувство, будто мир рушится, и мне приходится сесть. Я опускаюсь на корточки посреди пыли и мышиного дерьма. Райан с тревогой приседает напротив. Только с четвертой попытки мне удается заговорить.

— Похоже, — хрипло произношу я, — тебе придется позвонить своим людям чуть раньше, чем ты думал.

— На что это похоже? — спросил Чарли. Его лицо было обращено ко мне, закрытые глаза лишь подчеркивали его беззащитность.

— Ты можешь попробовать сам и узнать, — предложила я, мягко нанося тушь на его ресницы.

— И пожертвовать вот этим? — он приложил руку к своим волосам. Он уже довольно давно носил длинные волосы, будучи солистом одной готической группы, чья музыка сотрясала стены, когда я пыталась делать домашнее задание.

— Ты мог бы сделать стрижку андеркат.

— Вряд ли. Кроме того, зачем мне пробовать, если ты можешь все мне рассказать.

— Это трудно описать.

— Я верю в тебя.

— Это… наверное, я бы сказала, что это безопасно.

— В отличие от чего? — удивился Чарли. — Или ты имеешь в виду, что ты, например, следишь за трансляцией бейсджампера вместо того, чтобы рисковать по-настоящему?

— Нет, я имею в виду, что это безопасно, потому что это личное, но нет никаких отказов. Тебе не нужно беспокоиться о том, что тот, на кого ты подписан, двуличен или пытается ограничить твои чувства. Ты перестаешь быть собой, глядя на мир другими глазами. Ты знаешь, что человек, за чьим стримом ты следишь, абсолютно открыт и честен с тобой. Это… доверие, я думаю. У меня с ним иногда бывают трудности.

Он рассмеялся.

— Что?

— Будем следить за морем, — сказал он. — Если заметим мощный прилив, то это все потому, что луна сошла с орбиты из-за твоей чрезмерной скромности.

— Ой! — я взмахнула ладонью над его головой, изображая подзатыльник.

— Да брось, Эми. Если бы я сказал тебе, что небо синее, ты достала бы палитру цветов Dulux для проверки.

— Что ж, — я отложила тушь и взяла тени для век. — Тебе самому не помешало бы чуть больше скептицизма, приятель. Тогда, возможно, ты не позволил бы мне сделать из тебя пьяного клоуна.

Его глаза открылись, и он поднял руки, чтобы защитить лицо от кисти.

— Шучу! Шучу. Ты будешь выглядеть как гот-принц, о котором так мечтают твои депрессивные шугейз-девицы.

На мгновение он показался растерянным, затем откинулся на спинку стула, закрыл глаза, и его улыбка вернулась. Я удивилась. Он действительно доверял целому миру. Поразительно, ведь мир только и делал, что пинал его по всем мягким местам, до которых мог дотянуться его ботинок со стальным носком.

— С кем у тебя было в последний раз? — спросил он.

— Я не уверена, что готова разговаривать об этом со своим младшим братом.

Он шлепнул меня по руке.

— Ты знаешь, о чем я. За чьим стримом ты следила в последний раз? Какой-нибудь мажор? Или модель?

— Почему? Потому что я, такая страхолюдина, отчаянно хочу знать, каково это — быть красивой? — раздраженно спросила я.

— Вспоминай все надуманные обиды, если хочешь. Вопроса это не изменит.

Я вздохнула.

— Девушка, которую я нашла на форуме. У нее два года назад умер папа.

— Боже, — пробормотал он. — Я думал, ты выберешь того, кто работает в контактном зоопарке или что-то вроде того.

— Зачем? Если мне захочется посмотреть на милых зверюшек, я справлюсь сама. В интернете полно картинок.

Он не озвучил очевидного ответа: если бы я подождала несколько месяцев, то сама смогла бы испытать тяжелую утрату. Вместо этого он задал вопрос, который задала бы я. Единственный важный вопрос.

— Это всегда так? — от мольбы в его голосе у меня сжалось сердце. — Лучше не будет?

На мгновение я подумала о том, чтобы солгать ему и использовать его доверчивость во благо.

— В ее случае — нет, не будет, — призналась я. — Она предупреждала меня до того, как я подключилась.

— Тогда зачем?

Я взвесила вопрос, прежде чем ответить на него.

— Чтобы знать, что это нормально. Бояться. Что я не слабая, потому что мне страшно.

Он вздохнул, тепло его дыхания коснулось моего запястья.

— Ненавижу, когда так говорят о тебе, понимаешь?

В памяти тут же всплыла утренняя перепалка: небольшой поток гнева от кучки папаш-придурков, которые жаловались, что я превращаю их сыновей в долбоебов (долбоеб — фантастически полезное слово в интернете, любой, кто использует его, мгновенно отправляется в игнор).

После этого горстка анонимных троллей с криками обвинила меня в том, что я уничтожила общество, каким мы его знаем, и скинула мне ссылку на статью о четырех мальчиках, которые оказались в больнице после взлома настроек безопасности и наблюдения за стримом в течение тридцати шести часов, без сна и еды, кроме чипсов. По всей видимости, они следили только за тем, что мы называем «поток плохих новостей»: репортер стримит из зон боевых действий, сторонники теорий заговора и парочка более эмоциональных стримов, включая мой. Официальная точка зрения представителей Heartstream состояла в том, что настройки безопасности были установлены неспроста, и обвинять их — все равно что винить гель для рук за то, что его пьет алкоголик. Я не разделяла этой уверенности, и после прочтения отчета у меня внутри словно осталась дыра. Тем не менее на каждую историю, подобную этой, приходила сотня личных сообщений от подписчиков про то, что они больше не чувствуют себя одинокими, так что же мне было делать?

Мама, папа, даже Heartstream Inc. умоляли меня не вмешиваться. «Это не твоя проблема», — говорили они мне. На что я только молча смотрела на них. Как заставить их понять? Какой, к черту, смысл во всем, в этом общении, в этой связи, в этих чувствах, если хотя бы иногда я не вижу в этом своей проблемы?

«В жизни каждого должен пролиться дождь, — говорила мама в день постановки диагноза, — а иногда даже ливень».

Теперь интернет может донести каждую каплю до твоей комнаты. Я думаю, что некоторые люди нуждаются в поливе. А другие, если не будут осторожны, могут утонуть.

— Я просила тебя не читать упоминания обо мне, приятель, — сказала я Чарли.

— Я знаю, но это так меня злит. Ты — самый сильный человек, которого я знаю.

Странно, что я могла часами следить за самыми интимными эмоциями незнакомцев, но личного всплеска искренности от моего маленького брата было достаточно, чтобы на щеках вспыхнул лесной пожар.

— Все готово, — поспешно сказала я. — Открой глаза.

Он моргнул и уставился в зеркало в моих руках.

— Нравится?

Он завизжал, надеюсь, от восхищения.

— Я похож на зомби! Совершенно жалкого зомби!

— Который только что уронил рожок мороженого со вкусом мозга, не меньше!

— Идеально! — он обнял меня. Я обняла его в ответ. Цепи на его брюках из латекса зазвенели.

— Я не единственная, кто огребает за то, что публично остается самой собой, — сказала я с тревогой. — Знаешь, эти тупые козлы из твоего класса будут лезть к тебе в школе, если ты придешь в таком виде. Я поддержу тебя, но, когда я буду на уроках… — Я замолчала.

— Я знаю, но они всегда найдут повод поиздеваться надо мной. Уж лучше я буду выглядеть круто, когда они пристанут ко мне.

Он сглотнул, но под белым макияжем я заметила, как они стиснул свою маленькую челюсть. Я сжала его плечо.

— Знаешь что, Чакмонстр? Я считаю, что самый сильный человек, которого ты знаешь, живет в нашем доме.

Это случилось так быстро, словно отлив сменился приливом. Только что тропинка к входной двери была свободна, а в следующий миг узкая территория нашего палисадника оказалась заполнена мужчинами в футболках и толстовках с огромными камерами на шеях. Самый смелый, лысеющий белый парень, чьи глаза были слегка желтоватыми, словно сваренными в остатках жира, подошел прямо к входной двери и просто держал палец на звонке минут пять, пока я в конце концов не спустилась вниз и не вытащила батарейки из звонка. Пронзительный настойчивый звук был похож на бур, разрушающий мою жизнь.

Теперь они просто ошиваются на улице, уставившись в свои телефоны, куря, засоряя нашу тропинку сигаретными окурками, как будто они на домашней вечеринке, которая перетекла на улицу. Они были здесь всего пятнадцать минут, но вокруг каждого из них уже царила аура скучающего профессионализма, демонстрирующая, что они готовы ждать столько, сколько потребуется.

Я переношу вес с ноги на ногу, все еще не привыкнув к изменениям в балансе тела, вызванным моей постоянно расширяющейся маткой. Я то и дело подхожу к двери, готовая открыть ее и крикнуть, чтобы они ушли, прогнать, будто они — мухи, копошащиеся над трупом моей личной жизни. Но каждый раз не решаюсь на это, ужасно боясь показаться.

Вместо этого я поднимаюсь обратно наверх и, отодвигая занавеску в сторону, фотографирую папарацци на телефон. И отправляю Эви фото со словами: «Это ты???»

Я не слышала ее с той ночи, когда она одним словом потребовала объяснить, почему видео заканчивается моим криком. Ясное дело, я так и не ответила ей. Что я могла сказать? И она больше не спрашивала.

Конечно, если бы Эви захотела раскрыть меня, она могла бы сделать это той же ночью. Зачем ждать четыре месяца? Teenage Petrolhead всегда была девушкой, жаждущей быстрых результатов.

— Мне казалось, что месть лучше всего подавать холодной? — спросила я ее однажды, когда она набросилась на какого-то Рикера, предавшего нас своим скептицизмом. Она с удивлением посмотрела на меня.

— Не волнуйся, осадок останется.

Я смотрю на экран до тех пор, пока он не гаснет, но ответа нет. Может быть, это была не она. Что она говорила? Ты не единственный Рикер в Грэнфорд-Хай. Возможно, какая-нибудь другая девушка услышала запись и сложила два плюс два.

Палец висит над иконкой RickResource, но я не нажимаю. Если меня раскрыли, не уверена, что смогу выдержать то, что увижу там.

Вместо этого я открываю сообщения и отправляю фото папарацци Райану:

Похоже, мы оба теперь знамениты, — пишу я, добавляя взволнованный смайлик. — Ты в этом профи, что мне делать?

К моему крайнему удивлению, его ответ прилетает мгновенно, и от его резкости мне становится не по себе.

Ничего не делай. Ничего не говори. Оставайся внутри.

Боже, Рай, — пишу я в ответ.

Не дай им увидеть тебя.

Так и есть. Обмен сообщениями, такими же обрывистыми, как рявканье сержанта-инструктора, но это самое длинное, что я получила от него за две недели. Я прокручиваю переписку вверх. Перечитывать их — все равно что трогать больной зуб языком.

С первого взгляда заметно, что соотношение так себе. Три небесно-голубых прямоугольника на каждый серый, и чем дальше, тем сильнее расходится маленький шов тревоги.

Я вздрагиваю от милой фразы «все девочки в школе спрашивают, кто отец». Я написала так, будто мы все собирались вместе, охотно сплетничая, как в фильме «Бриолин». На самом деле это, скорее, было как на уроке математики, когда миссис Чен спрашивает: «Если х стремится к нулю, что стремится к бесконечности?», а Лорен Коул отвечает: «Число мужчин, которые побывали в трусах у Кэт, верно?» Все смеются, а миссис Чен строго глядит на мой живот и ничего не говорит, как будто я заслужила это.

Маленький паук гнева вползает в горло. Я жду не дождусь момента, когда сотру злобные улыбки с их лиц тем фактом, что мужчина у меня был всего один и это самый сексуальный мужчина, по версии журнала Elle, в течение последних двух лет.

Ответы Райана всегда приходят в тот момент, когда они нужны мне больше всего — когда ноги готовы отвалиться после нескольких минут ходьбы от школы до дома или когда я шатаюсь по утрам, словно контуженый жеребенок, потому что почти вся ночь ушла у меня на то, чтобы найти удобное положение для сна. Я дорожу ими и перечитываю снова и снова, склонившись над экраном телефона посреди темной спальни, словно это пламя свечи, источник тепла и света.

Каждое сообщение от него успокаивает меня. Его специалист по связям с общественностью был болен, но теперь вернулся. Мы почти готовы, остались последние штрихи. Тут кое-что случилось, и им нужно это переосмыслить, но все будет хорошо. Пока они в Азии, разница во времени усложняет ситуацию, но он позвонит ему, чтобы закрыть вопрос, как только вернется. Каждое сообщение заканчивается одинаково.

Я люблю тебя. Очень жду встречи с нашим малышом.

Наш малыш. Интересно, знает ли он, что каждый раз, когда я читаю эти слова, меня словно согревает изнутри горячий напиток в морозную ночь.

Конечно, живот растет так быстро, словно собирается завоевать Западную Европу, так что его желание, вероятно, скоро исполнится.

«Слишком долго, — постоянно напоминает ноющий голос внутри меня. — Прошло четыре месяца, а он до сих пор не сделал публичное заявление».

Он сделает, я продолжаю сопротивляться. Он должен это сделать, потому что скоро появится либо слух, либо ребенок, и если это будет малыш, то новости все равно разлетятся.

Гул снаружи отвлекает мое внимание от экрана.

— Миссис Канчук! Миссис Канчук! Лори!

— Кто вы все, черт возьми?

Я подглядываю сквозь занавеску. Мама пробивается сквозь толпу, стараясь не задеть журналистов пухлыми пакетами Tesco. Они ей никак в этом не помогают.

— Миссис Канчук, ваша дочь встречается с Райаном Ричардсом?

— Прочь от моей двери, вы, свора гиен!

— Правда ли, что они тайно встречались в течение многих месяцев?

— Я скажу тебе, что правда: если ты не уйдешь с моей территории и не оставишь мою дочь в покое, то обнаружишь эту камеру у себя в одном месте. И мне плевать, на какого говнюка ты работаешь.

Журналистом, с которым она разговаривает, оказывается мужчина с желтушными глазами, трезвонивший в звонок, и он даже не пытается убраться с ее пути. Он ухмыляется. Мама вздыхает. Она ставит покупки на землю, стараясь не уронить яйца, лежащие сверху в правой сумке. Она выпрямляется и демонстративно медленно завязывает волосы в хвост, а затем делает шаг и останавливается менее чем в футе от Желтушных глаз.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — говорит она достаточно громко, чтобы я и все папарацци в маленьком палисаднике услышали. — Я большой, крепкий мужчина, и очень забавно, что эта маленькая женщина угрожает мне. Более того, я имел дело с самыми суровыми профессиональными телохранителями, которых только могут нанять богатые и знаменитые, — с чего я должен опасаться агента по страхованию, женщину средних лет из Доркинга?

Мистер Желтушные глаза по-прежнему ухмыляется, но у него на лбу мерцает блеск, возможно от пота. Я не виню его, ведь этот приятный, спокойный тон, который использует мама, является признаком того, что врата ада скоро сорвет с петель.

— Но, — продолжает мама, — есть несколько моментов, которые ты не учел.

Она загибает пальцы:

— Во-первых, профессиональных вышибал, с которыми ты сталкиваешься лицом к лицу и так гордишься этим, на самом деле в большинстве случаев учат тому, как не причинить тебе слишком большой вред. В конце концов, это их работа — применять силу. И они не хотят, чтобы им постоянно предъявляли иски.

— Во-вторых. — Желтушные глаза нервно переводят взгляд на мамину руку, когда она разгибает второй палец. — Хотя я хожу только раз в неделю, по вторникам, я достаточно долго занимаюсь крав-мага, чтобы получить черный пояс. Нас, к сожалению, не учат, как не причинять вред. Только тому, как вывихнуть суставы и сломать кости. И тебе лучше не знать, что нас учат делать с гениталиями.

— В-третьих. — Палец вытягивается, и рука падает, как лезвие гильотины. Мама быстро сокращает оставшееся расстояние. Журналист заметно вздрагивает. — Я защищаю не босса. А свою дочь, — шипит она на него. — А значит, если ты попытаешься проверить, на что я способна, я тебя, сука, поимею.

Желтушные глаза больше не улыбается. Он пятится и падает в розовый куст. Он поднимается, все лицо исцарапано. Она бесстрастно смотрит на него, пока он обходит ее.

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как сердцебиение постепенно успокаивается. Окно немного приоткрыто, поэтому я весьма четко слышу его бормотание:

— Плевать. Время играет против твоей маленькой шлюхи, что бы ты ни делала.

Мамино выражение лица не меняется, но она движется как змея. Она хватает запястье и скручивает его в замок за спиной, заставляя журналиста встать на колени — он издает звук, похожий на визг свиньи. Свободной рукой она берет за объектив его тяжелый фотоаппарат и поднимает так, будто собирается опустить его ему на голову.

Воздух наполняется жужжанием щелкающих затворов. Мама замерла перед нацеленными на нее объективами, напоминающими стволы ружей, стреляющих снова и снова. Теперь она выглядит смущенной и напуганной, а я вижу, как эта фотография расходится по всему интернету, и нет-нет-нет-НЕТ!

Не успев опомниться, я оказываюсь у двери, дергаю ручку на себя и кричу: «ОСТАВЬТЕ ЕЕ В ПОКОЕ!» — во все горло.

Секунда гробовой тишины, и град щелкающих затворов возвращается с удвоенной силой, словно ураганный ветер вновь нагнал облака, и в этот раз они направлены на меня. О маме все забыли. Даже Желтушные глаза сумел вернуть себе камеру и теперь лихорадочно снимает.

— Кэт! — кричат они. — Кэт Кэт Кэт Кэт Кэт Кэт! — на меня обрушился град собственного имени.

— Кэт, это правда, что вы встречаетесь с Райаном Ричардсом?

Я ошарашенно смотрю на них. Мама бежит ко мне, пытаясь загнать меня обратно внутрь, но я стою как вкопанная.

Одна из них, девушка в платке чуть старше меня, подходит ближе и фотографирует мой живот прямо под мышкой мамы.

— Кэт! Какой у вас срок?

— Кэт! Райан — отец?

«Не отвечай, — думаю я. — Не отвечай. Он сказал ничего им не говорить». Но все переживания, все отчаяние, долгие месяцы ожидания и тайн накрывают меня волной.

— Почему бы вам не спросить его? — говорю я.

Это происходит за два коротких вздоха.

Внезапно прорвав оцепление, толпа бросается на дорогу. Один из них, мускулистый парень в футболке с вороной, опережает остальных. В его глазах отражается свет фонарей. Он наклоняется, не останавливаясь, и подбирает что-то с дороги — кусок отколовшегося асфальта. Он бежит прямо к моему окну, ко мне. Я чувствую засевший в горле страх, когда мой голос бесполезно повышается, чтобы остановить его.

— Стой!

Я моргаю, и тут же вторая фигура отделяется от толпы. Бритая голова, накачанные руки. Я не вижу его лица, но мне это и не нужно. Я заметила запонки на белой рубашке, которую он надел сегодня утром.

Чарли.

Я никогда прежде не видела, чтобы он двигался так быстро. Он поднимает взгляд, и его лицо темнеет от напряжения. Он направляется к парню впереди толпы. Мне достаточно лишь посмотреть на него, чтобы почувствовать его отчаяние. Я вижу, как шевелятся его губы, когда он ревет:

— НЕ ТРОГАЙ ОКНО!

Лопасти вертолета со звуком «тук-тук-тук» режут время на части. Бритоголовые стримеры атакуют дом, их белые футболки похожи на гребень волны. Затоптанный полицейский поднялся на ноги, его лицо окровавлено. Он выглядит как актер массовки из фильма ужасов. Он размахивает руками, кричит, но не на мускулистого парня, не на моего брата, а на другого полицейского, который в бронежилете, с выражением паники на лице встает на капот своей патрульной машины и вскидывает винтовку к плечу.

Десять метров, девять, восемь, мускулистый парень перепрыгивает через низкую стену забора. Теперь он так близко, что я слышу через стекло хруст гравия под его сапогами. На его лице нет мыслей. Чарли сзади него, одна рука вытянута достаточно, чтобы схватить парня за футболку.

— СТОП! — кричу я, но не могу сказать кому: моему подписчику, брату или человеку с оружием.

Три метра, два метра. Я смотрю парню прямо в глаза. В окне перед ним появляется призрак моего собственного отражения. Он заносит руку назад, кусок асфальта сжат в кулаке.

Звук выстрела — и мир будто раскололся надвое.

Стекло передо мной разлетается ливнем осколков. И Чарли, и парень в футболке падают. Я прыгаю между ними и Полли, инстинктивно пытаясь стать настолько большой, насколько могу, в безнадежной попытке защитить своего брата от грядущего взрыва.

Пол врезается в тело, словно поезд, выбивая из меня весь воздух. По лицу пробегают иглы, затем жар. Не пронзительный жар огня, а тепло пульсирующей крови. Дрожа, я опускаюсь на колени. Обломки стекла блестят на ковре передо мной, как крошечные рубины. Судя по жгучим ощущениям в щеке, некоторые из них впились мне в лицо.

«Не взрыв, — лихорадочно соображаю я. — Это был не взрыв».

Рука обхватывает мое горло и застывает на нем. Моя голова сильно откинута назад, и я вижу окно. Середина — все, кроме нескольких фрагментов стекла, — исчезла. Холодный ночной ветер врывается и жжет порезанную щеку, но рама и драгоценная опасная серебряная лента по ее периметру не потревожены. Полли тащит меня за шею, и я чувствую неразорвавшиеся бутылки на ее жилете за мгновение до того, как холодный круг ствола прижимается к моей голове.

«Чарли, — судорожно думаю я. — Где Чарли?»

Я пытаюсь сопротивляться, но ее худая рука тверже железной решетки. Аппликаторы на затылке горят от страха. Она отводит пистолет от моей головы, наводит его куда-то через мое плечо и стреляет. Как будто кто-то вонзает мне в ухо вязальную спицу.

— НАЗАД! — кричит она, но я едва слышу. Ее приказ бесполезен. Плотный строй тел распался. Фигуры в футболках с вороной в панике от выстрелов карабкаются во всех направлениях, их рты двигаются так, будто они кричат, борются, запутываются и толкают друг друга, их ужас усиливается моим собственным.

«Выстрелы. Чарли. Где же Чарли?»

Я пытаюсь что-то сказать, но все, что я слышу, — монотонное гудение, как телевизор, который только что выключили. Сердце колотится в груди. Взгляд падает на разбитое окно. Несколько кусочков стекла, все еще цепляющихся за раму, прозрачные сверху, но снизу красные, будто окровавленные клыки.

— ЧАРЛИ! — на этот раз мой крик достаточно громкий, чтобы услышать его самой и сорвать себе горло. Я резко откидываю голову назад и чувствую хруст чего-то мясистого и цепкого. Рука Полли ослабевает, и я прыгаю к окну, в поле зрения попадает и цветник под ним.

Парень в футболке, который прорвал оцепление, лежит, запутавшись в цветах. Его глаза открыты, зрачки расширены. Его грудь поднимается и опускается вместе с моей; его лицо — маска моего ужаса. По его губам я читаю слово.

Чарли.

Но Чарли не отвечает никому из нас. Чарли не двигается. Он лежит ничком на груди парня, пропитывая его футболку кровью, уже залившей лоб и челку.

Горячее дыхание бьет мне в затылок. Рука Полли обхватывает меня и тащит назад. Я безвольно подчиняюсь. Я хочу бороться, но мои ноги и руки просто не отвечают. «Похоже, я не самый сильный человек, которого ты знаешь, приятель». Двое мужчин в черном и в бронежилетах перепрыгивают через стену, оружие направлено на нас. Стволы качаются из стороны в сторону, словно змея в ожидании броска, но выстрелить можно только через меня, и эти тупые ублюдки не воспользуются таким шансом.

Аппликаторы обжигающе горячие. Я слышу их жужжание. Вибрация расходится по моему черепу, так как в них накапливается заряд.

Стрелки останавливаются у окна, но мы продолжаем отступать, и они становятся меньше. Один держит нас под прицелом, а его приятель наклоняется, что-то ворчит и поднимается. Появляется Чарли, обмякший, поднятый под мышки. Я на мгновение замечаю кровавое месиво на его лице, прежде чем дверь гостиной захлопывается.

Полли отбрасывает меня в сторону, как тряпичную куклу, я падаю и шлепаюсь раненой щекой об пол. Пытаюсь подняться, но ноги не слушаются. Руки не слушаются. Она прижимает серебряную ленту к дверному косяку. Жгучая боль от аппликаторов. «Они перегружены». Я чувствую запах гари, но даже не могу протянуть к ним руку.

«Чарли, — шепчу я. Все еще лежа лицом в пол, я нахожу единственные мышцы, которыми могу двигать, — мышцы челюсти. — Чарли…»

Черные пятна застилают глаза. Тихий вой наполняет уши. Мир исчезает.

Почему бы вам не спросить его?

Даже сейчас мой голос, остановивший бурю щелкающих затворов, преследует меня. Вопрос крутится у меня в голове:

«Почему бы вам не спросить его? Почему бы вам не спросить его? Почему бы вам не спросить его? Почему бы вам не спросить его?»

«Почему бы вам не спросить его?» — шепчу я своему телефону, всем музыкальным журналам и глупым красивым телеведущим, которые ежедневно публикуют новые интервью с ребятами на своих ютуб-каналах в преддверии выхода нового альбома Everlasting, потому что никто из них не спрашивает. Я смотрю видео за видео, слушаю клип за клипом, изучаю записи разговоров и дополнительные материалы с парнями, моими парнями. Райану задают много вопросов о музыке, о его новой прическе, о том, кто выиграл пари между ним и Ником за самое вирусное видео и стоило ли ради него ломать руку («Точно стоило», — отвечает Райан), есть даже пара вопросов о том, существует ли «Рик», но никто не упоминает о девушке, не говоря уже о ребенке. Как будто они все подписали какой-то секретный контракт, чтобы не спрашивать об этом в обмен на информацию о группе.

«У нас есть… люди, которые зарабатывают этим на жизнь», — сказал он мне еще в Танцевальном зале, и кажется, это было сто лет назад.

Я уткнулась в телефон. Сижу за угловым столом Starbucks напротив метро. Мама не хотела, чтобы я выходила, — после скандала с папарацци она предпочитает находиться рядом со мной, — но прошло несколько недель, и я не могла больше сидеть в четырех стенах. У моего локтя на столешнице из искусственной сосны стоит бумажный стаканчик, на котором фломастером написано «Гиппопотам». Я пыталась продиктовать баристе имя Ипполита на случай, если мое настоящее имя привлечет внимание недружелюбных ушей, но она просто уставилась на меня.

— Как это пишется? — спросила она.

— И — П — П — О… А знаете, напишите просто Гиппопотам, — сказала я ей. Она скептически посмотрела на меня.

— Гиппопотам? — спросила она. — Вы уверены?

Я распахнула пальто и указала на необъятный живот. Я улыбнулась.

— Думаете, не подходит?

Она засмеялась и поздравила меня.

Я делаю глоток и морщусь. Кофе давно остыл. На вкус как помои, но я все равно не могу выпить ничего целиком. Малыш навалился на мочевой пузырь так, что мне пришлось бы мочиться на каждый фонарный столб, как собака, если бы я выпила хоть четверть. Учитывая мое везение, кто-нибудь снял бы меня на видео, и какой бы получился подарок для фандома, да?

О да, респектабельные журналисты, возможно, не хотят упоминать ребенка, но обитатели RickResource далеко не так сдержанны.

Мой палец зависает над кнопкой приложения.

«Не делай этого, — говорю я себе. — Там нет ничего хорошего». Но это все равно что ковырять болячку — иногда слишком заманчиво. Поэтому я надавливаю и смотрю, как вылезает гной.

Ахахаха безумная корова

Думаешь, она действительно сумасшедшая или просто пытается привлечь внимание? #Rick4Eva

Она ходит в мою школу, и всех парней уже побывали в ней, так что откуда ей знать, кто отец

У половины комментаторов на аватарах нарисованы ярко-фиолетовые канцелярские кнопки. Существует теория, что на снимках, где я стою в дверном проеме, у меня под одеждой на самом деле спрятан воздушный шар, и они хотят лопнуть его.

Единственное маленькое милосердие — то, что Эви до сих пор не принимает участия в обсуждениях. На самом деле после этой новости все аккаунты Teenage Petrolhead на всех платформах стали закрытыми. Это, должно быть, действительно потрясло ее чувство порядка. Думаю, она не знает, что сказать.

Есть одно видео, которое я не могу перестать смотреть. Я нажимаю на иконку ютуба, и ролик сам выскакивает одним из первых. Это разбор видео с паркуром Райана. В замедленном темпе я смотрю, как он бежит и прыгает на перила, будто кошка. Я смотрю, как камера наклоняется за ним, когда он падает в лестничный пролет. Я слышу себя, невнятный голос на замедленном видео, кричащий его имя, и одновременно рассказчик — девушка, которая кажется слишком уверенной и убедительной, — рассказывает о своей теории, что я выкрикиваю его имя, потому что я ненормальная, одержимая фанатка, и Райан убегал от меня по этой лестнице, а я преследовала его, и поэтому я виновата в том, что он сломал руку.

«Кто-то должен проучить ее, чтобы знала, каково это — быть преследуемой», — заключает голос.

Голова пульсирует, и экран расплывается во фруктовый салат разноцветных огней. Я снимаю очки и зажимаю переносицу, пока боль не уйдет. Такие головные боли у меня все чаще и чаще. Наверное, я слишком много времени провожу у экранов, но дома делать больше нечего.

В голове полная путаница. Я, Райан, Эви, мама, малыш. Трудно мыслить трезво под натиском всех твитов, постов на тамблере и видео, которые крутятся вокруг меня. GetRickorDieTryin’, Sat3amforEvelyn — это мои друзья, они все — мои друзья. Я годами слушала их, верила им, и сложно избавиться от этой привычки. Время от времени я ловлю себя на мысли: «А что, если они правы? Что, если у меня галлюцинации?» Что, если у меня был какой-то случайный секс и я каким-то образом подавляю мысли о нем? В конце концов, разве вероятность этого не выше, чем случайное знакомство с любимой поп-звездой в любимом месте и его любовь ко мне?

В памяти всплывает урок религии в прошлом году, до Райана, до всего этого. Мистер Гарфилд рассказывал нам об одном парне, Дэвиде Юме, и его теории о чудесах. По его мнению, проблема с тем, кто говорит тебе, что стал свидетелем чуда, заключается в том, что для того, чтобы ты им поверил, мысль о том, что они ошиблись, солгали или сошли с ума, должна быть еще более удивительной, чем само чудо. И с этой точки зрения та ночь за пределами Танцевального зала на Стритэм-хай-роудс каждым днем кажется все более и более фантастической.

Дождь барабанит в окна кафе. Снаружи в темноте размытые фигуры спешат туда-сюда. Starbucks начинает заполняться людьми, которые встряхивают зонтики и мокрые волосы и смеются над внезапным ливнем.

Я оглядываюсь, ощущая внезапную резкую боль в груди. Тут слишком много людей, поглощающих пространство, свет, воздух. Они все в своих телефонах, пальцы гладят экраны, как любовники. Конечно, все они выглядят так, словно проверяют инстаграм, но по крайней мере шесть, семь, нет, девять из них держат камеры так, что я попадаю в кадр. Под флуоресцентными лампами кафе маленькие черные линзы блестят, как рыбьи глаза.

Мне нужно идти. Я неуверенно встаю и выхожу, мгновенно промокая под дождем. Облака принесли сумерки в полдень, все серое и темное. Я засовываю руки в карманы, наклоняю голову и направляюсь домой, но даже не дохожу до района Мичам, когда что-то меня останавливает. Краем глаза я замечаю тень. Я вытаскиваю тряпочку, протираю залитые дождем очки и вижу девушку с телефоном в темной куртке и хиджабе, стоящую под навесом у входа на рынок. Я видела ее в Starbucks? Она ушла одновременно со мной? Что она делает, стоя под дождем, — ждет убер?

Без лишних раздумий я поворачиваю направо, а затем на первом же перекрестке ухожу налево. Краем глаза я все еще вижу тень. Женщина в темной куртке с капюшоном и опущенной головой. У девушки рядом с рынком был хиджаб или просто капюшон? Под дождем все выглядят одинаково. Я больше не иду домой. Не могу рисковать, ведя их туда. Я выбираю случайные повороты. Ряд одинаковых домов проплывает мимо меня в тумане, их кирпичная кладка с проемами напоминает решетки. «Ты паникуешь, — говорю я себе. — Ты ведешь себя глупо. Ты же не Джейсон, мать его, Борн». Но я не могу остановиться. Мое отражение в мокром асфальте шатается, будто неуклюжий монстр. Под пальто вторым дождем струится пот, и я срываю капюшон, чтобы можно было дышать.

Наконец я останавливаюсь. Такое чувство, что отбойный молоток в груди убил бы меня, если бы я этого не сделала. У меня болит челюсть. Похоже, меня сейчас стошнит. Это, случайно, не симптом сердечного приступа у женщин? Или это просто малыш. Я оглядываюсь. Я стою на пустыре между задней частью ряда одинаковых домов и нависшим бетонным зданием частного дома. Заросший травой холм демонстрирует все признаки того, что это общественный туалет для собак и пьяниц. Посреди темноты зажигается уличный свет. Я оглядываюсь, сдувая капли с верхней губы и затаив дыхание. Я одна.

— Конечно, ты одна, — бормочу я себе под нос. — Вряд ли кто-нибудь отправился сюда следом за тобой, даже если хотел бы, а это не так. Ты не настолько интересна. Черт подери, возьми себя в руки, Кэт.

— Эй! Гиппопотам!

Я резко поворачиваюсь. Сквозь стену дождя, похожую на водопад, с конца переулка несется темная фигура, слишком, слишком быстро для бега. Темная фигура мчится на велосипеде, голова опущена, она яростно крутит педали, из-под колес летят брызги. Незнакомец держит длинную тонкую палку с изогнутым концом. Хоккейная клюшка.

— Это за сломанную руку Райана! — Хоккейная клюшка прилетает мне прямо в плечо. Я пытаюсь увернуться, но неуклюже падаю на влажную траву. Что-то мерзкое расползается под правой щекой. Фигура на велосипеде победно гудит в гудок, я вижу вспышку камеры, а потом они исчезают.

Я услышала проблему прежде, чем увидела: изменение смеха. Смех как воздух или вода, он необходим для жизни, но ты мгновенно замечаешь, когда он становится холодным.

Я могла бы сказать Кристине многое, объяснить, почему я должна уйти в самый неподходящий момент, но это было непросто, потому что мой язык был у нее во рту. Все, что мне удалось выпалить, — короткое «Мне пора!», а потом я высвободила руки из-под ее футболки и выскочила в школьный коридор, скрипнув кроссовками по линолеуму. Смех доносился через пару дверей. Класс Чарли.

Я оказалась у маленького окошка в двери как раз вовремя, чтобы увидеть, как мой младший брат спотыкается о чью-то типа случайно вытянутую ногу. Я собиралась ворваться в комнату, как мстительный короткостриженый торнадо, и перекусать морды всех окруживших его маленьких придурков, но тут Чарли поднял взгляд. Его глаза встретились с моими. Я заметила, как он коротко мотнул головой. Я осталась на месте.

— Смотри, — одними губами произнес он.

С огромным усилием я поборола растущую жажду крови, как можно тише открыла дверь и проскользнула в 7Б класс.

— Где твоя тиара, принцесса? — язвительно спросил ребенок, похожий на гориллу. Думаю, это был Мартин Голлингс.

Чарли медленно выпрямился, стоя спиной к Голлингсу шесть долгих секунд. Затем театрально проверил свой макияж с помощью камеры телефона.

— Марти, дорогой, — он глубоко вздохнул. — Это готический образ конца прошлого века, — он повернулся на каблуках. — Я даже и не думал надевать тиару с чем-то, кроме полноценного образа в стиле глэм-рок, и даже тогда это будет немного… de trop[3], не правда ли? — он растянул термин, наслаждаясь выражением растерянности и раздражения на лице Голлингса. — Это по-французски, — сказал Чарли со стеклянной любезностью. — Чересчур. Знаю, вряд ли этот термин когда-нибудь можно будет применить к твоему чувству стиля. Но мы можем попробовать.

Слабое хихиканье нарушило тишину, и я не могла сказать, смеялись ли над Чарли или Голлингсом. Выражения лиц смеющихся детей говорили, что, может быть, они и сами не знают. Выражение лица Чарли демонстрировало, что ему плевать.

Мой младший брат фактически перепрыгнул через вытянутую ногу Голлингса и оказался в нескольких дюймах от лица неуклюжего бегемота.

— Ты мог бы — с небольшим усилием — быть почти красивым, знаешь ли, — пылко сказал он, проведя пальцем по щеке Голлингса. Новая волна хихиканья, когда Голлингс отпрянул. — Я был бы рад дать тебе совет, я добрая душа. Во-первых, это идиотское выражение лица — ну проооосто каменный век. На твоем месте я бы избавился от него.

Смех становился громче, и на этот раз мальчишки с розовыми лицами смотрели на Голлингса. Да, ветер определенно менялся.

Челюсть Голлингса двигалась, но слов не было. Чарли сочувственно посмотрел на него.

— Нет, я сказал, избавься от идиотского выражения, а не усиливай его. Не бери в голову. Мы будем работать над этим. Маленькими шажками!

А затем, стоя на цыпочках, потому что Голлингс был на целых полторы головы выше, Чарли поцеловал его в щеку и решительно отвернулся.

Взрыв смеха заполнил комнату. Лицо Голлингса стало багровым, будто переспевшая малина. Я увидела, как неестественные для четырнадцатилетнего возраста мускулы напряглись, и я начала продвигаться, чтобы встать между ним и незащищенной спиной Чарли, но тут жилистый парень с модной челкой, стоящий рядом с Голлингсом, предупреждающе коснулся его груди, и огромный детина с видимым усилием сдержался.

Чарли поднял руку, а затем театрально поклонился, как будто 7Б был обожавшей его публикой. Смех усилился. Пара детей даже зааплодировали.

Проходя мимо, он наклонился и прошептал:

— Есть только один способ ответить людям, которые оскорбляют тебя за то, какой ты есть, — быть собой в десять раз настойчивее.

Он взглянул на меня с веселой ухмылкой. Он тяжело дышал, и я подумала, что, должно быть, впервые эта обыденная ситуация закончилась его победой. Гордость рвалась из моей груди, поднимая уголки губ. Я бы обняла его, если бы это не разрушило только что созданный им образ.

Вместо этого мы вместе подошли к шкафчикам в задней части класса, и я самодовольно прислонилась к ним, пока он поворачивал кодовый замок и открывал дверцу.

Я была рядом, стояла сбоку и видела его профиль, когда заметила, как улыбка застыла на его лице.

Атмосфера в классе снова изменилась, на этот раз стала густой, неприятной. Более неуверенные смешки, скорее от шока, чем веселья. Голлингс зловеще ухмыляется. Парень с челкой пристально смотрит на Чарли.

Челюсть Чарли зашевелилась.

— Что… — начал он. — Как…

Застывшая улыбка исчезла, ногти с черным лаком постукивали по металлической дверце шкафчика.

— В чем дело, принцесса? — спросил Голлингс. Жилистый парень с челкой теперь улыбался с легким удовлетворением. — Модное дерьмо кончилось, нечего сказать?

Мне стыдно признаться, но только после того, как первая слеза черной молнией разрезала белоснежную щеку Чарли, я подбежала к нему на три шага и остановилась как вкопанная. Это было похоже на удар в живот.

Шкафчик Чарли был полон опухолей.

Вырезанные из сигаретных пачек. Распечатанные из интернета. Опухшие, красные и кровоточащие, расположенные глубоко меж ребер и рвущиеся из тонкой, как пергамент, кожи. Они покрывали каждый дюйм внутренней поверхности шкафчика. А на задней стенке — самом видном месте — висела вырванная страница из учебника по медицине. Фотография обнаженной по пояс женщины с пожелтевшей кожей и огромными метастазами в области живота. Она была мертва.

Я почувствовала прилив ярости. Мой бешеный пульс заглушал раздавшееся из толпы «оооо». Я развернулась, но Чарли оказался быстрее.

Он набросился на парня с челкой, изогнутые пальцы с черными ногтями были похожи на когти, но Голлингс успел среагировать. Без видимых усилий он толкнул Чарли в грудь так, что тот ударился о парту. Чарли рухнул на пол, заливаясь слезами, вскочил на ноги и вылетел из класса. Я поспешила за ним, выставив локоть в сторону Челки, который как раз наклонился.

Я нашла Чарли в мужском туалете. Тощий восьмиклассник у писсуара попытался возразить против моего присутствия, но я просто рявкнула на него, и он убежал.

Чарли умывался, его испорченный макияж подкрашивал воду, пока та кружилась в раковине. Я неуверенно застыла над его плечом. Я хотела обнять его, но не могла улучить момент.

— Эти ребята — придурки, — сказала я. — К черту их.

Он не ответил. Его трясло. Я положила руку на его плечо.

— Чарли?

Он что-то пробормотал, но его заглушал шум воды из крана.

— Что ты сказал, Чарли?

— Я сказал, НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — прокричал он мне в лицо, отпрянув от моей руки. — Я сделал их, — сдавленно добавил он. — Впервые они проиграли мне… а потом… это.

— Я знаю. Мне жаль. Они тупые засранцы. Как ты говорил, они всегда найдут способ задеть тебя.

— Этот способ они не находили, — отрезал он. Макияж, который я ему делала, исчез, его глаза были красными, мокрыми, а взгляд — диким. — Ты подсказала им.

Дорогая @WildWhiteHorse. Хватит лгать. Просто. Хватит.

Какой шок. Сумасшедшая @WildWhiteHorse — унылая жирная белая девка.

Нет никакой @WildWhiteHorse. Ее выдумал менеджмент группы.

@RickLover545: Это, наверное, разбило сердце @RealNickLamb. Надеюсь, ты довольна, гребаная @WildWhiteHorse, сука ты.

Его контракт запрещает ему такое. Они засудят его и предадут забвению.

@CyberSally: Почему бы @RyanRichardsOfficial не высказаться и не опровергнуть все это дерьмо про ребенка?

Да ладно, ребята, давайте выведем это в топ:

@Rainin_Lou: Поет «Я не хочу на Рождество ничего, кроме одного — разрезать @WildWhiteHorse и наблюдать, как она истекает кровью».

Дорогая @WildWhiteHorse. Хватит лгать. Просто. Хватит.

Я ОРУ.

@Cybersal: Я знаю медсестру из клиники, куда @WildWhiteHorse приходила проверить свою «беременность». Угадайте, какой псевдоним она использовала? ИППОЛИТА РИЧАРДС.

Уважаемая @WildWhiteHorse. Почему ты так ненавидишь Райана и Ника? Почему ты не хочешь, чтобы они были счастливы?

Уважаемая @WildWhiteHorse. За что ты так ненавидишь геев?

Динь-дон, Ведьма сдохла #РебенокФейк

@RickYouUpAndDown: Результат! [Поиск текста = «WildWhiteHorse» Пользователь не найден.]

Эй! Угадайте-ка, кто нашел ее фейсбук и закрытый твиттер? @CatCanczuk

Facebook.com/Catherine.canczuk.1598

Уважаемая миссис Канчук, Вы меня не знаете, но я просто хотела узнать, как Вы относитесь к тому, что Ваша дочь выросла лживой гомофобной шлюхой.

@CatCanczuk: Пожалуйста, оставьте меня в покое. Оставьте мою маму в покое. Пожалуйста. Я не могу спать. Прошу.

Дорогая @CatCanczuk, мы следим за тобой.

@BabyFakeandBake: А вот фото @CatCanczuk от героического Рикера на физкультуре. Она толстуха, это факт. Но беременность ли это?!?! [WhiteHorse.jpg]

Иголки наготове!

@CatCanczukReallyNeedsToFuckingDieNow: Ладно, теперь мы знаем, в какой школе она учится. Кто хочет заглянуть к ней в гости?

Название фанфика: Счастливого Рождества, Рикдом!

Категория: комедия.

Саммари: @CatCanczuk пинают ногами по голове, пока ее сумасшедшие мозги не вытекают из ушей.

Дорогая @CatCanczuk, почему бы тебе и твоему отбросу, выдуманному ребенку, не сгореть заживо?

Дорогая @CatCanczuk…

Дорогая @CatCanczuk…

Дорогая @CatCanczuk…

Дорогая @CatCanczuk, хватит дышать.

Просто.

Хватит.

Она не ждет меня за дверью. Я выхожу в коридор и замечаю ее, обрамленную дверным проемом кухни. Она практически лежит в кресле, как боксер между раундами, уставившись в никуда.

Во рту вдруг пересохло, и я пытаюсь сглотнуть, прежде чем заговорить.

— Кэтрин? — осторожно спрашиваю я. — Кэтрин Канчук?

Сначала она совсем не отреагировала, и мне стало интересно, правильно ли я все поняла. Затем она встряхивается, моргает и выпрямляется. Все ее поведение меняется, когда она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, как будто «Полли» — это сон, от которого она просыпается.

— Мои друзья звали меня Кэт, — говорит она.

«А мы друзья?» — задаюсь я вопросом, глядя на мерцающее зеленое отражение огонька бомбы на ее горле. А потом я вспоминаю, как несколько часов назад, до крови и криков, она говорила «потому что я твой друг, Эми», и мне приходит в голову, что она действительно считает нас друзьями, и мне нужно использовать это, если я собираюсь когда-нибудь выбраться отсюда.

— Кэт, — говорю я, зайдя на кухню и взбираясь на край стола. — Где твой ребенок, Кэт? Неужели тебе не хочется быть с ним, чем прятаться здесь?

Если она и шокирована моими внезапными познаниями, то не показывает этого. Мне приходит в голову, что при всех непредсказуемых вспышках детского восторга и ярости у этой женщины есть внутреннее ядро, которое запрятано так же глубоко, как подводная лодка на дне.

— Я потеряла ребенка, — говорит она отстраненно. — Стресс. Доктор сказал, я бы не справилась.

Ты потеряла кого-то? Я помню выражение сдержанной боли на ее лице, когда я задала этот вопрос.

— О, я… извини.

— Ничего. Ты же не виновата, верно? — Натянутая расплывчатая улыбка вернулась.

— Что произошло?

— Раз ты вдруг так хорошо осведомлена, может быть, ты мне скажешь? — в ее голосе появляется резкость, но я не поддаюсь на провокацию. Я просто жду. Когда она выдыхает и продолжает говорить, я не удивляюсь. Людям нужно рассказывать о неприятных вещах. Одиноким людям вдвойне.

— Отец был знаменит. Я полагаю, ты в курсе?

Я кратко киваю, но не говорю. Я не буду ее перебивать, если получится.

— У него было много поклонников, включая в свое время меня. — Печальная улыбка. — Когда стало известно, что я забеременела от него, его фанаты не слишком дружелюбно приняли новость, включая почти всех моих друзей.

Она снова и снова поворачивает мой телефон в руках, затем поднимает его.

— Зеркало души, да? Ну, что показал мне мой телефон, когда я заглянула в него? Шлюха. Лгунья, сбитая с толку или просто притворяющаяся, которая не могла справиться с мыслью, что она — очередная залетевшая девочка-подросток, и не нашла в себе смелости сделать аборт.

Она бросает телефон на стол, тот приземляется с треском.

— Мои друзья не говорили со мной, но это не значит, что они не разговаривали обо мне. Внезапно у них появилась самая сочная сплетня. Может быть, ты читала их комментарии? Очевидно, я переспала с каждым парнем в нашей школе, поэтому я никак не могла знать, кто отец. Другие говорили, что они видели контракт, который я заключила с менеджерами группы, на то, чтобы притворяться любовницей Райана, а третьи клялись, что застукали меня за тем, как я запихивала себе под одежду воздушный шар. Какое-то время все на RickResource вставляли смайлик с иголкой в свои посты, потому что хотели вонзить мне ее в живот, если бы встретили.

Я просто смотрю на нее и жду.

— Ясное дело, были и угрозы. Меня собирались задушить, зарезать, сжечь, избить до смерти, потому что я мешала величайшей любовной истории между Ником и Райаном, которые, конечно же, никогда не слышали обо мне и давным-давно не прикасались к вагине. Как именно я мешала этому роману, если ни один из главных героев не интересовался содержимым моих трусиков, было неясно, но, по-видимому, я заслужила смерти. — Ее лицо искривилось в улыбке, но та мелькнула и исчезла.

— Они даже угрожали моей маме. Я сообщала об угрозах в полицию, но ничто не могло убедить их всерьез воспринимать группу девушек в интернете. Они сказали, если меня это так беспокоит, мне просто нужно держаться от соцсетей подальше.

Я фыркаю. Это, по крайней мере, не изменилось.

— Цифровая одиночная камера, — отзываюсь я. — Адская альтернатива тому, чтобы они не выполняли свою чертову работу.

Она смеется.

— Именно так. Угрозы были повсюду. Фейсбук, твиттер, тамблер, даже гребаный инстаграм. Я не успевала блокировать людей, и сами усилия были изматывающими.

Она вздыхает:

— Это странно. Хотя я знала, что они неправы, я не могла удержаться от того, чтобы не слушать их. Я начала чувствовать себя виноватой, будто я лгала или просто искала внимания. Несколько раз я задавалась вопросом, может быть, я брежу и галлюцинирую все это время. В конце концов, на трезвую голову это действительно казалось невероятным.

— Трудно избавиться от привычки верить кому-то, — говорю я. Это я усвоила: доверие не рационально, а эмоционально. Оно похоже на религию: если бы у вас были доказательства того, что вы должны доверять человеку, вам бы это было не нужно.

Она кивает и в знак благодарности накрывает мою руку своей. Я позволяю ей.

— Шли дни, недели, месяцы. Ситуация не менялась. Возникло антисообщество — люди, которые мне поверили. Сначала я была благодарна, но потом поняла, что они просто подливали масла в огонь, поддерживая его горение.

Я сходила с ума. Как и мама. Она всегда страдала бессонницей — мой отец ускользнул посреди ночи, и ей не спалось. Вдруг что-то важное исчезнет, пока ее глаза закрыты. Ей приходилось принимать таблетки, чтобы отключиться. Райан обещал пресс-релиз, но тот так и не вышел. Всегда была какая-то деталь, которую нужно было доработать, какая-то заминка в последний момент, и адвокаты просили его подождать. Недели перетекали в месяцы молчания. Мы не виделись неделями. Он продолжал оправдываться. Но потом девушка действительно выследила меня лично, пришла за мной с хоккейной клюшкой. Мне нечему было удивляться. Когда я была в фандоме, мы могли отследить, на каком именно стуле сидит Райан или Ник в зале ожидания аэропорта. Рано или поздно они должны были использовать эти навыки против меня. Тем не менее именно тогда я поняла, что ждать больше нельзя.

Четверг, вечер. В 19:30 ко мне должен был зайти Райан — сначала он сопротивлялся, но я просила и умоляла, и в конце концов он уступил. В 20:00 мы планировали запустить онлайн-трансляцию. Мы сидели бы на диване у меня в гостиной, он положил бы руку мне на живот размером с дирижабль и сказал бы: «Это мой ребенок». Я написала об этом во всех своих аккаунтах, чтобы убедиться, что все это увидят.

Она выдыхает и, кажется, сдувается. Ее взгляд обращается к часам на стене.

— В 19:40, когда он все еще не появился, я начала волноваться. В 19:55 я дрожала и плакала, мама пыталась меня успокоить, но не знала как. В 20:05 я открыла окно чата прямого эфира и наблюдала за тем, как люди в реальном времени называют меня сумасшедшей, шлюхой и лгуньей, и я понимала: это конец. Если я оставлю это без ответа, то докажу их правоту — и навсегда останусь сумасшедшей лгуньей.

Она рассказывала все это так спокойно и отрешенно, будто читала прогноз погоды по радио. Теперь она стоит и разглаживает переднюю часть своих брюк.

— Итак, я взяла телефон, — она поднимает мою трубку со стола, — и поставила его вот так, — она прислоняет его к вазе с фруктами. — Потому что мама отказалась держать его. Она подумала, что это плохая идея. Я встала на колени, на самом деле встала на колени, перед ним, вот так, — она опускается на колени на кафельный пол. — Только так я могла добиться правильного ракурса, чтобы в кадре было лицо. И я начала трансляцию, сказала, что прошу прощения за опоздание и что Райана рядом нет, но я уверена, что он скоро будет. Они хотя бы могли убедиться, что я действительно беременна и мои фотографии были настоящими.

Все еще глядя в темный мобильный телефон, она поднимает торчащий из-под жилета подол рубашки, демонстрируя бледный впалый живот и длинный шрам от аппендицита.

— Прошло десять минут, потом двадцать, и к тому времени я уже понимала, что Райан не придет и я должна закончить трансляцию, но я не могла перестать читать комментарии. Они фотошопили меня на все: на собак, рыб, кучи дерьма, трупы, Пиноккио, Трампа. Это длилось ровно до 20:47. Я помню точно, так как посмотрела на часы в углу экрана.

Я пытаюсь представить это. Унижение, которое, должно быть, сжигало ее изнутри. Чувство, что все рушится, без выхода, без плана, без шанса что-то исправить.

— Что случилось в 20:47?

Она поворачивается ко мне. Ее улыбка такая же широкая и блестящая, как замерзшее озеро.

— Полиция выломала дверь. Какой-то мерзавец вызвал их и сказал, что по такому-то адресу террористы делают бомбы. Восемьдесят тысяч человек должны были увидеть, как они врываются с оружием и щитами и впечатывают нас лицами в ковер. Как будто я оказалась на сцене на Уэмбли. Материалов для мемов было более чем достаточно.

Я сглотнула. Ложный вызов. В Америке, где это явление возникло в сообществе онлайн-игр, из-за этого гибли люди.

— Извини, — искренне говорю я снова.

— О, ничего. Полицейские были довольно обаятельны, когда поняли свою ошибку, и рассыпались в извинениях. Мы угостили их чаем и дижестивом. Они пообещали нам, что возьмутся за расследование ложного вызова, хотя мы все понимали, что они мало что смогут сделать. Это было бы даже к лучшему, если бы я обратила внимание.

— Что ты имеешь в виду?

— Я случайно оставила счет за газ невскрытым. Он попал в кадр. Тот, кто вызвал полицию, увеличил масштаб и разглядел мой адрес, — она тяжело сглатывает. — Если бы я была в здравом уме, я бы поняла, что знают не только газеты — весь проклятый интернет теперь в курсе, где я живу, что могло бы подготовить меня к тому, что произошло дальше.

К сожалению, тогда моя голова была занята другим.

— Где ты? — кричу я облезлым стенам. Злость, страх и унижение, будто рвота, подступают к горлу. Я чувствую, как расцветает синяк на щеке, которой отряд по борьбе с терроризмом приложил меня к полу.

Я не могу стоять на месте. Я топчусь по заброшенному Танцевальному залу, спотыкаясь и поскальзываясь на обломках, так как меня перевешивает живот. Это запущенное место всего несколько месяцев назад казалось таким прекрасным, а сейчас оно просто холодное и пыльное, покрытое крысиным дерьмом, и я не могу дышать и хочу уйти домой.

Я хочу, но не могу. До тех пор, пока не увижу его.

Смахнув слезы, я в восьмой раз прокручиваю переписку.

Где, черт возьми, ты был?

Прости. Мне пришлось задержаться, общался с юристами.

Меня унижали. Мои слова звучали как бред. Они решили, что я сумасшедшая.

Ты прошла через это САМА? Без меня?

Я хочу увидеть тебя немедленно.

Сейчас 2 часа ночи. Мы можем встретиться завтра?

Танцевальный зал. Будь внутри через 30 минут, или же с утра первым делом я звоню таблоидам и показываю им эти тексты.

Кэт, пожалуйста, успокойся.

30. Минут.

Он не ответил. Я проверяю часы на телефоне. Уже почти четыре. Он не придет. Я чувствую, как ребенок изгибается в новом положении. Он не придет. Я пытаюсь подавить панику, поднимающуюся в груди, но это все равно что пытаться оттолкнуть поток воды руками. Он не придет, он никогда не придет. Я одна.

Я стискиваю зубы и качаю головой. Нет, нет, его ввели в заблуждение. Юристы и руководство убедили его затаиться. Насколько мне известно, они забрали его телефон и притворяются им, мороча мне голову. Рай — самый близкий к фронтмену участник группы, источник дохода многих людей — кто знает, на что они готовы, чтобы защитить это? Я должна пойти к нему. Я должна показать ему его ребенка. Открыть ему глаза.

Я снова вытащила телефон из кармана. Руки мерзнут, в пальцах нет крови. «Должно быть, из-за ребенка», — мрачно думаю я, нажимая на экран и анонимно заходя на RickResource. «Можем встретиться завтра?» — спрашивает он. По крайней мере, он точно в Лондоне. Он будет в отеле. Квартиру снимают только тогда, когда вся группа вместе. Вот только какой отель? Он никогда не рассказывал.

Я выбираю хэштег орнитология, которым Рикеры отмечают места, где замечают влюбленных пташек, фильтрую по Райану и дате и сортирую по новизне. Один из них был отмечен примерно сорок минут назад в Бразилии, а другой — около полуночи в Глазго, но я игнорирую. Рикеры всегда выдумывают, что видели кумиров, стараясь завоевать уважение. Следующая горстка — с прошлой ночи в Лос-Анджелесе, но я полагаю, что это принятие желаемого за действительное, потому что именно здесь Ник сейчас снимается в своей первой роли в кино, а Rollerboy55 и Rikismy3verything очень, очень хотели бы, чтобы Райан был с ним. Я прокручиваю дальше. Я ищу группу из несколько меток.

У меня уходит около трех минут на то, чтобы найти ее. В Лондоне зарегистрировано более семидесяти меток с Райаном в течение последних полутора недель. Из них критическая масса, тридцать пять или около того, в районе Мейфэр и неподалеку от него.

Мое сердце на миг подпрыгивает — Мейфэр может быть правдой, там много роскошных отелей! — и затем снова падает — Мейфэр, твою ж мать, там много роскошных отелей — при мысли о том, что придется искать нужное пятизвездочное убежище среди кучи других.

Но затем в памяти всплывает голос Райана, его ухмыляющийся рот в нескольких дюймах от моего собственного в тот момент, когда мы обнимали друг друга у Эви на пороге. Мое сердце так сильно стучало по внутренней части ребер, что я была уверена: он это чувствует.

— Ты очень игривый с самого утра.

— Маленькая кофейня напротив моего отеля была закрыта.

— Это же Лондон, ты не смог найти другую кофейню?

— Та итальянская.

Он говорил мне название, но, как я ни пыталась, никак не могла вспомнить. Придется пойти трудным путем. Я открываю гугл-карты и начинаю работать. К тому времени, как я закончила, глаза болят от недосыпания и просмотра карты в темноте, а горло горит от пыли, но я знаю, что из примерно сорока пятизвездочных отелей в Мейфэре и его окрестностях только у двух есть неподалеку кафе с итальянским названием. Prego находится напротив Claridge, но, согласно «Википедии», в Claridge более двух сотен комнат, а это слишком много любопытных глаз для знаменитости, которая старается не привлекать внимания. Остается Grammercy, крошечный бутик с двенадцатью комнатами, спрятанный во дворе на Беркли-сквер, и в двух шагах напротив Gennaro, «дружелюбное семейное кафе и закусочная».

Конечно, прошло больше восьми месяцев с тех пор, как Райан упомянул об этом месте, но опять же, как он сказал тогда, «я верен своим привычкам».

Она плачет впервые с тех пор, как пришла сюда. Это глупо, но на миг подсветка кухни, мерцающая в ее глазах, заставляет меня думать, что я вижу отражение огня.

— Это была какая-то глупая шутка. Они нашли клочки бумаги и обугленный органический материал, когда наконец разобрали руины. Их лучшая теория? Какой-то Рикер решил отомстить и сунул в наш почтовый ящик горящий конверт с собачьим дерьмом. Огонь перекинулся на ковер, затем на обои, а потом действительно усилился, добравшись до теплоизоляции. Дымовая пожарная сигнализация, конечно, сработала, но мы жили с краю, а Сингхов по соседству не было. Фанаты хотели лишь нагадить мне на ковер, но никто из них не думал, что так выйдет, потому что…

Она вздыхает, вытирает слезы тыльной стороной запястья, и момент упущен.

— А теперь, — говорит она, вернув самообладание, — если ты закончила свой небольшой допрос, может, расскажешь, откуда тебе известно мое имя.

Я не знаю, почему я так поступаю. Возможно, из жалости или сочувствия. В конце концов, я знаю, каково это — потерять мать. Возможно, все намного сложнее: она поделилась со мной секретом, и теперь я перед ней в долгу, и после года публичного выставления всех своих секретов я наконец-то могу предложить что-то в ответ.

Несколько шагов по коридору обратно к маленькому туалету. Она следует за мной, как любопытный щенок. Я вытаскиваю телефон-клон из-под отклеившейся плитки, сдуваю с него чешуйки эмали и протягиваю ей.

Она колеблется, затем набрасывается на него, как голодная женщина на буханку хлеба. Ноги не держат ее, и она садится на пол, просматривая содержимое телефона и что-то бормоча себе под нос.

— Она украла… нет, она клонировала его телефон. Умно, умно, — она качает головой, словно восхищаясь изобретательностью моей матери. Ее большие пальцы дрожат, пока она изучает устройство. — Ты — мелкий ублюдок, Смит. Бесхребетный гадкий трус… Ты…

Ее лицо подсвечивается наполовину экраном телефона и наполовину мерцанием зеленого света на жилете. Ее взгляд лихорадочно мечется из стороны в сторону, когда она изучает содержимое. Я замечаю, что прижимаюсь к холодному сиденью унитаза, прячась от ее глаз. Где-то сверху вертолет, приглушенный стенами дома, разрезает лопастями воздух.

Затем внезапно она замедляется. Ее челюсти сжимаются, и она издает сдавленный звук: нечто среднее между смехом и всхлипом. Она бросает телефон себе на колени.

— Я знала. Я знала, это была она.

То, каким тоном было сказано «она», не оставляло никаких сомнений.

— Мама была Безумным Шляпником, — говорю я.

— Конечно, — она тяжело выдыхает. — И, судя по всему, она не оставила каких-то убедительных доказательств. Вряд ли ты дашь показания против нее, правда?

— Она… она была моей матерью.

Нижняя часть ее лица скривилась в улыбке, но выше скул выражение неизменно.

— Досадно, — она дергает жилет с бомбой. — Не думаю, что с моей репутацией я могу рассчитывать на роль свидетеля, даже если переоденусь и буду выглядеть соответствующе.

Она вводит несколько букв в телефон, выпускает его из рук, и устройство скользит к моим ногам по плитке.

— Вот, — говорит она. — Хочешь знать, что твоя мама сделала со мной? Какой она была на самом деле? Прочитай это.

Со смутной тревогой я поднимаю телефон. Она ввела Кэтрин Канчук в строку поиска электронной почты. «87 результатов», — гордо заявляет приложение. Я бегло просматриваю одно из них.

Кажется, Карен действительно оставила это нашему дорогому доктору Смиту, так как она никогда больше не спрашивала об этом. Я листаю дальше.

Самостоятельно обратилась три недели назад? Но письмо Карен отправлено на восемь месяцев раньше письма Майкла Фицджеральда. Потом я вспоминаю фотку с членом и почти поэтическую угрозу Безумного Шляпника.

Наше соглашение. Сохраняйте спокойствие. Советую следовать сценарию.

— Он подделывал медицинскую карту. Он постоянно исправлял ее, чтобы дата пересмотра диагноза так и не наступила.

Должно быть, я пробормотала это достаточно громко, чтобы Полли услышала, потому что она фыркнула.

— О, скорее всего, так. Но это было единственной его работой все то время, пока я была там. Бог знает, как этот человек получил медицинскую лицензию. Возможно, ее он тоже подделал.

— Но… но… — мне хочется возразить. Это слишком ужасно. Мой мозг хочет опровергнуть это, найти причину, по которой этого не могло быть. Но, листая восемьдесят семь писем с именем Кэтрин Канчук, я снова и снова вижу одну и ту же историю: люди обращали внимание на случай женщины, которая теперь грустно улыбается мне в своем жилете с бомбой, а доктор Бенджамин П. Смит мягко обводил их вокруг пальца и обвинял во всем канцелярские ошибки и компьютерные сбои, а затем глубже запихивал ее в бюрократические сорняки.

На протяжении семнадцати лет.

— Где они держали тебя?

Полли всматривается в узкое окно. Грязный серый рассвет просачивается сквозь паутину.

— Взгляни сама, — предлагает она. — Наш Бен всегда вставал рано. Я уверена, он уже на работе.

Я закрываю электронные письма и открываю карту. В самом деле, счастливая голубая точка светится на большом здании в Примроуз-Хилл, которое, как подсказывает мне шильдик гугл, является крылом стационара психиатрической клиники Granby Hall.

— Но он… он не мог, — я говорю это, потому что хочу, чтобы это было правдой, а не потому, что я в это верю.

— Почему? — спрашивает Полли. — Он был моим доктором. Он вел мою карту. В ней говорилось, что я психически больна. Если в твоей карте написано, что ты психически больна, зачем кому-то тебя слушать?

Она поджала губы, будто обдумывая.

— Серьезно, независимо от того, насколько умные системы пытаются разработать люди, все зависит от того, кому ты доверяешь. Должна сказать, много раз мне самой хотелось поверить ему. Хотя я знала, что он делает со мной, но у него же был белый халат и стетоскоп… — она поморщилась. — На самом деле джемпер для гольфа и никотиновые зубы, но ты понимаешь, о чем я. Он был экспертом и говорил, что я сошла с ума. Кто я такая, чтобы спорить?

— Но… другие, в больнице, они должны были…

— Они заметили. Ты же видишь, они спрашивали. Но им было достаточно отговорок. Занятые люди, самого высокого мнения о своем коллеге. Когда находишься там довольно долго, они проверяют тебя раз в полгода, этого времени достаточно, чтобы забыть о тебе, если нет причин помнить.

Такое чувство, будто острые как иглы сосульки одна за другой впиваются мне в позвоночник.

— Мама украла откровенную фотографию психиатра и шантажировала его, чтобы он держал тебя в психиатрической больнице.

— Выходит так.

— Почему?

Впервые с момента нашего знакомства улыбка Полли становится мерзкой.

— Ну, наверное, потому, что она была очень решительной женщиной, не так ли?

Я спрашивала о другом, и она это знает. Она придвигается ко мне, сидя на полу, и ее лицо оказывается в нескольких дюймах от моего. От нее все еще пахнет чаем.

— Думаешь, он был прав? Думаешь, я сумасшедшая?

Все, что я могу сделать, — выдержать ее немигающий взгляд.

— А ты как считаешь? — отвечаю я вопросом на вопрос.

Она издает восторженный лающий смех:

— Ха! Ты сейчас говоришь совсем как он! Ты когда-нибудь думала о карьере мозгоправа, Эми? Зачем отвечать, когда можно спросить в ответ.

— Но ты сама как считаешь? — настаиваю я, потому что маленький зеленый огонек мигает довольно близко, и если я закрою глаза, то увижу, как он отражается от кончика моего носа, и сейчас мне очень важно узнать, что думает о своем психическом состоянии женщина с бомбой.

— Интересный вопрос. Думаю, согласно статистике, я должна быть сумасшедшей. Забавный момент: психиатрические больницы немного похожи на тюрьмы, — если окажешься там случайно, место всегда найдет способ тебя «вписать». То же самое с психушкой: ты взаперти, ешь пластиковую еду и странные лекарства, и единственные люди, с которыми ты можешь поговорить, — либо больные, либо врачи, которые, наверное, не лучше. Я скажу тебе, что самое худшее — консультации. Они заставляют тебя снова и снова погружаться в свои мысли, пока самые банальные из них не начинают выглядеть ненормально. Знаешь, если долго смотреть на слово, оно начинает выглядеть странно, как будто написано с ошибкой? Тут то же самое, но по отношению ко всему твоему мозгу, — она делает глубокий вдох. — Я просто хочу сказать, что место меняет тебя, понимаешь?

Я думаю о жизнерадостной рыжей девушке в очках с фотографии, найденной мною на тамблере, из которой высечена женщина напротив. Что же могло заставить маму так поступить с ней?

— Да, понимаю, — я колеблюсь, но затем спрашиваю: — Как ты туда попала?

— Извини?

— Мама шантажировала твоего доктора, чтобы удержать тебя, но как ты вообще туда попала?

— Ах, — улыбка Полли становится немного болезненной. — Что ж, это совсем другая история.

— Дэб? Белая лошадь? Кэт? Кэт!

Я моргаю. Пламя исчезает, и я возвращаюсь в реальный мир. Первое, что я замечаю, — это холод вокруг живота и боль в спине, и я вспоминаю, что пижаму, которую я ношу, заимствована у женщины вдвое меньше меня, даже до того, как я стала домом — нет, домом и продуктовым магазином — для целого человека.

Второе, что я заметила, — то, как отвратительно моя левая нога болтается над пустотой.

— Отойди оттуда.

Я подчиняюсь инстинкту, а не воле. Я отступаю назад, в объятия Эви, и она еле слышно ворчит, изо всех сил стараясь осторожно опустить меня на пол, но она сильнее, чем кажется. Перед нами, болтаясь на ветру, скрипит мансардное окно, а крыши Южного Лондона раскинулись вдаль и сверкают под луной, будто маленькие панцири насекомых.

— Что ты тут делала? — дышит Эви мне в ухо.

— Я просто… я просто… — пытаюсь ответить, но вдруг понимаю, что не знаю. С момента пожара я не спала дольше нескольких минут подряд, и у меня пульсируют глаза, все искажается, и от этого тошнит. Дом Эви четырехэтажный, а чердак смотрит на юго-запад. Если ориентироваться на часовую башню старой церкви на углу Митчема, то можно… разглядеть… маленький трехходовой дымоход моего дома.

Я не могла уснуть, поэтому прошла мимо ее комнаты и поднялась по лестнице на самый верх, еле дыша и с трудом передвигая ноги. Какая-то крошечная безумная часть моего мозга, которую я не могла заставить замолчать, продолжала мучить меня, спрашивая: «А вдруг из этого окна все иначе? Вдруг его еще можно увидеть оттуда?»

Но я посмотрела и, конечно же, ничего не увидела, даже почерневший шлак. Дымовая труба лежала в руинах ниже линии крыш других домов.

Паника и отчаяние захлестнули меня. Я вдруг вспомнила, что, когда была совсем маленькой, может быть лет четырех или пяти, я потеряла маму в супермаркете, бегала туда-сюда вдоль рядов с хлопьями, овощами и замороженным мясом, отчаянно и безуспешно разыскивая ее и сражаясь с нарастающим убеждением, что она ушла, ушла и я никогда не верну ее, и я захлебывалась слезами, потому что это была моя вина, она же говорила мне держать ее за руку.

Ощущение было точно таким же, только возведенным в крайнюю степень отчаяния, потому что я знала, что это никогда не закончится, потому что нет скучающей сотрудницы супермаркета, которая могла бы сделать объявление по громкой связи и пригласить ее пройти к стойке информации оттуда, где она сейчас.

Затем воспоминания перенесли меня обратно к горящему дому, а потом… А потом я словно потеряла связь с собой.

— Я просто… я просто, — говорю я снова. Хочу сказать, что просто пыталась разглядеть, где находился дом, но потом вспоминаю, как моя нога болталась над пустотой, будто я пробовала воду в бассейне. И в конце концов заливаюсь слезами.

— Эй, эй.

Нежные пальцы берут меня за подбородок и поворачивают лицо. Размытое облако темного и бледного превращается в Эви, когда она снимает мои очки, чистит их рукавом своей шелковой пижамы и возвращает их мне на нос. Она смотрит на меня, взволнованная, но полная решимости.

— Все в порядке, — говорит она. — Я понимаю. Нам помогут.

Я смотрю на женщину перед собой: она сидит на холодной плитке в ванной, скрестив ноги, ее волосы обрезаны без единого намека на стиль, с единственной целью — сделать их короче. Я изучаю лицо, настолько искаженное и измученное страданиями, что в нем почти не узнать ту девушку, которую я видела в тамблере и которой она была всего семнадцать лет назад.

Ее голос был безжизненным все время, пока она говорила. Я знаю этот тон. Я знаю, что если бы прямо сейчас стримила ее эмоции, то задохнулась бы от онемения, которое она, будто стеклопластик, обмотала вокруг своего сердца. Интересно, знает ли она, что плачет.

Я замечаю, как слезы капают на нашу драгоценную обивку. Ноги уже двигаются подо мной, тело движется быстрее, чем вялый мозг. Я мчусь вверх по лестнице, отталкиваясь от перил для дополнительной скорости, и поворачиваю направо в комнату мамы и папы. Чехол от маминого свадебного болеро все еще лежит на полу, там, где Полли его бросила. Мои ноги путаются в нем, и я падаю. Ударяюсь челюстью об пол, прикусываю язык и ощущаю вкус металла во рту. Я плююсь, и на ковер брызжет кровь.

Задыхаясь, я встаю на ноги у края туалетного столика мамы. Мое отражение появляется сразу в трех зеркалах. Взгляд дикий, лицо раскраснелось, под глазами тени, как силуэты камней на фоне заката. Я выгляжу ненормальной и наконец замечаю проблеск сходства.

«Этого не может быть! — кричит часть меня. — Этого не может быть, не может быть, нет, нет, нет, НЕТ! Этого не может быть».

Как она говорила, все зависит от того, кому ты доверяешь: Кэтрин Канчук, которая пришла сюда с бомбой, привязанной к груди? Которую половина интернета объявила лгуньей, обманщицей и психопаткой? Ей ты готова поверить?

Конечно, внизу она казалась безразличной и оцепеневшей, словно сама не знала, о чем говорила. Но, возможно, она знала. Может быть, вся история была придумана специально? Может быть, это все было продумано, чтобы заставить меня поверить?

— Поверить во что? Скажи. Скажи это сама себе.

Но я не могу.

Воспоминания всплывают, как крошечные пузырьки в кастрюле моего разума, с каждой секундой они становятся все больше, быстрее и многочисленнее. То, что мама не могла найти мое свидетельство о рождении, когда я потеряла паспорт, и мне нужно было сделать новый. То, как все говорят, что Чарли выглядит совсем как папа в его возрасте, но никто никогда не говорил такого обо мне.

Я слышу скрип ступенек за спиной.

«Это все объясняет. Телефон. Письма. Безумного Шляпника. Все».

Но это могло быть тщательно продумано. Полли знает обо всем столько же, сколько и я. Она могла сократить свою историю, чтобы та соответствовала доказательствам, как ключ подходит к уже существующему замку.

Сзади меня раздается щелчок, когда круглая дверная ручка начинает поворачиваться.

«Зачем ей это делать? Зачем ей врать?»

«Она нашла меня в интернете. Она стала одержимой. В мире множество сумасшедших людей, и интернет приводит их всех к вашему порогу».

«Хорошо, хорошо, тогда почему мама шантажировала доктора, чтобы держать ее взаперти?»

«Я не знаю, что она сделала, — я отчаянно перебираю варианты. — Я могу судить только со слов Полли».

«Тогда откуда письма Безумного Шляпника? Откуда секретный телефон?»

«Она… она подкинула его! Полли, Кэт, как там ее зовут. У нее было полно времени, пока мы были на похоронах. Она заперла меня в этой комнате. Должно быть, она хотела, чтобы я нашла его. Да, точно!»

Другой голос внутри меня замолкает.

«Видишь? — думаю я с облегчением. — Все зависит от того, кому ты доверяешь».

За исключением крайне редких случаев.

Мой взгляд блуждает по туалетному столику. Дрожащими руками я срываю в сторону запутанные сгустки ювелирных изделий, пыльные фотографии.

А потом я вижу его. Сердце бьется как молоток, качая кровь в рот через прокушенный язык. Я тянусь к нему, сжимая так же крепко, как раньше. Маленький клочок красной ткани, который служил мне комфортером в детстве, тот самый, который мама так отчаянно пыталась забрать, но я не отпускала.

Тот, о котором я никогда никому не рассказывала, ни в жизни, ни в Heartstream, нигде. Тот, который как раз подходящего размера и мягкости, чтобы протирать очки.

В зеркале я вижу, как она застыла в дверях, взволнованная и неуверенная.

— Ты знаешь, что ты говорила? — хрипло спрашиваю я. — Все это время внизу, когда ты рассказывала, ты знаешь, что говорила «ты»? «Ты посмотрела на меня. Это все ради тебя. О боже, как же сильно я тебя люблю?»

Она просто смотрит на меня. Я сунула руку в рот и коснулась языка. Кровь, которую я растираю между большим и указательным пальцем, почти такого же цвета, как ткань. Я смотрю в зеркало и встречаюсь глазами с женщиной, которая дала это мне.

Мое тело отреклось от тебя раньше меня.

Спустя два дня после того, как она забрала тебя, у меня появилось молоко. Моя грудь болела от обилия молока, спина — от веса груди, а сердце… ну, сердце болело от всего.

Джой приходила с молокоотсосом пару раз в день и позволяла мне выжать только струйку.

— Этого достаточно, чтобы тебе было удобно, дорогая, — сказала она, словно это было вообще возможно. — Молоко исчезнет, когда твое тело поймет, что в нем нет необходимости.

— Но в нем есть необходимость, — ответила я и с тревогой посмотрела на ее доброе, круглое, мудрое лицо. — Эви привезет ее. Она сказала, что привезет ее в гости. Я ее мать. Мне нужно кормить ее, когда она будет здесь!

Выражение лица Джой полно сочувствия.

— Хорошо, дорогая, — сказала она мягко, но разрешила сцедить лишь немного в маленькую пластиковую бутылку, а затем забрала молокоотсос, как я ни просила.

В последующие дни я клятвенно заявляла, что мне снова нужно сцедиться, что моя грудь все еще болит, что — мне казалось, я здорово схитрила, и она наверняка отнесется к этому серьезно! — у меня может развиться инфекция. Джой терпеливо осмотрела грудь на предмет покраснения и припухлости и дала мне пару вкладышей с охлаждающим гелем, чтобы я положила их в свой бюстгальтер.

— Хорошо, дорогая, — мягко сказала она. Но все равно забрала молокоотсос.

Поначалу я сама сцеживала остальное, склонившись над раковиной в своей маленькой ванной и издавая тихие хрипы боли, когда пальцы касались кожи. Но шли дни, и она тебя не приносила. Мне вернули одежду, которую я носила до родов. Она была постирана и выглажена, но моего телефона в ней не было, а старый черный аппарат рядом с кроватью молчал. Когда я попыталась позвонить Эви и спросить, где моя семья, я услышала лишь девушку-администратора, которая сказала мне ярким, ясным голосом, что исходящие звонки от пациентов в первый месяц их пребывания в клинике противоречат рекомендациям по лечению.

Я сидела, смотрела в окно на сад, ела, когда Джой приносила еду, сцеживалась, когда Джой приносила молокоотсос, пыталась вспомнить твое лицо, когда ты смотрела на меня, листала журналы, которые мне приносили, не видя, что в них написано, то и дело поддавалась удушающим рыданиям, а грудная клетка разрывалась от пустоты в руках. Примерно через неделю начал приходить Бен. Он настаивал, чтобы я звала его Беном, а не доктором Смитом. На нем был все тот же свитер с V-образным вырезом и ромбовидным узором, в котором он встречал меня той ночью, когда я попала сюда, — как будто он просто заскочил в клинику с поля для гольфа, — но под его глазами были глубокие темные полумесяцы.

— Проблемы со сном, Бен? — спросила я. Он моргнул, снял очки и почистил их платком, который вытащил из кармана, и напомнил мне тем самым о маленькой красной тряпочке, которую я дала тебе, и вдруг мне захотелось расплакаться, или убить его, или, может быть, все сразу.

— Почему ты спрашиваешь? — сказал он в конце концов. — Тебе не спалось?

— Моего ребенка похитили, так что нет, мне не до сна. А у тебя какая причина?

Когда он ответил, его холодный тон напоминал щит:

— Похоже, ты зациклена на идее «своего ребенка».

Я молча уставилась на него.

— Удивительно, — сказала я, в самом деле ошеломленная.

— Что именно?

— Это самая глупая фраза, которую я слышала в своей жизни. Конечно, я зациклена на своем ребенке: она мой ребенок.

Снова снял очки, снова протирает. Интересно, может быть, это у него нервный тик?

— Для твоего выздоровления очень важно начать отпускать идею «своего ребенка». Я понимаю, это сложно, но мы здесь, чтобы помочь тебе.

— Для твоего выздоровления очень важно начать отпускать идею «своего дыхания», — я презрительно подражаю антисептической мягкости его тона. — Я понимаю, это сложно, но мы здесь, чтобы помочь тебе.

— Кэтрин…

— Серьезно, док. О чем ты? Она — мой ребенок. Эви сказала, что принесет ее повидаться. Ты был свидетелем. Почему она не приходит? Она даже не звонила, почему она не звонила?

Еще один вздох.

— Нет, она не звонила. Кэтрин, у тебя ужасная травма. Потеря дома, мамы, это сломит любого. И пропавший отец… В таких случаях, как твой, пациент нередко создает идею о другом родственнике, чтобы чувствовать, что поддерживающая его семья не полностью разрушена…

— Ты пытаешься сказать мне, что мой ребенок — галлюцинация?

— Я пытаюсь…

— Да пошел ты.

Я залезла рукой в бюстгальтер, чтобы достать ватную прокладку, прижатую к соску, и бросила в него. Прокладка пролежала там пару часов и хорошо пропиталась, поэтому, шлепнувшись о его щеку, она издала удовлетворительный хлюпающий звук.

— Значит, молоко в моих сиськах тоже галлюцинация?

Он отлепил прокладку от кожи. Он выглядел смертельно бледным. Как будто произносимые им слова ужасали его сильнее, чем меня.

— Кэтрин, я знаю, сейчас тебе сложно. Сразу не получится, но со временем мы приведем тебя к тому, что ты сможешь принять правду. Это были чрезвычайно трудные, преждевременные роды, и лучший акушер в Лондоне сделал все возможное, но в итоге оказался бессилен.

Пока он говорил, я почувствовала, как сжалось горло. Я покачала головой, пытаясь что-то сказать, но у меня не было слов.

— Ребенок погиб во время родов. Это несправедливо и непросто, но так получилось. Мы поможем тебе принять это, я обещаю.

И — мне стыдно признаться — всего на кратчайший миг, на крошечную щепотку времени я задумалась, не говорит ли он правду. Затем в памяти вспышкой промелькнуло, как ты смотрела на меня, как твои глаза блуждали по моему лицу, словно ты запоминала каждую пору и ресницу. Я твоя мать. Моя преданность — самое меньшее, что я должна тебе.

— Нет. Не поможете, — сказала я. — Я обещаю.

Первое время у нас с ним были ежедневные занятия. Я не могла избежать их. Если я волочила ноги, то Джой буквально несла меня на себе, не жалуясь и не критикуя, со своей обычной спокойной улыбкой. Но они не могли заставить меня говорить, и я молчала. Я сказала бы что-нибудь, если бы он признался, что держал меня в плену подальше от тебя, но он продолжал настаивать на том, что ты мертва, что я выдумала тебя и, если коротко, сошла с ума. Это — больше, чем замки на дверях или сильная спина Джой, — по его ощущениям, дало ему власть надо мной. Уступив, он лишился бы ее.

Поэтому каждое утро, каждое утро в десять часов я приходила к нему в кабинет и молча сидела в одном и том же обитом чинцем кресле, слушая, как часы на камине отсчитывают фрагменты совместной жизни.

Время текло странно. Я начала следить за днями с помощью отметок: сначала на бумаге, которую они потом забрали, затем на мыле в ванной и, наконец, ногтем на тыльной стороне запястья. Но когда недели начали растягиваться в месяцы, стало слишком больно. Не физически — я знала, что упускаю вехи: примерно в эти дни твое зрение станет лучше, твой мир станет четким, сейчас ты уже можешь сесть, сегодня ты можешь в первый раз попробовать обычную еду. Я измеряла свою собственную жизнь твоей, той, по которой скучала, и не могла справиться с этим. И я перестала следить.

Не знаю, как долго я находилась там, но в результате я встретила одного человека, который в конце концов окольными путями привел меня к тебе. Был яркий весенний день, и я гуляла по саду. Это был красивый сад с широкими газонами и высокими деревьями, плотно растущими в середине (ни одно из них не росло у стен, конечно). В столовой говорили, что с приходом лета густые кусты почти скрывают стены высотой в пятнадцать футов и кажется, будто ты в парке.

Неподалеку стоял парень и смотрел на пионы. Он был худой, бледный и прыщавый, но он был примерно моего возраста, и к тому же я любила пионы, всегда любила, так что я подошла.

— Привет, — сказала я. — Я Кэт.

Он тут же вздрогнул и сказал:

— Уилл Дженкинс, из Биконсфилда.

— Ха. Что ж, а я, наверное, Кэтрин Канчук из Тутинга, хотя я никогда не сталкивалась с другими Канчуками, чтобы приходилось уточнять, откуда я.

Он залился румянцем:

— Папа сказал, я должен представляться так, чтобы люди знали, с кем они связываются. Или, скорее, с кем им лучше не связываться. Или… — он покосился на меня. — Ты слышала о Дженкинсах из Биконсфилда?

— Кажется, нет.

Он покраснел еще сильнее — этот парень мог дать мне фору в насыщенности румянца — и затем поднял плечи, спрятав между ними шею так, словно ожидал удара.

— Так или иначе я не собираюсь прикалываться над тобой.

Похоже, он успокоился. Плечи опустились.

— Спасибо, — сказал он.

— Нет проблем. Уверена, твоя семья очень известная и страшная.

Он скорчил гримасу:

— На самом деле нет. Мой папа — лорд и владеет крупной компанией по поставкам строительных материалов, поэтому каждый делает то, что он ему говорит, но он не гангстер или что-то в этом роде. Что привело тебя сюда?

— Я просто хотела взглянуть на цветы. Мне нравятся пионы.

Он внезапно улыбнулся, и я заметила, что он носит брекеты.

— Я тоже. Они как бууууум, — он изобразил руками взрыв. — Как замерзший огненный шар.

Я посмотрела на цветы. Лепестки были красными и желтыми, слоями собиравшимися в круглые головки. Я понимала, что он имел в виду.

— За что ты тут? — спросил он.

— Я родила ребенка от поп-звезды, его забрали, и теперь держат меня здесь, притворяясь, что он умер. — Я повторяла один и тот же ответ с полдюжины раз с тех пор, как оказалась тут. Можно было спокойно говорить правду, все равно в нее никто не верил.

— А ты?

— Я пытался взорвать парламент, — ответил он.

На миг все затихло, единственным звуком был шорох листьев на ветру.

— Подожди… серьезно?

— Ну, я не слишком преуспел в этом, — признался он. — То есть я провел множество исследований: делал архитектурные чертежи, моделировал взрывы различной мощности, проводил химический анализ состава, ну, знаешь, изучил основы, но, прежде чем я смог купить какие-нибудь вещества, наша уборщица нашла планы на полу в моей спальне, пока я был в туалете. Она позвонила в полицию, а они — папе, а поскольку он — лорд Биконсфилд, потомок Дизраэли, как он, по крайней мере, говорит, они вызвали психиатра, а не отряд по борьбе с терроризмом, и вот я здесь, — он вздохнул, как будто говорил о любви всей своей жизни, сбежавшей от него.

— И вот ты… извини, я до сих пор под впечатлением от того, что ты… хотел взорвать парламент?

— Ага.

— Как Гай Фокс.

На его лице расцвела счастливая улыбка:

— Ага.

— Гай Фокс, чучело которого ежегодно сжигают последние четыреста с лишним лет.

— Ну конечно, люди злятся на него за это, но, по крайней мере, они знают его имя. Всю свою жизнь я был лишь Дженкинсом из Биконсфилда. Это все, что мне было суждено. Я просто хотел, чтобы люди знали, кем я был на самом деле, — он смотрел на меня затуманенным взглядом.

— Слава переоценена, — сказала я ему. — Поверь мне.

Как ни странно, мне понравился Уилл Дженкинс из Биконсфилда с его насморком и манжетами, которые он жевал, когда думал. Он нарисовал для меня картину (действительно хорошую) с пионами, и я попросила у Джой скотч, чтобы приклеить ее к стене. В то бесконечное лето мы встречались в саду снова и снова. Он с восторгом слушал истории о том, как меня травили в интернете, и взамен делился со мной всем, что знал о взрывчатке, восторгаясь разницей между взрывчаткой, используемой против людей и против конструкций, как будто сравнивал силы любимых супергероев.

А я говорила с ним о тебе. Мне нужно было рассказать кому-то, иначе боль прогрызла бы мою грудную клетку изнутри, и, поскольку я не разговаривала со Смитом и не доверяла Джой, он был моим собеседником. Я рассказала ему обо всей моей любви к тебе, спрятанной за ребрами и час за часом, день за днем превращающейся в кислоту. Я свято поклялась ему, что, когда выберусь отсюда, найду тебя, буду заботиться о тебе и стану лучшей мамой в мире.

И вот однажды — уже наступила осень, коричневые листья вихрями кружили вокруг нас, ветер пронизывал насквозь, и мы были единственными, кто вышел на улицу, — он повернулся ко мне и сказал:

— Ты же понимаешь, что они не выпустят тебя отсюда, пока ты будешь так о ней говорить, да?

— Я не говорю о ней с ними, — ответила я.

— Я понимаю. Но они все равно знают. Знают, что ты думаешь только о ней, и не выпустят тебя, пока ты ее не отпустишь.

— Значит, они никогда меня не выпустят, — я вздохнула и почувствовала некоторое успокоение. Я уже давно понимала, что это правда, но впервые озвучила свои мысли. — А значит, пришло время для плана Б.

Я полезла в куртку и вытащила свернутый листок бумаги. В недоумении он взял его и раскрыл. Это был его рисунок с пионами, скотч все еще висел на краю, потому что я не хотела ненароком его порвать.

— С другой стороны, — сказала я, и он перевернул листок и прочитал заметки, которые я сделала крошечным аккуратным почерком и где — если все, что он сказал мне, было правдой — подчеркиванием выделена взрывчатка, которую можно приготовить из химических веществ, используемых в клинике, и она будет достаточно мощной, чтобы взорвать замки на наших дверях.

Я сжала его запястье; пропитанный слюнями рукав примерзал к руке.

— Ты сможешь приготовить ее? — спросила я.

— Что бессмысленно?

Она выпалила это неловко и спонтанно, с виноватым выражением на лице, словно ее застали врасплох. Хотя что может смущать ее сейчас, можно только догадываться, учитывая, что она уже открыто угрожает взорвать свою собственную…

«Скажи это, по крайней мере, себе».

Я сжимаю челюсти. Рот переполнен слюной, и я тяжело сглатываю.

…свою собственную дочь.

Моя голова напоминает осиное гнездо: вибрирует, гудит, злится.

— Зачем? — спрашиваю я.

Я встаю, медленно, шатко, но встаю. Я еле-еле умудряюсь сфокусировать взгляд на изможденной испуганной женщине с бомбой, но мир вокруг нее размыт.

— Зачем маме было так с тобой поступать, сажать тебя в психиатрическую больницу, шантажировать персонал, зачем ей идти на такой риск, так подставляться, только ради меня?

— Она… — она колеблется, и выражение ее лица становится жестким, но она сдавленно произносит: — Она любила тебя.

— Да, — говорю я. — Любила. Недели, месяцы, годы она кормила меня, меняла подгузники, читала перед сном, возила меня в школу и собирала мне контейнеры с обедом.

Полли морщится с каждым словом, каждой материнской деталью, а я не знаю, почему перечисляю их. Я не хочу причинять ей боль, но это своего рода акт неповиновения и выражение преданности. «Может, я и не ее дочь, но она была моей матерью».

— Но у этой любви должно быть начало, и чтобы поймать тебя в ловушку так, как ты рассказываешь, она должна была подготовиться. Думаешь, ты случайно оказалась пациенткой мозгоправа, чья фотка члена оказалась у нее, и она могла его уничтожить? Мама была методичной в этом вопросе, как и во всех остальных. Она была точна, она провела исследование. И пока она все это делала, я была просто набором клеток в твоей матке. Так зачем? Зачем устраивать такое ради меня?

Полли морщится:

— Она… она устроила это не ради тебя. Она сделала это со мной. Она ненавидела меня. Эви была… — она издает короткий горький смешок, — она была моей лучшей подругой. Она была доброй, умной и щедрой, но также была истинно верующей. Слишком многое в ней, ее мире, ее отношениях с друзьями, ее ощущении себя было окутано ее верой, ее потребностью в том, чтобы Ник был любовником Райана.

Она произносит это спокойно, бегло. Последние семнадцать лет у нее явно было много времени, чтобы подумать об этом.

— Но он не был им. Я была. Сначала она не могла поверить, но в конце концов не смогла этого избежать. И ей пришлось превратить это в неправду. Ей пришлось уничтожить меня.

Я пытаюсь соединить такую безумную ревность с моей логичной, методичной, доброй матерью, и мой мозг бунтует. Я не верю. Впрочем, семнадцать лет — долгий срок, и чем был весь этот бесконечный, невозможный день, как не доказательством того, что я знала о ней далеко не все?

— Ладно, — медленно говорю я, — даже если это правда, что насчет… отца.

Я все еще не могу заставить себя сказать «моего».

— Он просто игнорировал меня всю мою жизнь? Он позволил всему этому случиться?

— Райан… — ее рот трижды открывается, прежде чем она произносит имя. — Во-первых, он никогда не хотел тебя. Мне потребовалось много времени, чтобы понять, но это так. Он хотел, чтобы тебя не было.

— Между «жаль, что я не был осторожнее со своим пенисом» и «я согласен отдать своего ребенка на попечение психопатке и упрятать его мать подальше» довольно большая разница, — возражаю я. — Особенно если учесть, что это длилось семнадцать лет. Он был богатым парнем, спокойно мог платить алименты. У него должна была быть какая-то иная причина, чем просто нежелание отказываться от тусовок. Он должен был…

Я замолкаю — все встает на свои места. Я прохожу мимо Полли и спускаюсь по лестнице. Я слышу скрип ступенек позади — она следует за мной, — но я не оглядываюсь.

На кухне темно, солнечный свет едва проникает сквозь жалюзи. Мне кажется или шум на улице — ворчание двигателей и треск голосов — немного громче, немного сильнее, чем раньше?

На большом плоском экране темно, и мне приходится залезть под стол в поисках пульта, и, прежде чем найти его, я царапаю палец об осколок чайника с Безумным Шляпником.

Полли уже рядом со мной. Я сосу травмированный палец и включаю телевизор.

По-прежнему новостной канал BBC. Тощий парень в костюме и тюрбане что-то говорит про цены на акции, но бегущая строка внизу экрана гласит: «Стример Heartstream в заложниках уже двадцать часов — связь с террористами подтверждена».

Связь с террористами подтверждена. Я чувствую, как сжимается горло. Я нажимаю на кнопку перемотки. Очередной репортаж. Вид с воздуха на мой дом, медленно вращающийся по часовой стрелке, словно он плавает в только что налитой чашке чая, затем в кадре появляется наша улица. Полицейские машины, оградительные ленты, репортеры, зеваки, букеты цветов и нарисованные от руки открытки, приклеенные к деревьям, как будто я уже мертва. Крупный план дорожки к дому, где все еще блестят осколки окна моей гостиной, и живот сводит судорогой, когда я вижу среди них бурые пятна.

Я возвращаюсь назад к вчерашним программам. И да, вот он.

Пауза.

Мэр Лондона Адриан Р. Райкард воинственно смотрит в объектив. Я останавливаю видео на моменте, когда он убирает челку с глаз. Правый рукав сбивается, демонстрируя тонкую черную полоску, которая могла быть началом татуировки. Я слышу шипящее дыхание за плечом. Я смотрю на свой раненый палец, вспоминая, при каких обстоятельствах разбился чайник.

— Я не исключаю террористический акт с твоим участием, ты, двуличный кусок дерьма.

Мой телефон все еще лежит на столе рядом с секретным маминым. Я беру его, и Полли не препятствует мне, я даже не уверена, что она заметила. Ее взгляд по-прежнему прикован к экрану, ноздри втянуты, а губы плотно сжаты, как будто она смотрит на скорпиона. Я открываю «Википедию».

Адриан Райан Райкард — политик, автор песен и музыкант, действующий восьмой мэр Лондона.

Я прокручиваю ниже и обнаруживаю:

Музыкальная карьера, 2016–2026

Основная статья: Everlasting

Под сценическим псевдонимом «Райан Ричардс» Райкард был основателем и бессменным участником группы Everlasting, пока коллектив не прекратил свою деятельность в апреле 2026 года. Вместе с другими членами-основателями: Ником Лэмбом, Дионом Баттерфилдом и Стефаном Уильгельмсеном (Стеф Уильямс) — Райкард записал шесть альбомов, каждый из которых по нескольку раз становился платиновым…

Это началось в США, я помню, как мама рассказывала мне про Рейгана. Затем был Шварценеггер, потом Трамп. Это был лишь вопрос времени, когда то же самое случится и здесь. Слава как пропуск к власти, ко всему. Она находила это комичным и ужасным.

— Люди думают, что человек станет хорошим лидером лишь потому, что они знают его имя, — фыркнула она. — Они, наверное, проголосовали бы и за Микки Мауса, если бы тот прикрепил значок кандидата.

Я, кажется, знала, что мэр был поп-звездой. Возможно, я даже слышала его песни, хотя не могу сказать точно. Я никогда не обращала на них внимания. Старая музыка, которую, наверное, слушали еще мои родители…

Я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и принялась изучать его лицо. Взглянула на все еще рычащую женщину слева от меня. Да, ты нашла, что искала, если искала это. Он стал мешковатым, рано поседел. Жизнь, которой была вынуждена жить Кэтрин Канчук, почти полностью разрушила ее лицо. Если посмотреть на одного или другого из них, ничего не увидишь, но если соединить их лица, то получишь что-то похожее на помятую версию себя в профиле Heartstream.

Незаконнорожденный ребенок и беззащитная юная фанатка — не самые выгодные факты в биографии любого подающего надежды политика, а люди в новостях постоянно говорят, что когда-нибудь он станет премьер-министром. Да, я понимаю, почему наш мэр мог решить, что не хочет иметь со мной ничего общего.

Губы Полли двигаются. Она смотрит на экран сквозь пелену слез, и кажется, будто она молится, но потом я разбираю слова:

— Мне снилось прошлой ночью, как на белом коне, на белом коне я скачу к океану…

Я понятия не имею, о чем она. Возможно, это стихи.

Я достаю телефон, чтобы загуглить текст, но подзаголовок на еще открытой странице «Википедии» останавливает меня.

Политическая карьера

Дискуссии о борьбе с терроризмом

Я жму на подзаголовок.

После взрыва в Талс-Хилл Райкард, едва вступив в должность, внес ряд изменений в антитеррористическую стратегию Службы столичной полиции. В июне 2026 года значительная часть полномочий локальных полицейских была передана мэрам трех крупных городов.

Новая стратегия включала правила применения силы в антитеррористических сценариях, которые предоставляли полицейским гораздо большую свободу, а также рекомендации по использованию новых технологий (особенно интралимбической трансдукции) при допросе подозреваемых в терроризме. Райкард получил поддержку этих изменений от министра внутренних дел Джулии Огунавы и широкое одобрение британских СМИ, однако некоторые правозащитные организации выразили обеспокоенность тем, что использование датчиков является нарушением прав подозреваемых.

«Интралимбическая трансдукция, — задумалась я, положив руку на затылок, где на коротких волосах выступили капельки пота. — Мы называем их просто аппликаторами».

На странице есть ссылка на основную статью. Я перехожу по ней, история известна мне наизусть. Как и всем остальным стримерам.

Был такой человек, Ибрагим Каримов, которого схватили после Талс-Хилла, но Ибрагим был водопроводчиком и тезкой одного из террористов. Когда оказалось, что алиби у него железное, им пришлось освободить его, и после этого он пришел на телевидение и рассказал свою историю.

Он сказал, что к его голове приклеили аппликаторы. И заставили сначала подключиться к стриму больного с острым аппендицитом, затем парня, решившегося на самоубийство, а потом какой-то женщины с раком на последней стадии. Мэр тоже выступил по телевизору и подтвердил это, но сказал, что ничего незаконного в их действиях не было, так как никакого «дополнительного вреда» они не нанесли.

Это заявление стало известным среди нас, стримеров. Одна панк-группа даже назвала себя «Дополнительный вред» и стала популярной среди людей, использовавших Heartstream, хотя группа, на мой взгляд, была дерьмовой.

— Где гребни волн разбиваются о скалы… — Полли все еще поет себе под нос. Она взяла пульт и запустила видео.

— Мы не исключаем версию террористического акта, — грохочет он, играя на камеру. И это все, что он знает?

— …но от тебя ни весточки, ни звука.

Она нажимает на перемотку вперед. Полицейские оцепляют территорию оградительными лентами, футболисты забивают голы, а знаменитости танцуют под прожекторами с головокружительной скоростью, пока снова не появляется мэр, и она снова запускает видео.

— Мы идентифицировали захватчицу, — говорит он, — она чрезвычайно опасна, у нее диагностированы серьезные проблемы с психическим здоровьем, и известно, что она связана с террористами, включая человека, который планировал нападение на Вестминстерский дворец.

— Мэр Райкард, это меняет вашу стратегию борьбы?

— Мы все еще работаем над мирным урегулированием. Сила — всегда крайняя мера.

Перемотка вперед.

— На белой лошади скачу по городу, где улицы вымощены звездами…

На экране снова Райкард. Я смотрю на него. Этот человек — мой отец. Когда я прислушиваюсь к этой мысли, в моей голове появляется доброе, спокойное лицо человека, которого я всегда считала папой. Он знал? Ясное дело, он знал, что я не его дочь, но мама сказала ему все остальное? Думаю, нет. Я не знаю, какую историю она продала своему мужу, чтобы тот притворялся моим биологическим отцом, но явно менее рискованную, чем «она ребенок мэра, а ее настоящую мать я упекла в психушку».

Полли продолжает перематывать, запускать, снова перематывать, разыскивая каждое появление его лица, но содрогаясь каждый раз, когда видит его. Как будто она снова и снова трогает языком язву во рту.

Запуск.

«…как я уже заявлял прежде, женщина, взявшая Эми Беккер в заложницы, очень нестабильная личность, которая до недавнего времени лечилась от бредового психоза. Более того, полиция получила доказательства того, что она была радикализована в больнице, и мы не можем исключить версии, что похищение может быть началом скоординированной террористической атаки на наш великий город. Мы рассматриваем все возможные варианты, чтобы разрешить эту ситуацию как можно быстрее, и я буду тесно сотрудничать с комиссаром Ханом, чтобы сделать это».

Экран гаснет. Полли, сжавшись, смотрит на меня в отражении темного стекла.

— Все возможные варианты, — тихо повторяет она. Ее тон звучит безнадежно. — Значит, они готовятся к штурму.

Я разворачиваюсь к ней:

— Что значит «готовятся к штурму»? Они не могут начать штурм. Как же бомба?

— Ох, как только появляется слово «терроризм», правила меняются. Могут быть и другие террористы. Может быть и заговор. Это оправдывает их попытки наводить мосты, маневрировать, глушить детонаторы и прочие всевозможные рискованные хитроумные уловки, чтобы попасть сюда и схватить меня. Вот почему, я думаю, мой старый добрый бывший поднял эту тему.

Она почти смеется, но в глазах мерцают слезы.

— Скажи мне, Эми, сколько терактов в Лондоне ты можешь вспомнить?

— Какое это имеет отношение к…

— Порадуй меня. Пожалуйста.

— Четыре. — Небольшой всплеск адреналина от того, насколько близко ее рука к детонатору. — Талс-Хилл, Тафнелл-Парк, Паддингтон и Гринвич.

— Четыре, да, очень хорошо. И помнишь, в каком из этих четырех мэр трижды выступал по телевизору меньше чем за двенадцать часов?

— Я не… я не знаю. Я не помню. Я не думаю.

— Обычно выступает комиссар полиции или ответственный офицер. Но в этом случае наш Рай взял на себя инициативу. И, кажется, он довольно активно вовлечен, да? Интересно, почему? — Ее указательный и большой пальцы играют с маленькой серебряной крышкой на одной из взрывных колб на жилете.

— От «мы не исключаем версию террористического акта» до «известно, что она связана с террористами» и вплоть до «скоординированной террористической атаки» менее чем за полдня. Совсем как риторика «у меня есть некоторые опасения», затем «от нее масса проблем» и, наконец, «она должна умереть в огне».

Из глубины ее горла вырывается какой-то звук. Ее рот перекашивает так, будто она пробует что-то противное.

— Не успеешь оглянуться, как они уже сжигают твой дом. Умница Райан не может действовать, пока не взвинтит себя до предела. Сила — всегда крайняя мера, — рычит она. — Ну да, крайние меры начинаются там, где у мудаков не хватает смелости взять на себя ответственность за что-либо. Готова поспорить, старый добрый доктор Смит думал, что держать меня взаперти и пичкать лекарствами тоже крайняя мера.

Она запинается, возбужденным взглядом смотрит в одну точку. Мой желудок сводит от страха. Ее пальцы блуждают по жилету с бомбой.

«Она сделает это, — думаю я. — Она правда сделает это».

— Я недооценивала тебя, Рай, — бормочет она. — Я считала тебя слабаком. Мне стоило догадаться. Боль мне всегда причиняла именно твоя слабость. Мне стоило опасаться скорее твоей слабости, чем силы.

Кажется, ее взгляд проясняется и останавливается на мне.

— Они ворвутся. Если смогут, то схватят меня. Если нет, то пристрелят меня, и тебя, вероятно, тоже, и скажут, что это сделала я.

— Полли, — я тянусь к ней, — Кэт, пожалуйста.

— Да пошли они.

Слезы текут по ее лицу. Она воет:

— Райан, Бен, Эви, все они. Я не позволю им схватить меня. Я не вернусь. Я не позволю им схватить меня. Я не позволю им, Эми, не позволю, не позволю…

Ее рука тянется к бомбе, и каждая мышца во мне сжимается от предчувствия взрыва.

— МЕНЯ НИКТО НЕ СЛОМИТ!

Когда мои пальцы вцепились в жилет, ноздри кольнул запах из воспоминаний о том, как однажды я устроила взрыв.

Дым из замочной скважины, едкий запах краски, облупившейся после нагрева, стук дверной ручки, упавшей на пол. Сердце выпрыгивает из груди, когда я проскальзываю сквозь дверь, рубашка на мне развевается как флаг. У меня не было плана. Я слишком растеряна для планов, единственной мыслью в моей голове было снова увидеть тебя.

Я прошла шестнадцать футов по коридору, пока не почувствовала мясистую руку Джой на спине, вернувшую меня на землю. Я плакала, выла и царапала пол. Двадцать минут спустя я оказалась в другой комнате, которая выглядела точно так же, как та, которую я взорвала. Ничего не изменилось, за исключением того, что в течение двух месяцев еду мне приносили в комнату, и когда меня выпускали в сад на двадцать минут в день, меня сопровождала медсестра, чтобы я никого не заразила желанием сбежать. Уилл Дженкинс из Биконсфилда был переведен в другую клинику или, может быть, в тюрьму, где, возможно, он все еще жует свои манжеты и мечтает взорвать парламент. Я больше не видела его, но никогда не забывала, чему он меня научил.

Я пытаюсь идти, но обнаруживаю, что могу передвигаться только шаркая, как зомби. Будто конечности полны булавок и игл. Или будто я связана. В голове туман. Впереди, сквозь дверной проем кухни, я вижу коридор, входную дверь с выпуклым стеклом и сквозь нее расплывчатые силуэты полиции, новостных камер и зевающей толпы. Там безопасно, всего в нескольких шагах, если бы я могла нормально дойти. Там папа и — сердце дрожит в груди — Чарли.

Уходя, я чувствую ее взгляд на себе и неожиданно оглядываюсь с порога. Ее глазницы похожи на ямы. Она выглядит опустошенной, но в ее взгляде некоторое облегчение, словно она рада, что все кончено, еще больше, чем я. В выражении ее лица есть что-то знакомое, но в нынешнем ошеломленном состоянии мне требуется секунда, чтобы распознать его. Это именно то выражение, которое смотрело на меня с зеркала в ванной в то утро, когда умерла мама. Лицо, которое ты носишь, когда кто-то, кого ты любишь, страдает, и ты страдаешь вместе с ним, и ненавидишь себя за то, что не сделал для него больше, но теперь-то все кончено.

Язык будто приклеился к нёбу, но я отрываю его, чтобы спросить:

— А ты?

Она выглядит удивленной.

— О, не беспокойся обо мне, — она машет руками, прогоняя меня. — Со мной все будет в порядке.

— Похоже, — говорю я, — я слышала немало лжи от множества людей, включая тебя, и, очевидно, проглотила большую ее часть, но даже я могу заметить, что это неправда.

Она смеется:

— Справедливо.

Я жду, когда она скажет больше, но она просто грустно улыбается мне, одними губами говоря: «Иди».

— Ну? — я настаиваю на своем.

— Тебя это действительно волнует? — спрашивает она.

— Нет, — я качаю головой. — Я не знаю. Но скажу в качестве аргумента, что да. Что ты будешь делать, когда я выйду на улицу?

— Ну, Рай уже назвал меня террористом, и я полагаю, ты знаешь, что он делает с ними. — Я сглатываю и киваю. — Что ж, не волнуйся.

Грустная, облегченная улыбка застывает на ее лице. Она протягивает руку за спину и вытаскивает маленький курносый пистолет.

— Я не позволю им забрать меня обратно.

Мы стоим так довольно долго, настолько, что я начала различать тиканье кухонных часов.

— Эми, — мягко говорит она. — Иди. Пожалуйста. У нас мало времени.

Я не двигаюсь. Не знаю почему. Когда я увидела, как она пьет из этой бутылки, внутри меня все будто взлетело на воздух — и еще не приземлилось.

— Ты… ты все еще можешь выйти со мной, — говорю я. — Снаружи ждет пресса. Ты могла бы рассказать им свою историю.

Она просто смеется в ответ. Ужасающий смех из самых глубин ее живота.

— Недавно выпущенной сумасшедшей, которую уже нарекли террористкой по национальному телевидению? — усмехается она, а по щекам текут слезы. — О, я так и вижу, как они верят мне на слово. Мне нужны доказательства, Эми.

— Как же… как же мамин секретный телефон.

Она фыркает:

— Даже если предположить, что я смогу убедить их, что я не подкинула его, он демонстрирует лишь то, что кто-то надавил на доктора Смита, чтобы тот что-то сделал, и что каким-то образом к этому причастна мертвая женщина. Мне нужно убедительное доказательство того, что я связана с Райаном и Эви, но его нет.

Она поднимает пистолет, и я вздрагиваю, но она использует только его заднюю часть, чтобы вытереть слезы.

— Иди. Не беспокойся обо мне. То, что происходит со мной, не твоя проблема. Иди к своему брату.

Чарли. Я поворачиваюсь и иду дальше по коридору, а подо мной скрипят паркетные доски. Гул снаружи становится громче. Мои ноги, кажется, уже могут бежать. Через несколько секунд я могу быть там, с ним, присматривать за ним, как будто я перед ним в долгу.

«То, что происходит со мной, не твоя проблема».

«В жизни каждого должен пролиться дождь, — любила говорить мама, — а иногда даже ливень». И теперь интернет может донести каждую каплю до твоей комнаты, пока мы не почувствуем, что тонем в нем. И какой в этом смысл, если время от времени чужие проблемы не становятся нашими?

Я оглядываюсь на нее. Она улыбается, но стоит в напряжении, словно держа удар, ожидая, когда ее бросят в последний раз.

— Есть, — тихо говорю я, и пока говорю, осознаю, на что решилась.

— Что есть, Эми? — спрашивает она.

— Ты сказала, что доказательств нет, но они есть. Они должны быть.

Смиренная улыбка мгновенно исчезает. Есть только тревожная, робкая надежда. Я изо всех сил стараюсь не отвести взгляд.

— Ч-ч-ч-что ты имеешь в виду? — Ее взгляд кажется настолько беззащитным, что смотреть ей в глаза так же больно, как на голую лампочку.

— Когда мне было тринадцать лет, — медленно начинаю я, продолжая обдумывать это, пока говорю, — и маме поставили диагноз, у меня начался подростковый возраст, капризный, бунтарский. Я не хотела выходить из комнаты, не хотела убирать ее. Мама кричала на меня, чтобы я подняла свою задницу и сделала что-нибудь, что угодно, лишь бы не зависала в интернете.

«Это не оправдание, — сказала она, а затем указала на себя. — Со мной все будет в порядке».

Однажды я пришла домой из школы, бросила, как обычно, свою сумку на пол у двери, протопала, как обычно, по лестнице наверх и встретила ее в дверях моей спальни, и ее рука преграждала путь, словно шлагбаум. Она держала свой телефон. В нем был открыт один из электронных купонов на что-то под названием «джазерсайз» — это так же ужасно, как звучит.

— Мы сходим туда, — сказала она. — Врачи твердят, что мне нужно оставаться активной, а у них сейчас акция: занятие на двоих по цене одного.

Я посмотрела на нее так, словно она поклялась в вечной преданности сатане, потому что мне было тринадцать, и я, как полная идиотка, сказала, что не могу представить себе ничего более стремного, чем отбивать чечетку в потном трико рядом с немолодой матерью.

Тогда на мамином лице появилась победоносная улыбка, и она сказала: «А я могу». Она разблокировала телефон, и на экране я увидела свою фотографию с Пасхи, сделанную несколько лет назад, где я была наряжена в пушистого желтого цыпленка. Если что, она все еще стоит на обоях — ты видела ее.

— Взгляни на это иначе, — сказала она. — Ты ни за что не хочешь идти на джазерсайз со своим престарелым родителем, верно?

— Верно, — ответила я.

— И я думаю, что никто из твоих школьных друзей тоже не хочет. А значит, их там не будет, и они тебя не увидят. С другой стороны, если я услышу от тебя что-то другое, чем «да, мама, какая прекрасная идея, мама, мы немного потренируемся и проведем время вместе», тогда эта восхитительная фотография может стать новым баннером на вашем школьном сайте, возможно вместе с другими твоими детскими снимками, я еще не решила. И это немного подпортит твой имидж. Не правда ли?

— Ты помнишь это слово в слово? — вставляет Полли. Она спрашивает скептически, как будто думает, что я пытаюсь обмануть ее. Она села и положила пистолет на стол, но ее рука все еще находится в паре дюймов от него. — Четыре года спустя?

— Я… — я морщусь. — Ей только поставили диагноз, и все, что я слышала, это слово «рак». Я не понимала, что это может растянуться на годы. Поэтому первую пару недель по вечерам я записывала все, что она говорила, все наши разговоры, которые могла вспомнить, как будто я думала, что таким образом могу сохранить ей жизнь. С тех пор как она умерла, я перечитываю их.

Полли вздрагивает и слегка покачивается, словно ее ударили.

— Понятно, — говорит она. — К чему эта история?

— Как мама заставила твоего психиатра делать то, что она ему говорила? Она угрожала разместить его хозяйство там, где его увидят люди. Она шантажировала его. Так же, как она поступила со мной.

Я вспоминаю, как она ходила по дому, расставляя тарелки и выравнивая стопки бумаг. Все поправить.

— Маме нравился порядок. Ей нравилась систематичность. Ей нравились привычки и рутина. У нее были свои правила, и она придерживалась их.

— Всему свое место, — говорит Полли, — и всё на своих местах.

— Именно. Итак, мы имеем женщину со склонностью к шантажу, которая создала компанию по кибербезопасности, вступила в заговор с отцом твоего ребенка и нынешним мэром этого города, чтобы незаконно заключить тебя в психиатрическую больницу и украсть твоего ребенка, чтобы воспитать его как своего.

Я думала, что мне будет тяжело сказать это, но голос даже не дрогнул. Я говорю как робот на кассе супермаркета. Удивительно, как можно приспособиться, оказавшись в ловушке наедине с вооруженной и очень, очень обиженной женщиной.

— Она знает самый страшный секрет этого человека, человека, которому подчиняется каждый мент в Лондоне, и, кроме того, она знает, что он в курсе, что она это знает. С чего мы решили, что у нее не был припрятан компромат и на него — на случай, если он когда-нибудь выступит против нее?

Она смотрит на меня. На мгновение надежда освещает ее лицо, но затем она хмурит брови.

— Но здесь ничего нет! — у нее вырывается разочарованный крик, похожий на собачий вой. — Я посмотрела везде. Я перерыла тут все вверх дном, пока искала. Должно быть, она выбросила или удалила улики.

— Ты же сама говорила: она никогда ничего не выбрасывала. Особенно если это было что-то полезное. У нее были ящики, заполненные старыми открытками на дни рождения на случай, если ей понадобится подсунуть что-то под ножку стола. Она даже хранила старую упаковку…

Я замолкаю, и Полли внимательно смотрит на меня.

— Эми?

— Да?

— Ты не закончила свою…

— Да.

Я проскальзываю мимо нее сквозь узкий дверной проем кухни, достаточно близко, чтобы почувствовать запах пота, впитавшегося в жилет с поддельной бомбой, и бегом несусь вверх по лестнице.

— Эми? Эми! — тревожно кричит она позади меня, и я слышу стук ее ног по ступенькам.

Я влетаю в спальню мамы и папы и вспоминаю, как то же самое я делала пять лет назад, с той же спешкой, только тогда от рвения, а не от страха. Я спешу за Чарли, потому что сегодня Рождество, и у нас в руках чулки. Мама и папа проснулись и полны сил, и вскоре нас окружает лунный ландшафт из мятой оберточной бумаги, наши с Чарли губы перемазаны шоколадом, как у клоунов помадой, а потом мы спускаемся вниз, к елке, где стоят большие подарки, и меня переполняют надежда и тревога, потому что в этом году я выбирала подарок от нас с Чарли, и я очень, очень хочу, чтобы он ей понравился.

И вот она открывает его так, как обычно открывает все свои подарки: прорезая скотч плоским лезвием кухонного ножа, снимая его с аккуратностью хирурга, разворачивая бумагу и осторожно складывая ее. Она ахает, и ее лицо сияет от искреннего удовольствия, и я тоже свечусь, когда она берет подарок в руки и разглядывает его.

Это изящное подарочное издание «Приключений Алисы в Стране чудес» в бархатном сером футляре, с иллюстрациями Тенниела и тиснением красивой золотой фольгой на обложке.

И вот я смотрю сейчас на эту книгу, лежащую в раскрытом виде на полу, посреди хаоса, который Полли устроила в комнате моих родителей. Перед ней болеро, измятое и перекрученное, как упавший призрак, и я переступаю через него, чтобы дотянуться до книги.

— Я уже смотрела в ней, — жалобно говорит Полли. Она снова стоит в дверях, переминаясь с ноги на ногу. Интересно, замечает ли она это. — Там ничего нет: ни вложенного листа, ни секретной полости — ни в этой, ни в какой-либо другой книге. Я проверила.

Я оглядываюсь на нее через плечо.

— Эта женщина не выбрасывала даже поздравительные открытки — ты думаешь, она стала бы портить свои книги?

Я протягиваю руку мимо самой книги, разыскивая брошенный футляр.

— Незадолго до смерти, — начинаю я и чувствую, как слезы стискивают горло, словно инфекция, — примерно за пять минут до нее мама сказала, что хочет почитать. Она попросила меня принести ей книгу. Я подумала, что она хочет сделать нам приятно, ведь это был подарок от нас с Чарли, это была наша общая вещь.

Я сунула руку внутрь футляра, прощупывая его пальцами, костяшками раздвигая картон, и… да. Что-то есть, там, сзади. Должно быть, она прикрепила это с помощью пинцета — гладкая, скользкая, как пластик, поверхность, приклеенная к футляру изнутри. Я нахожу край, подцепляю, и он уходит под ноготь. Полли подошла ближе, она смотрит через плечо на мою руку, пока я вытаскиваю ее.

— Теперь я думаю, что она просто хотела избавиться от улик на случай, если кто-нибудь найдет их после ее смерти.

К ногтю указательного пальца прилип квадратный кусок коричневого упаковочного скотча размером с марку. А к нему приклеена съемная карта памяти. Все эти годы я смеялась над ней за то, что она, технический консультант, — неандерталец, единственный со времен последнего ледникового периода человек, использующий телефон без встроенной памяти.

Не говоря ни слова, Полли достает из кармана старый телефон мамы. Используя вместо скрепки одну из маминых сережек, я вытаскиваю старую карту, вставляю найденную и включаю.

Загорается экран, и я погружаюсь в архив. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы найти папку, — я тихо присвистнула.

— Что? — хрипло спрашивает Полли. — Что там?

— Все… все здесь. С самого начала. Даже письма Безумного Шляпника. Это был одноразовый аккаунт, она отправила с него только два сообщения.

— А Райан? Мэр, он есть там?

Но я не отвечаю. Я прокрутила до самого первого файла в папке. Это электронное письмо семнадцатилетней давности.

— Кто такой Кевин Кордечевский? — спрашиваю я Полли. Она тут же отвечает:

— Он был одним из менеджеров Райана, а что?

Но я уже зачитываю ответ:

Насколько я могу судить, мама сделала так, как ее просили, и почти две недели стояла тишина. Может быть, столько времени ушло у поп-звезды на то, чтобы проверить свою электронную почту, потому что следующее письмо было от того, кто называл себя Vreigeiter66.

У Райана Ричардса, возможно, был хороший голос и склонности к политике, но у него не было таланта к цифровым уловкам. К электронному письму, хранившемуся в почтовом ящике моей матери, прилагается ряд скриншотов со взломанным аккаунтом Vreigeiter66, в том числе с информацией, что электронным адресом для восстановления доступа был указан RyanRichieRichards02@me.com, и, если этого было недостаточно, еще один скриншот с другим взломом, на этот раз серверов телефонной компании, демонстрирующий, что номер мобильного телефона, указанный для двухэтапной проверки, был зарегистрирован на имя Адриана Райкарда и содержал его домашний адрес.

Озарение внезапно нахлынуло на меня, и я сгибаюсь, ловя ртом воздух. Иногда кажется, что все, что осталось в этом доме от мамы, — следы ее болезни. Но вот она в полном расцвете сил: аккуратная, педантичная и разрушительная. Я почти слышу ее разочарованный вздох от того, как легко было уничтожить этого слабого человека.

Если бы она прифотошопила себя на скриншоты с жестом «V», вряд ли что-то смогло бы доставить ей большее удовольствие.

Переписка из мессенджера сохранена в следующем файле. В чате с безопасным шифрованием мама радостно обрисовывает «подарок», который она преподнесла своей любимой поп-звезде: удочерение его «фальшивого» ребенка и помещение ее матери в психушку.

О, — добавила она, будто вспомнив. — Я знаю, о чем ты думаешь: с чего мозгоправу подыгрывать мне? Не волнуйся, я обо всем позаботилась. С любовью к Нику. Экс.

А Райан? Я чувствую, как сжимается все внутри, когда читаю его ответы.

Райан согласился с этим.

Его сообщения были нервными и осторожными. Казалось, он застрял между нежеланием признать, что я его ребенок, и беспокойством, что уход за мной не был достаточным.

Вам нужны деньги или что-то еще? — спросил он как-то.

Мамин ответ был резким.

Зачем? Ты ей ничего не должен.

Это заставило его замолчать на некоторое время. Позже, кажется, его снова стала мучить совесть.

Как долго эта девушка будет в больнице?

А что?

Я просто беспокоюсь за нее, вот и все.

Ты душка, но не беспокойся о ней, Рай. Честно говоря, это лучшее место для нее. Она была настоящей занозой до того, как оказаться там.

Она останется там до тех пор, пока не приведет голову в порядок и не признает, что ты не являешься отцом. Я уверена, это не займет много времени.

После двухдневного молчания пришел ответ Райана из двух букв.

ОК

— Он просто… — ужаснулась я. Отвращение от того, что этот человек — мой отец, сдавливает горло, как тошнота. — Он просто согласился с этим.

Полли фыркает.

— Конечно, согласился. Это все, что он когда-либо делал. Соглашался. Никогда не скандалил, никогда ни с кем не конфликтовал. Ему нужно, чтобы его всегда все любили. Он ужасно боялся, что, если он настроит против себя хоть одного человека, это станет началом конца, мы все оставим его. Поэтому он говорил всем то, что они хотели слышать: мне, своим товарищам по группе, своим фанатам, своему руководству, даже когда то, что мы хотели, было совершенно противоречивым. Он не выносил разочарования, поэтому он просто предавал. И, конечно, он стал политиком. Я должна была предвидеть это.

Шум голосов снаружи дома отрывает меня от экрана. Я иду к окну и отдергиваю занавеску. Дневной солнечный свет отражается от серебряной ленты на раме, когда я смотрю сквозь стекло.

Толпа все еще стоит на улице — та же самая смесь стримеров в футболках с вороной, обычных прохожих и представителей медиа с камерами на плечах, но их толкают и теснят к дороге полицейские, и журналисты этому совсем не рады.

— Свободу слова, блядь! — слышу я чей-то крик.

Почему они… Но я даже не успеваю закончить мысль, как замечаю фургон. Он бесшумно едет по улице, без мигалок и сирен. Он окрашен в кроваво-красный цвет, и мне даже не нужно читать маркировку сбоку, чтобы понять, кто сидит внутри.

Репортеры тоже разглядели его, раздается крик, и я вижу, как в его сторону, будто отряд роботов-сурикатов, поворачиваются камеры. Он останавливается, и я чувствую, как у меня в животе что-то ухает. Если мэр Райкард отправлял электронные письма под именем Vreigeiter66 — а мы знаем, что это был он, — тогда он, вероятно, понимает, что переписка у нас.

Голос Полли эхом отдает в голове. Они идут.

Задние двери фургона распахиваются. Я не могу разглядеть лица выпрыгивающих из него фигур: их шлемы, маски и бронежилеты все черные. Я обращаю внимание на их оружие.

— Этого… — Полли нервно прыгает с ноги на ногу.

— Этого достаточно, чтобы доказать все? Чтобы поймать его?

Я протягиваю телефон за своей спиной.

— Прочти сама, если хочешь, — хрипло отвечаю я, потому что горло совсем пересохло. — Но поскорей.

Слабыми пальцами я беру телефон. Неуверенно смотрю на тебя.

— Скорей! — ты снова рявкаешь мне. Кожа вокруг твоих глаз туго натянута, а суставы держащих занавеску пальцев побелели. Я опускаю взгляд на экран и начинаю читать.

Я ошибалась насчет своих эмоций точно так же, как когда впервые осознала, что люблю тебя, за шесть месяцев до твоего рождения. Я ожидала ликования. Я должна была почувствовать ликование. В моей руке доказательство, которое я искала. Меня предали. Я не сумасшедшая. Мне причинили вред. Но все, что я чувствую, — это смертельная усталость. Я хочу выпустить телефон из пальцев, подойти к кровати своего врага, заползти в нее и натянуть на себя одеяло, пока не услышу выстрел винтовки, не почувствую удар, а потом боль, а потом пустоту, когда один из подчиненных Райана прикончит меня.

Я не осознавала, как сильно надеялась, что не права, что он почему-то не знал, что не был причастен, что он был трусом, да, слишком трусливым, чтобы признать тебя своим ребенком, но не настолько жестоким, чтобы так поступить со мной.

— Ну? — спрашиваешь ты, и мой взгляд поднимается, чтобы встретиться с твоим. Когда ты напугана, твои щеки темнеют так же, как у меня.

Я открываю рот. Пытаюсь ответить, но слов нет.

— Я… я… я… дай мне закончить.

Я продолжаю прокручивать вниз. После начального волнения переписка остывает. А потом, почти через два года после первого сообщения… у меня перехватывает дыхание.

Vreigeiter66 Я не шучу, Эви, возьми трубку.

TeenagePetrolhead Все, что мы хотим сказать друг другу, можно написать здесь, где мы защищены сквозным шифрованием, спасибо.

Vreigeiter66 Почему мне говорят, что Кэт до сих пор в психиатрической больнице?

TeenagePetrolhead О, теперь она Кэт, да? С каких это пор вы называете друг друга по имени?

Vreigeiter66 Ответь на вопрос.

TeenagePetrolhead Возможно, она видит в этом терапевтическую пользу.

Vreigeiter66 Не неси мне херню. Мы договорились, что ее будут держать там до тех пор, пока она не встанет на ноги.

TeenagePetrolhead Она будет находиться там столько, сколько доктор Смит сочтет необходимым.

Vreigeiter66 И сколько времени это займет?

TeenagePetrolhead Столько, сколько нужно матери, чтобы отпустить ребенка, которого она родила, чтобы принять, что она никогда больше не увидит и не обнимет ее. Дело, сам понимаешь, небыстрое.

Vreigeiter66 Какого черта, Эви? Мы так не договаривались. Ты говорила, ее отпустят, когда она признается, что я — не отец ребенка.

Ответ Эви почти оскорбителен.

TeenagePetrolhead Это было два года назад. Теперь я — мама Эми. Я не собираюсь отдавать ее какой-то помешанной сразу после психушки.

Vreigeiter66 Мы не можем оставить ее там навсегда.

TeenagePetrolhead Почему тебя это волнует?

Vreigeiter66 Потому что она — мать моего ребенка, ты, психованная сука!

Интересно, как на это отреагировала Эви. Она в ужасе отшатнулась от телефона? Или она уже заподозрила что-то раньше? Получила ли она какое-то извращенное удовлетворение, будучи тайным усыновителем ребенка своей любимой поп-звезды? Думаю, я никогда не узнаю ее чувств, но какими бы они ни были, она быстро взяла их под контроль. Ей понадобилось сорок пять секунд, чтобы ответить.

TeenagePetrolhead Если ты забыл, мы договаривались о том, что я навсегда избавлю тебя от Эми. И мне жаль разочаровывать тебя, но это будет невозможным, если мы позволим бедной Кэтрин бродить по улицам, потому что она не будет бесцельно шататься, а станет преследовать нас. Она нарушит законы, переломает окна, кости, карьеру и все остальное, лишь бы вернуть дочь. Так поступила бы я, если бы у меня украли мою дочь.

Vreigeiter66 Я еду туда.

TeenagePetrolhead Зачем? Доктор принадлежит мне, а не тебе. В документах он указал меня ближайшим родственником Кэтрин, а не тебя. У меня есть все законные права. Что ты собираешься сказать ему? Что три года назад ты пару раз впрыснул несколько миллилитров жидкости одному из его пациентов и на этом основании требуешь, чтобы он проигнорировал свое профессиональное мнение и выпустил ее?

Vreigeiter66 Я скажу ему, что знаю, что его шантажируют. Если он не выпустит ее, я пойду к его боссам.

TeenagePetrolhead Подумай очень внимательно, Райан. Я только что рассказала тебе, что я сделаю, чтобы защитить отношения с моей дочерью.

TeenagePetrolhead Неужели ты не понимаешь, что я могу тебя уничтожить?

Райан не ответил после этого, но я знаю, каким был бы его ответ, потому что он никогда не появлялся в больнице, никогда не стучал по столу, требуя увидеть меня. Я бы услышала. Не так ли?

Я пытаюсь прокрутить дальше, но пальцы блестят от пота, и экран не реагирует. Мелкие капли падают на стекло, брызгая мне на руки. Я понимаю, что плачу.

— Полли? Полли? Кэт!

Ты смотришь на меня и говоришь со мной так, будто я дикое животное, которое ты пытаешься успокоить. Я вижу, как связки твоего горла двигаются, словно струны пианино, когда ты изо всех сил стараешься говорить ровно.

Ты стоишь у окна, держа занавеску в дюйме от стены.

— Пожалуйста, — говоришь ты. — Нам пора идти. Они вот-вот начнут штурм.

Я слышу, как за твоими словами кипит паника, и я знаю, что ты все понимаешь. Если войдут полицейские Райана, мы обе умрем здесь. Я знаю, что ты права. Я знаю, что должна поднять руки, закричать «сдаюсь!», встать перед каждой камерой, которую смогу найти.

Но…

— Ты прочитала? Все до конца?

— Да, — говоришь ты. — Я не понимаю. Что не так? Нам пора идти!

Но я отстраняюсь от тебя так же, как ты отстранялась от меня.

Я только что рассказала тебе, что я сделаю, чтобы защитить отношения с моей дочерью. Почувствовала ли ты яростный пыл ее любви к тебе, когда прочла эти слова?

— Я… я не могу, — шепчу я.

— Почему? — В твоих глазах блестят слезы разочарования, и на какое-то ужасное мгновение я снова оказываюсь с тобой на больничной койке, с такой крошечной и живой, плачущей в моих руках. — У тебя есть доказательства.

— Какая разница. Никто не станет меня слушать. Он могущественный. Ты могущественная. Даже с доказательствами ты найдешь способ снова упрятать меня.

— Но… но… — выражение обиженной, растерянной невинности на твоем лице — такое же, как было у нее.

— Я не стану этого делать. Я помогу тебе. Я на твоей стороне.

Я хочу верить тебе — я жажду этого. Я чувствую себя измотанной этим желанием. Но часть меня, которая должна двигаться, подобна камню. Что бы я сделала, если бы оказалась на твоем месте? Я представляю свою собственную мать с ее одинокой, измученной улыбкой, и у меня замирает сердце.

— Ты знаешь, что огласки не избежать.

Слова вырываются из меня, безжалостные и беспощадные.

— Он — мэр Лондона. Будет громкий скандал, масса новостей. И это еще не считая тебя. Ты построила империю, целый монумент в память о ней. От того, что ты чувствуешь, зависит отношение твоих подписчиков к ней. Ты действительно готова разорвать эту память в клочья? Ради незнакомки, которая появилась у тебя на кухне и сказала, что у нее на груди самодельная бомба? Ты смогла бы так поступить с ней? Я не смогла бы, только не со своей матерью.

Ты долго смотришь мне в глаза и очень медленно говоришь:

— Мне казалось, ты сказала, что ты — моя мать.

Полный отчаяния смех вырывается из моей груди.

— Видишь ли, все не так-то просто. Я не твоя мать. Именно ее голос научил тебя говорить. За ее пальцем ты следовала, когда училась читать. Она кормила тебя, одевала тебя, целовала, когда тебе было больно, обнимала тебя, когда тебе было грустно, и кричала на тебя, когда ты нарушала ее правила. Разве ты не понимаешь? В этом весь ужас того, как они со мной поступили. Они не просто украли моего ребенка. Они сделали так, что у меня никогда его не было.

Слезы текут по моему лицу, но я все еще достаточно четко вижу тебя, чтобы заметить, как ты приседаешь, будто собираешься прыгнуть на меня.

— Я бы отдала все на свете. Все, что у меня когда-либо было, лишь бы иметь возможность доверять тебе, знать тебя. Но ты мне незнакома. Единственное, что я действительно знаю о тебе, — что женщина, которая тебя воспитала, — самый страшный манипулятор, которого я когда-либо встречала.

Ты выпрямляешься, на лбу у тебя появляется растерянная морщина.

— Что?

— Я сказала, что ты…

— Да, я слышала. Извини. Давно никто не говорил, что незнаком со мной. Но когда ты следила за моим стримом, разве ты не чувствовала, что мы знакомы?

Я усмехаюсь.

— Следила за твоим стримом? Нам даже не разрешали телефоны в больнице, не говоря уж о тех аппликаторах, к которым ты так привязана. У меня никогда не было Heartstream. Все, что я знаю о тебе, я нашла в интернете с тех пор, как оказалась на свободе.

— Но… — ты жестом показываешь на затылок, твои волосы подстрижены так же коротко, как и мои.

— А, это? — я краснею. — О, мне сбрили волосы в больнице.

— Почему?

— Потому что я вырывала их.

Я моргаю, и через секунду моя рука полна красновато-бурых кудрей с каплями крови на корнях, словно краска на кончиках кисти.

Мгновение ты смотришь на меня, а потом что-то мелькает на твоем лице, решение, решимость, но она исчезла так быстро, что я сомневаюсь, не показалось ли мне.

— Если бы я могла доказать тебе, — тихо говоришь ты, — если бы я могла показать, что ты можешь мне доверять, ты взглянула бы?

Я смотрю на тебя, застыв на месте и отчаянно пытаясь избавиться от этого паралича.

Одной рукой ты осторожно сжимаешь мою ладонь, а другой обвиваешь меня за талию, и я обнаруживаю, что иду. Я чувствую себя настолько слабой, что едва могу выдержать собственный вес. Тебе помогает мышечная память. Ты хорошо знаешь, как помочь ослабленному человеку дойти.

— Быстрей! — шепчешь ты.

Гул снаружи переходит в крики, проникающие сквозь дыру в оконном стекле. Я слышу громкие голоса, отрывисто издающие что-то похожее на приказы. Приглушенное одобрение. Затем раздается голос в громкоговорителе.

«Женщина, взявшая Эми Беккер в заложники, это лондонская полиция. Вы окружены, цепь детонатора повреждена. Освободите заложника. Пусть она выйдет из здания первой, затем выходите вы с поднятыми руками».

Ты ведешь меня по лестнице в свою комнату. Мы окружены рисунками птиц. Ты падаешь на живот, и я следом на корточки, ожидая пуль или взрыва, но ты просто забираешься под кровать. И вытаскиваешь тонкую черную коробку.

— Ты мне веришь? — спрашиваешь ты.

В горле настолько пересохло, что я едва могу ответить.

— Н-нет.

— Поверишь.

Ты снимаешь крышку коробки. На дне, в пластиковом корпусе, поглощая весь свет, словно черные дыры, лежат три овальных кусочка ткани.

— Сегодня мне не так уж плохо, — сказала мама с тревожной улыбкой. — Кажется, сегодня я смогла бы.

— Ты уверена? — спросила я.

Улыбка осталась на месте, но она сжалась по краям, будто загоревшаяся бумага.

— Честно говоря, я не знаю, будет ли мне лучше, чем сейчас.

И я сделала объявление. Тот специальный стрим, который я рекламировала последние несколько недель, наконец-то состоится. Выйдите из трансляции, если не хотите стать ее частью, потому что в 8 часов вечера по Гринвичу, только на один час, как приглашенный диджей, моя больная раком мама будет стримить на моем канале.

— Я не уверена, что смогу сделать это вместо тебя, — сказала она, когда я наконец набралась смелости спросить.

Мы пили наш традиционный чай с тостами, переместившись с обеденного стола к ее кровати, потому что двадцать три ступени на кухню забирали у нее теперь примерно половину дневной энергии. Ну, вообще-то, пила чай с тостами только я. Ее тост оставался нетронутым, и вместо английского чая для завтрака у нее было какое-то травяное чудовище, которое пахло так, словно его добывали из нижнего белья старух, но она говорила, что оно помогает ей с тошнотой. И тем не менее чай и тосты. Ритуалы важны, особенно в конце.

— Я хочу избавить тебя от этого.

— Я понимаю, — сказала я. — Будет, как ты решишь, но… — я колебалась. — Если ты беспокоишься из-за меня, то я правда думаю, что мне было бы легче узнать, а не гадать всю оставшуюся жизнь, понимаешь?

Она думала об этом несколько дней, и я не давила на нее, пока наконец она не согласилась.

— В хороший день, — заявила она. — Если ты хочешь узнать детали, мы можем поговорить об этом позже, но пока я поделюсь с тобой облегченным вариантом. Канал, может, и твой, но мне решать, когда начинать и когда заканчивать. Согласна?

Я была согласна. Иначе она отказалась бы.

— Эми?

— Да, мам?

— Ты знаешь, те люди… что следят за тобой?

— Да?

— Если это поможет тебе, как думаешь, им это тоже пригодится?

И вот через неделю и два дня мы оказались в ненавистной мне спальне с двумя с половиной миллионами людей с шести континентов, с нетерпением ожидающих трансляции. Я приклеила аппликаторы к основанию маминого черепа, стараясь не думать о том, какая тонкая у нее кожа.

— Хоть голову брить не пришлось, — сказала она. — Остеосаркомбо.

Я засмеялась.

— Тебе повезло. У тебя есть кости.

— Ну спасибо.

— Я хотела бы, чтобы ты поделилась тяжелыми эмоциями.

Она немного грустно улыбнулась, но не ответила.

— Ты готова?

Она кивнула.

— Если захочешь прекратить, только скажи.

— Скажу.

Я взяла ее телефон, выбрала недавно установленное маленькое синее сердце, прокрутила вверх и включила трансляцию.

Я помню, как задыхалась, когда нахлынуло истощение. Я почувствовала себя такой тяжелой, будто моя кожа внезапно превратилась в свинец. Мне было трудно поднять руку, и, сделав это, я закричала. Тошнота подступала к горлу, спазмы в животе, но мама предупредила меня, чтобы я не ела последние двенадцать часов, и я была с пустым желудком. В плече ныла кость, а в груди — еще одна, и когда я пошевелилась, боль стала пронзительной. Слезы текли у меня из глаз, затуманивая взгляд, и я плохо различала ее лицо.

— Все в порядке, — сказала она, и я почувствовала, как ее сочувствие ко мне пульсирует по стриму. — Ты привыкнешь.

— Правда?

— Да, — сказала она, и, даже следя за трансляцией, я не могла сказать, солгала ли она. — Люди могут привыкнуть ко всему. Это лучшее и худшее в нас.

Я закрыла глаза. Она не пыталась что-то скрывать: ни ярость, ни едкое унижение оттого, что она застряла в этой унылой кровати, ни страх, ни отчаянную, острую как игла вину, которую она испытывала, оставляя папу, меня и Чарли, особенно Чарли, такого юного. И еще как глубоко и безоговорочно она доверяла мне, не только папе, но и мне, что я смогу присмотреть за Чарли. И вместе с этим любовь. Я была поражена глубиной ее любви и тем, как она гордилась мной.

— Если мы хотим сделать это, — сказала она, — давай сделаем.

Я взяла телефон (рука по ощущениям напоминала булыжник) и включила трансляцию и там. Я помню сообщения в порядке их появления.

Черт подери.

Какого хрена, Эми?

Боже, я и не знала.

Число подписчиков быстро уменьшалось: с 2,5 миллиона до 1,8, затем до 1 миллиона, потом до 700 тысяч — уходили туристы. Но затем цифра стабилизировалась и, что удивительно, снова начала расти.

А потом произошло нечто удивительное.

О боже, я чувствую то же самое.

Другие пациенты начали подключаться к стриму. Я не могла в это поверить. Я не понимаю, как можно хотеть чувствовать еще больше боли, когда ты живешь с ней. Но они все приходили и приходили.

Все они говорили примерно одно и то же.

Я больше не чувствую себя одиноко.

Через двадцать три минуты появился первый параллельный стрим, затем еще один, потом еще один, распространяющийся как эхо в системе пещер. Когда мама наконец кивнула мне и мы остановили трансляцию, было уже более двух тысяч других стримов, которые предназначались не только нам, даже не столько нам, сколько друг другу. Кто-то с аккаунтом Fundarella из Куала-Лумпур собрал более девяти с половиной миллионов долларов на исследование редкого и трудноизлечимого вида рака костей, который был у мамы.

Все это вызвало в интернете эффект эхо-камеры, и мамино имя в течение двух месяцев держалось в топах каждой социальной сети.