Вкус холодной дольки спелого апельсина — словно неожиданный глоток Волги, сделанный неумелым пловцом, то есть мной. Сейчас смерч руководит моей родиной. Заливает безумная река родные берега. Волны слизывают слои дёрна и песка. А я стою на краю, и меня сносит, и мотыляет из стороны в сторону. Пытаются обвить змеи. Холод стреляет болью в зубах. Чувства не пропали. Мои рецепторы знают разнооттеночный вкус апельсинов, ведь они часто лежат в вазе на подоконнике или в ящике холодильника.

Вкус холодной дольки неспелого апельсина — словно демонические силы. Пробит двойной купол спасенья. Я катаюсь по двуспальной кровати, ноги закручиваю двойной спиралью вдоль одеяла. Поднимаю ресницы, как только что вылупившаяся бабочка — крылья. Настало время жить в иллюзиях. Доем апельсин, ведь я его купила.

Вкус тёплой дольки спелого апельсина — словно взмах крыльев раненой бабочки. Жар терзает цедру. Корочка отстала от ран, и показался шрам. В его галактике прорываются подснежники. Значит, скоро весна. И не так уж противно посасывать жидкость из соковых волосков апельсина.

Капитан очевидность разрушает мою кровеносную систему, устраивая катаклизмы. А главное: как же мастерски он это делает! Свою теплоту распределяет равномерно, и не важно, что она паршива на вкус. Вкус тёплой дольки неспелого апельсина — словно симуляция родства. Лишилась близких. О, нет! Их никогда и не было.

Весь стол в лужах сбежавшего прошлого, а я безропотно вытерла его тряпкой, правда, руки к поверхности до сих пор прилипают.

День мочит ноги, пробегая по берегу чистой реки, где обитают раки. Задерживает ясность дня, словно руки на спине при объятии. Но как только брызги ветра напомнят ему о необходимости ухода, он тут же закрывает все побрякушки в кладовке на веранде детсада, где сырость уже проела кирпичи, доски, детские совки и ведёрки, а сам сворачивается и бросается в воду, приглашая ночь. Она поглощает усталость, всасывая истекающую силу дня. Призывает бессонницу к выполнению приказов. Созывает заросшие проплешины с полей на последний корпоратив, задумав смешной конкурс. Каждая травинка, стебель, лепесток упирается в капсулы с водой, пытаясь проткнуть их. Утрата, как сухонькая секретарша, изящным жестом манит взглянуть на перетёртые обрывки лепестков, на жухлые сухожилия. Она затягивает всех в кучную суету, как крупинки песка в часах, стягивая чужую волю в тонкую струйку лени с просветами. И первая слеза начинает свой спуск.

Семья, скрывающая птичий помёт и разорённое гнездо в дупле, и показывающая мёд в улье, повисшем на ветке осины. Что я должен испытывать к такому? Он — слетевшая с удочки рыба, мгновенно растворившаяся в водорослях. Она — крик ворона, сидящего на стенке мусорки и требующего угощения. Их дочь — платье, которое купили не из-за изысканного дизайна или подходящего размера, а из-за лишних денег и зависти. Его любовница — рыжая кошка из села, которая вальяжно демонстрирует свою ухоженную шерсть, проходя по луже. Её любовник — чихуа-хуа, тявкающий на других, пока пёс побольше не рявкнет в ответ.

Пропавшее молоко пригодно только для блинов. Поэтому я могу добавить пару продуктов, испечь блины и насладиться хотя бы несколькими жирными минутами. Я думал, что мысль — комнатный кактус, который изредка нужно поливать, что семья — дом, укреплённый на земле фундаментом, что друзья — цветные карандаши в подстаканнике, любым из которых можно закрасить белизну на картине. Но, как и прокисшее молоко, так и предположения — они не пригодны для потребления. Так и сгнившая орхидея — не подпитанная ничем, пропавшая мысль. Обломки деревянных брусков — остатки чувств после разорённой семьи. А цветные карандаши — это простые серые, только в разноцветной обертке, но от них и толку нет, ведь на рваной бумаге и лицо не прорисуешь.

И вот теперь мы прощаемся, так и не осветив наяву то, что уже оба знаем. И вот мы снова обнялись. Объятие, как отчёркивание вредных привычек, вычищает замусоренную просеку и обнажает вросшие в землю камни под кустами. И вот мы сели друг напротив друга, а вокруг звенят обыденные тосты. Но отчетливее доносятся волны твоего запаха, чем смысл каких-то предложений. И вот мы наедине. Молчание между нами вырывает во мне провода, и программы расшифровки твоих чувств самоуничтожаются. Как же жгут эти искры, летящие от проволоки! Нужно лишь одно столкновение общих мыслей, и я вязну в прошлых связях с тобой. Я не могу раскусить твою защиту. Не могу расшифровать твои движения и обращения ко мне. Ты просишь кого-то помочь застегнуть тебе костюм. Подбегаю и слышу: "Я хотел уже тебя звать". Такая поверхностная просьба, а я разбираю этот конструктор на детали, и всё ищу ту подходящую — для завершения замка взаимности. Нет ли в этих звуках хотя бы какой-то полезной еды для меня? Или они как смесь казавшегося свежим молока и кофе? А сейчас я хочу почувствовать чего-то ждущий взгляд, и не заметить в нём холода. Хочу нечаянно лечь на плечо, и раствориться в твоих поглаживаниях. Но не сжиматься от случайного касания, не прятать камни в горле. Или кустах? Я тебя люблю? Или это встроенный в меня проржавелый механизм требует любить тебя? Может, это он постоянно ищет тебя во множествах пролетающих лиц. Может, это он дергается от возникших совпадений, как от укусов напавшей колонии ядовитых муравьёв или внезапного прикосновения к крапиве? Нет, я порву эту наивность. Столько сверканий нужды, столько зарытых даже от меня камней было и есть…

Она сухим, но выразительным самокопанием зарывала свои секретики, как дворняга — запасы, и знала, что все пройдут мимо свежего отвала, думая, что это всего лишь природное явление, а может, и муравейник. Прижимая к груди прозрачные правила игры, я наклонился к ней и приобнял за плечи, запирая гримёрку театра молчанием. Я узнал её до последней клетки и устал покрывать глянцевым лаком слово "люблю". Поэтому схватил лопату, растащил муравейник, и заметил скрюченный саженец, побитый холодом, но обещающий дать скудные плоды. Её голос фальшивил пожелтелыми папоротниками, которые привели меня к поваленной осине. Её слова были, как ветки в лесу: хлестали поражёнными листьями и навязывали пауков лести. Она выжимала из людей соки своим легкомыслием и наколдовывала отвар, которым закапывала себе глаза для профилактики катаракты.

Стрелки циферблата — шестерёнки из игл, быстро прокручиваемые бездельем. Сон — мир, где будильник звенит под утро, напоминая о потере. Мир лёгкости в теле и тяжести воздуха в моей капсуле. Подвесные мешки под глазами, набитые песком, болтаются в корзине воздушного шара, как балласт. Я не взлетаю, но смотрю в небо — и уже где-то парю в облаках. Я вижу, что мои руки — это тонкие листы кальки, которые могут развеять зигзаг заката в небе и сохранить её отпечаток на себе. Я чувствую зябкость и ликование свободы в груди. Могу вдыхать, широко раздвинув рёбра. Я смотрю на людей сверху, а они даже не могут догадаться, что это человек в небе, а не какая-нибудь ласточка, как я уже скрываюсь в облаке, утопаю в нём. Оно необъятно, но я хочу обнять его хотя бы иллюзорно и погрузиться в текущий сон, укрывшись тонкими пластинами бумаги. А потом… Бодро проснуться. Улететь к ангелам, сблизиться с одним из них. Рассказать ему всё-всё. О любимом холме уединения, о прочных листьях папоротника в лесу. О забытых мною морщинах, о его потускневшем взгляде, о его сдержанности ко мне. И тогда мне захочется плакать ему в плечо. Выплакать ему всё, что я закопала на глубине двух метров под землёй.

Молнии поджигают пни по периметру поляны, ослабляя мою защиту. Дождь стих. Мелькающая дырявая чаща деревьев, колючих кустов и подростов тут же сменяется песчаными наносами. Кажется, такой пейзаж всегда и был, когда он не меняется часами. Дождь заполняет пустые карьеры энергией. И только тогда слышен гром, который телепортирует меня в петлю непреодолимой обыденности. Раздражение поджигает ель и распределяет терпкий дым по сморщенным почкам на веточках-пальцах, ожидая их дрожи. Оно, как писк комара, мерцающего перед слипшимися веками, переваривает во мне клубничное варенье до состояния испорченной кастрюли, и вдруг выбивает из садовых клопов. Оно мешает стеблем борщевика духовность с вонючей грязью, заставляя меня травится червями и тлей, что не сожрала лишь несколько ромашек, одуванчиков, дубов, гвоздик и колокольчиков. Но я поднимаю голову и знаю, меня ждёт то же очищение, что и природу после душного дня. Маска пропускает ветреную смесь свежести, слегка намокшей бетонной плитки, хвои молодых сосен, земли и песка. Запах отрывает тело, как клеща ниткой, и сносит на юг, в обрывки тёплых краёв бумаги, углы которой пытаются проколоть мозоли на ладонях. Забвение оттесняет мыльные картинки, и плавно затемняет тёплый мир, постепенно охлаждаясь и превращаясь в ливень.

Тут крайности играют в пинг-понг и легонько подбрасывают мячик для продолжительных попрыгушек-мучений на каждой стороне. А я жду промаха, хотя бы из-за глупой задумчивости противника. Для меня и для них. Жалость прыгает с борта плашмя в воду. Бытовая жизнь отделяется и образует континент, открывать который я не собираюсь. По крайне мере, до тех пор, пока не начнётся новая партия.