Мне было около двух лет, когда со мной произошло событие, о котором много говорили и рассказывали как мои родственники, так и жители прежней Рогожской части города Москвы. В 1871 году осенью я, сидя на подоконнике закрытого окна со своим сверстником, двоюродным братом, вцепился ему в волосы; стоявшая тут же нянька стала нас разнимать, а я быстро откинулся назад, пробил головой стекло и вылетел из окна третьего этажа на улицу. На отчаянный крик няньки прибежал мой отец, быстро сбежал вниз, и, когда он поднял меня на руки, я разревелся. Меня уложили в кровать и послали за доктором, который не нашел ни вывиха, ни перелома, но велел держать меня в кровати. На следующий день я уже стал протестовать против лежания, а на третий – бегал по комнатам мимо того злополучного окна, подоконник которого сыграл роль аэродрома для моего первого воздушного полета без всяких приспособлений.

Наша квартира была в четырехэтажном доме, выходящем своим фасадом на площадь Андроникова монастыря. Из окон больших светлых комнат третьего этажа открывался чудный вид на всю Москву. Остальные этажи и два флигеля при доме были заняты Управлением Нижегородской железной дороги, которой в течение двадцати пяти лет заведовал мой отец, почему и имел казенную квартиру.

За домом был расположен большой двор с надворными постройками, а за ним – сад с беседкой и колоссальным серебристым тополем перед ней. Зимой в саду устраивалась ледяная гора и каток.

В настоящее время Андроников монастырь ликвидирован, и все постройки сломаны, не исключая и большой колокольни монастыря, которую жаль потому, что в архитектурном отношении она была одной из лучших высоких башен Москвы.

Случай моего падения из окна я не помню и рассказываю со слов моих родственников, но многие, даже незначительные, факты, относящиеся к моему раннему детству, безусловно, зафиксировались в моей памяти. Я хорошо помню из того времени, когда мы жили на даче в Сокольниках, как нянька возила меня на круг в детской колясочке и как обязательно нас сопровождал черный, на коротких кривых лапках пес Цыган. Помню, что я очень любил один ходить по саду за нашей дачей и что сад был огорожен забором из барочных досок, покрытых многочисленными круглыми отверстиями, через которые я смотрел на соседние владения. Однажды, когда я приложил глаз к дырке и внимательно рассматривал, что происходило на соседнем дворе, то почувствовал сильную боль; закрыв глаз рукой, я помчался домой. Я не плакал, потому что был один, и мне не перед кем было выказывать своей обиды. Когда же меня обступили мои домашние, начал ругаться и топать ногами, соображая, что меня клюнула в глаз курица, которая была на навозной куче соседнего двора на одной высоте с моим лицом и увидела что-то блестящее. К счастью, удар клюва пришелся ниже глаза, и было повреждено только нижнее веко. Говорю «к счастью» потому, что, как это определилось много лет спустя, правый глаз у меня от рождения был почти слепым и, потеряв зрячий левый глаз, я остался бы калекой на всю жизнь, но об этом я расскажу в своем месте.

Я не плакал, когда был один, это – свойство многих детей; они не так умны, как мы это часто думаем, но они очень хитрые, они ревут и кричат без слез не потому, что не могут сдержаться, а чтобы возбудить к себе сочувствие и жалость и вызвать у старших желание наказать обидчика; чувство мести развивается с самых малых лет, а говорят еще, что это чувство неестественно.

Когда вспоминали мои детские годы, то говорили, что одним из положительных моих качеств было то, что я редко плакал, заменяя эту детскую потребность озорством и драчливостью. Когда ко мне приставили гувернантку, которая решила применить меры строгости, я просто залепил ей в лоб связкой ключей, которые попали мне под руку, и гувернантка ушла, прожив у нас не более недели.

Другой раз я, желая рассмотреть конструкцию детского ружья, приставил глаз к дулу и выстрелил, но и тут, к своему счастью, повредил только верхнее веко.

Помню, как на нашу дачу в Сокольниках приехал курьер с бумагами к отцу и привез маленького пестрого щенка, которого он отнял дорогой у каких-то хулиганов, рубивших ему лопатой хвост. Этот пес, названный Шариком, долго жил у нас и отличался удивительным умом, которым могут похвастаться только самые простые дворняги, и за время своего существования доставил нам, детям, много радости и удовольствия.

Когда мы жили на другой даче, при селе Троицком, в пяти верстах от станции Обираловка Нижегородской железной дороги, Шарик принимал обязательное участие во всех наших длинных прогулках. Когда его не хотели брать с собой и запирали в комнатах, он всегда находил способ выбраться через окно и нагонял нас за несколько верст от дома.

Несколько раз Шарик приносил в зубах пойманного им зайца и потом гонялся за ним с визгом, как настоящая гончая. Однажды на прогулке мы встретили двух субъектов в высоких сапогах, с длинными лохматыми волосами, на которых Шарик стал лаять; один из них вынул из кармана револьвер и стал целиться в Шарика, я же набросился на него, крича, что он не смеет убивать нашу любимую собаку. В это время Шарик подлетел к другому субъекту, укусил его за ногу выше сапога, разорвал ему штаны и быстро скрылся в кустах; мы торжествовали, и субъектам остался один выход – ускорить свои шаги и скрыться от нашей компании.

На террасе нашей дачи стояло большое мягкое кресло, и Шарик ночью, когда никто этого не видел, забирался на кресло и там спал. У кресла была сломана одна ножка, и ее приходилось подставлять, когда днем в него кто-нибудь садился. Очевидно, ножка кресла была плохо прилажена или просто лежала рядом, и сон Шарика был прерван падением кресла, пес очутился на полу. Он так был озлоблен или испуган, что стал рвать мягкую обивку кресла, и на утро пол был покрыт волосом и мочалой, кресло же пришлось убрать на чердак как негодное для сиденья.

Я буду несправедлив к памяти другой нашей собаки, если не скажу о ней несколько слов. Позднее у нас появилась большая черная собака, помесь с водолазом, по кличке Мильтон; кажется, эту собаку подарил нашему повару мясник. Мильтон прямо обожал Шарика и готов был для него на всякие жертвы, а Шарик, как более умный, этим пользовался. Когда появлялись чужие собаки, то Шарик бросал на Мильтона многозначительный взгляд и устремлялся в бой, но как только здоровенный Мильтон ввязывался в драку, Шарик удирал. Хорошо, что Мильтон всегда одерживал победу, и когда побежденные собаки начинали удирать, Шарик появлялся снова из-за угла и преследовал бегущих с громким лаем, а затем возвращался с веселым видом, очевидно, приписывая победу себе. Когда собаки получали от повара по кости, то Шарик, не доевший свою, отправлялся смело к Мильтону и чуть ли не изо рта отбирал у него кость, и Мильтон, дружески ворча, ему уступал. Нас, детей, это всегда возмущало, и мы отнимали у Шарика кость и возвращали ее Мильтону, который, опустив голову и хвост, сконфуженно шел в укромный уголок и догладывал свою порцию.

Нашу дачу в Сокольниках я помню только в течение одного года или двух лет, а затем мы жили на даче близ села Троицкого. Это было старое имение Голицыных, и мы занимали часть длинного каменного дома, очевидно, переделанного под жилье из большой прежней оранжереи.

Первая большая комната была высотою около десяти аршин, с громадными окнами, затем шла анфилада других комнат, которая кончалась деревянной террасой. С другой стороны также были комнаты, но меньших размеров и с несколькими выходами. В этих комнатах помещались кухни, кладовые, частично они были заняты домашней прислугой.

Перед домом был пруд с карасями, лягушками и ужами, а за домом – большая лужайка, покрытая цветами. С одной стороны дома протекала река Пехорка, запруженная на мельнице села и потому довольно широкая. В реке была масса рыбы всевозможных пород, и под руководством моего старшего брата я с малых лет стал большим любителем рыбной ловли на удочку. «Записки об уженье» Аксакова были нашей настольной книгой, и мы детально были знакомы со всеми породами рыб, практически изучили, в каких местах реки они водятся, как клюют, как надо их ловить и прочее.

Я бы и сейчас с удовольствием сел с удочкой на берегу небольшой уютной речки и наблюдал за поплавком так же внимательно, как рыболов на известной картине Перова.

Помню прекрасные леса Троицкого с массой грибов, длинную и широкую аллею с вековыми липами, идущую от нашей дачи до села Троицкого, на которой мы играли в крокет; дорогу, обсаженную березами екатерининских времен, ведущую на ферму «Кагул», названную так в память далеких побед над турками.

Помню, как кроме рыбы я ловил ужей. Я брал винную бутылку и наливал в нее молока столько, чтобы она могла плавать с одним горлышком над водой, привязывал за горлышко бечевкой и пускал ее на пруд. Скоро появлялся уж и, высунув из воды только свою красную головку, плыл от берега к бутылке и залезал в нее через горлышко. Оставалось только вытянуть из воды бутылку, закупорить ее пробкой, и я мог через стекло спокойно разглядывать ужа на близком расстоянии. Один раз мы гуляли по берегу пруда и увидели, что уж поймал лягушку и так сильно ее обмотал и сжал, что она раскрыла рот и вытянула лапки. Француженка гувернантка, которая была с нами, хотела отнять лягушку палочкой, а уж, оставив лягушку, бросился на гувернантку; та стала быстро убегать, но уж по крайней мере десять или пятнадцать шагов гнался за ней.

В селе Троицком на улице среди бедных изб красовался памятник времен Екатерины II. На гранитном камне был бронзовый бюст Екатерины, сбоку камня стояла фигура ангела, попирающего змею и держащего над бюстом лавровый венок. Памятник этот был поставлен в год освобождения крестьян села Троицкого от крепостной зависимости еще в екатерининские времена.

Осенью, когда мы возвращались в город, первое время бывало очень скучно, но вскоре мы забывали скуку, заменяя летнее времяпрепровождение более спокойными играми. Одной из любимых у меня со старшим братом была игра в оловянные солдатики, которых у нас было очень много (удивительно, что лучшие оловянные солдатики, сделанные с полным знанием всех форм русских полков, ввозились из Германии, у нас же, где так искусно «готовили» живых солдат, никак не могли сделать оловянных). Игра заключалась в том, что на двух столах мы строили из деревянных кирпичиков крепости, в них расстанавливали солдатиков, причем у брата всегда были русские, а у меня – турки, и начинали бомбардировку дробинками. Сначала мы бросали дробинки руками, но потом дошли и до стрельбы из пушек. Мы отвертывали от карандашей со вставным графитом кончики, закрепляющие графит, забивали свинцом нижнее отверстие и просверливали дырочку в широком конце; затем укрепляли маленькую порцию пороха, вставляли из ваты пыж, заряжали дробинкой и поджигали порох фитилем через затравку. Это было очень интересно, но, к сожалению, эта игра быстро прекращалась по требованию старших, потому что из нашей комнаты шла вонь горелого пороха и ваты, и последняя тлела на полу и на мебели и, конечно, могла вызвать последствия, которые происходят от неосторожного обращения с огнем. Вскоре мой брат, который был на четыре года старше меня, поступил в гимназию, и характер моих игр изменился. Я охладел к игре в солдатики и полюбил строить из деревянных кирпичиков дома, башни, мосты, туннели и другие сооружения. Мои родители были, вероятно, довольны этим занятием и подарили мне массу кирпичиков различных форм и размеров. Наконец, отец подарил мне две тысячи штук кирпичиков из белой гжельской глины, которые он специально заказал на кирпичном заводе при селе Кучино. Завод этот как государственный существует и работает до настоящего времени. Уже будучи взрослым, я делал из этих кирпичиков модели печей, а потом оставшуюся большую партию подарил строительному факультету Высшего технического училища, где состоял профессором.

Помню я и другие игрушки, которые мне дарили, и среди них были настолько интересные, что считаю необходимым рассказать и о них.

В коробке с отделениями была масса различной длины медных проволочных прутиков с острыми концами с обеих сторон. В середине коробки – одинаковой величины кубики из пробки и целый ряд таблиц тех разнообразных фигур, которые можно делать из прутиков, соединяя их втыканием острых концов в пробочные кубики. Эта простая игрушка давала возможность строить все геометрические фигуры на плоскости и в пространстве, строить каркасы самых разнообразных сооружений и все это самым простым способом, доступным даже малому ребенку. Эту интересную игрушку не надо даже покупать, ее можно с успехом сделать дома.

Затем у меня был большой ящик с небольшим количеством таких инструментов, как пробойник, ножницы, молоток и паяльник со спиртовой лампой. К инструментам приложены листы жести и целый ряд рисунков всяких предметов, которые легко было выполнять из жести самыми простыми инструментами.

Игрушка под названием «Ано-като» состояла из коробки, наглухо закрытой сверху стеклом. Внутренность коробки была отделана серебряной бумагой, на которой были насыпаны всевозможные фигурки из мягкой сердцевины дерева, хотя бы из бузины. Фигурки были в виде палочек, шариков, маленьких примитивных человечков с руками и ногами на волосках и т. д. Если по стеклу потереть приложенным к коробке сафьяновым мешочком, то все содержимое коробки приходит в движение. Человечки вскакивают на шарики, подхватывают палочки, несутся из одного угла коробки в другой, падают, цепляются друг за друга и выделывают такие неожиданные фокусы, разнообразие которых даже трудно описать. Не только мы, дети, но и взрослые занимались этой игрушкой и хохотали до слез.

Затем у меня была коробка с массой рисунков на слюде в негативном изображении; к ним была приложена рамка со стеклом и в толстом черном конверте – пачка светочувствительной бумаги. Продержав эту бумагу с негативом на солнце в течение десяти минут, ее затем погружали в обыкновенную воду, и получался рисунок синего цвета. Уже значительно позднее, через много лет, стали изготовлять на синьке копии с чертежей.

Еще об одной игрушке. Двухэтажный белый дом под ярко-красной крышей. Крыша на петлях, и если ее открыть, то под ней увидите резервуар на полведра воды. Вы наливаете воду, открываете клапан, и вода по желобу льется на мельничное колесо, и оно начинает вращаться. Перед домом на скамейке сидит парень в красной рубахе и тотчас же начинает быстро пиликать на гармонике. Вдруг открывается дверь нижнего этажа дома, и появляется мельник с мешком муки на спине. Он идет по ярко-зеленой траве, описывая дугу в полкруга, входит в амбар, дверь за ним закрывается. Через некоторый промежуток времени опять появляется мельник и несет муку в амбар, а парень все пиликает и пиликает, пока не выльется вся вода в нижний резервуар; оттуда выдвижным ящиком ее снова можно перелить в верхний бак, и мельник опять затрудится, а парень снова запиликает. Можно часами смотреть на эту игрушку и слушать незатейливую музыку гармониста.

А как забавно было смотреть на маленьких танцовщиц, сделанных из пробки и одетых в пестрые платья, стоящих на четырех щетинках на деке открытого рояля. Если начать играть на рояле, то эти фигурки с удивительным ритмом ходили, поворачивались, сплетались руками, кружились, дрыгая своими маленькими ножками на весу между щетинками.

Я никогда не собирал коллекций бабочек, жуков, цветов и растений, но по книгам и атласам, которые у нас были, и по моим наблюдениям я уже отлично знал с малых лет все названия и породы животных, птиц, рыб и насекомых, деревьев, трав и цветов, грибов, причем больше всего любил собак и меньше всего кошек.

Лет семи я стал увлекаться выпиливанием лобзиком, и это увлечение, приняв более широкие формы, оставалось во мне очень долго. Сначала я пользовался для работ рисунками для выпиливания, которые прилагались к журналу «Нива», а потом делал рисунки сам и особенно любил изготовлять миниатюрную мебель и полностью меблировать комнаты, сделанные из картона. Покупая фанерки для выпиливания, я познакомился со многими хорошими породами деревьев; русский и американский орех, красное и розовое дерево, агар, или «птичий глаз», каштан, амарант, палисандр, груша, бакаут и другие были у меня всегда в достаточном для работы запасе.

Помню, как для сестер выписывали заграничный французский журнал и к нему в виде приложения присылали рисунки для вырезания и склеивания моделей разных архитектурных сооружений, отделки комнат, морских судов и прочего. Один год стали присылать декорации театра, это было удивительно интересно. Столяру был заказан деревянный остов портала и сцены, а присылаемые великолепные рисунки занавесей, кулис и задних декораций мы наклеивали на картон и вырезали или выпиливали тончайшие абажуры деревьев, павильонов, террас и других рисунков, потом мы их дополняли всевозможной мебелью и фигурками людей в разнообразных костюмах.

Нас, детей, было десять человек, пятеро старше меня и четверо моложе, причем мы появлялись на свет аккуратно через два года, и разница в возрасте требовала различных условий воспитания, старшие же сестры все свое развитие и образование получили исключительно дома.

Несмотря на обилие гувернанток, учительниц и репетиторов, которые у нас жили и приходили за период моего пребывания дома – от рождения до девятилетнего возраста, – я пользовался полной свободой и зимой, и летом.

Меня никто не стеснял в моих играх на дворе с детьми курьеров и сторожей, служивших при Управлении Нижегородской железной дороги и имевших квартиры в одном доме с нами. Любимой моей игрой была игра в бабки. Почему-то эта игра считалась вульгарной и была запрещена в учебных заведениях, а я этой игрой очень увлекался. Бабки – это короткие кости от ног рогатого скота, продавались они в мясных лавках и в трактирах после изготовления студня. Для игры бабки устанавливались в ряд попарно; пара бабок составляла «гнездо». Всякий играющий должен был поставить одинаковое количество «гнезд». Самые крупные бабки шли на сшибание «гнезд» и назывались битой. Иногда биту через просверленное отверстие заливали внутри свинцом, и тогда она называлась свинчаткой. Перед тем как начать выбивать «гнезда», играющие «канались», кому раньше бить. Для этого биту бросали на землю, и если она ложилась закругленной своей частью кверху, то это был «жох»; боковое положение с выпуклостью на головке кверху давало «плоцку», и положение желобком кверху или боком со впадиной на головке кверху – «ничку». Первые били с дальнего расстояния плоцки, потом – жохи и последним оставались нички, которые должны были бить левой рукой, но с ближайшего расстояния.

Я очень любил посещать кухню и проводить время с нашим поваром Константином Капустиным. Он долго жил у нас, был прекрасным поваром и очень интересным человеком по своему развитию и жажде к самообразованию. Я с удовольствием беседовал с ним о политике, об явлениях природы, о физических свойствах, и мы взаимно «поучали» друг друга. Он выписывал газету, прочитывал ее целиком и иногда просил меня почитать ему вслух, что было особенно часто в 1877 году, во время турецкой войны. Между прочим, я хорошо помню, как мимо окон нашей квартиры проводили партии пленных турок, сильно загорелых и в красных фесках или цветных чалмах. Пленных отводили в построенные для них бараки на Введенских горах; говорили, что они там умирали, как мухи, от сыпняка. Впоследствии эти бараки служили для летнего отделения военного госпиталя в Лефортове.

Повар Константин прекрасно готовил и был прямо художником в своей специальности. Надо было посмотреть, как он из бумажного фунтика выдавливал крем на сладкий пирог и выводил различные орнаменты или как он с чайной ложечки выливал на обратной стороне медного тазика корзиночку из распущенного на огне сахара для мороженого к праздничному обеду. А когда у нас должны были быть гости, то он приготовлял холодные заливные к ужину и украшал их целыми букетами цветов, сделанных из моркови и репы с листиками из сахара, окрашенного шпинатом.

После турецкой войны деньги несколько упали в цене, и фунт хлеба вздорожал на полкопейки и продавался по цене 1¹/₂ или 2 копейки за фунт. До чего многие были возмущены этим вздорожанием, вы не можете себе представить! «Вот до чего мы дожили, – ворчали недовольные, – хлеб две копейки фунт да и пятикопеечный калач стал меньше!»

При этом воспоминании я задумываюсь, и теперь, в 1932 году, я за маленький калачик охотно заплатил бы десять рублей и ел бы его с маслом и сыром так, что за ушами трещало бы.

Повар наш тоже был любитель половить рыбу и летом постоянно ставил жерлицы и ловил щук, а когда к нам приезжал его брат, кларнетист в оркестре Большого театра, то это было для меня торжество, и мы уходили с ним на целый день ловить рыбу за несколько верст.

Я любил ходить в конюшню, где у нас стояли три выездные лошади и корова. Я кормил лошадей сахаром и морковью. Я помню всех лошадей, которые у нас были, но больше других мы любили серого в яблоках жеребца Ваську. Он был уже старый и постепенно белел. Когда уже вследствие старости его перестали запрягать, мы, дети, просили его никуда не отдавать, и Ваську пустили на свободе в наш сад. Он ходил за нами, как собака, и спал на лужайке на правом боку, потому-то этот бок у него был окрашен всегда зеленью от травы. Он прожил все лето и осень, и однажды, когда мы пришли утром в сад, Васька лежал на лужайке на правом боку и был уже мертвый.

Иногда зимой нас, детей, возили в Большой театр на балет, из которых любимым был «Конек-Горбунок». Однажды я был в балагане, который устраивался раз в году на Андроньевской площади, и в памяти у меня остался один номер. На сцену выходила разряженная женщина, она вставала на стул и поднимала локти на высоту плеч. Под локти ей подставляли острые пики, затем ее усыпляли и вынимали стул, а она оставалась висящей в воздухе, опираясь лишь двумя локтями на острия пик. Потом вынимали одну пику, но она продолжала держаться в той же позе, опираясь только одним локтем, после чего ее поворачивали в горизонтальное положение. Я никак не мог догадаться, в чем состоит фокус, и только потом, через много лет, когда я был за границей и видел представление на сцене какого-то парижского кафе, я узнал, что фокус основан на преломлении зеркал и публика видит только то, что ей хотят показать.

Как-то в Малом театре устраивались для детей сеансы фокусника Фельдмана, и наиболее интересным номером был последний, когда Фельдман выходил на авансцену и раскидывал свои визитные карточки по зрительному залу. Ловкость и сила его рук были настолько велики, что карточки летели через весь зал и попадали в верхний ярус.

Несколько раз мы были в Манеже на Моховой, или, как он тогда назывался, – московский Экзерциргаус; в нем устраивались гулянья с музыкой, хорами певцов, лотереями-аллегри[1], тирами для стрельбы, театром марионеток и т. д. Я помню, что зимой в Манеже было всегда очень жарко, и с потолка капала вода. Потом я узнал, что арендатору вешалок для верхнего платья сдавали и отопление, потому он и старался сильнее топить печи. Как-то появилось в афишах и в газетах широковещательное объявление о необыкновенном освещении, которое будет во время вечернего гулянья демонстрироваться в Манеже. Оказалось, что к потолку были подвешены два электрических фонаря системы инженера Яблочкова. Это был первый случай, когда жители Москвы увидели электрическое освещение, и я прекрасно помню, как снаружи на обрезе цоколя здания Манежа стояли сотнями элементы Бунзена, от которых горели два электрических фонаря. Я часто думаю, в какую интересную эпоху мне пришлось жить: полное развитие электрической энергии, телефоны, фонографы, радио, рентген, аэропланы и т. д., и т. д. с самого начала и до современного совершенства – все это прошло перед моими глазами и так полно питало мою мысль.

Но из всех игр и развлечений самым большим удовольствием для детей была елка. Каждый год 24 декабря у нас была елка. Двадцать третьего декабря вечером в зал приносили это чудно пахнущее дерево, снимали люстру и привязывали его за верхушку к крюку, а низ вставляли в деревянную подставку. Двери в зал запирались. Первым делом на елку надевали три деревянных обруча, обклеенных красной и зеленой бумагой с золотом. По этим обручам выравнивали и подвязывали ветки елки и к ним укреплялись гирлянды стеклянных бус. Я не буду перечислять всех мелочей, которые вешали и которыми украшали елку, скажу только, что мы, дети, еще за недели начинали готовить всякие картонажи, золотили сусальным золотом грецкие орехи и делали из цветных бутылочных колпачков бадеечки, вклеивая внутри картон и делая из проволоки ручку. Помимо той красоты, которую представляла собой убранная и освещенная сотнями свечей елка, мы любили ее и потому, что в это время мы получали самые лучшие подарки. Не знаю, откуда взялось это обыкновение, но в вечер елки всегда подавали у нас подносы со всевозможными орехами и изюмом.

Я вспоминал свое детство до девятилетнего возраста; с этих пор мое положение и мои воспоминания резко меняются, так как я перестаю жить дома у родителей и приезжаю домой только в отпуск по праздникам. Дело в том, что моя излишняя резвость и шалости дошли до предела, и никому в семье от меня не было покоя. То я запущу в голову брата деревянным кирпичиком, то выдерну стул, когда кто-нибудь из сестер хочет сесть, то подожгу целую коробку спичек на письменном столе моего отца или подпалю свечкой портьеру, одним словом, насколько я помню сейчас, я сделался совершенно нетерпимым и нуждался в постоянном надзоре. Один раз моя старшая сестра, увидев, что мы с ней в комнате вдвоем, в испуге закричала: «Подите сюда кто-нибудь, а то я одна с Ваней в комнате осталась!» Это было очень характерно. Отец не хотел отдавать меня пансионером в закрытое учебное заведение и решил поселить меня в семействе какого-нибудь воспитателя при учебном заведении, чтобы я, находясь в хороших условиях, мог поступить в среднюю школу. Отцу рекомендовали одного воспитателя – офицера 1-й московской военной гимназии А. Д. Бунина. Было решено отдать меня за год до вступительного экзамена, чтобы я мог подготовиться по тем наукам, которые требуются для поступления. Меня занимала перемена положения, и я безболезненно покинул родительский кров.

Я думаю, что эта перемена имела для меня много положительных результатов и хорошо повлияла на всю мою жизнь. Я продолжал шалить, но шалости мои приняли более осмысленную форму, и в кругу большого количества товарищей во мне стала вырабатываться самостоятельность, чего были лишены совершенно мои братья и сестры. Затем я был освобожден от вредного влияния в религиозном отношении. Дело в том, что у нас в доме жила одна старушка, которая была воспитательницей моей матери, некая Е. О. Берера. Мы ее называли по-французски «Bonne amie», а по-русски Боночка. Она была родом итальянка и католичка, но после одной серьезной болезни приняла православие и стала ужасной ханжой. Она взяла на себя наше религиозное воспитание, и так как мы ее любили и слушались, то ее ханжество имело на нас весьма вредное влияние. Она заставляла нас каждую субботу ходить ко всенощной и в воскресенье – к обедне. На первой, четвертой и седьмой неделях Великого поста мы должны были есть постную пищу, даже вместо коровьего молока нам давали миндальное. Постом она еще чаще таскала нас в церковь и заставляла слушать дома всякое ерундовое чтение «О житии святых», доводя нас до слез. Я лично мало поддавался этому влиянию, но мои старшие сестры стали не в меру религиозны. Стоя в церкви, я ужасно скучал, не мог дождаться конца службы и находил, что веселый, плясовой напев «Взбранной Воеводе» придуман оттого, что им кончается служба всенощной. Иногда я удирал из дому и потом лгал, что был в другой церкви. Впрочем, я иногда заходил в Андроников мужской монастырь и мне было даже занятно слушать, как монахи громко переругивались с одного клироса на другой. Это был монастырь, где совершенно не стеснялись. С площади в главные ворота открыто привозили целые полки́ пива; молодые горничные постоянно пропадали в монастыре; повар архимандрита, приходя в гости к нашему повару, рассказывал презабавные истории из жизни монастыря. Тем не менее постоянные религиозные объяснения и чтения Боночки, хождения в церковь и пример старших сестер вносили какое-то смутное чувство в мою детскую голову, и отъезд из дома сразу дал мне в этом отношении какое-то облегчение и установил другой взгляд на все религиозные обряды. Я помню, как в церкви на даче меня больно укусила оса в шею; при выходе я, еле удерживая слезы, рассказал об этом Боночке. «Ты, вероятно, плохо молился», – сказала она. «Я даже совсем не молился, а она меня все-таки укусила», – отвечал я.

Спасо-Андроников монастырь

Москва, Андроньевская площадь, 10

Монастырский комплекс, названный по имени первого игумена – Андроника, ученика Сергия Радонежского. Был закрыт большевистским правительством в 1918 году. До 1922 года на территории монастыря располагался один из первых концентрационных лагерей ВЧК, где массово расстреливали людей. В 1929–1932 годах была уничтожена колокольня монастыря, которую упоминает И. И. Рерберг. В 1927-м – некрополь, где были похоронены Андрей Рублев, воины, погибшие во время Северной войныи Отечественной войны 1812 года, основатель русского театра Федор Волков, меценат Павел Демидов, представители многих дворянских родов: Лопухины, Толстые, Волконские.

Возрождение архитектурного комплекса началось после войны, когда выяснилось, что Спасский собор монастыря – самое древнее сохранившееся здание Москвы. Иноком Андроникова монастыря был Андрей Рублев. Спасский собор был вновь освящен в 1993 году, в настоящее время в нем проводятся богослужения.

Один раз, когда мы жили на даче в Троицком, Боночка повезла меня и еще кого-то из детей на лошадях в монастырь Николо-Угреши. Дорогой нас застигла ужасная гроза, и мы промокли до костей. В монастыре мы остановились в гостинице и пробыли там два дня. Я помню, что в монастыре был монах, который лечил от бесплодия, и из Москвы к нему приезжало много женщин. В большом соборе монастыря на стене была картина Страшного суда, и на ней был изображен большой зеленый черт, державший на коленях маленького Иуду, в руках которого был мешок с надписью «200 000 р.». На другой стене были изображены двое граждан, причем один из них указывал пальцем на другого. У стоящего с опущенными руками торчала из глаза маленькая веточка с зелеными листиками, а из глаза гражданина с поднятой рукой выступало огромное бревно. О Николо-Угрешском монастыре у меня осталось одно светлое воспоминание – это замечательно вкусные просфоры, и жаль, что их не полагалось есть с маслом.

Когда я уже перестал жить дома и только в субботу приезжал в отпуск до вечера воскресенья, все-таки Боночка принуждала меня ходить в церковь, но я открыто протестовал, что вызывало у ней постоянные слезы.

Двадцать второго сентября 1878 года мне исполнилось девять лет, а в октябре или ноябре этого же года я переехал в семью воспитателя А. Д. Бунина, который имел казенную квартиру в том же громадном старинном здании, где были размещены 1-я и 2-я военные гимназии. Здание это называлось Головинским дворцом; сооружено оно было в Лефортове еще в царствование Екатерины II и выходило своим передним фасадом на большое поле, сзади которого была Анненгофская, или Гофинтендантская, вековая сосновая роща. Предание гласило, что эта роща была посажена в несколько дней перед приездом Екатерины во дворец. В один момент за несколько минут небывалым по силе местным ураганом роща была снесена дочиста в буквальном смысле этого слова, потому что даже не пришлось выкорчевывать ни одного пня. Все деревья были вырваны с корнем, и оставалось только их распилить и увезти, чтобы на месте рощи осталось чистое поле. Я был свидетелем этого небывалого в Москве явления природы, потому что жил в то время недалеко от места катастрофы, в здании Лефортовского дворца на берегу Яузы. Кроме Анненгофской рощи сильно пострадал и чудный парк за Головинским дворцом. В этом парке, доходившем до самой реки Яузы, были вырваны все большие деревья, в большинстве своем роскошные липы и вязы, и остался один молодняк. Вы себе не можете представить, до чего мне больно было смотреть на это бессмысленное разрушение великолепного парка, в котором я чуть ли не ежедневно гулял в продолжение семи лет моего пребывания в среднем учебном заведении.

На воспитании у А. Д. Бунина кроме меня было еще двое юношей, поступивших уже в гимназию. Квартира состояла из анфилады четырех больших комнат, сеней с лестницей и длинной низкой комнаты над проездными воротами. Комнаты были перекрыты коренными сводами, а наружные стены были такой толщины, что окна помещались в глубоких нишах. Квартира была на первом этаже, не считая полуподвала, и окнами выходила на поле и рощу. Занятия мои состояли в решении арифметических задач по Евтушевскому, в изучении русской грамматики, в писании диктантов, ну и конечно, в чтении Ветхого завета и продолжались около пяти часов ежедневно. Вставали мы в шесть часов утра, в семь пили чай с молоком и французской булкой, в одиннадцать завтракали кашей и молоком, в три обедали и в восемь часов вечера пили чай с хлебом. Около девяти шли спать, причем я часто бегал на кухню и выпрашивал у кухарки кусочек хлеба и вареного мяса, которые я на сон грядущий ел с большим удовольствием. В свободное от занятий время ходил гулять или рисовал дома, копируя с журналов, и составлял рисунки для выпиливания. Каждую субботу я отправлялся домой в отпуск, и было заметно со стороны моих сестер и родителей усиленно ласковое обращение, причем я старался не шалить и не безобразничать, что мне не всегда удавалось.

Зима прошла быстро и скучно, а на лето мы перебрались на дачу в подмосковное село Коломенское, где были расположены и лагеря военных гимназий. На даче занятия продолжались, но в свободное время было гораздо веселее гулять в интересных окрестностях села. Я помню громадные сады, густо засаженные красными вишнями, группу кедровых деревьев, скованных железными обручами, где, по рассказам, висела колыбель Петра I. Помню реку Москву с песчаным обрывом, где было так приятно прыгать вниз на мягкий песок. Помню архитектуру старинных церквей и ворот, а также место, засаженное акацией, где прежде находился большой деревянный дворец, который сгорел. Одна из церквей в Дьяковом овраге была очень оригинальна и во многом похожа на церковь Василия Блаженного на Красной площади Москвы. Эти постройки приписывают одному архитектору. Предание гласит, что когда царь Иван IV похвалил архитектора этих храмов, то тот ответил, что может построить еще лучше. Царь велел выколоть ему глаза, чтобы он никогда ничего лучшего не выстроил. В одной из башен хранились древние орудия пытки и цепи; я помню в одной из церквей восковую фигуру Христа в терновом венце и с палкой в руке; фигура эта была сделана в натуральную величину и помещалась в какой-то палатке из шелковой материи с галунами; впечатление было отвратительное.

Однажды хозяин избы, в которой мой воспитатель нанял три комнаты под дачу, пригласил нас к себе на чай. Стол был уставлен закусками и водкой, а нам, детям, дали шоколад в великолепных фарфоровых чашках. Потом я узнал, что многие крестьяне села Коломенского служат сторожами, уборщиками и камердинерами при Кремлевских дворцах и, очевидно, не видели ничего предосудительного в том, что «делились» с царем государственным имуществом. Тут же в Коломенском мне рассказывали о бывшем побоище между крестьянами и кадетами, которое произошло, кажется, при Александре II. Кадеты Первого московского корпуса залезли в сад воровать вишни; одного кадета крестьяне поймали и хотели вести к начальству, но другие кадеты за него вступились, и поднялась драка. Из лагерей и из села побежали к обеим сторонам на помощь, толпа озверела, и началось побоище. С обеих сторон были убитые. В наказание за это кадетские корпуса были переименованы в военные гимназии, и только когда я был уже в третьем или четвертом классе, снова стали называться корпусами. Разница однако состояла только в том, что вместо кепи нам надели фуражки, а младший, средний и старший возрасты стали называться третьей, второй и первой ротами.

Осенью я благополучно выдержал экзамены, поступил в военную гимназию и надел первый форменный мундир, шинель и кепи с кокардой. Я продолжал жить у воспитателя А. Д. Бунина и числился в гимназии приходящим, посещая регулярно все занятия. Наш день был распределен так: вставали мы в шесть часов утра и собирались в класс на утреннюю репетицию от семи до половины восьмого, затем выходили на полчаса на прогулку, причем зимой выбегали на воздух в одних мундирах без шинелей. От восьми до двенадцати четыре урока по часу и затем от часа до трех еще два урока. В три часа обед и затем прогулка и игры на воздухе до шести часов вечера. В шесть часов опять в классы на вечернюю репетицию, за которой мы под наблюдением воспитателя готовили уроки до восьми часов. Затем чай и в девять часов спать, причем на раздевание, умывание и разговоры не более часа, в десять часов должна быть тишина, а я, как приходящий, после вечерней репетиции возвращался к Бунину. Заведенный порядок не изменялся за все время моего пребывания в гимназии и потом в корпусе. Только последние два года, в шестом и седьмом классах, я жил уже в самом корпусе и иногда заходил по старой памяти к А. Д. Бунину, о котором у меня до сих пор остались самые лучшие воспоминания, несмотря на всю его строгость.

Воспитателем моего класса был К. П. Смысловский, штатский, как и многие другие воспитатели и преподаватели, о которых мне непременно хочется рассказать в своих воспоминаниях. Учитель математики и геометрии Н. В. Флейшер, чудак и балагур; он вызывал кадет непременно с какими-нибудь прибавлениями: «Господин Головин, иди сюда», «Беловенец – подлец, выходи», «Глинка, мой друг, отвечай», «Рерберг Иван Иванович, докладывай» и т. д. Перед его приходом мы тоже шутили и писали на доске по-немецки: «Дизер ман ист ейн Флейшер». Он относился к этому добродушно и приказывал: «Дежурный дурак, сотри». Несмотря на свои чудачества, Флейшер был очень хорошим преподавателем, и мы его любили.

Ряднов – офицер, учитель географии, отличался тем, что прекрасно чертил на доске карты, а когда спрашивал учеников приготовленные уроки, постоянно читал газету и ничего не слышал, чем мы, конечно, пользовались и иногда вместо урока вставляли фразы, не имеющие никакого отношения к географии; хорошие отметки получал тот, кто хорошо чертил. Ряднов был страшным патриотом и написал свой курс под названием «Родиноведение».

Боголепов, старик, учитель русского языка; помню, как он нам советовал больше читать и рассказывал, что когда он молодым бывал в обществе, то старался всегда что-нибудь сказать из прочитанного «и все были довольны».

А. Ф. Спасский, который жил на Спасской улице в доме Спасского, учитель истории, никогда не садился и ходил по классу, заложив руки назад. Он рассказывал на уроках слишком точно по «Истории» Иловайского и заставлял учить наизусть хронологию, не сопоставляя исторические события по различным государствам, потому мы и не знали, что делалось во Франции во времена Ивана Грозного или как вела себя Англия при папе Борджиа в Италии.

Чугаев – прекрасный учитель физики. Он необыкновенно ясно объяснял физические явления и законы, демонстрировал физические приборы и неудивительно, что на его уроках не было шалостей. Если кто-нибудь начинал безобразничать, то он не кричал, не наказывал, а только удивленно смотрел; шалуну становилось совестно, и он утихомиривался.

Генерал Падлов, старый учитель русского языка, которого я застал только при моем поступлении в гимназию. Падлов отличался исключительно некрасивым лицом, и когда его, еще молодого, должны были произвести в офицеры из юнкеров, Николай I, увидев его, сказал: «Он испортит мне своим лицом состав офицеров, – и, подумав, продолжал: – Произвести его в офицеры и сейчас же назначить преподавателем в Первый московский корпус, пусть учит детей». И вот с молодых лет до самой смерти Падлов учил детей русской грамоте.

Француз Керков великолепно рисовал и оставлял на кафедре после урока свои рисунки; мы нарочно подкладывали ему бумагу и мягкий карандаш.

Немец Вейцлер всегда называл не знающего урока «Гусина голов» и это стало его прозвищем. При входе в класс дежурный кадет подходил с рапортом и обязан был называть его «Ир экселенц».

Священник Смирнов, сын которого был моим одноклассником, постоянно его преследовал; за незнание урока он драл сына за ухо и ставил на колени перед всем классом, чего никогда не делал с другими учениками. Мы не любили попа и постоянно над ним смеялись. Когда он объяснял фразу «Не заботьтесь о завтрашнем дне, довольно для каждого дня своей заботы и т. д.», то спрашивал нас, как же мы готовим на зиму варенье, соленье и маринованье, не грех ли это? И пояснял, что это не грех, так как зимой мы не можем достать свежих ягод и фруктов. Кто-то из кадет принес из дому «Физику» Гано, где в статье о звуке сказано, что звук имеет свойство усиливаться и что в горах бывает достаточно человеческого голоса, чтобы заставить скатываться мелкие камни. Этим следует объяснить разрушение стен иерихонских при трубном звуке, что приписывается чуду. Конечно, нам было достаточно только прочесть это, и мы полетели с «Физикой» Гано к попу и указали ему «на ересь». Поп был так озлоблен, что сейчас же побежал к директору корпуса, и был издан приказ, который запрещал иметь книгу «Физики» Гано под страхом исключения из корпуса. Я думаю, что у нас не было ни одного кадета, который не смеялся бы над попом и над директором и не стоял на стороне Гано. На исповеди поп допрашивал наши грехи, а затем доносил директору все предосудительное.

Одним из учителей гимнастики и фехтования был А. В. Убранцев; он, совсем бодрым стариком, живет в настоящее время по соседству с нашей дачей.

У нас было еще много учителей и воспитателей, но они были или уж слишком обыкновенными, не стоящими внимания людьми или обладали отрицательными качествами, которые мне и вспоминать-то нет желания.

Здание, в котором помещался наш корпус, было чудесным. Со стороны поля и Анненгофской рощи была расположена парадная наружная лестница, которая через тамбур вела в вестибюль с двумя широкими маршами лестниц во второй этаж. Перила лестниц были украшены медными касками и щитами, всегда начищенными до полного блеска. Швейцар был всегда в красной ливрее и фуражке, а по большим праздникам надевал треуголку и брал в руки булаву с медным шаром сверху. На обширной площадке лестницы во втором этаже было три двери. Дверь налево вела в квартиру директора, дверь направо – в лазарет и католическую церковь с органом, дверь прямо – в две приемные комнаты, из которых одна служила для уроков танцев с артистом Большого театра Литавкиным и для музыкальных занятий. За приемными шла громадная комната с двумя рядами колонн – столовая; в ней не только свободно усаживались за столами между колоннами и окнами все кадеты корпуса, но еще с двух сторон оставались большие площади. С одной стороны столовой – дверь в церковь, а с другой – гимнастические приборы: канаты, шесты, лестницы, заборы и прочее.

За столовой была буфетная комната с лестницей в первый этаж на кухню. За буфетной – три большие спальни кадет старшего возраста, а за спальнями – громадный двусветный зал, так называемый Тронный зал, который имел квадратную форму, и сторона квадрата равнялась длине Колонного зала Дома союзов. Зал этот был настолько велик, что перед празднеством коронации Александра III в нем писали сразу четыре декорации на сцену Большого театра. В зале стоял на мраморном пьедестале бюст Михаила Павловича, брата Николая I, с надписью «Благодетелю». Какая злая ирония в этом лаконичном определении, когда мы знали, что он засекал кадет до смерти в свою бытность начальником кадетских корпусов. В начале революции был в здании пожар, и удивительные деревянные стропила, перекрывавшие этот зал, погибли. В настоящее время зал разделен на два этажа и мелкие помещения.

Когда в корпусе устраивались танцевальные вечера и балы, то в Тронном зале собиралось несколько тысяч человек, и танцевать было просторно.

В третьем этаже были расположены спальни и классы второй и третьей рот. Спальня второй роты, состоявшей из третьего, четвертого и пятого классов, помещалась над столовой и тоже имела два ряда колонн.

Кроме обширных спален, рекреационных залов и классов были классы специальные. Рисовальный класс с амфитеатром скамеек имел массу рисунков для копирования и коллекцию гипсовых геометрических фигур. Естественный класс – с человеческим скелетом под стеклянным колпаком и с массой шкафов, наполненных моделями животных, птиц, рыб и разборными фигурами цветов. Физический кабинет – с большим количеством всевозможных физических приборов и машин. Мы всегда были чрезвычайно заинтересованы, когда урок проходил не в обычном классе, а в специальном, но, к сожалению, это бывало нечасто.

Кормили в корпусе очень плохо. Утром давали кружку жидкого, неопределенного вкуса чаю с половиной французской булки. Завтракать, пока была гимназия, в столовую даже не водили, а на грязных столах рекреационных залов раскладывали без скатерти по два ломтика черного хлеба и по одной маленькой сухой котлетке или пирожок с жилами от мяса. Продукты эти приносили в корзинах, и дядьки грязными руками раскладывали их на столы; рядом с хлебом сыпали щепотку соли.

Обед состоял из жидкого супа, котлеты, куска говядины или печенки на второе и сладкого: кисель, пшенная каша с изюмом, подслащенные макароны; вечером – снова напиток, называемый чаем, с полубулкой. Все это давалось в таком ограниченном количестве, что мы постоянно чувствовали голод и пополняли желудок водой, после каждого урока перед краном образовывалась очередь. Почему-то когда гимназии переименовали в корпуса, нас стали кормить несколько лучше, но все-таки плохо. Завтракать нас стали водить в столовую, котлеты стали давать в каком-то белом соусе, к меню прибавили гречневую размазню с маслом и кофе с пеклеванным хлебом, в котором кроме изюма всегда попадались мелкие камешки.

Во время нашей утренней прогулки по углам прятались, как мы их звали, фараоны, мелкие торговцы с калачами, сайками, кренделями и халвой; счастливы были те, у кого имелся гривенник или пятачок на калач, который мы уплетали за обе щеки.

Наш эконом никогда не решался появиться в столовой во время обеда, и, когда он принужден был прийти по вызову начальства, мы встречали его громкими криками «котлета» и бросали в него корки хлеба.

Во время послеобеденной прогулки от трех с половиной часов до шести мы все время были заняты играми. Зимой – катание с гор, коньки и снежные крепости с яростными штурмами, а в теплое время, весной и осенью – городки и излюбленная нами лапта. Игра в городки сохранилась и до сих пор, но в то время она разыгрывалась много «тоньше». Форма и размер городка были строго определенные. Палка, которой выбивались городки из аккуратно очерченных квадратов, выбиралась по возрасту и силе играющего. Мы определили, что лучшей битой была палка от распиленной оглобли; она имела выгиб, лучше вращалась в воздухе, и в ударе был расчет, чтобы по городкам била выпуклая сторона палки. Игра в лапту теперь совершенно забыта, между тем она очень интересна и полезна для физического развития. Разве ее можно сравнить с глупым перебрасыванием мяча через веревку при волейболе!

Для игры в лапту играющие разделялись поровну на две партии. Одна партия была в поле, а другая занимала две крепости в расстоянии ста или ста пятидесяти шагов одна от другой. Принадлежностями игры были маленький литой резиновый мячик и лапта. Из крепости лаптой подавали мяч, и в тот же момент надо было перебегать из одной крепости в другую, а стоящие в поле, поймав мячик, должны были попасть в бегущих. Подбитый бегущий попадал в плен. Каждому из крепости надо было перебежать в другую и вернуться назад. Если больше чем половина партии успела перебежать, то она выигрывала и оставалась в крепости, если же половина была в плену, то вступала в крепость партия, которая была в поле. Если кому-нибудь из находящихся в поле удавалось поймать мячик на лету, т. е. пока он не коснулся земли, то его партия сразу выигрывала.

Вспоминаю некоторые из наших многочисленных проделок и шалостей; говорю «некоторые», потому что большинство из них были неостроумны, жестоки и указывали на ту низкую степень развития и воспитания, которую дети получали дома. В первый и второй кадетские корпуса принимали детей дворянских семей, и эти дети были живыми примерами вырождения этого класса. Не говорю уже о внешнем виде многих кадет: маленького роста, плохо сложенные, с уродливыми лицами, с постоянными прыщами, с типами самых разнообразных национальностей. До третьего класса, т. е. до тринадцати- и четырнадцатилетнего возраста, некоторых кадет клали спать отдельной группой на соломе без матрасов, потому что ночью не по болезненному состоянию, а только по дурной привычке они проделывали то, за что мы бьем глупых собак и кошек.

Таким типам ничего не стоило утопить мышь в чернилах или засунуть живую лягушку в чернильницу преподавателя и затем хохотать, когда лягушка прыгает и оставляет пятна на кафедре. Один раз они привязали конец веревки к ногам вороны, а другой конец – к хвосту кошки и пустили их на волю.

Когда кто-нибудь из кадет проигрывал пари в споре или был побежден в игре, ему «загибали салазки», для чего клали на скамейку на спину и поднимали ему ноги; вторая степень была «загибание салазок с проявлением личности», тогда человека складывали пополам так, что между ног приходилось лицо, для третьей степени мелом рисовали очки на «мадам сижу» и затем «чистили» штаны хлопками ладошкой.

Когда готовили постели ко сну, то многие любили подгибать нижний и боковые стороны простыни и одеяла под матрац и делать мешок, в который они залезали сверху. Чтобы «насолить» такому любителю, в его отсутствие складывали верхнюю простыню пополам и укрепляли концы к подушке. Когда он быстро нырял ногами в свой мешок, то мог сделать это только наполовину, так как упирался в петлю, не мог выдернуть из-под себя простыню и путался в западне; для большего неудовольствия под простыню пускали несколько десятков майских жуков.

Если кто не знал урока и боялся получить единицу, то прятался под возвышение кафедры преподавателя и смирно лежал там целый час. Преподаватель делал в журнале отметку против фамилии отсутствующего, но чернила кафедры всегда были нашего приготовления и совершенно обесцвечивались от слабой соляной кислоты: уроки химии шли нам впрок.

Однажды мы нарисовали и вырезали из бумаги несколько чертей, укрепили им для тяжести на животах кокарды и привязали за головы нитками, которые пропустили за картами на задней стене класса; дергая за нитки, можно было чертей поднять и заставить плясать. Для первого сеанса мы избрали урок Флейшера, рассчитывая на его добродушный характер. Но дело повернулось иначе, Флейшер был не в духе и велел позвать воспитателя. Нам было объявлено, что до указания виновных весь класс будет сидеть без отпуска. Дело было в среду, и до субботы времени для принятия решений оставалось достаточно. В пятницу, во время вечерней репетиции первый встал и заявил, что он рисовал одного черта, второй заявил, что раскрашивал черта, третий – вырезал, четвертый – тянул и т. д. На лице нашего воспитателя появилась улыбка, он понял нашу хитрость, выругал нас дураками, и инцидент был исчерпан.

Попу мы задали вопрос: «Может ли Бог сотворить такой камень, который бы он сам не мог поднять?» Если не может сотворить, – значит не всемогущ, если сотворит и не может поднять, – тоже не всемогущ; как не верши, а всемогущество божие было опорочено. Поп сделал грозное лицо, но не жаловался, потому что сам не мог разгадать этой загадки.

Обращение с кадетами со стороны воспитателей и учителей было вполне приличным. Случаи затрещин и дранья за уши бывали очень редко. Из наказаний практиковались: в младших классах ставили между уроками под висячую лампу; оставляли без третьего блюда за обедом; не пускали в отпуск; сажали в карцер и грозили розгами. Хотя при мне телесные наказания еще не были отменены, но применяли эту высшую меру очень редко. При мне за семь лет был только один случай: двух кадетов поймали за скверным занятием, их высекли и исключили из корпуса. «Ну, порка еще могла служить к их исправлению, – рассуждали мы, – а зачем же исключили?» Родители имели право сказать: «Вы взяли наших детей, испортили их, опозорили и вернули нам их обратно».

По субботам после трех часов я уходил в отпуск. До двенадцати лет очень любил ездить в цирк и почти каждую субботу в компании со сторожем при Управлении дороги Афанасием я посещал цирк и с удовольствием смотрел одну и ту же программу представления.

Немного позднее у меня появилось более интересное занятие, и я увлекся им на многие годы, вернее, десятки лет. В корпусе были мастерские: токарная, столярная и переплетная. Желающие обучались в них этим мастерствам. Я выучился точить, и отец подарил мне прекрасный станок, который был изготовлен ковровскими вагонными мастерскими для Всероссийской выставки. На станке были приспособления для точки эллипсов и суппорт для работы по металлам. К станку были приложены шкаф с массой инструментов и бруски дерева разных пород. После смерти моего дяди я получил от его жены в подарок еще один маленький токарный станок и много инструментов, а впоследствии сам завел кроме токарных и столярных инструментов – слесарные, для резьбы по дереву и проч. Я очень увлекался токарным делом, в особенности когда мой старший брат уехал в Петербург в Академию художеств, а я остался один и мог беспрепятственно работать целую ночь напролет. В настоящее время станок находится в мастерских Художественного театра, а точная деревянная модель с него, сделанная мною в 1905 году, стоит на видном месте в моей мастерской.

Я несколько вернусь назад в своих воспоминаниях, которые я не могу точно датировать, но и не хочу что-нибудь пропустить. На площади Андроникова монастыря был большой бассейн, к которому была подведена мытищинская вода через напорные резервуары на Сухаревой башне. Таких бассейнов в Москве было несколько, и водовозы черпали из них деревянными на палке черпаками воду в бочки и развозили по домам, где стояли большие кадки с запасом воды. Мне не раз приходила в голову мысль бросить в бассейн кристаллы марганцовокислого калия и посмотреть, какой эффект и переполох это произведет; к счастью, я не решился проделать этот опыт.

На углу площади помещалась аптека Кименталя, и мы, дети, часто туда ходили, чтобы купить очень вкусный молочный или ячменный сахар и карамель из красных и желтых шариков, называемую «буль-де-гом». Помню, что из этой аптеки отпускали лекарства в удивительно красивых коробочках, и шикарные аптекари любили хвастаться, что нет такого лекарства, которого не было бы в их аптеке. На окнах всех московских аптек обязательно были выставлены стеклянные шары, наполненные разными цветными жидкостями и освещенные сзади по ночам, чтобы аптеку легко было найти.

На всех магазинах были большие вывески и многие – с картинками; например, на табачной лавочке непременно были нарисованы турок и турчанка, курящие кальян; на бакалейной – голова сахара в синей бумаге и китаец, сидящий на цыбике[2] чая; на мясной лавке – свирепый бык и петух с курами; на парикмахерской – банка с пиявками и т. д. Надписи на вывесках иногда вызывали улыбку, например: «Здесь коптят окорока – Генералов»; над рисунком детской колясочки с сидящим ребенком надпись: «Сих дел мастер»; «Тут стригут и бреют – Козлов»; «Мясо-торговля»; «Городская школа для детей обоего пола».

На улицах стояли лоточники и продавали печенку с ситниками, грешники, политые из бутылки подсолнечным маслом; на лотке лежал острый нож, которым предлагалось ловким ударом срубить сразу у десяти грешников головки; если кто срубал, то ел их даром, а если хоть один остался целым, – платил за все.

Между кучерами и извозчиками, мерзнувшими зимой у театров, ходили сбитенщики и продавали сбитень, варенный из спитого чая с патокой и имбирем для возбуждения.

На масляной неделе перед Великим постом все обязательно ели блины, а в трактирах продавали блины на аршин, т. е. стопочками высотой в четыре вершка, в пол-аршина и т. д.

Помню, как в Москве появились конки, или конные железные дороги. Пассажиры сидели внутри вагона и на крыше, куда влезали по узкой винтовой лестнице, и за то платили три копейки вместо пятачка в вагоне.

Так как зимой снег с улиц почти не вывозили, то по снегу вместо вагонов ходили большие сани с кондуктором на запятках. Во многих переулках бывало столько снегу, что по тротуарам прочищали узкую траншею, и перейти с одной стороны улицы на другую было нельзя. Этим обстоятельством пользовались фонарщики, они подставляли свои лестницы и переносили желающих на другую сторону и драли за эту услугу пятачок. Уличные фонари освещались керосиновыми лампами, почему у фонарщиков кроме лестницы был еще бидон с керосином.

На пересечении улиц стояли, как говорилось, «для всякого безобразия» городовые, а так как по городу были рассеяны будки, то городовых называли будочниками; отсюда каламбур: «Когда городовой бывает цветком?» – «Когда он не за будкой».

Все пожарные части имели высокие каланчи, на которых круглые сутки дежурили пожарные, и при пожарах вывешивали шары и фонари как установленные знаки для каждой части. При мне еще было время, когда часть пожарных под барабанный бой бежали по улицам на пожар, на лошадях же везли не только машины, но и бочки с водой.

Когда я был в первом классе гимназии, то серьезно заболел, болел несколько месяцев, лежа дома. В этом же году умерла моя мать на даче в Троицком.

Отец не хотел больше оставаться там, на даче, и семья в следующее лето жила в Люблино по Курской железной дороге в имении Голофтеева, у которого было много дач, и он сдавал в аренду участки под застройку. В Люблино была масса жуликов, и они часто обчищали дачи, не трогая голофтеевских, потому что он через местное начальство платил ежегодно отступного. Рядом с нашей голофтеевской дачей была дача Ремизовых; они переехали в начале июня, через два дня их обворовали, и они уехали сейчас же обратно в Москву. Местность в Люблино была неинтересная, кроме великолепного пруда от запруженной речки с массой рыбы. В пруду водились даже судаки, но на удочку ловилось рыбы очень мало. Помню только один удачный вечер, когда мы с братом поймали шесть больших линей. Гуляя в окрестностях Люблино, мы как-то встретили мужика, который вез воз с огурцами, и через дырявую рогожку огурцы сыпались на дорогу. Когда мы крикнули мужику, он обернулся, посмотрел на дорогу, на огурцы и сказал: «Ну их к ляху, все равно некуда девать!» В Люблино семья прожила только одно лето, а на следующее переехала в Старое Гиреево близ станции Кусково Нижегородской железной дороги. Здесь мое любимое занятие свелось к ловле только одних карасей, но зато у меня был интересный компаньон – артист Малого театра Н. И. Музиль[3]. Бывало, принесешь ему червей, он посмотрит и скажет: «Эх, хороши, не черви, а малина со сливками».

Самым скучным временем в корпусе было время поста, когда нас водили в церковь по три раза в день и держали там по часу. Мы не так уставали от стояния, как от скуки слушать «Иисусе Сладчайший» на все лады. Чтобы переменить положение, мы становились на колени, присаживались и упирались головой в пол, точно мы усердно молились.

Бывали случаи, когда кадет с головой, прижатой к полу, засыпал и падал на бок. Тогда мы сейчас же хватали его под мышки и за ноги и тащили, как упавшего в обморок, в лазарет. Если дежурный фельдшер был добрый, он говорил: «Ну, ложитесь до конца службы, а там идите в классы», а если – злой, то давал валерьяновых капель и отправлял обратно в церковь.

Последние два года корпуса после шестого и седьмого классов нас не отпускали на лето в отпуск, а возили в лагеря при селе Коломенском. Там мы учились ружейным приемам, маршировали, строили укрепления и совершали военные прогулки, а осенью нас отправляли в разные военные училища.

В лагерях мы устроили сцену под навесом столовой, я написал лесную декорацию, и мы поставили спектакль. Мы играли комедию Островского «Лес», и я исполнял женскую роль помещицы.

Во время выпускных экзаменов, когда нам задавали письменные работы, в классе постоянно присутствовал воспитатель-офицер, в обязанности которого входило следить за тем, чтобы мы друг у друга не переписывали и не передавали шпаргалки. Воспитатель, заложив руки за спину, ходил по классу. Когда он приостанавливался на одном конце класса, ему за шпору затыкали шпаргалку, а на другом конце шпаргалку вынимали, и он бессознательно помогал нам в том, против чего должен был бороться.

Учился я в корпусе плохо, но как-то выкарабкивался на экзаменах и переходил из класса в класс, нигде не задерживаясь на второй год.

В аттестате, выданном мне, первая отметка была по закону божьему – одиннадцать, потому что меньше никому не ставили; последняя по рисованию – двенадцать, потому что я выделялся среди остальных: хорошо рисовал карандашом и писал акварелью; по другим предметам шли шестерки, сквозь которые скромно выглядывали две-три семерочки. Считалось это за удовлетворительные успехи, и я был выпущен в Московское юнкерское Александровское училище[4] в 1885 году.

Но тут произошел один случай, который чуть не изменил всю мою военную карьеру. Дело в том, что при окончании корпуса нам делали подробный медицинский осмотр, и выяснилось, что мой правый глаз почти ничего не видит. Я от рождения так привык пользоваться только одним глазом, что никогда не обращал на это внимание и никому не говорил, что правый глаз видит плохо. Отцу моему написали из корпуса, что у его сына имеется серьезный дефект, который не позволяет ему продолжать военное воспитание. Отец был возмущен, поехал к директору корпуса и высказал свою претензию на то, что меня держали в корпусе семь лет, и никто не догадался за это время выяснить недостаток моего зрения, и что по окончании корпуса мне чрезвычайно трудно будет поступить в какое-нибудь гражданское высшее учебное заведение. Конечно, директор и старший врач чувствовали себя виноватыми и после ряда обсуждений решили допустить меня в Александровское училище на испытание. Как раз вместе со мной наш старший врач переходил на службу из корпуса в Александровское училище, так что второй медицинский осмотр должен был производить он же. Когда стали определять степень моего зрения, то закрыли правый глаз, и левым я хорошо видел все буквы таблицы, до самых маленьких. Когда доктор закрыл мне левый глаз, то оставил между своими пальцами щель, и я назвал самые крупные буквы таблицы, хотя правым глазом не видел ничего. Мне определили для правого глаза удовлетворительный, двухсотый номер зрения, и все уладилось.

В Александровском училище я был не из плохих стрелков и стрелял с правого плеча; но чтобы видеть левым глазом через прицел-мушку, мне приходилось очень плотно прижимать щеку к прикладу ружья, и при большом числе выстрелов я набивал себе правую щеку.

Я с радостью покинул кадетский корпус. У меня не осталось ни одного светлого воспоминания, ни одного радужного пятна. Семь лет гнетущей скуки без всякого изменения, без всякого прогресса. Я слышал, что и дальше продолжалась такая же рутина, что при назначении начальником военно-учебных заведений великого князя Константина Константиновича, который считался наиболее развитым среди царской семьи, был поэт и писатель, продолжалась все та же «мертвечина», и только кадет еще чаще водили в церковь, и еще дольше продолжалось божественное стояние.

Я уверен, что все воспитатели и преподаватели становились ненормальными в течение нескольких лет, а бедные кадеты, которым было некуда ходить в отпуск, наверное, оставались на всю жизнь меланхоликами.

Я помню свое душевное состояние, когда приходилось возвращаться в корпус после летних каникул и после непродолжительных отпусков на Рождество и на Пасху. Первые несколько дней я не находил себе места, машинально зубрил уроки, и в голове оставалась одна пустота. За все семь лет корпусного «воспитания» мы не видели со стороны наших воспитателей никакого участия, ни малейшей ласки, одно лишь формальное холодное отношение и сухое выполнение своего долга и своих обязанностей.

Такое же отношение друг к другу и со стороны кадет. Я не помню настоящей, бескорыстной дружбы между кадетами, и лично у меня не было ни одного товарища, с которым я продолжал бы общение или хотя бы иногда переписывался. Перед выпуском нас посетил бывший тогда военным министром Ванновский [5]. Случилось так, что я в седьмом классе сидел на той же скамье и спал на той же кровати, на которых сидел и спал он. Ванновский предсказал мне, что я – будущий военный министр. Как он в своей шутке ошибся, показало будущее; я не только не увлекался никогда военной службой, но всегда думал о том, как бы мне переменить мою профессию, что и удалось мне осуществить после 1905 года.

В конце августа 1885 года, около десяти часов утра, в назначенный день мы стали собираться в здании Александровского военного училища на улице Знаменка. Юноши прибывали из разных московских кадетских корпусов, которых в Москве было четыре; три из них были в Лефортове, а четвертый кадетский корпус, основанный значительно позднее, помещался на углу Садовой и Спиридоньевки.

Мы скромно и почтительно входили в подъезд нового для нас училища и собирались в большом зале. Из дверей за нами наблюдали с улыбкой юнкера старшего класса, добродушно встречая своих новых товарищей. В Александровском училище было всего два курса, с несколькими отделениями в каждом.

В зале стали появляться офицеры, которые очень любезно с нами разговаривали, и было заметно, что с самого начала все держали себя так, чтобы произвести на вновь поступающих хорошее впечатление.

Мы ждали появления начальника училища генерала Самохвалова, о котором мы в корпусе слышали немало. Говорили, что он очень любит своих юнкеров, относится строго к преподавателям и постоянно заступается за учеников, считая, что самой важной наукой служат строевые занятия. Рассказывали, что незадолго до нашего поступления у Самохвалова вышла крупная ссора с одним из младших офицеров училища Квалиевым, и что последний без свидетелей ударил генерала по лицу. Ждали со дня на день увольнения Самохвалова, а Квалиева возводили в герои и сообщали, что когда его должны были вести на гауптвахту, он как георгиевский кавалер потребовал, чтобы по статуту его вели по улицам со знаменем и оркестром музыки. Перед приходом начальника училища нас выстроили в зале в один ряд. Появился Самохвалов в сопровождении ротных командиров и стал медленно обходить ряд кадет, сообщая номер роты, в которую того или другого назначал, что отмечалось сейчас же в списках новоприбывших.

В училище было четыре роты, и соображения генерала относительно нашего распределения состояли в следующем. В первую роту выбирали самых высоких ростом и роту комплектовали до конца. Дальше выбирали в третью роту – самых смазливых. Затем самых маленьких ростом назначали в четвертую роту, а всех остальных, без разбора их внешнего вида, определяли во вторую роту. Юнкера уже давно присвоили каждой роте свою кличку в зависимости от порядка распределения: первая рота называлась «Жеребцы», вторая – «Звери», третья – «Девочки» и четвертая – «Вши». Я лично попал во вторую, звериную, роту и был, как и все мои товарищи по роте, очень доволен, что не отличаюсь никакими внешними особенностями. Начальство наше состояло из ротного командира, младшего офицера и фельдфебеля из юнкеров старшего курса, не считая нескольких портупей-юнкеров, которые распоряжались и командовали только в строю.

После распределения кадет по ротам, что продолжалось часа три-четыре, нас повели обедать строем поротно, и мы были поражены и окончательно подкуплены, когда в столовой нас встретили музыкой великолепного духового оркестра, игравшего веселый марш из балета «Конек-Горбунок». Мы шли такой легкой и радостной походкой, точно что-то поднимало нас на воздух, и не могли удержаться от полной улыбки, которая вызывала гордость в юнкерах старшего класса: «Смотрите, мол, как у нас хорошо», и действительно, нам было хорошо, и я запомнил этот день до мельчайших подробностей.

Мне приходилось часто наблюдать, какое впечатление производит музыка в воинских частях. Случайные военные, как вольноопределяющиеся, поступившие в полки для отбывания воинской повинности и часто настроенные против солдатчины и военщины, маршировали чуть ли не вприпрыжку под оркестр музыки, как старые кавалерийские лошади.

Здание Александровского военного училища выходило своим главным фасадом на улицу Знаменка и было построено в форме каре с большим закрытым двором для строевых занятий. За главным корпусом на другом дворе помещались здания манежа для верховой езды, ряд других зданий, назначения которых я не помню, и, наконец, – жилые корпуса, выходившие в Антипьевский переулок, параллельный Знаменке. Таким образом, училище занимало целый квартал, окруженный улицами со всех сторон. Главное здание имело два этажа. Верхний этаж, выходивший на Знаменку, имел в середине большой зал во всю ширину корпуса, по бокам которого размещались спальни третьей и четвертой рот; по углам были помещения церкви и комнаты для занятий третьей и первой рот. На Знаменский переулок выходила спальня первой роты и на Пречистенский бульвар – спальня второй роты. Между корпусом, выходившим на Пречистенский бульвар, и проездом этого бульвара был сад, отделенный от улицы низким и длинным зданием тира для учебной стрельбы из винтовок и револьверов.

Задний корпус был отведен для двух рядов классов со средним коридором, освещенным световыми фонарями на крыше. Три уличных корпуса имели односторонние светлые коридоры, выходившие на закрытый двор. Спальни первой и второй рот имели два ряда опорных колонн. На антресолях переднего фасада по Знаменке помещались цейхгаузы для склада обмундирования. В первом, нижнем этаже по Знаменке было два вестибюля и из них двумя прямыми маршами лестницы, под церковью – комната дежурного офицера и приемная, а под второй ротой – большая сводчатая столовая. Остальная площадь первого этажа была занята квартирами офицеров, служащих и канцелярией.

Но вернемся к нашему первому обеду под веселые звуки, которые продолжались в течение всего вкусного и обильного принятия пищи. После него нас повели в цейхгаузы, где мы должны были оставить наше кадетское обмундирование и надеть будничную форму училища, состоявшую из длинных навыпуск штанов и «бушлата» с белыми погонами. Парадная наша форма – короткие штаны и высокие сапоги, а взамен бушлатов – мундиры без пуговиц – на крючках и погоны, обшитые золотыми галунами, так как мы приобрели первый чин – унтер-офицеров – и с этого момента находились на действительной военной службе.

Кое-какие прозвища и привычки корпусов переезжали вместе с нами и в училище. В корпусе меня многие называли не по фамилии, а по имени и отчеству и, наконец, некоторые даже думали, что Иван Иванович – это мое прозвище. В первый же день приезда в училище я услышал за своей спиной: «Иван Иваныч! Скинь портки на ночь. Повесь их на гвоздок. И ложись спать без порток».

Наши ротные командиры имели свои прозвища. Командир первой роты Алкалаев-Калогеоргий назывался хухриком, не пользовался симпатией юнкеров и при его появлении откуда-нибудь раздавался протяжный звук «Ху». Рассказывали, что на пограничном столбе между Европой и Азией вырезано по камню «Хухрик» и подписи офицеров, проезжавших на службу в Среднюю Азию и Туркестан. Командир второй роты Клоченко имел кличку «Рыжий пес», хотя цвет его волос и имел рыжий оттенок, но он вовсе не был свиреп, и кличка была неудачна. Командир третьей роты был Ходнев, прозвища его я не помню, а может быть, он его и не имел. Четвертой ротой командовал Фофонов, который между словами вставлял звук «е». Иногда этот звук он тянул, подыскивая нужные слова и выражения; его прозвали «е-дрозд». Помню офицера Темирязева, он отличался красивым лицом восточного типа и был всегда исключительно хорошо и шикарно одет, а офицер Страдовский отличался тем, что великолепно стрелял и имел целую серию призов за стрельбу. Когда в лагерях на учебной стрельбе юнкера первоначально не попадали даже в мишень и жаловались на ружье, Страдовский его брал и быстро всаживал пять-шесть пуль в средний черный кружок.

Я недавно сказал, что наши мундиры были без пуговиц, и вспомнил по этому поводу, как наше интендантство «провалилось» со своим предложением. В царствование Александра III, который, между прочим, был очень скупым, стали думать о разных сокращениях расходов по содержанию армии. Было внесено предложение уничтожить медные пуговицы и заменить их железными крючками во всех воинских частях, что даст миллионную экономию. Пуговицы уничтожили и ввели крючки, но через несколько лет получили не миллионную экономию, а миллионный перерасход. Дело в том, что медная пуговица считалась бессрочным имуществом и пуговицы перешивали со старых мундиров на новые. Если кто пуговицу потерял, то отвечал своим карманом и должен был ее купить или украсть. Воинские части приобретали партии пуговиц из своих хозяйственных сбережений без расходов для казны. Железный крючок никак нельзя было считать бессрочным имуществом и, несмотря на его незначительную стоимость, расход на крючки при каждом новом обмундировании явился громадным, а интенданты со своим необдуманным предложением сели в лужу.

На другой же день после нашего приезда начались учебные занятия по классам и строевые по ротам с настоящими ружьями. По наукам были новые предметы, нам незнакомые: фортификация, артиллерия, тактика, военная история, механика, администрация. Преподавателем по тактике был тогда еще молодой офицер Генерального штаба Кондратович, тот самый, который уже большим генералом в войну 1914 года первым вторгся со своим корпусом в Восточную Пруссию и был так жестоко побит немцами.

Механику, или, вернее, начала высшей математики, преподавал Пржевальский, брат знаменитого путешественника. Остальные предметы читали военные инженеры и офицеры Генерального штаба Московского округа.

В классах мы сидели тихо, слушали внимательно и чувствовали себя уже взрослыми людьми. Мальчишеские выходки мы позволяли себе только на уроках немецкого языка при учителе «черном» Соколове, который очень плохо видел и почти совсем не знал русского языка, несмотря на свою русскую фамилию. За его уроком мы дремали, а сидевшим на передних скамьях мы рисовали на верхних веках глаза, так что с закрытыми глазами они производили на подслеповатого Соколова впечатление внимательно смотрящих людей. Брат нашего Соколова был директором Института гражданских инженеров в Петербурге и тоже плохо владел русским языком; объяснялось это тем, что они были детьми священника при русской церкви в Берлине, родились там и там же получили свое образование. Однажды бывший военный министр Ванновский, который одно время заделался министром народного просвещения, приехал в Институт гражданских инженеров и, удивляясь, что директор не может вести с ним свободно беседу, спросил его фамилию. Соколов отвечал: «Зокколов, Зокколов». Тогда Ванновский обернулся к своей свите и громко сказал: «Первый раз вижу, что директор высшего учебного заведения так плохо говорит по-русски», на что Соколов, обернувшись к своим профессорам, тоже громко сказал: «Первый раз вижу, что русский министр говорит только по-русски», и действительно, Ванновский совершенно не знал иностранных языков.

Начальник училища Самохвалов посещал классы во время занятий и, желая раз во время репетиции по артиллерии выгородить юнкера, не знавшего заданного ему вопроса, обратился к преподавателю и спросил: «Пуля летит, когда она долетит?» Преподаватель отвечал, что этого вопроса нельзя разрешить, потому что в нем нет никаких данных. «Что вы мне говорите, – сказал Самохвалов, – с данными всякий юнкер решит задачу, а профессор должен решать и без данных». Профессор не догадался ответить, что пуля долетит тогда, когда встретит самого Самохвалова.

Другой раз профессор Московского университета Ключевский[6] читал нам лекцию о событиях 1812 года и, когда вошел в класс начальник училища, Ключевский, рассказывая о Наполеоне, сказал: «Наполеон был маленький паршивенький генералишко и притом ужасный самохвал». Это была последняя лекция Ключевского и больше он в училище не читал. Самохвалова вскоре уволили в отставку, а ударившего его по лицу Квалиева осудили на ссылку в Сибирь. Говорили, что по протекции кого-то из высоких особ Квалиев по дороге в Сибирь бежал и скрылся за границей.

После Самохвалова назначили начальником училища генерала Анчутина. Это был высокий, сухой во всех отношениях человек, за время моего пребывания в училище ничем себя не проявил, если не считать распоряжения всем юнкерам носить на голове пробор с левой стороны. Я помню, как меня, носившего всегда прическу бобриком, мазали фиксатуаром[7] и зачесывали пробор, а на макушке всегда торчал вихор.

Кормили нас в училище превосходно: сытные и вкусные завтраки и обеды, по утрам кофе, днем молоко. Хозяйством заведовали сами юнкера, для чего по очереди от каждой роты выбирался артельщик, и каждый день назначался дежурный по кухне. Каждая рота хотела перещеголять другую, и артельщики вели дело прекрасно в пределах отпускаемых сумм. Раз в неделю, по четвергам, за обедом наш оркестр под управлением Крейнбринга играл музыку. В Москве оркестр Александровского военного училища считался лучшим, и многие музыканты были из консерватории, отбывая воинскую повинность. Часть оркестра образовывала струнный оркестр, который давал концерты.

По учебным предметам нам не задавали уроков, и в конце года не было экзамена по всему курсу, а введена была репетиционная система, лучшая из всех существующих систем. Четыре раза в год назначались репетиции по каждому предмету, и мы сдавали их по отделам курса.

Когда первый раз пришел училищный священник читать нам богословие, я заметил, что вместо слова «учение» он употребляет слово «учёба». Потом на протяжении многих лет мне приходилось слышать это гнусное семинарское слово, но исключительно из уст попов. Как мне стало больно, когда после революции 1917 года я начал часто слышать это слово, которое уже твердо приобрело права гражданства и даже проникло в литературу. Товарищи! Бросьте это слово, чем оно лучше слова «учение», ведь вы не говорите «учёбник», «учёбное заведение» и «учёник». Слово это рождено попами, ими взлелеяно, и теперь они должны торжествовать.

Отношения между всеми юнкерами старшего и младшего курсов, а также между юнкерами и офицерами были самыми безупречными. Самым большим наказанием были иногда назначения на лишнее дежурство или дневальство – в очень редких случаях; я даже не помню ни одного случая ареста в карцер. Если кого назначали на лишнее дневальство, то фельдфебель зачитывал его в очередь и пропускал следующее очередное назначение, так что в конце концов на каждого юнкера приходилось одинаковое число дежурств.

В отпуск нас отпускали по субботам до десяти, а иногда и до двенадцати часов вечера воскресенья и, кроме того, мы могли уходить вечером по средам, когда мы преимущественно посещали театры. Я увлекался тогда Малым театром и посещал его, даже не зная репертуара. Каждое представление было настолько увлекательно, что я готов был по нескольку раз смотреть одну и ту же вещь. Я живо помню еще молодыми Федотову, Ермолову, Садовскую, Акимову, Яблочкину, Лешковскую, Южина, Ленского, Правдина, Горева, Рыбакова, Музиля, Садовского и многих других. Шекспир и Островский не сходили со сцены.

Как мы устроили спектакль в училище и поставили старинный водевиль «Вицмундир»! Я играл женскую роль кухарки. По сценарию чиновник по рассеянности забывает закрыть кран самовара, и вода из чайника через край льется на пол, вода же через полсцены проникла в зал и по уклону потекла к первому ряду зрителей. По моей роли надо было начать подтирать пол, конечно, на сцене; но я решил спасти положение и, произнеся слова своей роли, перешагнул через рампу к публике и начал там собирать воду на тряпку. За эту выдумку я удостоился громких аплодисментов и неоднократных вызовов со стороны публики.

В мае месяце мы выходили в лагеря на Ходынку и помещались там в бараках поротно. Перед нашими бараками был устроен большой бассейн с бревенчатой обделкой стен для купанья; помню, что вода была всегда очень холодной.

У нас велись строевые занятия и почти каждый день – учебная стрельба: в ожидании очереди мы ложились на траву и прекрасно спали под непрерывную ружейную трескотню.

Среди товарищей у меня было шесть человек наиболее близких друзей, которые каждое воскресенье приезжали к нам в дом. Среди них один пел, один играл на скрипке и один – на виолончели; сестры играли на рояле, и мы устраивали форменные концерты. Местом для наших кутежей, которые, между прочим, бывали довольно редко, преимущественно ранней весной, служили Воробьевы горы. Мы забирали провизию и выпивку и отправлялись на лодках компанией в несколько десятков человек. Несмотря на постоянные требования большинства держать себя прилично, не напиваться и не орать песни, все-таки бывали случаи сильного опьянения среди товарищей. Я помню, как один юнкер настолько был пьян, что свалился без сознания, и мы принуждены были обливать его холодной водой, но и это почти не подействовало. Тогда пришлось положить «мертвое тело» на дно лодки и везти его в Москву. От Бабьегородской плотины я нанял извозчика, велел поднять верх, несмотря на прекрасную погоду, и повез пьяного к себе домой к Андроникову монастырю. По приезде домой пришлось с помощью дворников перенести его в мои комнаты внизу и положить на диван. Тут я принялся его отрезвлять, для чего первым делом разжал отверткой стиснутые зубы и влил ему в рот рюмку воды с тремя каплями нашатырного спирта. Это сильное средство сразу подействовало, он сморщил физиономию и стал проявлять признаки жизни. Вторым приемом я поднял его с дивана, подтащил к открытому окну и сильно встряхнул, держа его за плечи; содержимое желудка оказалось за окном во дворе, после чего самочувствие значительно улучшилось. Я провозился с ним часа три-четыре, учил его, как надо себя держать перед дежурным офицером в училище, и, наконец, в десять часов вечера отвез на Знаменку. Я видел в стеклянную дверь, как он стоял, пошатываясь, перед дежурным офицером, но все обошлось благополучно, и я сдал его товарищам по роте, которые уложили его спать. После этого случая я получил прозвище «крестного папаши» и еще не раз ко мне обращались в подобных случаях, даже когда я был уже в Петербурге в Инженерном училище.

Учебными занятиями я не очень себя утруждал и пользовался тем, что умение рисовать и чертить на доске часто приходило мне на помощь. Не говорю уже о предмете фортификации, где знания выражались почти исключительно с помощью чертежей, о топографии, о летних глазомерных и мензульных съемках, но умение чертить помогло мне даже в таких науках, как тактика и военная история. Когда для преподавателей нужны были изображения карт, диспозиций или схем каких-нибудь сражений по военной истории, то, по указанию товарищей, меня вызывали для изображения всего этого на доске, и я, вооружившись мелками всех цветов, разделывал такие чертежи, за которые на поверочных репетициях меня спрашивали чрезвычайно снисходительно и ставили средние отметки. Так я и окончил курс с высшей отметкой по фортификации, со средними по остальным и с низшей, удовлетворительной отметкой, по механике. Вообще математика была моим камнем преткновения как в корпусе, так и в училище, и я стал считать себя к математике совершенно неспособным до тех пор, пока дальнейшие обстоятельства не доказали мне, что во всяком деле кроме способностей и талантов должен быть приложен труд. Два года, проведенные мною в Александровском военном училище, я считал и теперь по воспоминаниям считаю лучшими годами моей юности.

В старшем классе училища, когда я стал более сознательно относиться к жизни и стал задумываться о своей дальнейшей карьере, имея, с одной стороны, пример служебной деятельности моего отца, а с другой – положение офицерства в строевых частях, я пришел к заключению, что военная карьера совершенно не удовлетворит меня в дальнейшем. Я стал критически относиться к военной службе, мне казалось, что общество считает военный элемент только необходимым злом, а увлечение чинами, орденами и всякими знаками военного отличия – несерьезным по сравнению с деятельностью людей других профессий. На меня всегда производили жалкое впечатление отставные генералы, которые с гордостью носили свои красные подкладки, влача при этом самое бездеятельное жалкое существование. Меня особенно привлекала строительная деятельность, и я бывал в восторге, когда отец брал меня с собой на осмотр каких-нибудь работ, или я вел на эту тему разговоры с инженерами, служащими на Нижегородской железной дороге. В свое время я завидовал моему старшему брату, который поступил в Академию художеств, сначала на архитектурное отделение по настоянию отца, но потом перешедшему на отделение живописи.

Все эти размышления привели к тому, что я решил по окончании Александровского училища отказаться от производства в офицеры и идти на третий, специальный, курс Инженерного училища в Петербурге. Далее я мечтал об окончании Инженерной академии, о звании инженера и т. д. и т. д., не представляя себе, сколько времени и сколько труда надо затратить, чтобы мои мечты обратились в действительность. Но молодость, счастливая молодость, сколько ты даешь энергии, решимости, силы воли! Я был горд своим решением, я был горд тем обстоятельством, что все мои товарищи наденут свои офицерские мундиры, а я останусь среди них в своем скромном юнкерском одеянии и принужден буду отдавать им честь под козырек.

Меня отпустили домой несколько раньше всех остальных, но я приехал в училище в тот день, когда их произвели в офицеры, чтобы видеть счастливые и торжествующие лица. И я их видел, но в то же время видел и грустные картины, которые еще больше укрепили меня в моем решении.

При выпуске юнкеров в офицеры выдавали на обмундирование каждому по двести рублей. На эти деньги надо было заказать себе форменную сюртучную пару, мундирную пару, пальто и купить сапоги, фуражку, шапку и все офицерские принадлежности, шашку, белье и чемодан или сундук. Завести все это за сумму в двести рублей было очень трудно. Конечно, было много юнкеров, которым родители, тетушки и бабушки присылали деньги, но были и такие, у которых со стороны не было никаких средств. Один писал бабушке письмо, что он вышел офицером в артиллерию и ему надо купить свою пушку, другой писал тетушке, что он сломал казенную траекторию и с него вычитают сто рублей, а некоторым даже и писать было некуда. Кроме того, было принято в училище не носить вне его казенных высоких сапог, а иметь свои лаковые. Тем, у кого не было денег, сапожники предлагали сделать сапоги в долг, с уплатой из суммы на офицерское обмундирование. Многие шли на это и за два года изнашивали две-три пары лаковых сапог, и приходилось из двухсот рублей отдавать шестьдесят, семьдесят рублей. Некоторые даже заказывали сапоги и затем их продавали, чтобы как-нибудь выручить небольшую сумму на папиросы и на театр. В день выдачи денег на обмундирование шакалы-сапожники уж сидели в приемной со своими расписками и векселями и отсрочки платежей не допускали. Я видел, как один вновь испеченный офицер, купивший себе все обмундирование, показывал двадцать рублей, оставшиеся у него на покупку белья. Но ему хотелось кутнуть с товарищами и отпраздновать свой первый чин, и вот он надевает мундир на голое тело и едет в трактир. На другой день по нашему ходатайству ему выдали две смены казенного юнкерского белья.

Этой же осенью, проводив товарищей, отъезжавших по разным городам России, я уехал в Петербург и поступил без экзамена в Инженерное училище.

Но прежде чем перейти к воспоминаниям о своем пребывании в Инженерном училище, я должен посвятить главу памяти о своем отце, который имел такое большое влияние на меня и на мою дальнейшую деятельность без всяких принуждений, но действуя исключительно своим примером.

Отец мой родился в Петербурге и был сыном инженера. Родители его не были богаты, но имели порядочное состояние, чтобы воспитать своих шестерых сыновей и одну дочь. Дед моего отца был корабельным инженером и долго служил в городе Архангельске. К тому времени, когда мой отец окончил Институт путей сообщения, или, как он тогда назывался, Корпус инженеров путей сообщения, его братья прокутили все состояние отца, и он должен был рассчитывать только на свой заработок.

Первое место службы отца было на Царскосельской железной дороге, где он получал жалование двадцать пять рублей в месяц. Когда он женился на моей матери, урожденной Москвиной, им не хватало жалования на скромную жизнь, и он задолжал лавочнику (у которого брали провизию) сто рублей. Но вскоре отец был переведен на Варшавскую железную дорогу, ему поручили постройку моста через реку Лугу, и он по частям уплатил лавочнику весь свой долг. С переходом на Варшавскую железную дорогу он поступил на службу в Главное общество российских железных дорог. Это общество тогда было частным, и ему принадлежали три железные дороги: Варшавская, Николаевская и Нижегородская. После окончания работ по постройке моста через реку Лугу отец был назначен старшим инженером на строящуюся тогда Нижегородскую дорогу, где управляющим был инженер И. Ф. Кениг. Когда Кенигу предложили место управляющего Николаевской дороги, отец занял его место на Нижегородской дороге; кажется, это было за год до моего рождения, в 1869 году. На моей уже памяти умер И. Ф. Кениг, и был похоронен в поле близ насыпи Николаевской, теперь Октябрьской, железной дороги, под большим крестом из рельсов. Отцу предложили место управляющего Николаевской дороги, но отец отказался, не желая оставлять своей деятельности на Нижегородской дороге и по семейным обстоятельствам переезжать из Москвы в Петербург. В это же время его выбрали директором правления на Курской дороге, тоже частной, где он мог работать по совместительству.

Мы жили на квартире в одном доме с Управлением дороги, и рабочий кабинет отца соединялся с квартирой винтовой лестницей, по которой он поднимался в десять часов утра и спускался в половине пятого, по окончании службы, с промежутком в полчаса на завтрак. По вечерам он занимался делами в своем нижнем кабинете. Служба его велась удивительно регулярно и спокойно; он был вполне самостоятельным в решении всех вопросов и сам подбирал весь штат служащих. Раз или два в месяц он ездил на линию железной дороги, надевая всегда высокие сапоги, по приготовлению которых мы всегда знали, что завтра он уезжает. Иногда отец брал меня с собой до Нижнего Новгорода, где мы останавливались в царских комнатах; меня всегда поражала уборная этих комнат, где был больших размеров полированного орехового дерева трон с мягкой замшевой подушкой.

Для поездок отца сзади поезда прицепляли особый вагон, состоявший из салона, кабинета, спальной и комнаты для уборщиков и прислуги. Задняя площадка была большая и служила балконом, с которого интересно было следить, как убегают из-под поезда рельсы. Отец объяснял мне, как соединяются рельсы, для чего служат шпалы и балластный слой щебня. Я помню рассуждения с начальником пути о том, как следует делать соединения рельс накладками и в какую сторону обращать гайки и головки болтов. Было мнение, что гайки должны быть обращены внутрь пути для удобства их осмотра дорожным мастером, идущим между рельсами. Другие находили, что мастер должен идти сбоку пути и потому все гайки должны быть обращены в одну сторону. Отец указывал на другие обстоятельства: когда поезд сходит с рельсов, то он срезает только гайки и не вредит головкам болтов, потому из четырех болтов накладки два надо обращать в одну сторону и два – в другую. В этом случае, в какую бы сторону ни сошел с рельсов поезд, два болта всегда останутся целыми и скрепление рельс ненарушенным. Отцом впервые были применены лесные насаждения для защиты путей от снежных заносов, и была установлена пропитка шпал хлористым цинком, что быстро распространилось и на других дорогах. При постройке Нижегородской дороги были приглашены французские инженеры, которые постоянно путались в российских мерах длины: тут и сажени, и аршины, и футы, и дюймы, и сантиметры. Французы предложили дать им определенную единицу, хотя бы сажень, разделили ее на сто и на тысячу частей и таким образом ввели в России сотки и тысячные сажени, чем мы пользовались до самой революции, которая закрепила метрическую систему. До сих пор я считаю, что для гражданских построек сотки более удобны, чем сантиметры, последние, а в особенности миллиметры, слишком мелки и не соответствуют практическим способам измерения.

Как-то к отцу пришел кузнец, приехавший из Германии, и просил дать ему работу; отец поручил ему изготовление железных крюков для изоляторов телеграфной линии. Вот с чего началась в России работа Густава Листа[8], известного впоследствии фабриканта. В начале своей деятельности Лист постоянно ко всем обращался за работой, и вот какой-то чиновник, которому Лист надоел своими просьбами, спрашивает его: «Да кто вы такой, как вы мне надоели!» «Я – Густав Лист», – отвечает немец. «Какой вы Густав Лист, вы – банный лист!» – воскликнул чиновник.

Когда стали применять нефть как топливо, то многие находили, что надо изобрести способ обращения нефти в твердое вещество для удобства перевозки ее по железным дорогам. Тогда московский инженер А. В. Бари[9] возражал и доказывал, что сама природа создала нефть в жидком виде для удобства ее перевозки, и спроектировал железнодорожные цистерны для перевозки нефти. Первые цистерны появились на Нижегородской дороге. Тому же инженеру Бари обязана своей чистотой река Волга, которую стали меньше загрязнять нефтью, когда пошли железные нефтеналивные суда вместо деревянных. Нефть шла по Волге до Нижнего и затем по Нижегородской дороге далее. Несмотря на все «заботы» Нижегородской дороги, иногда ее запружали нефтью и стесняли движение. Тогда правление дороги повышало тариф и принуждало везти нефть водой до Ярославля и далее – по Северной дороге. Когда Нижегородская линия несколько освобождалась, тариф снова понижали и таким образом регулировали движение.

Инженер А. В. Бари очень любил рассказывать, как он однажды пришел к отцу просить денег за свои поставки на дорогу. Отец взял небольшой кусочек бумаги и написал: «Выдать А. В. Бари двести тысяч рублей». И подпись. Бари без всяких задержек тут же получил из кассы эту большую сумму.

Помню, что среди служащих был правитель дел Смагин, который страдал припадками падучей болезни. Отец уговаривал его обратиться к доктору Захарьину, который был московским светилой среди докторов, но брал очень дорого. Отец говорил, что Захарьин – самый дешевый доктор, потому что достаточно у него побывать только раз в жизни. Смагин, наконец, решился обратиться к Захарьину; сначала его несколько раз осматривали ассистенты доктора, затем его принял и сам доктор. После внимательного освидетельствования больного Захарьин велел ему пить рыбий жир, и Смагин настолько поправился, что припадки его прекратились.

Паровозы Нижегородской дороги на участке от Нижнего до Коврова отапливались нефтью, а на участке от Коврова до Москвы – работали исключительно на торфе, как при товарных, так и при пассажирских составах. Торф разрабатывался в болотах при станции Васильево и дело с каждым годом расширялось. На болоте ежегодно устраивались выставки машин и демонстрировались способы добычи торфа. Торф прессовали и из мелочи выделывали брикет. Прессовка торфа была доведена до такого совершенства, что из него точили на токарном станке балясины для заборов, и у меня долго хранились образцы токарных работ из торфа с полировкой его лаком. Я уже тогда знал, что из торфа можно выкладывать стены домов и что в нем не заводятся насекомые, которые разрушают дерево.

Когда Нижегородская дорога перешла в казну, то движение по всей линии перевели на нефть, забросили налаженное дело добычи торфа в Васильеве, подняли цены на нефть и в первый же год понесли убытки в несколько сот тысяч рублей.

Когда мы переехали на дачу близ станции Кусково Нижегородской дороги, и отец каждый день с определенным поездом ездил в Москву на службу, то прицепляли вагон-салон, в котором собирались все старшие служащие, жившие на дачах по своей линии. Тут же, в вагоне, начинались доклады и обсуждения вопросов, т. е. служба начиналась в вагоне.

Если кто-нибудь из нас, детей, ехал с дачи в Москву или обратно, то отец не позволял нам ездить даром, и мы должны были брать билет. Если мы ехали с ним, то он сам брал в кассе билеты для нас.

Как-то я зашел в кассу на станции Кусково и, разговаривая с кассиром, смотрел, как он выдает билеты. Перед кассой появилась какая-то фигура и спросила себе билет. Кассир быстро компостировал билет и просунул в окошко. Пассажир взял билет и стал рыться в карманах, ища, очевидно, мелочь; наконец, он заплатил деньги и, обращаясь к кассиру, спросил: «А билет?» Кассир ответил ему, что он уже выдал ему билет, но пассажир стал громко спорить, что он не стал бы два раза спрашивать билет. Кассир уже был готов выдать ему новый билет, но я возмутился и, наклонившись к окошку кассы, решительно заявил, что видел своими глазами, как он взял билет и положил в карман, и затем вышел из кассы, когда пассажир стал кричать на меня, как я смею подозревать его в утайке билета. Я тоже стал громко защищать кассира, и спор возгорелся. Тут появился на станции жандармский полковник А., и какого было его положение, когда он увидел, с одной стороны, своего хорошего знакомого, уездного предводителя дворянства Ш., а с другой – сына директора дороги. А. взял меня под руку и начал уговаривать, а я продолжал возмущаться явной несправедливостью Ш. В конце концов Ш. нашел билет в своем жилетном кармане, а этот случай составил мне репутацию защитника мелких служащих дороги.

Если за минуту до прихода поезда на станцию по расписанию его не было видно за семафором, то все начинали волноваться, не случилось ли что-нибудь, потому что поезда никогда не опаздывали.

Одно лето после первого моего поступления в Инженерную академию было у меня свободно (о чем я расскажу в своем месте). Отец предложил мне стать на работу по постройке нового паровозного сарая на станции Москва-Пассажирская. Я с радостью согласился. Мне поставили на запасном пути рядом с постройкой мягкий вагон, устроили в нем чертежный стол, и я переселился на постройку. Сначала я, надев фартук, принялся с жаром по указаниям рабочих за кирпичную кладку, затем, когда стали готовить стропила, обтесывал бревна и делал их соединения, а через месяц исполнял уже обязанности второго десятника.

Обед и завтрак мне приносили в вагон из буфета станции, а чай я пил вместе со старшим десятником и рабочими, с которыми очень подружился.

Кирпичная кладка велась на растворе портландского цемента, который щипал руки и постоянно осаживался в ящике. Рабочие прибавляли к цементу известь, отчего швы сейчас же белели. Тогда еще не применяли сложные растворы и прибавку извести строго воспрещали. Тогда рабочие стали прибавлять в раствор серую глину, что действительно портило раствор и было гораздо хуже, чем прибавление извести. С этим обстоятельством приходилось сильно бороться.

В то лето в Москве была эпидемия холеры, и доктор выдал мне противопоносные капли на случай желудочных заболеваний, рабочие сильно любили эти капли и говорили, что после них хорошо становится на душе. Очевидно, опиум и валерьяновые капли, входившие в состав лекарства, производили на них приятное действие. Капель этих у меня уходила уйма, и, к счастью, ни один рабочий не заболел.

Я помню, как отец был огорчен случаем ужасной кукуевской катастрофы [10] на Курской железной дороге, когда его большого друга директора дороги К. И. Шестакова от нервного потрясения разбил паралич. Впоследствии Шестаков поправился настолько, что мог занимать место директора Владикавказской железной дороги, но все-таки до конца жизни ходил с палкой и не владел левой рукой.

Помню еще время, когда был сильный неурожай и железные дороги не справлялись с хлебными перевозками. Во многих губерниях был голод, или, как приказано было называть, недоедание. Из Петербурга был командирован с особо сильными полномочиями полковник фон Вендрих для наведения порядка по всем железным дорогам. На Нижегородской дороге Вендрих чрезвычайно любезно обошелся с моим отцом, а на Курской остался недоволен порядками. За какую-то мелочь он разругал и отстранил от должности управляющего дороги инженера Карташева и назначил на его место служащего Курской дороги военного инженера Шауфуса. Впоследствии инженер Шауфус был министром путей сообщения. Удивительно, что все министры путей сообщения, которых я помню, не были инженерами путей сообщения. Посьет – моряк, Гюббенет – чиновник, Паукер – военный инженер, князь Хилков – техник, Шауфус – военный инженер, Рухлов – чиновник, и только последний, Думитрашко, – кажется, инженер путей сообщения.

За уволенного Карташева вступились его товарищи, и он был назначен директором Пермь-Котласской дороги, впоследствии от сильного перенесенного оскорбления и усиленной работы он сошел с ума и умер в психиатрической лечебнице.

Старший брат моего отца был офицером, спился и проворовался, за что был уволен со службы и пропадал в каком-то захолустном польском городишке. Отец послал специального человека, чтобы разыскать его и привезти в Москву. Его привезли, уже слепого, и отец нанял ему комнату с полным пансионом и много лет, до самой его смерти содержал на своем иждивении. Другой старший брат отца, артиллерийский генерал, также за какие-то беспорядки в бригаде был уволен со службы в запас и потом – в отставку, всегда жил у нас летом на даче на полном содержании, и отец постоянно ему помогал. Вся семья сестры моей матери жила за счет моего отца. Я уже не говорю о массе людей, которые постоянно выпрашивали у отца подачки и взаймы без отдачи.

Отец был идеальным мужем моей матери, и за все двадцать с лишним лет их супружеской жизни не было ни одного облачка, омрачившего их отношения. После смерти моей матери он прожил много лет, и ему не только никогда в голову не приходила мысль о женитьбе, но он никогда до самой смерти не изменил памяти своей жены. Он написал маленькую книгу памяти покойной, и эта книга рисует идеал отношений двух супругов. Я помню, как каждый вечер отец с матерью ходили под руку по залу и тут в интимной беседе решали все семейные дела.

После двадцати пяти лет службы управляющим Нижегородской дороги отец решил уйти в отставку и на все уговоры остаться дальше на этой службе твердо отвечал, что надо дать дорогу молодым. Он вышел в отставку, оставаясь только председателем Комиссии по водопроводу и канализации города Москвы, на каковом месте работал с самого начала постройки нового московского водопровода и до своей смерти. Уезжая с казенной квартиры у Андроникова монастыря, он купил в Козловском переулке небольшой деревянный дом с большим садом. Я помню, как он скучал без привычной своей службы и много времени проводил в своем саду с лопатой, ухаживая за деревьями и цветами. Отец спокойно, но очень много работал по службе и зарабатывал большие деньги. Во время своей службы на железных дорогах и в московской городской управе он зарабатывал до пятидесяти тысяч рублей в год и при весьма скромном образе жизни откладывал для своих детей. У него было состояние, – накопленное исключительно трудом по службе, потому что он никогда не играл на бирже и никогда не имел никаких доходных статей, кроме службы, – в несколько сот тысяч рублей, исключительно в облигациях четырехпроцентного государственного займа и в акциях Казанской железной дороги. После революции это состояние моментально обратилось в нуль, и пришлось занимать деньги на его похороны.

Отец всегда работал самостоятельно и не любил оказывать протекцию своим родственникам и особенно детям. Когда его из Петербурга просили принять на себя труд быть председателем Комиссии по постройке здания нового Инженерного училища, теперь Института транспорта, и указали ему на меня как на строителя, то он ответил, что согласен быть председателем при условии свободного выбора строителя. Отец пригласил архитектора городской управы М. К. Геппенера, а меня засадил составлять сметы.

Его долго тяготило то обстоятельство, что начальником движения на Нижегородской дороге служил брат моей матери, которому он прямо принужден был дать место.

Отец обладал очень хорошим здоровьем и никогда не хворал. Единственное лекарство, которое он принимал от легкого кашля по утрам (им страдают все курящие), – это была сельтерская вода с молоком. Первый раз в жизни он был болен круппозным воспалением легких на семьдесят четвертом году жизни. Когда доктор дал ему принять три грана хины, то у него поднялся такой шум в ушах, что он не знал, «куда девать голову». После болезни он с сестрами пробыл около двух месяцев в Италии и совершенно поправился. У него была такая сила воли, что после болезни он по приказу докторов бросил курить и пить за обедом один стакан пива, к чему он привык в течение пятидесяти лет.

Отец дожил до революции и говорил про большевиков, что они знают, что делают, «эти заведут порядок».

Он умер в конце декабря 1917 года восьмидесяти шести лет в полном сознании и со свежей головой. Перед смертью он знал, что его состояние погибло, и, умирая, сказал детям: «Ну, выкарабкивайтесь, как знаете». Я в это время был на юго-западном фронте, жил в глухой деревушке Кукавке в тридцати верстах от города Могилева-Подольского и строил окопы.

Инженерное училище и Инженерная академия помещались в здании, выстроенном Павлом для своего дворца, в котором его и убили. Инженерное училище занимало сравнительно небольшую часть Инженерного замка. В первом этаже был большой зал с окнами в сад, по одну сторону зала располагались приемная с комнатой дежурного офицера, четыре комнаты спален и столовая, по другую – лазарет. Во втором этаже – зал, три класса и фундаментальная библиотека, общая с академией. Занимаемые нами комнаты были различной величины и формы и очень интересны в архитектурном отношении; например, одна из комнат спальни представляла собой правильный эллипс и была перекрыта сводом в форме эллипсоида; мы находили фокусы эллипсоида, и два человека, стоя в фокусах, тихо между собой переговаривались, а человек, стоящий между ними, ничего не слышал.

Среди товарищей у меня не было больших друзей, отчасти оттого, что мое пребывание в училище было кратковременным, и отчасти оттого, что на перешедших из других училищ на третий курс Инженерного почему-то смотрели косо, в особенности наше офицерское начальство. Они чувствовали, что мы в любой момент можем потребовать производства в офицеры, стать на равную ногу с ними, и это обстоятельство было большим «плюсом» нашего положения. Со мной перешли в Инженерное училище на третий курс еще двое юнкеров из других училищ, но не выдержали режима и ушли среди года. Помню среди товарищей очень интересных и способных учеников, как, например, Житкевич – наш фельдфебель, Кривошеин, Сокольский, Саткевич; все они после академии играли большую роль в инженерном обществе. Саткевич был очень маленького роста и постоянно дружил с таким же малышом Корево; мы их называли Саткевич и Коревич, или Задкевич и Передкевич. Житкевич был известным инженером по фортификационным постройкам, и его приемы и предложения были использованы при осаде Вердена [11]. Кривошеин стал известным инженером по железным сооружениям и получил звание инженера путей сообщения. Сокольский отличался слабым здоровьем и вскоре умер, не успев развить свою инженерную деятельность; он, между прочим, был женат на товарище Коллонтай [12]. Саткевич в свое время был известным профессором и начальником Инженерной академии.

Офицеры, или «классные дамы», как мы их называли, были совсем не на высоте своего призвания. Александров, который постоянно ко мне цеплялся в училище и был крайне несправедлив, вел себя подхалимом и постоянно передо мной заискивал, когда потом попал в Москву в бытность мою уже инженером. Он чувствовал, что может через меня заполучить какую-нибудь работку, и постоянно мне льстил. Другой офицер – Модрах – был туговат на соображение, я думаю, что он просто пил, потому что во время своего дежурства всегда таинственно показывался из-за ширмы перед кроватью и не сразу соображал, в чем дело. Когда однажды он спросил у юнкера, почему тот опоздал из отпуска, то юнкер быстро ответил: «Я лютеранского вероисповедания». Модрах подумал и удовлетворился этим ответом. Данилевский был весьма порядочным человеком, но его чрезмерная строгость и требовательность совсем не оправдывались ни нашим положением, ни поведением. Среди преподавателей также были свои чудаки: по топографическому черчению должен был преподавать старый, совсем дряхлый генерал Шарнгорст. Он из года в год, приходя в первый раз в класс, произносил вступительную речь: «Чтобы быть инженером, надо знать топографическое черчение и ситуацию, дежурный, раздайте листки», затем отходил к окошку, вынимал из-за обшлага на рукаве сюртука газету и принимался за чтение; через час он складывал газету и уходил; больше никогда и никто не слышал его голоса, мы же его не спрашивали: боялись – помрет. Генерал Савурской, идеальная модель для портрета Дон-Кихота, носил какие-то удивительно широкие и высокие сапоги с колоссальными шпорами. Он все время шаркал ногами и ударял каблуками, громко звеня шпорами. Говорили, что Савурской ходит дома в каком-то красном плаще.

Инженерный замок

Санкт-Петербург, Садовая улица, 2

Первый план бывшего императорского дворца Павла I – Михайловского замка – был нарисован императором лично. Изначально площадь перед замком окружал широкий ров, через который перебрасывался подъемный мост, но со временем ров засыпали. В 1800 году на площади был установлен памятник Петру I с надписью «Прадеду правнук», отлитый по модели скульптора Бартоломео Карло Растрелли, отца знаменитого Франческо Растрелли, построившего Зимний дворец.

В начале 1820-х гг. здание было передано Главному инженерному училищу. В феврале 1823 года оно получило новое название – Инженерный замок. Известно, что среди учеников Главного инженерного училища был будущий русский писатель Ф. М. Достоевский. Позднее в стенах училища преподавал выдающийся русский композитор Цезарь Кюи, бывший к тому же неплохим инженером-фортификатором. После смерти императора Николая I учебные заведения, размещавшиеся в стенах Инженерного замка, стали называться Николаевской инженерной академией и училищем.

Михайловский замок являлся императорской резиденцией всего лишь в течение 40 дней, поскольку император Павел I был убит в своей спальне, став жертвой заговора.

Учитель немецкого языка ходил в форменном черном сюртуке и в синих штанах с красным кантом; он говорил, что числится по морской конной артиллерии. Для перевода на немецкий язык он диктовал нам удивительные фразы, ясно доказывающие его ненормальность; вот дословно образцы таких фраз: «Коровы, быки, ослы, обезьяны и прочие домашние животные, вползая по ползучим растениям на крыши домов, съедали там все лакомое и выгоняли жителей из их жилищ» или «С самоедом обитает северный олень, он кормит его, поит его и ездит на нем». При переводе из «Капитанской дочки» Пушкина место: «Савельич сидел, насупившись», он переводил: «Нахдем Савельич зейн зуппе гегесен хатте»[13] и т. д.

Свирепый Краевич [14], автор принятого в средних учебных заведениях курса физики, больной, носивший всегда на голове черную шапочку, был настолько строг и требователен, настолько пользовался своим правом «провалить» ученика на экзамене, что его боялись до умопомрачения. В свое время Краевич «провалил» одного ученика гимназии; пострадавший задался целью ему отомстить. Будучи сыном состоятельных родителей, он отправился за границу и там закончил среднее и высшее образование. Когда он вернулся в Россию, то узнал, что Краевич будет защищать диссертацию на звание профессора при Петербургском университете. Он отправился в публику и, зная некоторые старые приемы доказательств явлений электричества, которых держался Краевич, встал и предложил несколько вопросов, на которые последовали не вполне удовлетворительные ответы. Краевичу не было присвоено звание профессора. Через год последовала такая же история при Московском университете. Бывший ученик гонялся за своим преподавателем по всем университетским городам России и мстил. Краевич умер, не имея звания профессора.

В Александровском училище я считался примерным юнкером по поведению и дисциплине, таким же я явился и в Инженерное училище. Но при первом же моем дежурстве, когда я стоял смирно позади ротного командира и курсового офицера Александрова и спокойно посмотрел на карманные часы, вынув их из кармана, Александров, заметив это, нашел это движение преступным и посадил меня на сутки в карцер. Другой раз, когда я ехал на извозчике со своей сестрой, которую долго не видел, и немного увлекся разговором с ней, я пропустил того же Александрова, шедшего пешком по тротуару в толпе на Невском проспекте, и не отдал ему чести. Опять строгий выговор, что я катаюсь с какими-то барыньками, и опять сутки ареста. За этими взысканиями пошли следующие. Из окна спальни около моей кровати зимой сильно дуло, несмотря на то что на ночь окна закрывались клеенчатыми щитами; я сделал из бумаги вертушку, укрепил ее булавкой к карандашу, который засунул между подоконником и тумбочкой; вертушка от ветра вертелась вовсю, и, вместо того чтобы обратить внимание на дефект окон, меня опять наказали за эту шутку. Конечно, я стал возмущаться, и обращение мое с офицерами стало резким, а иногда и дерзким. Я часто сидел под арестом, а для моих лишних дежурств прямо не хватало дней. Один раз, сидя в карцере, я от скуки нарисовал пером и красками копию с трехрублевой ассигнации так точно, что копию с трудом можно было отличить от подлинника. Этот факт, а также чертежи и рисунки, которые я делал в классе, обратили на меня внимание товарищей и начальства, и я составил себе репутацию лучшего чертежника и рисовальщика в классе, что потом мне очень помогло.

Я часто сидел под арестом, а для моих лишних дежурств прямо не хватало дней. Один раз, сидя в карцере, я от скуки нарисовал пером и красками копию с трехрублевой ассигнации так точно, что копию с трудом можно было отличить от подлинника.

Ежегодно первого февраля в Инженерном училище давался бал, и бывало много приглашенных, которые с трудом помещались в залах и дортуарах[15], большая столовая же запиралась, так как в нее убирали все кровати, столики и табуретки. Балы эти пользовались большой популярностью благодаря нашему начальнику Шильдеру [16], известному историку, и ротному командиру полковнику Прескотту, который в Петербурге пользовался широкой известностью, был громадного роста и обладал голосом рыкающего льва. Удивительно, что Шильдер, обладавший способностью прекрасного историка и литератора, всегда страшно стеснялся, когда обращался с речью перед строем юнкеров; он с трудом подбирал нужные слова, конфузился, потирал рукой свой бок и старался как можно скорее кончить речь и улизнуть.

Когда еще в январе месяце пошли разговоры о предстоящем торжестве, меня привлекли в качестве советника, но когда я высказал свои предложения и в особенности когда я сделал эскизные рисунки убранства помещений (простите, я начинаю отчаянно хвастаться), товарищи пришли в восторг, увидев новое, не то, что было в предшествующие годы, и полностью предоставили мне возможность распоряжаться, изъявив при этом открытое желание помогать мне во всем по мере своих сил и возможностей. Нам выдали денежный аванс, и мы горячо принялись за приготовление. Я опишу по порядку все помещения в том виде, какой они имели в день первого февраля.

Большая столовая, которая, как я уже сказал, превращалась в склад, была занята только на одну треть; кровати были поставлены на ребро в несколько ярусов. Склад этот был отделен от остальных двух третей драпировкой из одеял, подобранных красивыми складками, сколотыми английскими булавками. Драпировка была подвешена к потолку и свешивалась до ряда кроватных столиков. На столики были поставлены вплотную одна к другой кровати, так что их изголовья образовывали решетку с медными розетками и головками, половина же кроватей была скрыта за портьерой. Ножки кроватей были закрыты табуретками, положенными на столики, перед которыми был поставлен ряд табуреток стоймя и затем ряд табуреток боком, так что образовалась во всю ширину комнаты лестница, также задрапированная одеялами с подборкой лиловой каймы. В середине драпировки был поставлен большой портрет Тотлебена[17] в золотой раме, а по бокам были сделаны из штыков бра на фоне звезд из шомполов; за решеткой стояли козлы из ружей.

Трудно было догадаться, что все это убранство было сделано из тех вещей, которые надо было на время спрятать. Свободная часть столовой была отведена для чайного буфета с бутербродами, которые пополнялись из расположенной неподалеку кухни. Следующая небольшая комната спальни, которая называлась у нас детской, была занята буфетом с напитками и фруктами. Далее шла большая эллиптическая комната, в которой были нагромождены столики и табуретки, поверх них – матрасы и старые шинели; получалось подобие холмов, по которым были установлены елки целым лесом, среди этого леса были устроены каменные гроты из заранее написанных на картоне декораций. Комната освещалась громадным фонарем из зеленой бумаги с вырезанными черными силуэтами. В одном конце комнаты был поставлен большой аквариум с золотыми рыбками, освещен он был внутри электрическими лампами от ящика с аккумуляторами, так как электрического освещения тогда у нас еще не было, а в другом конце стоял Геронов фонтан и бил струйкой воды с одеколоном. Следующая большая комната служила для танцев и была меблирована только золочеными стульями. Затем шли две комнаты, спальня и приемная, богато меблированные роскошной мебелью и коврами из магазина и складов мебельной фабрики Мельцера, сын которого был нашим товарищем в училище. Одна из комнат была меблирована как гостиная, а другая представляла собой роскошный кабинет и служила курительной. Далее шел большой рекреационный зал, отведенный также для танцев, со вторым оркестром музыки и буфетной в одной из комнат лазарета.

Приглашенные гости были поражены небывалым убранством помещений и меня направо и налево представляли разным высочайшим особам как инициатора и главного распорядителя нашего праздника, товарищи поздравляли меня с громадным успехом и благодарили за труды, и акции мои как художника поднялись очень высоко. Результаты успеха были для меня самыми неожиданными: со стороны начальства стало проявляться ко мне такое благоволение, что не только всякие наказания прекратились, но в конце учебного года, когда я заболел и у меня сделалось сильное разлитие желчи, меня освободили от пяти выпускных экзаменов, а в лазарете за мной усиленно ухаживали, прекрасно кормили и даже постоянно снабжали апельсинами по рецепту врача.

Освобождение от пяти экзаменов мне было очень на руку, так как я по-прежнему продолжал увлекаться теми предметами, которые были сопряжены с черчением и рисованием. Но я «запускал» другие науки, в особенности я «запустил» математику и механику, и в свое время мне пришлось в этом очень раскаяться; на мне оправдалась остроумная поговорка: «Как веревочке не виться, а все кончику быть».

С большинством из своих товарищей по училищу я снова встретился в Инженерной академии, куда не попала только более неспособная половина класса. Среди них помню скромного и очень милого юнкера Фоша, который совершенно не умел чертить; над ним смеялись: когда ему надо было провести прямую линию, то он вытягивал палец и по нему вел рейсфедером, а для кривой линии палец сгибал. Другой чудак – Андреев – здоровый краснолицый юноша, очень высокого мнения о своей наружности и всегда чисто выбритый, ходил с величественной осанкой. Мы постоянно над ним подшучивали, но больше всех его обижал некий Сыро-Боярский, который неожиданно схватывал его за шею под подбородком и восклицал: «Взять Андреева за подлицо». Выражение «заподлицо» употребляется в столярном и слесарном деле, когда какую-нибудь выдающуюся часть срезают под одну плоскость остального предмета.

Однажды весной, гуляя в нашем саду, мы увидели, что какой-то юнкер Константиновского училища с трудом перешагнул через низкую ограду и свалился к нам в сад; оказалось, что он был пьян до потери сознания. Я сейчас же был вызван для лечения труднобольного, мы его перенесли в свободный карцер и положили на кровать. Рюмка воды с тремя каплями нашатырного спирта быстро привела его в чувство. Через несколько часов он настолько оправился, что мы отпустили его домой, снабдив деньгами на извозчика. Потом мы были очень обижены тем, что он не только не заехал нас поблагодарить, но даже и не вернул денег.

Кормили нас в Инженерном училище значительно хуже, чем в Александровском. Несмотря на разные сладкие муссы, желе и бланманже, мы подчас были голодны и с удовольствием по вечерам ходили в кофейную Исакова на Невском пить кофе и есть пирожки или ужинали в польской столовой на Михайловской, где в укромном уголке буфетной можно было даже выпить рюмку водки.

В дни отпусков я любил ходить по Петербургу и осматривать этот красивый город. На Аничковом мосту я переходил между четырьмя группами коней и не мог налюбоваться этими великолепными скульптурными произведениями. Копии с двух групп я видел в Берлине, за них немецкий царь подарил две фигуры ангелов, которые были поставлены на колоннах при входе на Конногвардейский бульвар.

Группы коней на Аничковом мосту были вылеплены и отлиты скульптором бароном Клодтом и его помощником бароном Неттельгорстом, им же принадлежит работа над памятником Николаю I в виде оловянного солдатика, про которого говорили, что дурак умного догоняет, да Исаакий мешает, так как Исаакиевский собор стоит между памятниками Николаю и Петру. Тем не менее памятник Николаю представляет собой некоторое исключение среди других; это чуть ли не единственный случай, когда лошадь, стоя на дыбах, не имеет никакой опоры спереди и держится только на задних ногах. Памятник Петру имеет как опору змею. На памятнике Богдану Хмельницкому в Киеве лошадь опирается на курган, лошадь на бывшем памятнике Скобелеву опиралась на тур[18] и т. д. А здесь при сильно вынесенном вперед центре тяжести единственной опорой служат тонкие задние ноги, и напряжение металла в этом месте должно быть очень значительным. Я не мог узнать секрета конструкции и думаю, что скульпторы, не задумываясь над вопросом прочности бронзы или железа, пропущенного внутри, отлили фигуру и поставили ее на пьедестал, а металл, испытывая чуть ли не предельное напряжение, добросовестно выполняет свою работу. Из других памятников помню две фигуры перед Казанским собором, про которые, кажется, Пушкиным сказано: «Барклай-де-Толли и Кутузов в двенадцатом году морозили французов, за то их благодарный росс без шапок ставит на мороз».

Помню на Марсовом поле нелепый памятник Суворову: кому могла прийти в голову фантазия изобразить чудака в костюме римского полководца? Наиболее удачным памятником, конечно, является памятник Крылову в Летнем саду: фигура дедушки Крылова, окруженная зверями и постоянно играющими вокруг памятника детьми, представляет собой чудную картину.

Из многих прекрасных домов столицы на меня производили наибольшее впечатление дворец на набережной Невы постройки архитектора Резанова[19] и дом Сан-Галли на Лиговке архитектора Рахау. Многих прекрасных домов по Невскому и Морской тогда еще не существовало.

В дни отпусков я посещал иногда своего дядю, брата моего отца. Старик скромно жил на Невском за вокзалом после своей неудачной служебной карьеры. В свое время он служил в министерстве финансов и быстро «шагал» по службе, так что его прочили даже в министры. Между тем он сошелся с портнишкой в доме своего отца и имел от нее ребенка. Как порядочный человек, он считал себя обязанным на ней жениться, но не хотел огорчать родителей. После смерти своего отца и матери он женился на своей Марине Онисимовне, одновременно бросил свою службу и вышел в отставку, считая, по тогдашним предрассудкам, невозможным иметь такую вульгарную жену и занимать высокое положение. И с тех пор на многие годы он заперся в стенах своей скромной квартиры, живя только на пенсию и довольствуясь обществом немногих скромных чиновников, сохранивших к нему доброе отношение. Дядюшка с тетушкой ничего не делали и по целым дням ходили из угла в угол, прикладываясь изредка к рюмочке, которая всегда стояла рядом с графинчиком в угловом шкапчике. Однажды я пришел к ним около пяти часов, когда обыкновенно подавали обедать, и застал тетушку, играющую с тремя чиновниками в винт. На мой вопрос, почему они сели играть так рано, дядя спокойно отвечал, что они сели играть еще вчера, после обеда. Таким образом, они, не вставая, играли целые сутки. С моим приходом сели обедать и после обеда опять играли до одиннадцати часов вечера. Вот это, я понимаю, увлечение. У дяди кроме старшей дочери, которая ужасно скверно относилась к родителям, сильно ее любившим, было еще два сына. Младший был офицером гвардейской артиллерии и женился при странных обстоятельствах на очень богатой купчихе. Он увлекся ее капиталами, а она – его красивой наружностью и гвардейским мундиром, но отец купчихи был против свадьбы и желал, чтобы его дочь вышла замуж за его приказчика, чтобы приданое осталось при торговом деле. Тогда дочь объявила отцу, что она согласна идти замуж за приказчика при условии, что на ее имя будет переведен большой дом и капитал в пятьсот тысяч рублей. Отец на это пошел, но когда молодые вышли из церкви после венчания, то дочь распрощалась на паперти со своим молодым мужем и села в карету, в которой ее поджидал мой двоюродный брат. От мужа приказчика откупились несколькими десятками тысяч рублей, и кузен мой стал богатым человеком, но принужден был бросить службу, так как гвардейский офицер не может жениться на дочери шорника. Я знаю, что мой кузен в начале революции погиб от пули, но при каких обстоятельствах, не знаю.

Как-то брат начал писать с меня портрет во весь рост, и когда работа подходила уже к концу, его случайно посетил художник Репин. Он остался недоволен рисунком портрета и по свежим краскам жестким карандашом процарапал вновь весь контур.

Я также часто ходил на Васильевский остров к своему старшему брату, который продолжал заниматься в Академии художеств. По дороге я покупал копченого сига, и мы с удовольствием им завтракали. Как-то брат начал писать с меня портрет во весь рост, и когда работа подходила уже к концу, его случайно посетил художник Репин. Он остался недоволен рисунком портрета и по свежим краскам жестким карандашом процарапал вновь весь контур. Портрет пришлось переписать, и он вышел очень удачным. Посещая брата, я увлекся рисованием и сделал рисунки с фотографий, из которых несколько были помещены в журнале «Родина». Так я заработал по десяти рублей за рисунок.

По окончании выпускных экзаменов мы вышли в лагеря в Ижоры, где у Инженерного училища были прекрасные бараки с дощатым полом. Летом проходили строевые занятия, и мы главным образом возводили полевые фортификационные постройки. В общем, занятий было мало, мы пользовались большой свободой: много спали, играли в винт, гуляли по окрестностям, купались в Неве. Как-то раз я присутствовал при подводных взрывах, и масса оглушенной рыбы кружилась по поверхности и выбрасывалась на берег. По вечерам мы отлично ужинали в нашей лагерной лавочке Исакова. Своим маленьким фотографическим аппаратом я делал массу снимков и, пользуясь любезностью командира батальона, проявлял их в лаборатории гвардейского саперного батальона. Осенью, перед производством в офицеры, мы отправились маневрами из Ижоры в Красное Село. Три дня нашего пути шел проливной дождь, и мы промокли до костей. По ночам, несмотря на то что наши палатки были окопаны рвами, мы просыпались, лежа в воде. В общем, в полном смысле этого слова получили боевое крещение. За время этих маневров я от скуки и напряженного, нервного состояния попробовал курить и так пристрастился, что с этих пор и до настоящего времени не могу отвыкнуть от папиросы.

В один из августовских дней, после парада и церемониального марша под музыку нас поздравили с офицерским чином, и мы в полном вооружении с ружьями разместились в заранее заказанных колясках и на лошадях помчались в Петербург переодеваться в новую форму. Я помню, что мой отец в этот день приехал в Петербург и остановился в Европейской гостинице, куда от портного Брунста принесли мою офицерскую форму. Мне показалось, что я слишком буду обращать на себя внимание в новом с иголочки офицерском наряде, и поэтому я разложил свои одеяния на полу и начал по ним ходить, думая, что платье в несколько помятом виде придаст мне вид не вновь испеченного офицера, а уже послужившего. В тот же день отец подарил мне сто рублей и уехал обратно в Москву, чтобы дать мне возможность погулять с товарищами. В два вечера я исправно прокутил подаренные мне сто рублей и выехал в Москву, потому что мне все-таки не терпелось показаться среди родных и знакомых в форме подпоручика двенадцатого саперного батальона, расположенного тогда в Одессе.

В сентябре того же года я отправился с большим белым сундуком в Одессу, к месту моей дальнейшей службы.

По приезде в Одессу я остановился в какой-то маленькой гостинице близ вокзала и был буквально осажден целой толпой еврейчиков-комиссионеров, которые предлагали свои услуги для найма комнаты, для перевозки вещей, рекомендовали столовые, предлагали взаймы денег и даже обещали познакомить с хорошенькими женщинами. Я с трудом от них отвязался и дал только согласие на розыск мне комнаты, что и было исполнено через какие-нибудь два часа за вознаграждение в один рубль. Указанная большая комната с приличной мебелью помещалась в первом этаже дома на Херсонской улице и стоила со столом, т. е. с утренним кофе и обедом из трех блюд, всего двадцать пять рублей в месяц: десять за комнату и пятнадцать за стол. Я нанял эту комнату, не задумываясь, и тотчас же переехал из гостиницы.

При выходе из одесского вокзала на площадь я обратил внимание на то, что прямо против вокзала был расположен монастырь, налево – окружной суд и напротив – тюрьма, не очень-то любезный прием для приезжающих в этот город. Зато все улицы Одессы были вымощены каменными кубиками, и ходили вагоны конно-железной дороги, по которой за пять копеек я доезжал с Херсонской улицы до самых саперных казарм. Извозчики стоили по таксе двадцать копеек в один конец по всему городу. Наши саперные казармы – двухэтажные дома из местного известкового камня – были построены за вокзалом на так называемом Куликовом поле. В казармах были размещены одиннадцатый, двенадцатый и тринадцатый саперные батальоны и две телеграфные роты, составлявшие саперную бригаду.

На другой день по приезде в Одессу я явился на службу и был назначен во вторую роту двенадцатого саперного батальона. В мои обязанности входило обучение солдат строевому искусству и грамоте в ротной школе. Служба наша начиналась в восемь часов утра и продолжалась до четырех дня с перерывом от одиннадцати до часа на обед. Тогда мы завтракали в офицерском собрании, сидели в библиотеке или играли в шахматы и шашки, а иногда и в карты, что, впрочем, не поощрялось, и карты прятали, если появлялся командир батальона. Занятия в ротах, конечно, были для нас малоинтересны и неувлекательны, и мы с нетерпением ожидали их конца. На помощь к нам, молодым офицерам, приходили наиболее способные из солдат – унтер-офицеры, среди которых были очень интересные люди. Помню, например, Грачева, с которым я так подружился, что он часто приходил ко мне на квартиру, мы вели с ним интересные беседы, а когда я выписал из Москвы свои токарные станки и инструменты, вместе работали, и я обязан ему многими знаниями по токарному и слесарному делу.

Мы, молодые офицеры, постоянно возмущались грубым обращением с солдатами и «битьем по морде», что позволяли себе старые ротные командиры, и добились приказа по батальону, в котором запрещалось командирам пускать в ход кулаки. Мой ротный командир граф Ивелич дошел до такой степени распущенности, что вынимал деньги из писем, присылаемых солдатам, и канцелярия поручала мне раздачу денежных писем. Этот граф Ивелич был раньше очень богатым человеком, но прокутил и пропил все свое состояние. Рассказывают, что когда он вернулся со своей частью после войны 1877–1878 годов, то купил все билеты одесского театра и предоставил все места исключительно солдатам и своим офицерам. При мне он продолжал пьянствовать и играть в карты, оставляя свою жену без всяких средств. Жена просила командира батальона выдавать ей из жалования мужа хотя бы 25 рублей в месяц на хозяйство, но часто ко дню получки жалования у него накапливалось столько долгов, что приходилось только расписываться, не получая при этом ни копейки.

В трех саперных батальонах было много молодых офицеров, которые в Одессе составляли привилегированное общество, в отличие от офицеров двух пехотных полков, которых шутя называли «модлинское и люблинское войско». У нас было больше знакомств, нас чаще приглашали в дома, которые вели общественный образ жизни. Из среды саперных офицеров выделялась особая группа в шесть человек, которая играла в одесском обществе особую роль; к этой группе принадлежал и я, и между прочим офицер Лукомский – впоследствии важный генерал и в настоящее время белый эмигрант. Мы всюду появлялись вместе, нас всегда хотели заполучить на балы, пикники и в театр как умеющих держать себя в обществе, хорошо танцующих, всегда чисто одетых и знающих французский язык, который был тогда в моде. Конечно, нашему положению способствовала и материальная обеспеченность. Я лично кроме жалования в 50 р. ежемесячно получал от отца 100 р., и тогда это было много. Первый год моего пребывания в Одессе я не помню дня без приглашения на обеды, в театр, на танцевальные вечера, пикники, и возвращался я домой не раньше четырех-пяти часов утра. В Одессе было много «местной аристократии», и общество веселилось вовсю. Помню семейство Орлай-де-Карва, где бывали постоянно многолюдные собрания. В зале их квартиры стояли золоченые стулья, и к одному из них под сиденьем был укреплен плоский музыкальный ящик, который начинал громко играть, если кто-нибудь садился на тот стул. Хозяева пользовались этот игрушкой, чтобы смущать новых визитеров. Когда я ехал первый раз к Орлай с визитом, меня предупредили об этом товарищи, и, когда мне подставили коварный стул и музыка заиграла, я без всякого смущения продолжал разговор, и этот случай составил мне репутацию опытного молодого человека. Помню, что в том же зале стояли две заграничные игрушки – куклы испанки и турка. Когда их заводили, испанка танцевала, делая движения руками и ногами и сгибаясь в талии, а турок курил кальян, выпуская дым из носа, и поворачивал головой, поднося мундштук к губам. Весной Орлай уезжали в Ниццу и там задавали праздники и «битвы цветов», непременно желая попасть во французские газеты. Я вспоминаю, как я попал в газеты против своего желания. Я был еще маленьким мальчиком, когда в царские дни в Москве устраивали иллюминацию из цветных шкаликов и из плошек с салом, которые ставили на тротуарные тумбы. Мне пришло в голову полить с балкона нашей квартиры в третьем этаже на плошку керосин, и я любовался, как высоко вспыхивало пламя. На другой день появилась в газетах статья о том, как Москва была блестяще иллюминирована, но было много несчастных случаев с огнем, да и неудивительно, потому что «безобразие доходило до того, что из третьего этажа лили в плошки керосин».

Было много и других домов, которые часто устраивали вечера и конкурировали между собой по части приемов, так что часто приходилось в один и тот же вечер бывать в разных местах.

Одесса была очень благоустроенным городом с хорошими мостовыми, правильной планировкой улиц, обсаженных акацией, с прекрасным водопроводом из Днестра и водостоками, по которым быстро уносились в море вода после сильных дождей и все отбросы. Дома все строились из местного известкового камня – ракушечника, ломки которого были близ города, и шахты шли даже под самым городом. Камень был очень пористым и мягким, пилился на бруски простой древесной пилой, и поэтому из него можно было строить только двухэтажные дома. Если строили дом с большим числом этажей, то нижние выводили из кирпича; впрочем, от времени камень загрязнялся и приобретал большую прочность. Мы в своих казармах пробовали просверлить стену шашкой, и это нам удавалось. Крыши домов покрывались марсельской черепицей, а ступени лестниц и подоконники облицовывались каррарским мрамором; черепица и мрамор покупались очень дешево, потому что привозились вместо балласта на иностранных судах, приходивших в одесский порт за хлебом. Иногда балластом служил песок, и тогда подрядчики наживались, получая деньги за вывозку песка с судов и второй раз – за поставку песка на стройки для составления раствора. Один подрядчик заключил с железной дорогой договор на поставку бутового камня, причем железная дорога обязана была предоставить подрядчику дешевый служебный тариф за перевозку камня. Первая партия камня была забракована как не соответствующая своему качеству; со второй случилось то же; подрядчик камень все возит да возит, железная дорога все бракует да бракует. Наконец, подрядчик заявил, что, очевидно, его карьеры не могут удовлетворить капризного покупателя, но во всяком случае он очень благодарен за предоставление ему возможности провезти камень по дешевому тарифу и продал камень на другие стройки, нажив при этом большие деньги.

В Одессе было много домов с красивой архитектурой, как, например, вокзал, окружной суд, городской театр, биржа и публичная библиотека. Рядом с городом были с удивительно целебной водой Хаджибейский и Куяльницкий лиманы, но на целебные свойства воды тогда еще мало обращали внимания, и существовало только несколько частных лечебниц. Территория между лиманами и морем называлась Пересыпью, она была обращена в поля орошения одесской сплавной канализацией, и совершенно бесплодные пески покрылись прекрасными виноградниками. В Одесский городской театр постоянно приезжали итальянские труппы, и все время шла прекрасная итальянская опера при полных сборах. На высоком берегу над портом был раскинут бульвар с памятником Ришелье и павильоном для музыки и ресторана. В городе были хорошие магазины, масса заграничных товаров. Одним словом, Одесса уступала нашим столицам только своей величиной, но была впереди них по своему благоустройству. Население Одессы было чрезвычайно интернациональным: русских было не более половины, остальные жители – греки, армяне, евреи, поляки, итальянцы и французы. В одесском порту всегда стояла масса иностранных судов, и кроме них – пароходы Добровольного флота и Русского общества пароходства и торговли. Со мной служил офицер Гаусман, отец которого был инженером при Русском обществе и имел постоянные командировки в Англию для приемки заказанных нами пароходов. Английские фирмы имели обыкновение платить приемщикам взятки, но Гаусман постоянно отказывался и просил на эти деньги сделать какое-нибудь усовершенствование на судне. В конце концов, Гаусман получил от английского правительства грамоту и какой-то большой орден.

Из финансовых тузов Одессы надо отметить городского голову Маразли и коммерсанта Ралли; очень интересно их прошлое и история их обогащения. Предки Маразли были пиратами на Черном море и этим составили себе состояние, а один из предков Ралли был послан за границу комиссионером. В то время когда еще не существовало железных дорог, какой-то русский вельможа должен был ехать из Парижа в Петербург на перекладных, и вот Ралли обратился к нему с предложением воспользоваться случаем и доехать в карете-дормезе[20], которая была заказана в Париже для другого петербургского вельможи. Русский генерал, конечно, воспользовался этим случаем, и, так как его не осматривали на границе, он спокойно въехал в Россию. Оказалось потом, что все стенки и мягкая обивка кареты были наполнены фальшивыми русскими ассигнациями, которые попали в руки семейства Ралли и послужили ему для дальнейшего благополучного существования. Курьезный случай: на одном балу присутствовала дочь Ралли, и распорядитель танцами очень заботился, чтобы все дамы танцевали. Перед котильоном входит в зал молодой человек, и распорядитель обращается к нему с вопросом: «Вы с Ралли?» – и не успел он договорить последнего слова «танцуете», как молодой человек ответил: «Нет, я курил». Богатый одесский коммерсант Борудов имел в городе большие склады, нижние этажи которых занимал сам, а верхние сдавал для ссыпки зерна. Просверливая отверстия в потолках нижнего этажа, он пополнял свои склады.

Однажды наша компания из шести человек, о которой я уже упоминал, взяла из цирка верховых лошадей и отправилась кататься за город. На обратном пути мы проезжали по Херсонской улице и заехали в ворота гостиницы «Гранд-отель», во дворе которой под открытым небом был ресторан со сценой. Въехав во двор, мы устроили маленькое кавалерийское учение между столиками ресторана и хлыстиками заставляли лошадей показывать фокусы: становиться на колени, на дыбы и танцевать под музыку, как в цирке. Проделав этот номер, мы уехали, сопровождаемые аплодисментами публики. На другой же день мы все получили приказ явиться к пяти часам на квартиру нашего бригадного командира генерала Скалона [21]. Мы оделись в мундиры и собрались в зале генерала в ожидании хорошего нагоняя. Вышел генерал и стал всех по очереди спрашивать, были ли вчера в «Гранд-отеле»; каждый из нас открыто отвечал: «Так точно, был». Скалон, нахмурившись, некоторое время ходил молча, испытывая наше терпение, а затем произнес: «Ну да, так и знал, благородный скандал, значит, мои саперы, пожалуйте, господа офицеры, обедать!» Двери в столовую распахнулись, и мы увидели стол, накрытый на восемь приборов, и жену Скалона, которая нас поджидала. Мы весело пообедали и разошлись, провожаемые гостеприимными хозяевами. Другой раз я шел по улице, а сзади меня быстро ехал одесский командующий войсками генерал Рооп. Когда его экипаж поравнялся со мной, я быстро стал во фрунт[22] и отдал честь. Так как все это произошло очень быстро, то генералу показалось, будто я отдал ему честь небрежно, и на другой же день моему командиру батальона было доложено, что его офицер плохо отдал честь командующему войсками. В то время мой дядя, младший брат моего отца, военный инженер, был в Одессе корпусным командиром и вместе с тем большим другом генерала Роопа[23], с которым они вместе были при осаде крепости Карс в турецкую кампанию. Дядюшка мой объяснил Роопу, что я вполне дисциплинирован и никогда не позволю себе небрежного отношения к правилам службы. Через день к нам в казармы приехал вестовой казак и привез на мое имя пакет, в котором предлагалось мне явиться к командующему войсками к десяти часам вечера. Я оделся в парадную форму, приехал во дворец, где жил генерал Рооп, походил немного перед подъездом, выжидая время, и когда я входил в кабинет командующего, игравшего в карты, часы на камине пробили десять часов. Рооп очень любезно меня встретил, обнял за плечи и повел выпить с ним по бокалу шампанского; так состоялось мое знакомство с высшим начальством.

Мой дядя, хотя и был военным инженером, но всегда служил при войсках. Он выдержал десять месяцев осады Севастополя, а в турецкую войну вел осаду крепости Карс, за что получил награду в виде шпаги с золотым эфесом, усыпанным бриллиантами. Его жена наделала из этих бриллиантов колец и серег, а в эфес шпаги были вставлены фальшивые. У дядюшки был очень большой нос, и когда один его знакомый предложил ему понюхать табаку и дядя отказался, сказав, что он не нюхает, то знакомый воскликнул: «Эка гарна посудина и даром пропадает!» Впоследствии, когда я был уже в Инженерной академии, дядя жил в Петербурге и был членом Государственного совета.

Под Одессой были прекрасные окрестности, тянувшиеся по берегу Черного моря; места эти назывались Ланжерон, Малый, Средний и Большой фонтаны. Я помню прекрасную дачу купца Петрококино, имевшего в Одессе универсальный магазин; дача стояла на обрывистом берегу моря и была окружена парком с фонтанами и бассейнами с золотыми рыбками. Содержание таких парков обходилось очень дорого, так как вода стекала под откос, и надо было ее тратить из водопровода в колоссальном количестве, чтобы постоянно поливать деревья и цветы. Море без устали подмывало крутые берега, и образовывались оползни, грозившие часто и строениям. Я думаю, что было бы рационально применять способ укрепления откосов, вспрыскивая в грунт жидкий цементный раствор, чего тогда еще не знали.

В декабре месяце того же года, как я приехал в Одессу, я уезжал в Москву на месячный отпуск и когда вернулся вечером, то застал у себя на квартире предписание, что я назначен в этот день на дежурство у гроба умершего генерала Радецкого с 12 часов ночи до 3-х. Если бы я опоздал хотя бы на один день, то не выполнил бы приказания, сделанного, очевидно, для проверки срочности моего возвращения. Я вышел в одиннадцать часов и не знал даже, где находится квартира Радецкого, и только через постового городового узнал адрес и вовремя пришел на дежурство.

Весной мы отправились в лагеря на Хаджибейском лимане. Место для саперных лагерей было выбрано чрезвычайно неудачно, и говорили, что на этом начальство нагрело себе руки. Чтобы попасть из Одессы в лагеря, нам приходилось ехать по железной дороге до станции Гнилюково, затем ехать десять верст на лошадях по отвратительной, тряской дороге до лимана, переправляться на лодке через лиман шириною в версту и идти еще около версты пешком до лагерей. Если ехать прямо на лошадях или идти пешком, то приходилось делать крюк около тридцати верст. Земельный участок для лагерей был куплен за год до моего приезда и совершенно не устроен. Построены были только здания для офицерских собраний, мы же жили в палатках и страдали от сколопендр. Это большие сороконожки, хотя и не очень ядовитые, но все-таки если сколопендра проползала ночью по голому телу, то оставался красный рубец, который сильно чесался в течение нескольких дней. Сколопендру нельзя раздавить ногой: она такая жесткая, что вдавливается в землю и затем опять ползет. Если ее разрезать острым ножом на куски, то куски расползаются в разные стороны. Кстати, о сороконожках. Один доктор по нервным болезням, желая проиллюстрировать силу внушения, рассказывал басню о том, как лягушка спросила сороконожку, в каком порядке она переставляет ноги; сороконожка никогда об этом раньше не думала и теперь не знала, как ей начать передвигаться, и долго лежала без движения.

В лагерях мы заняты были исключительно постройкой разного рода полевых укреплений и вели примерную минную войну подземными галереями. Последние работы были очень интересны и велись тремя сменами днем и ночью. Купаться мы ходили на Хаджибейский лиман, где вода темного цвета и настолько густая, что плавать было чрезвычайно легко. Если мы переправлялись в лодке ночью, то вода фосфоресцировала так сильно, что можно было даже читать книгу. Я был совершенно здоров, но многие, страдавшие ревматизмом и бессилием, уверяли, что вода лимана обладала сильными целебными свойствами.

В лагерях мне пришлось пробыть недолго, и я был отправлен в командировку в город Николаев на артиллерийский полигон для постройки окопов и блиндажей, по которым артиллерия вела свою стрельбу. Приехав из лагерей в пустую казарму, где я оставил свои вещи, я почувствовал зуд по всему телу. Когда же взглянул на руки, то пришел в ужас: они были покрыты голодными блохами. Блохи напали на меня с таким остервенением, что я должен был раздеться догола, выйти на двор, где меня окатывали водой, чтобы смыть этих животных. Пришлось пройти голым через весь двор в офицерское собрание, где я смог надеть чистое белье и платье. Мне рассказывали, что после пожара в Зимнем дворце при Николае I ремонтные работы сильно затянулись, и недовольный император, чтобы принудить поскорее покончить с работами, назначил через две недели во дворце бал и велел разослать приглашения. Ослушаться не могли, и вот во дворец нагнали массу рабочих, которые работали и днем, и ночью, и ремонт был окончен к сроку. Вечером начали стекаться приглашенные на бал, но вскоре почувствовали они себя неладно: тело начинало чесаться. И из двух кавалергардов, стоявших истуканами у дверей, из которых должен был выйти император, один упал в обморок. Когда же с него сняли перчатку с крагами, то увидели, что вся его рука была сплошь покрыта блохами. Доложили царю, публика стала разъезжаться, и бал был отменен.

В городе Николаеве я прожил больше месяца и очень его полюбил. Город расположен на берегу такой глубокой реки, что вся черноморская эскадра, не исключая больших броненосцев, могла подойти под самый бульвар города. В Николаеве происходила постройка разных военных судов, и при мне должны были спустить с эллинга большой броненосец. Я заинтересовался работами и все свободное время проводил на постройках, познакомился с инженерами, и мне даже поручали надзор за постройкой подводной части спуска. Броненосец строился на солидных деревянных салазках, установленных на деревянные брусья с уклоном к воде. Брусья густо смазывали салом, для того чтобы салазки скользили при спуске судна. Брусья были уложены и за пределами эллинга до той глубины воды, когда судно должно уже поплыть, а для того чтобы сало на брусьях не выщелачивалось, их покрывали деревянными щитами, которые удерживались тяжелой якорной цепью. Перед спуском цепь выбирали, щиты всплывали, и брусья оставались открытыми под водой. В назначенный для спуска броненосца день собралась команда с оркестром музыки и много приглашенного народа, но когда обрубили канаты, корпус судна не двинулся, несмотря даже на действие домкратов; спуск пришлось отложить до выяснения причин задержки. Сначала думали, что салазки слишком плотно пристали к брусьям, и сало между ними стали разогревать раскаленными железными прутьями, но это не помогло. Тогда установили много домкратов, чтобы не только толкать судно, но и постараться его приподнять. Этими мерами через несколько дней удалось судно спустить. Оно спокойно и величественно вышло из-под эллинга и всплыло на воде. Оказалось, что кто-то из рабочих, недовольный слишком строгим обращением строителя броненосца инженера Ратника, загнал в отместку большой железный глухарь между салазками и брусьями, и только усиленным действием домкратов удалось этот глухарь перервать. Небольшие лодки и миноносцы строили тут же под открытым небом на деревянных клетках. При спуске их миноносцы часто зарывались носом в волны, и вся команда, стоящая на палубе, окуналась в воду.

У меня остался в памяти один дом в Николаеве, который был выстроен из местного известняка, значительно более крепкого, чем одесский камень. Дом снаружи был отделан под русскую избу. Из камня были вырублены все бревна с соединениями на углах, резьба по карнизам, ставни окон и другие «деревянные» детали. В архитектурном отношении это был полный абсурд, но как курьез и пример, что можно сделать из камня, этот дом обращал на себя внимание.

Через несколько дней как я приехал из командировки в Николаев, я уехал в новую командировку – в город Херсон для приемки большой партии пороха и динамита. Со мной поехали трое солдат, среди которых был и мой любимец Грачев. Я провел в Херсоне пять скучных дней, пока добился отпуска пороха, нашел баржу и нанял буксирный пароходишко. Когда все было готово и баржа была нагружена, я повел себя, стыдно вспомнить, как самый глупый мальчишка. Мне показалось очень скучным сидеть на барже еще три дня, пока пароход будет нас тянуть до Одессы, и я решил оставить транспорт под наблюдением солдат, сесть на пассажирский пароход и через день быть в Одессе. Я так и сделал, но когда приехал домой, то ясно понял свое преступление, понял, что если мой поступок обнаружится, я попаду под суд со всеми последствиями. Я в страхе засел в своей комнате, никуда не выходил и денщику велел говорить, что я еще не возвращался. На третий день рано утром меня разбудил Грачев и доложил, что они благополучно прибыли и остановились в порту. Радости моей не было границ, я готов был расцеловать Грачева; мы вместе отправились нанимать подводы, и ящики с динамитом и бочонки с порохом были погружены; впереди транспорта к дуге был укреплен красный флаг, и мы двинулись в далекий путь в саперные лагеря. Как мне было совестно, когда в приказе была объявлена мне благодарность за выполнение возложенного на меня поручения!

Следующую зиму я проводил в Одессе совсем иначе: мне надоели постоянные выезды, танцы и кутежи. Я нанял новую квартиру, состоящую из очень большой комнаты (комнату я разделил матерчатой перегородкой на три: кабинет, спальня и мастерская), из прихожей, кухни и комнаты для денщика; выписал из Москвы свои токарные станки и инструменты и засел дома. Мой денщик – хороший парень Михаил Гречишников – не разлучался со мной с моего приезда в Одессу, и когда я через год снова вернулся в саперный батальон, опять поступил ко мне. В следующий мой отъезд я взял его с собой в Москву и, так как кончился срок его службы, определил его кондуктором на железную дорогу. Он отлично стряпал мне обед и даже завел трех кур и петуха, от которых я имел свежие яйца и молодых цыплят. Я занялся с Грачевым токарным и слесарным делом и начал понемногу готовиться в академию. Тут у меня появилось новое увлечение. В общем офицерском собрании мы устроили сцену, я нарисовал занавес и несколько декораций, и мы стали давать спектакли, которые с удовольствием посещал весь гарнизон города. Я тоже играл на сцене, но главный мой успех состоял в постановке декорационной части, и нас называли маленькими мейнингенцами[24].

Градоначальником в Одессе был адмирал Зеленый[25]. Он ужасно преследовал евреев и студентов. Один раз в театре во время антракта Зеленый подошел к сидевшему студенту и приказал ему встать, когда с ним разговаривает градоначальник. «Я – Зеленый», – сказал он. «Ну, желаю вам созреть», – отвечал студент. В газете появилось объявление: «Пропал попугай, кличка “Зеленый”, плохо говорит по-французски и хорошо ругается по-русски, нашедшего просят доставить». И далее следовал адрес градоначальника. Редактор газеты «Одесский листок» Навроцкий был оштрафован, а газету закрыли на десять дней.

Мой товарищ занял у еврея-ростовщика деньги, уехал в другой город и вовремя денег не выслал; ростовщик пришел ко мне как давшему письменное поручительство. Я принял его не очень любезно, точнее, грубо и предложил взыскивать с меня по векселю удержаниями частей из моего жалования. Еврей подумал и сказал: «Вы же не виноваты, он вас так же обманул, как и меня». И не взыскал с меня ни одной копейки, имея на то полное право.

Весной я был освобожден от лагерей и службы для подготовки в академию и засел за занятия. Лето было томительно жаркое, и я решил заниматься по ночам и спать днем. Я начал ложиться в девять часов утра, вставал к пяти, к обеду, и всю ночь зубрил. Прошло несколько дней такого режима, и как-то, заснув в девять часов утра, я проснулся в восемь часов утра на следующий день. Тут я увидел, что придуманный мною режим не годится, и стал спать ночью, а днем заниматься.

Осенью я отправился в Петербург, выдержал вступительные экзамены в Инженерную академию и поступил на первый курс.

Я твердо убежден, что Инженерная академия в то время, когда я в ней учился, была одним из лучших высших технических учебных заведений. Академия ежегодно выпускала небольшую группу инженеров, но то были инженеры, действительно всесторонне развитые не только в области технических знаний, но и в других отношениях благодаря сильно спаянной товарищеской дружбе, при которой знания, опыт и развитие одного передаются и имеют сильное влияние на других членов сплоченного общества. Так как на отдельных курсах учащихся было немного, то наши профессора имели возможность лучше знать каждого из своих слушателей и разбираться в его способностях, стремлениях и охоте к той или другой специальности. При мне поступало на первый курс академии около сорока человек и оканчивало дополнительный курс со званием инженера около двадцати человек, так что фильтрация около пятидесяти процентов действительно давала возможность выделить лучший состав молодежи, как по способностям, так и по трудолюбию. В основном состав наших профессоров представлял собой квинтэссенцию научного мира Петербурга. Лекции таких руководителей, как Будаев по высшей математике, Кирпичев по механике, Шиляченко и Малюга по химии, Веденяпин по отоплению зданий, Щукин по термодинамике, Петров по паровым машинам, Иностранцев по геологии, Макаров по начертательной геометрии и многих других, вызывали громадный интерес, сеяли глубоко семена науки. Непродолжительность трехгодичного курса обучения оправдывалась той подготовкой, которая требовалась для поступления в академию. Для сдачи вступительных конкурсных экзаменов необходимо было иметь не только образование среднего учебного заведения, но и глубокое, всестороннее развитие. Из сотен, явившихся на экзамены, при самом начале отсеивались десятками, и поступала только десятая часть.

Материальная обеспеченность слушателей академии, которые получали полуторное содержание в семьдесят пять рублей в месяц при всех готовых учебниках и чертежных принадлежностях, давала возможность все свое время употреблять на свои занятия и не тратить его на частные уроки для поддержания своего существования. Я лично не совсем был подготовлен для прохождения курсов академии, на вступительном экзамене проскочил фуксом[26] и сам чувствовал, что математика дается мне с большим трудом. Мне следовало, конечно, с первого же курса заняться самообразованием, вспомнить те «зады», которые я игнорировал еще в корпусе. Однако я был легкомыслен и слишком понадеялся на свои чертежные и рисовальные способности, которые, конечно, и здесь были большим плюсом, но которыми нельзя было «затереть» и замаскировать необходимость твердых знаний по математике. Я беспечно оттолкнул от себя занятия по предметам, которые были для меня трудны, на лекциях рисовал портреты профессоров и все свое увлечение обратил на архитектуру и на общение с профессором Султановым, который своими лекциями навевал на меня мечты о будущей деятельности на этом поприще.

В академии не было руководства по архитектурным формам, не было в библиотеке и соответствующих изданий, и нам приходилось зарисовывать в свои тетради с тех чертежей, которые с большим искусством Султанов воспроизводил мелом на доске. Но Султанов был знающим и опытным архитектором, он чувствовал пропорции, а мы в большинстве искажали изображения до такой степени, что не могли ими пользоваться при дальнейших работах по составлению архитектурных фасадов. И вот у меня появилась мысль создать атлас архитектурных форм, который послужил бы не только для нас, но и для будущих слушателей академии. Некий Крестинский, который был уже на старшем курсе, предложил мне свое участие в составлении задуманного атласа, уверяя, что у него собрано много материала. Я охотно пошел навстречу этому предложению и даже легкомысленно согласился на присвоение им звания составителя атласа, оставив себе только скромное наименование исполнителя. Оказалось, что никакого подходящего материала, кроме несвязного текста, записанного на лекциях со слов Султанова, у Крестинского не было. Но я не был этим смущен и весь материал для чертежей подбирал в большой библиотеке Султанова и воспроизводил его химической тушью на кальке для литографского издания альбома. Я был так увлечен этой работой, что не отдавал себе отчета в ее грандиозности. Я сидел за черчением все свободное от лекций время, иногда просиживал ночи напролет; мне было даже трудно оторваться, чтобы пойти пообедать, и я довольствовался чаем с вареньем, которым наполнял свой желудок иногда дня три подряд. В течение нескольких месяцев я покрыл сложными чертежами, при трудном способе черчения литографской тушью, двадцать громадных листов. Среди чертежей были изображения всех римских и греческих ордеров[27], образцы обработки цоколей, стен, оконных и дверных отверстий, отдельные детали карнизов, парапетов и балконов и, наконец, рисунки железных решеток. Я давал чертежи на просмотр Султанову и просил его подписи на каждом листе, идущем в литографию для напечатания. Наконец, работа была мною закончена, и атлас вышел своим первым изданием, к радости моих товарищей и к полному моему торжеству при виде своего первого печатного труда. Цена на атлас была назначена по себестоимости – в пять рублей за экземпляр. В приказе по академии была объявлена мне благодарность за ценный вклад в составление учебных пособий.

Время шло быстро, подходили переходные экзамены, а я же запустил все науки окончательно. Я сделал свое дело для академии, но и академия сделала свое дело для меня. На третьем экзамене по механике профессор Кирпичев меня «провалил». Провал этот не был для меня неожиданностью, но подействовал на меня, как удар молнии; мое самолюбие было задето до предела, и вместе с тем я ясно сознавал, что Кирпичев прав и с моей подготовкой мне не место в академии. Я не находил себе места, не спал по ночам и не видел быстрого выхода из своего состояния. На второй год на одном и том же курсе нас не оставляли. Необходимо было не ранее чем через год держать вновь конкурсные экзамены на первый курс, а до того времени – вернуться на службу в батальон и там перетерпеть насмешливые улыбки завидующих товарищей и уверения, что во второй раз уж трудно попасть в академию. Пришлось взять себя в руки, стиснуть зубы и твердо решить добиться своего, хотя бы путем самого усиленного труда. Но энергии было много, возможность не ускользала. В конце концов я восторжествовал и снова был в академии, хотя потерял два года, но какое значение имели эти два года для целой жизни впереди? Кирпичев оказал мне неоценимую услугу, он заставил меня одуматься, и я ему бесконечно благодарен за всю мою дальнейшую карьеру.

Первый год, проведенный мною в академии, я жил со своим двоюродным братом М. А. Бергом в двух меблированных комнатах на Михайловской площади, в большом доме Жербина. Отец Берга, военный инженер, жил со своей семьей в десять человек в том же доме. Это были очень интересные люди, и я никогда не забуду веселые вечера, проведенные в их доме. Старик Берг, вспоминая своих родственников, любил шутить и говорил: «Один немец – Берг, два немца – Рерберг, три немца – Штакельберг, четыре немца – Унгернштеренберг, и все немцы вместе – Шульц». Берг плохо спал по ночам, а по утрам после кофе садился в качалку и храпел; мы постоянно спорили с ним: я его уверял, что он не спит ночью потому, что спит днем, а он мне доказывал обратное – он спит днем, потому что не спит ночью. М. Берг в этот год находился в командировке и состоял на курсах по минному делу, но посещал свое заведение не больше одного раза в неделю. Помню, что к нам очень часто заходил мой товарищ по академии Н. Н. Ипатьев, родной брат нашего знаменитого химика М. Н. Ипатьева; последний тогда был в Артиллерийской академии, занимал большую квартиру, превращенную целиком в химическую лабораторию. Н. Н. Ипатьев был моим большим другом, помогал мне в занятиях по математике, к которой имел удивительные способности, что, однако, не помогло ему, и он окончил только два года академии, без дополнительного курса, и не имел звания инженера. Он был очень красив, и женщины мешали ему заниматься науками. Потом он женился на Гельцер и удачно служил на Пермь-Котласской железной дороге; имел в Перми свой дом, исторический дом, где жил в изгнании Николай II.

Заходил к нам и мой родной старший брат, художник, который написал с меня маленький портрет, где я, согнувшись, занят черчением своего архитектурного альбома. Портрет этот в настоящее время висит у нас в квартире.

В одном доме с нами, только в другом подъезде, была квартира министра путей сообщения Кривошеина. Когда министр должен был выезжать, его карета становилась на противоположном конце Михайловской площади, и швейцар, выйдя из подъезда, кричал: «Карету министру!» Когда карета подкатывала к подъезду, то из него начинал развертываться мостик из нескольких щитов, обитых красным сукном; последний щит попадал на подножку кареты, и сгорбленная фигура министра мелкими шажками бежала по красному сукну и скрывалась в карете. Эти выезды мне приходилось видеть несколько раз. Рассказывали анекдот, что дочки нескольких министров собрались у своей подруги и говорили о полученных ими подарках. «Мой папа был на Кавказе, – говорит одна, – и привез мне серебряный браслет с черной надписью “Кавказ”». «А мой папа, – говорит другая, – был в Ницце и привез мне ножичек для разрезания книг с надписью “Сувенир де Нисс”». «А мой папа, – говорит дочка Кривошеина, – был в Париже и привез мне прекрасную серебряную ложечку с надписью “Гранд-отель”».

Весной этого года я уехал в Москву, где лето провел на работе по постройке паровозного сарая, о чем я уже писал, вспоминая своего отца. Осенью я женился, после свадьбы провел несколько дней с женой в Петербурге, и затем мы уехали в Одессу, где я ранее познакомился с ней и где жил ее родной брат.

По приезде в Одессу мы наняли небольшую, но очень уютную квартиру в три комнаты с кухней за двадцать пять рублей в месяц и меблировали ее, взяв мебель на прокат за двадцать рублей в месяц. Я упоминаю про стоимость квартиры, чтобы указать, до чего дешева была тогда жизнь. Мясо стоило девять копеек фунт от любого места туши, черешню продавали за двадцать копеек ведро, сливы – десять копеек сотня; хлеб, овощи и фрукты расценивались буквально копейками, а вино стоило три рубля ведро, и за шесть рублей присылали на дом шестнадцать бутылок красного легкого, но прекрасного виноградного вина.

Немедленно по приезде в Одессу я разложил все свои учебные пособия, и мне не терпелось начать занятия, которыми, казалось, я должен был искупить свое отношение к ним с молодых лет. По возвращении со службы мы обедали, и я засаживался за книги и вел подробный конспект пройденного. Ежедневно я занимался не менее шести часов, и, начав с арифметики, я проштудировал начальную алгебру, геометрию, тригонометрию, аналитику, дифференциальное и интегральное исчисления и все отделы механики. Я прошел все курсы, нужные для поступления в академию, и курсы, которые читались в младшем классе, а главное, что я переменил мнение о своей неспособности к математике, и вся эта наука представилась мне в другом свете. В душе я начал гордиться тем, что способен к упорному труду, и уверенность в своих силах возросла.

Так протекала зима до середины декабря, когда я снова получил командировку состоять при воинском начальнике и заведовать партиями новобранцев, отправляемых на Кавказ через Батум. С самого начала своей командировки я увидел, что дело приемки новобранцев обстоит безобразно; вновь призванные для отбывания воинской повинности постоянно являлись с разными жалобами, несколько раз мне показывали плохой, недопеченный хлеб и кашу, в которой попадались черви; в отведенных помещениях было сыро и холодно. По своей наивности я обо всех беспорядках доносил воинскому начальнику и удивлялся, что мои донесения его раздражают и что он мне советует меньше обращать внимание на приносимые жалобы. Мне стало ясно, что дело обстоит нечисто, и я с удовольствием согласился на предложение сопровождать первую партию новобранцев в две тысячи человек на пароходе от Одессы до Батума.

Нам был предоставлен большой пароход добровольного флота «Орел», в котором устроили для новобранцев нары в трюме, а мне отвели одну из офицерских кают. Мы отплыли из Одессы двадцать четвертого декабря при значительном морозе, и судну приходилось носом пробивать лед, покрывший уже весь порт. Я помню, что часа в три я заснул после обильного завтрака, которым нас провожали, а проснулся часов в семь вечера, и оказалось, что мы все еще не выбрались в открытое море. Вскоре мы вышли за мол, и тут сразу началась качка. Вначале я крепился, сел с офицерами обедать, выпил по их совету несколько рюмок коньяку, но скоро почувствовал себя плохо и был вынужден уйти в свою каюту. Если бы я сразу лег при начале качки, может быть, все обошлось бы благополучно, но я был неопытен в своем первом морском путешествии, храбрился перед морскими офицерами и впервые испытал, что такое морская болезнь. Шторм оценивался в восемь баллов, но раз уж начало меня выворачивать наизнанку, спасения не было.

Желудок мой быстро был опустошен и начались такие потуги, что я страдал ужасно. Вызванный судовой фельдшер ничем мне помочь не мог, а ветер усиливался, и дошло до того, что у меня пошла горлом кровь. Качка была настолько сильной, что меня несколько раз выбрасывало с койки на пол, но что особенно мучило меня, это подсвечник, укрепленный к стене, который раскачивало из стороны в сторону. Вместо обычных трех-четырех часов хода от Одессы до Севастополя мы шли шестнадцать часов. Одесский телеграф запрашивал Севастополь, и по нас уже собирались служить панихиду. Наконец, мы пришли в Севастополь, покрытые льдом, как из Северного Ледовитого океана, все снасти повисли под тяжестью ледяных глыб, и странно: только я ступил на берег, все неприятное впечатление качки сразу же исчезло, мне стало совестно, когда я вспомнил свое намерение покинуть пароход и остаться в Севастополе. После недолгой остановки в севастопольском порту мы снова снялись с якоря и пошли дальше, но тут-то мы попали в еще худшие условия. Шторм поднялся до двенадцати баллов, у нас на палубе произошли серьезные повреждения и, несмотря на это, я уже не страдал морской болезнью, даже выходил на палубу и меня всего обдавало холодной водой. Я объясняю это сильным нервным состоянием, потому что нам грозила уже опасность настолько, что через несколько часов мы принуждены были вернуться обратно в Севастополь и в течение нескольких дней выжидать прекращения шторма и ремонтироваться. Я провел эти дни в семье моей старшей сестры, муж которой был тогда главным инженером на Лозово-Севастопольской железной дороге. Из трюма, где помещались новобранцы в три яруса, вывезли десятки возов мусора. Каково же было сидевшим на нижних нарах? Один из новобранцев умер от заворота кишок, и это был случай, опровергающий мнение, что от морской болезни не умирают. Я думал, что мое морское крещение избавит меня от страданий морской болезнью, но не тут-то было, впоследствии я чувствовал приближение этой болезни не только на море, но и даже в трамвае, в автомобиле при быстрых остановках и крутых поворотах. Мой совет: единственное спасение на пароходах при качках – это заранее лечь в постель и принять несколько капель валидола на куске сахара.

Дальнейший путь от Севастополя до Батума мы проделали при хорошей погоде и полной тишине на море. Это было удивительно приятное путешествие. В Батум мы прибыли утром 31 декабря при температуре воздуха плюс шестнадцать градусов по Реомюру[28]. Пальмы, розы, глицинии были в полном цвету. Какая поразительная перемена за несколько дней!

Командиром парохода «Орел» был уже пожилой капитан Стронский. Капитан был так раздражен и обижен, что его молодая жена, которая жила в это время в Батуме, не выехала к нему навстречу, что спустил с мостика за шиворот местного штурмана грека. Действуя против правил, он сам ввел пароход в гавань, наполненную иностранными судами (среди которых выделялись пароходы Ротшильда с изображением на черных трубах красной лисицы на желтом фоне). Нас встретил комендант Батума Комдеев и пригласил вечером в городской клуб встречать Новый год. Нам устроили прекрасный ужин с кахетинским вином и с лезгинкой, а мы со старшим механиком парохода «Орел» Ивановым прошлись мазуркой, которую при громких аплодисментах заставили повторять несколько раз. Уже под утро мы вышли из клуба, сопровождаемые каким-то местным жителем, который уговаривал нас отправиться с ним в такие места, которые мы никогда не видели. Воспользовавшись остановкой нашего проводника в черкеске, мы ускорили шаг, чтобы от него отделаться, а он пустил нам вслед несколько пуль из револьвера, благополучно прожужжавших мимо. Добравшись до керосиновой пристани, где стоял наш «Орел», и взойдя на пароход, Иванов разбудил всех своих помощников, велел подать шампанского, и мы продолжали встречу Нового года до полного восхода солнца. На другой день при тихой погоде наш пароход отчалил в обратный путь, но, подходя к Одессе, мы встретили лед, в котором уже застряло несколько судов. Так как «Орел» должен был идти в окраску, то капитан не жалел подводной части, и мы пробивали лед до тех пор, пока не пришлось по целине огибать застрявший итальянский пароход. Мы стали, спустили трапы, и пассажиры черными фигурками с чемоданчиками потянулись пешком по льду к городу. К вечеру «Орел» все-таки пробился и стал в порту для ремонта.

После возвращения в Одессу мои отношения с воинским начальником обострились; я выводил на свежую воду все проделки его управления, а он точил на меня зуб. Как-то раз я был назначен на ночное дежурство в хлебный склад, где разместили вновь прибывшую партию новобранцев; я проходил всю ночь, не имея возможности даже присесть. На другой день я принес начальнику местной бригады жалобу на воинского начальника, в которой изложил, что по уставу гарнизонной службы офицер, назначенный на дежурство, должен иметь отдельную комнату со столом, стулом и диваном. Воинский начальник, обвинив меня в том, что жалоба подана не в порядке подчиненности, посадил меня на сутки на гауптвахту, и хотя через несколько часов я был освобожден его адъютантом, я отправился к корпусному командиру принести на него словесную жалобу. Но тут-то и осекся: корпусным командиром был мой дядя, который стал меня уговаривать бросить это дело. «Хотя я знаю, что ты прав, – говорил он, – но я – твой близкий родственник и не могу стать на твою сторону». Мне пришлось освободиться от командировки, подав рапорт о болезни, но я твердо помнил, что как веревочке не виться, а все кончику быть. И действительно, злоупотреблениям воинского начальника Переяславцева вскоре пришел конец. Как-то, вернувшись домой со службы, я застал жену в обществе двух офицеров: генерала и полковника. Генерал был вновь назначенный начальник местной бригады, а полковник – его адъютант. Они весело смеялись и, когда я появился, просили меня подробно рассказать о моих сношениях с Переяславцевым. Они сообщили, что он отдан под суд и обвиняется во взяточничестве и воровстве доверенных ему казенных сумм. Воинского начальника Переяславцева судили и приговорили к лишению чинов и к ссылке в Сибирь.

Я продолжал свои занятия, а весной снова был освобожден от службы, и мы с женой уехали в Москву, где провели лето частью на даче моего отца в Гирееве, а частью – в Москве у сестры моей жены. Сестра жены была замужем за врачом гренадерского корпуса, и они жили на казенной квартире на углу Садовой и Спиридоновки в доме, который раньше занимал третий кадетский корпус. Удивительно, до чего широко было поставлено дело с казенными квартирами: корпусный врач занимал квартиру в семь больших комнат, кроме двух комнат для прислуги, большой светлой прихожей и других хозяйственных помещений.

В июле у нас родился сын, а в августе я уехал в Петербург для поступления в академию и для устройства всех дел к нашему переезду на время пребывания в академии. В успехе своего дальнейшего образования я почти не сомневался, потому что втянулся в занятия, которые уже обратились не в труд, а в потребность.

По приезде в академию я узнал о новом порядке, введенном при вступительных экзаменах. Прежде перед каждым экзаменом давалось дня два-три на подготовку и передышку, с этого же года все конкурсные экзамены должны были продолжаться не более одного месяца, а так как число их было двадцать три, то они происходили регулярно, каждый день подряд, кроме воскресных дней. Такой порядок, пожалуй, можно признать правильным, потому что два дня для подготовки к целому курсу имеют такое же значение, как и один вечер, но каждодневные экзамены приводили нервную систему в слишком напряженное состояние и лишали спокойного сна. Через две недели наступило состояние какой-то апатии, желание выспаться превалировало над остальными стремлениями, и сами экзамены обращались в борьбу за силу характера и выносливости. Прошел месяц, экзамены кончились, я снова поступил в академию. В одну ночь я выспался за целый месяц и отправился на поиски квартиры, которую и нашел на Гагаринской улице, совсем близко от Цепного моста и Инженерного замка. Апраксин рынок помог мне за двести рублей прилично меблировать три комнаты нашей квартиры, и жена с маленьким сыном приехала, когда все уже было готово.

Два с половиной года в академии прошли в регулярных занятиях; утром я уходил на лекции и, возвращаясь домой, засаживался за чертежи и книги, посвящая им не менее шести-семи часов ежедневно. По отметкам я поступил в младший класс в числе третьего десятка, перешел на старший класс в числе первого десятка и на дополнительный – уже вторым из двадцати трех будущих инженеров. Единственным нашим развлечением были редкие посещения Михайловского театра, где играла в то время великолепная французская труппа во главе с Балетта и Андриё [29]. Иногда мы посещали наших немногочисленных родственников, но большинство вечеров уходило на работу, причем жена увлекалась воспитанием сына и вышивкой по сукну тамбурным швом для обивки нашей будущей мебели в Москве. На второй год нашего пребывания в Петербурге мы переменили квартиру на более удобную и уютную в доме моего портного Брунста на Сергиевской улице[30], где и прожили до отъезда в Москву. На время экзаменов и летних практических работ по съемкам в Токсове и его окрестностях жена с сыном уезжала в Москву и жила в доме отца, получая после каждого экзамена телеграммы о моих успехах.

Я никогда не забуду нашей дружеской академической коммуны, чуждой эгоистических стремлений, всегда готовой прийти на помощь. В свободное время между лекциями постоянно можно было видеть, как кто-нибудь из более сильных собирал вокруг себя группу и объяснял прослушанную лекцию или делился своими познаниями и опытом, полученными вне академии. Нам и в голову не приходило считаться с тем обстоятельством, что на протяжении всех трех курсов мы конкурировали, и более слабые и неспособные товарищи всегда могли рассчитывать на самую бескорыстную помощь. Помню, как в конце года на старшем курсе серьезно заболел один из наших товарищей Болотов и как при получении этого известия весь класс решил помочь ему, и все его неоконченные проекты были распределены между нами с обязательством в первую голову их закончить. Помню также чуть ли не единственный диссонанс в нашей дружной жизни, когда один из товарищей был замечен в том, что он на экзаменах по-мальчишески прибегает к шпаргалкам и выписывает формулы на манжетах своей крахмальной рубашки; мы предложили ему или прекратить этот нелегальный способ конкуренции, или оставить академию. Он отрицал это обвинение, даже разыграл роль оскобленного и требовал удовлетворения, на что получил согласие всего класса дать ему это удовлетворение по алфавиту, после чего присмирел, и мы дали ему возможность закончить курс. Другой инцидент разыгрался на старшем курсе, когда мы еще были на младшем; один слушатель вел необычно широкий образ жизни, приезжал в карете, манкировал лекции, заказывал за большие деньги проекты и обращал на себя общее внимание необычным для академии поведением. Потом оказалось, что он ведет по клубам большую карточную игру и добывает деньги нечистыми приемами. Перед ним во время сдачи карт всегда лежал полированный портсигар, в котором он, с чисто шулерской способностью, видел все карты; ему предложили немедленно покинуть академию.

Наша академия не была похожа на военное учебное заведение. Из военных наук мы слушали лекции по артиллерии на младшем курсе и лекции по долговременной фортификации, на которых нас не так интересовало содержание лекций, как личности самих профессоров, в особенности военного инженера Цезаря Кюи. Про него острили, что он – лучший музыкант среди инженеров и лучший инженер среди музыкантов, но эта острота не имела ни малейшего основания, так как Кюи был выдающимся музыкантом и композитором[31] и вместе с тем замечательно интересным и всесторонне развитым человеком. Мы с большим интересом слушали его лекции, на которых он развертывал главным образом историю фортификационного искусства и его развития в связи с усовершенствованием артиллерии и способами ведения военных действий различных народностей. Лекции некоторых профессоров не были очень популярны и не вызывали у нас большого интереса, но мы строго следили за тем, чтобы на лекциях обязательно присутствовало не менее двух третей слушателей для ограждения профессора от неприятности читать свою лекцию при малом составе аудитории.

Когда мы были на третьем, дополнительном, курсе, и я благодаря своим усиленным занятиям и проектам, которые облекал в художественную форму, перегнал всех своих товарищей, то класс обратился ко мне со справедливым требованием не перегонять по успехам нашего товарища С. Ф. Балдина, который и в Инженерном училище, и в академии был всегда первым. Я вполне разделял это пожелание класса и сознавал, что Балдин намного способнее меня по главным наукам – математике и механике, но затруднялся практически выполнить это пожелание. Однако судьба на этот раз была справедлива, и на выпускном экзамене по термодинамике я, не дочитавший курса до конца, не мог дать точного ответа на предложенный мне вопрос «Что такое примордиальное состояние тела?», получив отметку одиннадцать вместо полной. В результате я окончил академию со средней отметкой по всем предметам в 11,81, а Балдин – в 11,83. Он окончил первым, а я вторым, к общему удовольствию. С. Ф. Балдин был исключительно способным человеком и вместе с тем чрезвычайно милым, добрым и отзывчивым товарищем. Он страстно любил музыку, главным образом теоретическую ее часть, так же как и теорию высшей математики. Когда мы бывали на съемках в Финляндии в селе Токсово, то часто брали у пастора ключи от церкви, и Балдин давал нам концерты на органе. По окончании академии нам обоим было предложено остаться при академии для чтения лекций, на что Балдин пошел охотно, а я решительно отказался, меня влекла чисто строительная деятельность и Москва. Еще до империалистической войны Балдин был командирован с научной целью в Америку, где и остался. В настоящее время он, кажется, состоит профессором при Филадельфийском университете по кафедре математики. В американских технических журналах я часто встречаю фамилию Балдина как автора изданий по самым разносторонним техническим вопросам.

Вторую половину лета после практических работ по съемкам я проводил в Москве и однажды посетил своего профессора по архитектуре Н. В. Султанова, который в это время строил памятник Александру II в Кремле, реставрировал дом Юсупова в Харитоньевском переулке и вел капитальный ремонт дома губернатора (теперешний Моссовет). На постройке памятника, от которого теперь уже не осталось никаких следов, я спускался в кессон, который был заложен ниже дна Москвы-реки как фундамент под средний пьедестал фигуры. Неужели фигура русского царя была настолько тяжела, что для нее потребовалось такое основание, когда стоящая рядом колокольня Ивана Великого имеет фундамент на глубину только нескольких метров? Результатом такого излишнего для прочности фундамента было то, что окружающая памятник галерея, имея обычный фундамент, оторвалась от средней части и на гранитном полу появились трещины. Была допущена и другая ошибка: просверленное отверстие в целом камне пьедестала для его подъема было залито цементным раствором, и внутри камня образовалась от осадки цемента водяная пробка; при сильном морозе вода замерзла, и камень разорвало пополам со страшным треском. Как опытный строитель не знал, что скважину надо было залить серой или даже просто засыпать песком? Памятник в архитектурном отношении не имел успеха, и про него сложилось четырехстишие:

В это время окончили академию мои товарищи по Инженерному училищу, от которых я отстал на два года вследствие своего провала по механике, и некоторым из них мне удалось предоставить работу при начавшейся постройке московского водопровода и канализации, так как мой отец состоял председателем комиссии по этой постройке.

Мне удивительно везло в академии на экзаменах: я выходил первым и вынимал билет, который мне хотелось. Может быть, это только казалось, потому что ко всем экзаменам я был настолько подготовлен, что мне было безразлично, какой билет мне попадал. Но на последнем, выпускном, экзамене по предмету речных и морских сооружений мне действительно повезло: перед тем как идти сдавать экзамен, я громко сказал товарищам, что желаю вынуть билет по отделу постройки эллингов, и действительно вынул этот билет. Будучи практически знаком с такого рода постройками за время своей командировки в город Николаев, я изобразил на доске перспективный вид эллинга с кормой судна и со всеми приготовлениями перед его спуском. Меня только спросили, откуда я знаком со всеми изображаемыми деталями, и я получил полную отметку. Когда отходил от доски, меня остановил наш профессор Иванов и задал мне вопрос, не желаю ли я принять участие в одной большой постройке. Я, конечно, сейчас же дал согласие, и на замечание, что на работу надо выехать возможно скорее, я ответил, что могу выехать даже сегодня. «Вот и отлично, – сказал Иванов, – поезд отходит в восемь часов вечера, а в пять заезжайте ко мне с вещами, так как я живу рядом с вокзалом на Невском, мы переговорим об условиях и я выдам вам рекомендательные письма». В пять часов я был с чемоданом у Иванова, поручив днем своему товарищу все оставшиеся на квартире вещи переправить в Москву.

Иванов предложил мне ехать на только что начавшуюся постройку громадного паровозостроительного и механического завода в Харькове с вознаграждением в сто пятьдесят рублей в месяц при оплаченной дороге и готовой даче для моей семьи близ Харькова. Я был в полном восторге и после хорошего обеда и радушных проводов профессора Иванова, который оказался председателем правления завода, я в тот же вечер, в день последнего экзамена, выехал в Москву и далее – в Харьков. Воспоминание о своей первой большой и самостоятельной работе я переношу в следующую главу, здесь же только упомяну, что после окончания академии нам давали четырехмесячный отпуск; кроме того, разбор вакансий среди нас, новых инженеров, затянулся месяца на два вследствие приготовлений к празднеству коронации Николая II в этом же, 1896 году. Заявив о своем желании служить в Инженерном округе Москвы, я добился разрешения от своего будущего начальства задержаться на постройке в Харькове месяца на три. В результате у меня получилось около девяти месяцев, в течение которых я мог располагать своим временем и использовать его с громадной для себя пользой во всех отношениях.

Постройка Харьковского паровозостроительного завода началась с ранней весны 1896 года. Приобретенный для завода земельный участок в сорок десятин был расположен на краю города по Петинской улице рядом с вокзалом. К моему приезду были заложены здания главной конторы завода, чугунолитейной и модельной. Кроме того, были выстроены временные деревянные здания для чертежных, бараки для рабочих и навесы, в которых одновременно с постройкой начались работы по изготовлению частей уже заказанных паровозов, и куда подвозились части машин и станков, заказанных на заводах Германии, Англии и Франции. Директором завода был приглашен инженер-технолог П. П. Рицони, который уже сформировал штаты инженеров и механиков. Через несколько дней после меня приехал мой компаньон по постройке зданий инженер Г. Г. Кривошеин, мой товарищ по академии, окончивший ее на два года раньше меня. Инженерами завода был изготовлен генеральный план расположения зданий и выяснен их размер, а эскизные рисунки фасадов были поручены петербургскому архитектору Фон Гогену[32].

Я немедленно засел за изготовление рабочих чертежей зданий, а Кривошеин принял на себя работу по проверке расчетов железных конструкций, переданных московскому заводу Бари[33], который уже приступил к изготовлению внутренних опорных колонн и ферм. Для производства каменных и плотничных работ был приглашен московский подрядчик А. П. Масс, который законтрактовал уже несколько артелей рабочих. Кроме начатых зданий надлежало еще выстроить здания электростанции, машиностроительного цеха, паровозосборной, котельной, кузницы, малярной, водонапорной башни, проходной конторы, больницы, дома директора и на отдельном участке – дома для рабочих завода. Работу вели настолько энергично и быстро, что в течение восьми месяцев все перечисленные постройки были закончены, и для рабочих были выстроены ряд одноэтажных домов по две квартиры и три больших трехэтажных корпуса для общежитий и квартир семейных. Рабочие чертежи, изготовленные в карандаше, немедленно поступали на постройку, и кирпичная кладка велась настолько быстро, что железные конструкции едва за ней поспевали, несмотря на широко развитые работы завода Бари. От клепки конструкций стоял на участке такой шум и лязг, что нам приходилось пользоваться сиренами для вызова десятников. Особо высокая производительность труда была у черниговских артелей каменщиков, которые клали до двух тысяч штук кирпичей на человека в день(!). Как-то я заметил, что из одного каравана кирпича, доставленного еще в зимнее время, идет сильный запах падали. Разобрав несколько клеток кирпича, мы нашли уже разложившийся труп волка, которого, очевидно, придавило упавшими клетками кирпича, и он не смог выбраться. Вся кирпичная кладка велась на смешанном растворе в пропорции одной части цемента, четырех частей извести и пятнадцати частей песку. Для кладки дымовых труб, которую вели немцы (от фирмы Кустодиуса), прибавляли только одну десятую часть цемента к извести и при тщательном перемешивании шов твердел на другой день. В готовых зданиях немедленно возводились фундаменты под машины и станки, и начиналась сборка последних.

Я наблюдал за качеством станков, изготовленных на разных заграничных заводах, и пришел к следующему заключению: самая грубая работа была на английских станках, тщательно отшлифованы были только трущиеся части, а станины не очищены после их литья и закрашены масляной краской; станки немецких заводов были хорошо сконструированы, но некрасивы и грубы, зато стоимость их была значительно ниже английских; французские заводы присылали станки не только хорошей работы и конструкции, но они были так красивы, что нельзя было ими не любоваться, зато стоимость их превышала стоимость английской продукции.

Подрядчик Масс был энергичным, честным человеком и прекрасно вел порученное ему дело. Ранее он много лет работал в Москве и взял подряд на поставку для армии деревянных водоносных баклаг [34]. В Италии он купил секрет пропитки дерева, но, очевидно, его обманули, так как вода в изготовленных им баклагах горкла, и большая партия их была забракована. Масс на этом деле потерял весь свой оборотный капитал, но на харьковском деле снова нажил деньги, купил в Москве дом против Художественного театра и, бросив подрядничество, прожил до глубокой старости.

Инженер Кривошеин недолго пробыл на работе в Харькове. Имея тяжелый и неуживчивый характер, он стал ссориться с директором завода и принужден был уехать, когда дело дошло до полного разрыва. Он не хотел понять, что мы с ним были временным элементом, приглашенным только на время постройки завода, а директору на заводе работать долго, поэтому, конечно, ко всем требованиям и пожеланиям директора надо было относиться с полным вниманием, сохраняя вполне свою самостоятельность. Кривошеин обиделся и на меня, находя, что в силу товарищеских отношений я должен был тоже уехать, но я считал, что порученное мне ответственное дело должно быть поставлено выше товарищеских отношений, кроме того, я находил, что Кривошеин был неправ. После революции Кривошеин работал на Волховстрое, был арестован и в конце концов уехал за границу, а мы были лишены в высшей степени талантливого и знающего инженера. Я остался на постройке один, но мне оказывали значительную помощь в работе по железным конструкциям инженеры завода Бари – Блюменталь и Якоби. Первый из них потом приобрел известность своими работами по подъему затонувших судов, а второй открыл в Москве контору по железобетонным сооружениям и по постройке фабричных дымовых труб.

Семья моя вскоре приехала в Харьков, и мы жили на прекрасной даче около города, на берегу маленькой речки, в которой я всегда купался перед сном. Дачное место, кажется, называлось Григоровкой. В октябре жена с сыном уехали в Москву, а я перебрался на завод и продолжал работать до середины января 1897 года, почти закончив всю свою грандиозную работу. В это время в Москве происходили коронационные торжества, которые закончились Ходынской катастрофой: толпа в погоне за жестяной кружкой и узелком конфет была затиснута в овраг и несколько тысяч человек были раздавлены насмерть. Печальное начало царствования Николая II закончилось для него не менее печально.

Уже в Москве я получил в подарок от правления харьковского завода большой альбом фотографических снимков всех возведенных мною сооружений; надписью на альбоме была выражена мне благодарность правления. Через некоторое время мне прислали с завода именной жетон в память выпущенного тысячного паровоза. На заводе была построена тысяча паровозов в течение нескольких месяцев.

При отъезде из Харькова по отзыву директора завода и по распоряжению правления к моему содержанию в сто пятьдесят рублей в месяц было прибавлено еще по сто рублей за каждый месяц и выданы наградные в размере тысячи рублей. Я приехал в Москву богатым человеком и положил в банк на текущий счет две тысячи рублей.

По приезде в Москву я поступил на службу во вторую инженерную дистанцию и был назначен заведующим зданиями Московского военного госпиталя в Лефортове. Мне была предоставлена казенная квартира в здании бывшего Лефортовского дворца по улице Коровий брод и отпущены деньги на ее ремонт. Это была роскошная квартира в третьем этаже в пять больших комнат высотою по восемь аршин, с прихожей, ванной и кухней. Окна выходили на южную сторону и стены были такой толщины и такой теплоемкости, что мы не топили печей чуть ли не до декабря. После капитального ремонта квартиры и ее меблировки, частью привезенной из Петербурга мебелью и частью купленной вновь, мы переехали из дома отца.

С самого начала своей деятельности в военно-инженерном ведомстве, в котором я должен был прослужить по полтора года за каждый год моего образования в академии (то есть я не мог выйти в отставку ранее пяти лет), я почувствовал неудовлетворенность в работе по ремонтам и по составлению мелких смет. Ведь я уже был искушен такой интересной работой, какая выпала на мою долю в Харькове. За все время моей службы до 1905 года я имел только три новые постройки: заразный барак в госпитале, здание офицерского собрания для драгунского полка в городе Твери и часть зданий саперных казарм в Сокольниках. Остальные работы состояли исключительно из ремонтов, когда решительно не стоит иметь инженеров, на содержание которых государство несет большие расходы. Если подсчитать стоимость содержания всего состава инженерного ведомства в Москве и стоимость производимых работ, то окажется, что казна платит за надзор по работам до двадцати процентов их стоимости. Тогда как достаточно было иметь двух-трех хороших архитекторов и небольшой штат техников, которые обходились бы не более пяти процентов с сумм, истраченных на ремонт и новые постройки. Естественно, что я стал сейчас же искать работы на стороне и вскоре занял место помощника участкового инженера по постройке московской уличной канализационной сети. На этой работе я пробыл один год и могу сказать, что мне знакомы каторжные работы. Участок моих работ был за рекой Москвой, в него входили Якиманка, Калужская и ряд прилегающих переулков. Я вставал в шесть часов утра и возвращался домой в восемь вечера. Весь день я проводил на улицах, и работа моя заключалась в нивелировке и даче отметок по реперам, а также в проверке укладки под землей канализационных гончарных труб. Для этой проверки необходимо было десятки раз в день спускаться по распорам в канавы, доходящие до трех и более сажен глубины, ложиться в канаве на живот и проглядывать линию труб между смотровыми колодцами, в которые с одной стороны опускался фонарь. У нас были инструменты с зеркалом под углом в сорок пять градусов, которые можно было опускать в колодец и просматривать линию труб сверху, но инструменты были постоянно заняты, не давали ясного изображения, и все равно приходилось лезть в канавы для просмотра соединений и стыков труб. Хорошо еще если приходилось работать в сухом грунте, а при грунтовых водах я вылезал из канавы настолько грязным, что надо было надевать пальто, и на подкладке его образовывалась кора грязи. Во время перерыва в работе от двенадцати до двух часов я сидел в будке десятника, ел свою котлету с огурцом и нюхал сильный запах смоленого каната, который шел для проконопатки стыков труб. За эту работу я получал жалование в 75 рублей в месяц. Мой начальник – городской инженер В. К. Шпейер – не был привычен к подземным работам и, постоянно беспокоясь за тщательность укладки труб, заставлял нас проверять ее по нескольку раз. Однажды я застал Шпейера сидящим на краю канавы. Когда я обратился к нему с вопросами, то он ничего не ответил и только дико ворочал глазами с явными признаками душевной ненормальности. Пришлось проводить его домой. Врачи отправили Шпейера в отпуск на целый год для лечения нервного переутомления.

После этой работы я приступил к составлению смет на постройку в Москве на Бахметьевской улице нового здания Инженерного училища путей сообщения, теперешнего Института транспорта, а также к достройке и отделке дома в имении Соколово в пяти верстах от станции Химки. В Соколово я нанял для семьи дачу, совмещая работу со своими приездами на отдых два раза в неделю. Имение представляло собой удивительно красивую холмистую местность, пересеченную глубокими оврагами; ее называли русской Швейцарией. Это была историческая местность, там происходили соколиные охоты во времена Ивана Грозного. Соседняя деревня Куркино или Скуратово была вотчиной Малюты Скуратова, а про село Кобылья Лужа можно прочесть в романе Алексея Толстого «Князь Серебряный». В Куркине жил поп, который заговаривал от пьянства, и пьяницы из Москвы гуляли и безобразничали последний раз в местном кабаке. После жалоб помещика московскому митрополиту попа перевели в село Нахабино, где он продолжал свои заклинания пьяниц. Рядом с Куркиным было имение знаменитого доктора Захарьина, и после его смерти здесь была выстроена большая больница. В Соколове была дача, на которой в свое время жил знаменитый Герцен; он оставил на стенах своего кабинета записки с собственноручной подписью.

В Соколове была церковь, в которой я сделал новый мозаичный пол и осенью этот пол покрыли маслом; зимой масло застыло, а весной выступило крупными каплями. Поп этой церкви пытался организовать чудо и распространял слух, что пол церкви «точит миро», но его быстро угомонили.

В военном госпитале, зданиями которого я ведал целых пять лет, были удивительные порядки. На отопление зданий расходовались громадные суммы, и вновь назначенный начальник госпиталя уверял, что на дровах можно составить экономию до двадцати пяти тысяч рублей в год и что на пропитание больных солдат отпускаются такие суммы, что он может кормить их рябчиками. Действительно, новый начальник сделал в первый год своего управления экономию на одних дровах в двадцать тысяч рублей и прекрасно кормил больных; на следующий год экономия на дровах была только десять тысяч, а еще через год был перерасход, объясняемый суровой зимой, и больных кормили опять скверно. Когда московский главнокомандующий генерал Костанда пожелал ревизовать порядки госпиталя, то ему намекнули, что все цветы и растения в его казенной квартире доставляются из оранжереи госпиталя, поэтому он тоже принимает участие в нелегальных расходах госпиталя, и честный генерал должен был замолчать. Не лучше порядки были заведены и у нас, в инженерном ведомстве. Все строительные работы, ремонты и очистки дистанция производила исключительно через подрядчиков; когда подрядчик должен был получать деньги, то он являлся в кабинет начальника дистанции и вносил деньгами десять процентов с суммы своей получки, после чего получал ассигновку. Порядок этот строго соблюдался во всех дистанциях Московского округа, и начальники дистанций были распределителями получаемых сумм. Кто и сколько получал при дележке, я не знаю, но однажды мне передали пакет с тремястами рублей, который я отправил обратно начальнику дистанции через своего денщика, показав ему содержимое пакета. Однако нежелание подчиниться установленным порядкам преследовалось, и одного моего товарища для пользы службы сослали в Хабаровск, а другой, сказавшись больным, пролежал несколько месяцев в госпитале и с трудом ушел в преподаватели Александровского училища. Мне удалось отстоять свою независимость только потому, что мой дядя, военный инженер, был членом Государственного совета, и боялись, что я поставлю его в известность. Наивная жена моего начальника дистанции рассказывала, что она никак не предполагала, что место ее мужа столь доходно и что он зарабатывает двадцать тысяч в год, тогда как официального жалования он получал только три тысячи в год.

В Главном инженерном управлении в Петербурге места, чины и ордена продавались чуть ли не по таксе, и начальники дистанций ездили туда на поклон. При мне приехал в Москву новый начальник инженеров округа, и на ремонт его казенной квартиры было истрачено тридцать тысяч рублей, тогда как эта квартира была отремонтирована только два года назад.

Получив работу по составлению сметы на постройку Инженерного училища, о чем я уже упоминал, я применил свой способ разработки сметы на большое здание. Сначала я проставил на планах все необходимые размеры, по которым точно определил количество работ в полном их объеме с сохранением всех арифметических и геометрических подсчетов для возможности их поверки и удобного пересчета в случае замены одной работы другой; это составляло первую часть сметы, так называемое исчисление количества работы. Вторую часть сметы составляло подробное описание работ с общими итогами исчисления их количества, единичными ценами на каждую работу по расценочным ведомостям и итогам стоимости каждой работы в целом; эта часть была настольной книгой при постройке и по ней можно было судить об экономии и перерасходах по каждой работе. Третья часть давала подсчет количества материалов и рабочих рук, определенный по Урочному положению; если в третьей части проставить единичные цены на рабочих и на материалы, то общий итог расходов должен был сходиться с итогом второй части, и это обстоятельство служило поверкой правильности исчислений. Кроме того, третья часть сметы давала данные для закупки материалов как при хозяйственном, так и при подрядном способе работ. Такой порядок составления сметы оказался очень удобным, объем сметы был не громоздким, и в смете легко было разобраться и получить необходимые данные.

Результатом моей работы было обращение ко мне со стороны архитектора Р. И. Клейна [35], который получил постройку здания Музея изящных искусств, и которому была необходима подробная смета на постройку этого здания. После составления сметы Р. И. Клейн пригласил меня своим заместителем по надзору за постройкой, так как по договору с Московским университетом, при котором должен был состоять музей, Клейн обязывался иметь своего заместителя из архитекторов или инженеров. На постройке Музея изящных искусств я пробыл двенадцать лет, которые составили длительный этап моей деятельности и имели большое влияние на мое архитектурное развитие и на мою дальнейшую работу, поэтому я позволю себе более подробно остановиться на этом периоде.

Дело о постройке Музея изящных искусств при Московском университете тянулось несколько лет; был объявлен конкурс на составление проекта музея, имелись премированные проекты, но к постройке нельзя было приступить из-за недостатка средств. Р. И. Клейн, имевший в Москве много знакомств и связей среди состоятельных людей, первым долгом счел необходимым обратиться к великому князю Сергею Александровичу, который был тогда московским генерал-губернатором, с предложением принять на себя звание почетного председателя комитета по сооружению здания музея. Заручившись согласием этого высокопоставленного лица, который должен был использовать свое влияние среди высшей знати в Петербурге, Клейн объехал Морозовых, Поляковых, Юсуповых, Третьяковых и многих других московских денежных тузов, столь падких на всякие звания и ордена. Он обещал им, что залы музея будут названы их именем, в результате подписка дала сумму около восьмисот тысяч рублей, с которыми уже можно было приступить к началу постройки. Несмотря на некоторое сопротивление московской городской управы, был отведен участок земли на Волхонке, так называемый Колымажный двор, окруженный со всех сторон проездами; построены временная деревянная контора и окружающий забор. В один прекрасный день Клейн, профессор Цветаев[36] и я с полбутылкой водки и фунтом колбасы отпраздновали в конторе первую закладку здания Музея изящных искусств. Премированные проекты здания музея без денежных приложений были отставлены, а непремированный, но с приложением сотен тысяч был принят, и мы быстро приступили к разбивке здания и выведению фундаментов.

Постройка музея длилась двенадцать лет не только из-за сложности постройки и богатства отделки, но главным образом потому, что все средства на его сооружение черпались из пожертвований частных лиц, и мы часто нуждались в деньгах до такой степени, что порой жалование десятникам и сторожам уплачивали из своего кармана.

Такое положение длилось до тех пор, пока не удалось привлечь к делу постройки некоего Нечаева-Мальцева, удивительного дореволюционного типа петербургского придворного, все стремления которого были направлены исключительно к достижению высших чинов и знаков внешнего отличия. Семья Нечаевых, состоящая их двух братьев и двух сестер, кто были их родители я не знаю, находилась на попечении своего дяди, состоятельного коммерсанта Мальцева. Во время турецкой войны Мальцев занимался подрядами и снабжал армию различными предметами и главным образом холстом. Дела его шли прекрасно, но он не отдавал себе отчета в выгодности своих финансовых операций до самой своей смерти. По духовному завещанию он оставил одному из своих племянников и каждой из племянниц по триста тысяч рублей, а что останется от его состояния, завещал своему любимцу, второму племяннику – Юшеньке. И вот Юшенька получил кругленькое состояние в сорок миллионов рублей, несколько имений, заводы во Владимирской губернии на Гусе, прибавку к своей фамилии и стал Юрий Степанович Нечаев-Мальцев. Поселился он в богатом особняке в Петербурге на Сергиевской улице, чтобы быть поближе к царскому двору. Во времена постройки музея Нечаев-Мальцев был уже гофмейстером двора, задавал в зимнем саду своего особняка, где росли пальмы прямо в грунте, балы с высочайшими особами, украсил главный вестибюль скульптурой Канова и гостиные – живописью Айвазовского и жаждал получить звание обергофмейстера, чем и воспользовались для окончания постройки музея. Нечаеву-Мальцеву была обещана приставка «обер» и вышитый золотом ключ на задней нижней части мундира в день открытия здания музея в Высочайшем присутствии. Он терпеливо выжидал исполнения своей заветной мечты, разыгрывал роль мецената и отдавал приказы своему главному московскому управляющему на выдачу денег для постройки музея, которые, в общем, составили сумму в полтора миллиона рублей при общей стоимости постройки в два миллиона триста тысяч. Но надо быть справедливым к памяти этого человека: он стал увлекаться делом постройки, часто ее посещал, упорно боролся со своим управляющим Кельиным, который постоянно ему шептал, что деньги валятся в помойную яму, и охотно шел навстречу всем нашим предложениям. Удивительно, что его управляющий Кельин, постоянно совавший палки в колеса нашего дела и ни разу не посетивший постройки, в конце концов переменил свое мнение. Увидав законченное здание, он каялся перед своими сыновьями в своем заблуждении и сам помогал нам в получении средств на его оборудование предметами скульптуры.

Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина

Москва, ул. Волхонка, 12

По итогам конкурса проектов, проведенного Академией художеств по просьбе Московского университета, архитектором Музея изящных искусств был выбран Роман Иванович Клейн. С 1898 года в сооружении здания участвовал инженер И. И. Рерберг. Здание строилось по последнему слову музейной практики и строительной техники, ему придали вид античного храма. Электрического освещения в музейных залах не планировалось. Был открыт в 1912 году под названием «Музей изящных искусств имени императора Александра III при Императорском Московском университете».

Инженерная академия дала мне прекрасную подготовку в области инженерного искусства и знаний, но в архитектурном отношении я был развит недостаточно и ясно сознавал, что не могу еще выступать в роли вполне самостоятельного строителя. Наша профессия весьма заманчива, мы, как говорят, строим себе памятники при жизни, и поэтому надо быть сугубо осторожным и не настроить себе памятников, за которые придется краснеть тоже еще при своей жизни. Я сознательно проработал в качестве сотрудника архитектора Клейна десять лет, не выступая самостоятельно, чтобы пополнить пробелы своих знаний. Клейн не был талантливым архитектором, несмотря на окончание Академии художеств, но он был умным человеком и добросовестным исполнителем порученного ему дела; я учился не у него, а на его постройках, и пользуясь его первоклассной архитектурной библиотекой. Постройка здания музея была ареной для изучения классической архитектуры; попутно с этой постройкой я работал на многих других постройках Клейна и часто вел их совершенно самостоятельно. За десять лет я прошел хорошую практическую школу по архитектуре и мне совершенно понятен тот антагонизм, который всегда существует между архитекторами и инженерами. И та и другая стороны неправы, когда относятся без должного внимания к той части дела, которая им менее знакома, и придают особое значение своей, более узкой специальности. Архитектурные формы не ласкают глаз, когда они неконструктивны, и всякая конструкция груба и неинтересна, если она выражена без архитектурной обработки. Я не употребляю слов «красивая» или «некрасивая», потому что это понятие слишком относительное, в особенности в настоящее время, когда всеобщее внимание архитекторов обращено исключительно на то, как бы придумать такую «штуку», которую раньше не делали. Все это оправдывается новым революционным направлением, маскируемым названием «пролетарской архитектуры», а пролетарии говорят: «Нам фабрики-то уже надоели, вы нам дайте с колоннами!»

Я не употребляю слов «красивая» или «некрасивая», потому что это понятие слишком относительное, в особенностив настоящее время, когда всеобщее внимание архитекторов обращено исключительно на то, как бы придумать такую «штуку», которую раньше не делали.

При постройке здания музея мне пришлось ознакомиться со многими интересными архитектурными и инженерными деталями. Каменная кладка стен и фундаментов велась на смешанном растворе, который тогда еще плохо прививался; все клали на извести или на растворе чистого портландского цемента с песком, употребляя для экономии цемента тощие растворы или заменяя портландский цемент романским. Я считаю, что при кирпичной кладке всегда лучше применять жирные растворы и экономить цемент, заменяя часть его известью; достаточно малое прибавление в раствор портландского цемента, чтобы заставить его быстро твердеть, а кладку – быстро сохнуть.

Смешанный раствор состоял из одного объема цемента, двух объемов извести и девяти объемов песку. Для приготовления раствора был построен завод с керосиновым двигателем; цемент тщательно перемешивался с просеянным сквозь сито песком, и к этой смеси прибавлялось известковое молоко из бака, куда архимедовым винтом подавалась известь из ряда творильных ям. Раствор выходил совершенно готовым, как сливочное масло, и, всегда однообразный, шел на постройку. Кирпич мы покупали на заводах, и стоил он с доставкой на место постройки от 15 до 20 рублей. Рабочие каменщики были от подрядчиков, которые обычно формировали свои артели, нанимая рабочих на весь сезон, то есть от 1 апреля до 1 декабря. За восемь месяцев работы каменщики первой руки получали от ста до ста двадцати рублей, а рабочие более низкой квалификации – от шестидесяти до восьмидесяти рублей при готовых квартирах или бараках и с полным содержанием. Кормили рабочих хорошо, я сколько раз пробовал жирные щи с мясом и кашу со свежим салом. Для питья у нас в бараках круглые сутки стояли бочки со сладким квасом. Работа начиналась в шесть часов утра и кончалась в восемь вечера (с двумя перерывами по часу и одним – двухчасовым, когда рабочие обедали и обязательно спали). Такие работы, как мощение лесов и подноска балок, часто производились вечером после шабаша и оплачивались водкой; при цене водки три рубля за ведро подрядчики, конечно, сильно выгадывали.

Когда мы вышли кирпичной кладкой из земли, то была совершена обычная торжественная закладка здания с попами и высокими особами. При закладке готовились два белых камня, между которыми клали на бронзовой доске акт закладки и денежные монеты; все это замуровывалось в стену. При закладке музея акт, приготовленный в виде рисунка на пергаменте, был заключен в толстый стеклянный цилиндр с притертой пробкой. На резном деревянном блюде была приготовлена целая куча золотых и серебряных монет, и приглашенные гости клали их по одной и по две, но, когда очередь дошла до великого князя Владимира Александровича, он запустил в кучу денег свою большую руку и высыпал целую горсть золота. Когда гости разошлись, и надо было приступить к заделке камней, я велел рабочим поднять верхний камень и взять из-под него деньги во избежание соблазна ломать стену и добывать деньги потом. Облицовка цоколя здания велась из серого сердобского гранита с прокладкой по швам полосами рольного свинца; свинец придавливался тяжестью камней, с лица обрезался и расчеканивался, так что швы получались герметически закрытыми, а образовавшийся в скором времени свинцовый гнет делал шов стойким на вечные времена.

При постройке мавзолея Ленина я был приглашен в Институт сооружений на совещание по вопросу гранитной кладки и твердо отстаивал свою точку зрения на единственно рациональный способ обработки швов. Он применен не был, и теперь на мавзолее постоянно из швов идут потеки, и чуть ли не ежедневно рано утром их вытирают тряпками. Местами на парапетах гранитные камни уже разошлись, и в дальнейшем проникшей в швы и замерзшей влагой камни будут сдвинуты с места, тогда пусть найдут в архивах мою докладную записку и вспомнят, кто был прав. Через год после сооружения мавзолея уже приходится менять мраморные ступени лестниц на гранитные и деревянные, обшитые бронзой входные двери – на металлические. Вот пример необходимости использования опыта прошедших лет.

К решению вопроса об облицовке стен здания музея естественным камнем отнеслись чрезвычайно серьезно. Мы не хотели останавливаться на образцах заграничных камней не только потому, что хотели использовать по возможности русские материалы, но и потому, что более суровый климат Москвы мог оказать вредное влияние на материалы, которые в остальной части Европы признавались вполне стойкими. Испытанный гранит мы считали не соответствующим тем греческим архитектурным формам, которые были предложены при обработке фасадов. Архитектурные формы всегда требуют соответствующего материала; насколько может быть интересна гранитная дорическая или египетская капитель, настолько этот материал не подходит для вырубки тонкой коринфской капители, даже при ее стилизации. Раз мы остановились на ионическом стиле и приняли за прототип древнее сооружение Эрехтейона[37], нам нужен был мрамор или другой вид известняка, хорошо сопротивляющийся действию длительных морозов. Мы обратили внимание на здание Храма Спасителя, где облицовка, хотя и замазанная краской, сохранилась очень хорошо. Обратившись к истории постройки этого храма, мы узнали, что он облицован подмосковным доломитом, так называемым протопоповским мрамором. Ломки этого камня весной заливаются половодьем, и после добычи его подвергают длительной сушке, поэтому храм и строили двадцать лет и, потеряв терпение, верхний барабан не облицевали, а покрыли штукатуркой, окрасив все сооружение однотонной краской. Мы заказали выломать партию этого камня и подвергли его испытанию.

Мавзолей В. И. Ленина

Москва, Красная площадь

Авторы проекта – Исидор Француз и Алексей Щусев. Строился с 1924-го по 1930 год, первое и второе здания мавзолея были деревянными. По первому заданию Алексей Щусев должен был срочно спроектировать и построить временный мавзолей, на возведение которого отводилось трое суток – ко дню похорон В. И. Ленина. Известно, что А. Щусев создал проект здания за несколько часов. В 1924 году правительство поручило перестроить склеп в монументальном ключе. Были предложены памятник-дворец, огромная статуя и высокая башня с вращающимся земным шаром на вершине. В итоге проекты были отвергнуты, второй деревянный мавзолей стал более ранним вариантом современного гранитного. В 1925 году был объявлен международный конкурс на проект каменной усыпальницы В. И. Ленина, но затем было решено принять во внимание предыдущий вариант мавзолея. А. Щусев создал новый проект на основе старых эскизов и выполнил макет из гранита, его проект утвердили.

Лабораторные испытания на замораживание дали неудовлетворительный результат, а доставленные на постройку полтораста больших камней в первую же зиму почти все дали трещины.

Камни эти пошли на внутренние отделки в других зданиях и при таких условиях оказались прекрасным материалом. Наши изыскания пошли дальше, до Урала, и около города Златоуст был обнаружен богатейший слой белого мрамора, который в верхних своих слоях вполне выдерживал самые энергичные опыты на замораживание после кипячения образцов в воде. Дальнейшие изыскания показали, что такими прекрасными свойствами обладают лишь камни верхних слоев, родившиеся при суровых условиях климата и уже имеющие трещины, почему при ломках не удавалось получить камни больших размеров. Более глубокие слои оказались менее устойчивыми, а образцы, добытые на большой глубине, представляли из себя нежный статуарный сорт мрамора с розовым оттенком и мелким зерном, не уступающий высшим сортам каррарского мрамора. Мы остановились на Урале, несмотря на дальность транспорта, открыли ломки и вывезли около миллиона пудов камня [38], оставив на месте несколько миллионов пудов отвалов, которые до сих пор снабжают Москву уральской мраморной крошкой для штукатурки фасадов и которые, между прочим, в 1918 и 1919 годах прибавлялись для веса в продаваемую соль. Чтобы иметь камни большого размера, как, например, архитравные[39] камни, идущие по колоннам, мы обратились в Норвегию и там получили совершенно однородный камень, с той лишь разницей, что уральский мрамор содержит большое количество железа и со временем становится бурым, а норвежский не имеет железа и остается белым или серым. Для барельефа на среднем выступе переднего фасада мы выбрали самый твердый сорт синего итальянского мрамора. Обратив внимание на мраморную облицовку Исаакиевского собора, вокруг которого многие годы передвигались коренные леса, мы узнали, что леса служат не только для ремонта трещин вследствие осадки здания, но и главным образом для починки облицовки, которая была произведена из мрамора отдельно от кладки стен и укреплена железными анкерами. Еще при постройке собора архитектора Монферрана предупреждали о непрочности железа в условиях климата Петербурга, но он сослался на пример облицовки собора Петра в Риме и остановил свой выбор на железных анкерах. Отдельные камни облицовки стали выпадать не только потому, что анкера ржавели насквозь, но и потому, что увеличение объема железа при ржавлении разрывало камни. При ремонте приходилось вынимать каждый камень облицовки, многие заменять новыми, а вместо железных анкеров вводить бронзовые. Для работ по облицовке фасадов музея были привлечены итальянские рабочие, преимущественно из Северной Италии и города Милана; это – прекрасные рабочие, которых можно встретить по всем странам земного шара. Они разделяются на чернорабочих «скарпелоно» – для простой обтески камней и мастеров «финиторы» – для вырубки капителей и орнамента. Кроме итальянцев были у нас и русские каменщики. Они работали хорошо, вырубали орнаменты по тем же шаблонам и теми же инструментами, но работа их не была такой искусной и такой живой, как у итальянцев, так же как машинная вышивка не бывает столь художественной, как ручная, и как певец любой национальности не поет так хорошо, как итальянец.

Ломка камней на уральских карьерах и все дело облицовки здания было поручено фирме Георгия Листа. Все фасадные камни были пронумерованы и размеры их были точно определены, чтобы не везти излишнего груза. Стоимость облицовки определилась в один рубль за кубическую четверть аршина, считая материал, его обделку и укладку на место. По обеим сторонам стен были построены леса во всю высоту здания, и по верху лесов передвигался по рельсам кран с лебедкой, по канату которой поднимали все камни. Гладь облицовки состояла из камней толщиною в шесть вершков для ложковых камней и в девять вершков для тычковых; таким образом, камни имели полную перевязку с кирпичной кладкой стен и, кроме того, в каждом ряду укреплялись железными анкерами, покрытыми асфальтовым лаком. Размеры швов между камнями облицовки были определены на основании осадки кирпичных стен на швах, для чего были проведены опыты при смешанном растворе, и ширина шва была определена в три тысячные сажени, или в шесть миллиметров. Толщина кирпичной кладки за мраморной облицовкой велась в полтора кирпича за тычками и в два кирпича за ложками, так что общая толщина стены получалась в три кирпича, или в восемнадцать вершков. Насколько такая толщина стен удовлетворяла тепловым условиям, я буду говорить при описании системы отопления музея. Отдельные камни для колонн соединялись кубиками из того же мрамора вместо деревянных шипов, которые употребляли греки при соединении отдельных барабанов колонн. Две дорические колонны за портиком парадного входа были сделаны из цельных камней полированного валаамского гранита с острова Валаам на Ладожском озере. Этот гранит обладает особым свойством оставаться светло-серым после полировки, тогда как все остальные сорта гранитов после полировки становятся темными.

При разработке рабочих чертежей и шаблонов облицовки мы пользовались гипсовыми слепками с греческого храма Эрехтейона, сделанными с натуры без реставрации; это был подарок греческой королевы, и мы соблюдали пропорции частей с точностью до миллиметра, увеличивая их примерно в два с половиной раза. Поэтому Клейн был совершенно спокоен за пропорции, но мне кажется, что он был не вполне прав, так как детали небольшого храма мы увеличивали более чем в два раза и только шесть колонн небольшого портика превратили в длинную колоннаду по всему фасаду. Многие находили и теперь находят, что стебли колонн тонки, и они отчасти правы, потому что, если смотреть на фасад с близкого расстояния, то темная медная черепичная крыша колоннад не видна, и кажется, что колонны нагружены сзади стоящей высокой стеной и несут значительную нагрузку. Если же отойти дальше, то крыша колоннады отрезает ее от задней стены и впечатление меняется.

Залеман прекрасно знал анатомию мужского тела и животных, но был ярым антифеминистом и за всю свою жизнь не сделал ни одного слепка женской фигуры.

Барельеф над средним портиком был заказан скульптору Залеману[40], профессору Академии художеств, и должен был изображать олимпийские игры. Отлитые гипсы барельефа, или, вернее, горельефа, были отправлены в Одессу, куда доставлялись морем громадные мраморные плиты из Италии, так что и вырубка барельефа из мрамора производилась в Одессе скульптором Мормоне, учеником Залемана. Залеман прекрасно знал анатомию мужского тела и животных, но был ярым антифеминистом и за всю свою жизнь не сделал ни одного слепка женской фигуры.

Барельефы за боковыми колоннадами представляли собой копии с барельефов Парфенона и были вырублены в Германии скульптором Армбрустером[41], с которым мне пришлось опять иметь дело через несколько лет – он лепил барельефы на полукруглой части здания Северного страхового общества у Ильинских ворот.

Подвальный этаж здания музея был перекрыт железобетонными коробовыми сводами с распалубками пролетом около одиннадцати метров, их рассчитывал инженер Лолейт[42]. Первый этаж имел перекрытие железными клепаными балками, по которым были положены через метр мелкие десятисантиметровые прокатные балочки и между ними сделаны бетонные плиты. При цене прокатных балок в 1 рубль 20 копеек за пуд и клепаных – 3 рубля за пуд перекрытия прокатными балками выгодно делать только при пролетах не более четырех сажен; при пролетах же большей величины клепаные балки обходились дешевле, потому что их вес был значительно меньше. Перекрытие вторых этажей было сделано решетчатыми фермами, причем верхний пояс ферм имел уклоны в обе стороны, на эти фермы в крайних узлах опирались стропила системы Полонсо. По нижнему поясу ферм уложены деревянные переплеты с матовыми стеклами на уровне потолка зал, а по верхнему поясу идут переплеты второго ряда стекол. По стропилам с уклоном в сорок пять градусов крыша имеет третий ряд стекол. Пространство между первым и вторым рядом стекол обнесено теплой пробковой стенкой, чтобы теплый воздух помещений не проникал на чердак и не вызывал конденсации паров. Ко всем стеклам имеется легкий доступ для их протирки. Все железные конструкции были выполнены московским заводом братьев Бромлей[43].

Мы получили от правительства разрешение на беспошлинный ввоз из Германии железных прокатных балок и метлахских[44] плиток для полов. Немецкие железные балки с провозом до места постройки обходились нам в 85 копеек за пуд при цене русских в 1 рубль 20 копеек, а метлахские плитки лучшего завода «Виллеруа и Бох» обходились около двух рублей за квадратный метр.

Железные переплеты окон с отделкой их медными карнизами выполнял варшавский завод Гостынского. Когда хозяин этого завода приехал к нам в Москву и привез чертежи и образцы, мы, не задумываясь, сдали ему работу, настолько его предложения были для нас новыми и рациональными. Завод прекрасно выполнил работу и особенно искусно были сделаны приспособления для открывания фрамуг окон. Для штукатурных работ был приглашен итальянский мастер Аксерио, который только что приехал из-за границы и начал работать в Петербурге. Отклоняюсь от темы и думаю, почему во время войны с немцами Петербург переименовали в Петроград? По-моему, более благозвучно было бы сделать точный перевод и назвать его Город Петра, а в дальнейшем Город Ленина, Город Сталина и так далее.

Аксерио ввел в штукатурные работы новые приемы. Внутренняя штукатурка стен ранее велась известковым раствором без алебастра, который как материал чрезвычайно гигроскопичен, способствует поглощению влаги, увеличивается в объеме и потому опасен, если попадает в бетонное основание. Работа по оштукатурке чистой известью более сложна, потому что ее приходится накладывать несколькими слоями и следует давать слоям затвердеть, но в результате получается очень твердый слой штукатурки, затертый с крупным песком, который окрашивается масляной краской без шпатлевки и имеет красивый вид шагрени.

Задний и части боковых фасадов были оштукатурены с мраморной крошкой, причем для грунта и верхнего слоя употреблялся не портландский цемент, а естественная пуццолана[45], которую мы получали в бочках из Италии и которая обходилась нам в одной цене с известью, то есть по 22 копейки за пуд. Штукатурка эта до сих пор держится хорошо и не дала трещин. Для искусственного мрамора был выписан из Берлина специальный мастер, которого мы просили сделать на стенах центрального зала второго этажа мраморную штукатурку с разрезкой камней тонким швом, а жилки мрамора направить в разные стороны, чтобы они пересекались у швов под углом и подчеркивали расположение отдельных камней. Мастер сделал образец, который нам очень понравился, однако его совершенно не удовлетворил, и он стал настаивать на том, что жилки искусственного мрамора обязательно должны идти справа налево, в обратную же сторону их никогда не делали. Сначала мы приняли это за шутку, но когда мы остановились на своем первоначальном решении, то мастер стал увеличивать порцию пива, которое всегда «сопровождало» его работу, и, наконец, порция была настолько велика, что он стал проявлять признаки опьянения. Через некоторое время он явился в контору и заявил, что не может работать так, как его не учили, и что он уезжает домой. Мы, конечно, его не задерживали, и итальянские штукатуры прекрасно закончили работу по искусственному мрамору на стенах и колоннах.

Для потолков в виде сводов и с кессонами Аксерио впервые в Москве предложил штукатурку по системе «рабица». Его мастера искусно приготовляли из толстой проволоки каркасы любого рисунка, укрепляя их к балкам и к костылям, вбитым в бетон. Затем обтягивали каркасы железной сеткой с отверстиями в один сантиметр и по сетке накладывали грунт из раствора извести с песком, прибавляя для вязкости столярный клей и телячью шерсть. Получалась твердая корка толщиной около сантиметра, не разрушающая железную проволоку сетки, потому что в ней не было алебастра. Прикосновение алебастра к железу сейчас же вызывает ржавчину и образование сернистого железа. Поверх корки вытягивались сложные профили карнизов и поясков уже чистым гипсом, и поверхность штукатурки получалась как полированная для восприятия окраски и живописи. Аксерио выполнял самые сложные рисунки потолков, например, в Римском зале им был выполнен сводчатый ажурный потолок, состоящий из отдельных рамок таврового железа, соединенных заклепками и снизу оштукатуренных по сетке; в рамки вставлены стекла и штукатурка покрыта мелкими золочеными римскими орнаментами.

Работы по отделке парадной лестницы настоящими и цветными мраморами производились фирмой Георгия Листа; нам навезли такое большое количество образцов мрамора, что я потерял уважение к этому дорогому материалу, тем более что большинство образцов были неинтересны, в особенности мрамора пиренейских гор и некоторые цветные итальянские. Одни напоминали бумагу для переплетов книг, другие походили на испорченное мясо или сало, а некоторые однотонные были похожи на обыкновенную окраску. Лучшими сортами были мрамора венгерские и греческие. Среди последних особенно выделялся как по красоте, так и по твердости зеленый фессалийский мрамор, мы употребляли его для полировки остальных сортов. Зеленый мрамор Италии, так называемый «вер-антик», тоже был очень красив, но гораздо грубее. Мы получали по выбранным нами образцам большие куски цветных мраморов и на месте постройки их распиливали на тонкие доски. Для полировки мрамора его сначала трут до совершенно гладкой поверхности, затем все выбоины и мелкие трещины заливают шерлаком[46] с мраморной пылью и потом уже трут до получения глянца. При установке облицовки на место доски ставят по маякам, выступающим на 1,5–2 сантиметра от стены, укрепляют медными анкерочками в торец и заливают тощим цементным раствором. Большие колонны из цельных кусков венгерского мрамора мы получали в неотесанном виде, и, когда приехали чиновники таможни для определения пошлины на эти камни, мы их обманули. Дело в том, что пошлина на ввоз гранита, которого в России очень много, небольшая, раз в десять меньше, чем пошлина на ввозимый мрамор. Мы убедили неопытных в этом деле чиновников, что доставленные камни – гранитные, а не мраморные, и не требуют взимания пошлины.

Мы убедили неопытных в этом деле чиновников, что доставленные камни – гранитные, а не мраморные, и не требуют взимания пошлины.

Все лепные и бронзовые работы исполнялись мастерской В. Л. Гладкова; бронзовые ажурные двери главного зала представляют шедевр этого искусства. Гладков, теперь уже старик семидесяти четырех лет, собственноручно выполнил все скульптурные работы при отделке фасада здания военной школы имени ВЦИК в Кремле.

Вся живопись потолков музея была выполнена художником И. И. Нивинским[47].

Я помню, как-то однажды ночью меня разбудили по телефону и сообщили, что в музее пожар. Насколько мог быстро я оделся, разбудил на близлежащем дворе, около Лефортовского дворца, своего извозчика и поехал на Волхонку, где застал уже разыгравшийся пожар в первом этаже здания музея. Горели ящики с гипсами, присланными из-за границы в качестве экспонатов. Пламя от сухих досок ящиков и стружек укупоренного материала поднималось высоко и лизало потолок зала. Я боялся за железные балки потолка, которые могли раскалиться и прогнуться. Но через некоторое время пожарным удалось залить огонь, и когда рассеялся дым, можно было рассмотреть состояние потолка: он оказался закопченным, покрытым мелкими трещинами. Однако слой штукатурки и сетка «рабица» спасли железные балки и стойко выдержали высокую температуру: мы на опыте проверили огнестойкость штукатурки по системе «рабица».

При решении вопроса о системе отопления и вентиляции здания музея мы понимали, что расположение нагревательных приборов системы водяного отопления среди архитектурных и скульптурных предметов, которые должны были наполнить залы, являлось бы дисгармонией. Кроме того, большая высота помещений и стеклянные потолки залов второго этажа, может быть, потребовали бы расположения второго яруса приборов. Я неуверенно предложил систему духового отопления, но оно было отвергнуто по той причине, что дает много пыли. Вопрос был перенесен для решения наиболее компетентными лицами, которыми признавались профессор Инженерной академии Веденяпин[48] и его ассистенты. Мы отправились в Петербург и, к моему удовольствию и гордости, Веденяпин предложил систему духового отопления с камерами, оборудованными гладкими трубами водяного отопления. Далее уже мы решили нагревать воду в камерах паром, проложив паропроводы в туннелях, и получили систему паровододуховую с одной центральной котельной, оборудованной паровыми котлами. Детальная разработка проекта и само осуществление системы отопления были переданы конторе Залесского и Чаплина[49], того самого В. М. Чаплина, который уже в революционное время был наиболее популярным профессором по своей специальности. Кстати, такие знатоки своего дела, как профессора Кошкаров и Мержвинский, начинали свою деятельность в той же конторе Залесского и Чаплина.

Проект отопления музея, разработанный во всех деталях, не являлся совершенным только по той причине, что проект самого здания был сделан не одновременно с проектом отопления. Это наблюдается и в настоящее время, являясь большим недостатком при проектировании зданий. Я считаю, что техник, которому поручается составление даже эскизного проекта нового здания, должен быть всесторонне развит во всех областях своего дела. Приступая к составлению проекта, следует иметь в виду все детали оборудования здания не только системой отопления, но и системами водопровода, канализации, водостока и так далее. Только тогда можно будет избежать тех неудобств, переделок и ломок, которые приходится делать из-за несвоевременно составляемых проектов дополнительного оборудования. Система отопления музея, связанная с системой приточной вентиляции, так как все духовые камеры имеют притоки наружного воздуха, работала хорошо и вполне удовлетворяла своему назначению, когда экспонатами музея были только предметы архитектуры и скульптуры. Единственный недостаток, который мы замечали, – это образование тонкой полоски инея в наружных углах здания, когда внутренняя температура падала ниже плюс четырнадцати градусов по Цельсию. Если бы на большой поверхности наружные стены были сделаны на полкирпича толще, а за облицовкой нигде не оставалось бы менее двух кирпичей, то этого явления в наиболее промерзаемых углах здания не наблюдалось бы. Когда же в революционное время часть залов музея использовали для выставки картин, частью привезенных из Румянцевского музея и частью собранных по помещичьим усадьбам, влажность помещений увеличилась, и пришлось поставить дополнительные приборы парового отопления около некоторых наружных стен, которые промерзали на большую глубину, чем требовалось. Это служит наглядным доказательством того, что установленная законом дореволюционного времени толщина наружных стен в два с половиной кирпича для московского климата есть минимальная для отапливаемых зданий и в особенности для зданий жилых. Назначение наружных стен состоит не только в том, чтобы ограждать внутренние помещения от внешней низкой температуры, потому что этого можно достигнуть и в палатке из холста, поставив в ней самовар и набив много людей. Стены жилого здания кроме преграды должны служить и для аккумуляции тепла, которое отдается ими во время перерыва в топке. Стена толщиною в два с половиной кирпича промерзает на две трети своей толщины, и только одна треть имеет более высокую температуру, которую она отдает в помещение во время перерыва в топке и этим поддерживает равномерную температуру помещений. Внутренняя поверхность наружных стен должна быть теплой и сухой настолько, чтобы близстоящий человек не отдавал своего тепла для их нагревания и просушки, в противном случае человек испытывает то состояние, при котором говорят, что от стен и окон несет холодом, и которое так вредно отражается на состоянии здоровья. Производить топку жилых помещений круглые сутки слишком неэкономично, помимо расхода большего количества топлива надо еще иметь вместо двух истопников не менее шести человек, и этот эксплуатационный расход никогда не может покрыться той экономией в кирпиче, которую мы получим при уменьшении толщины наружных стен. Когда закончили постройку Мраморного дворца между Марсовым полем и набережной Невы и за мраморной облицовкой положили лишь полтора кирпича, то наружные стены во многих местах промерзали и пришлось на наружных стенах сбить всю внутреннюю отделку и утолщать их кирпичом. На основании сказанного я глубоко возмущаюсь предложениями неопытных архитекторов и инженеров «загонять» экономию на кирпиче и строить наружные стены в два и даже в полтора кирпича. Государство не имеет права экономить средства за счет здоровья своих граждан, да и какую же экономию можно получить, когда кирпичная кладка обходится в 30 % всей остальной стоимости дома, а уменьшение ее толщины на полкирпича – лишь в 6 % общей стоимости! Необходимо обратить все внимание на транспорт – единственную причину дороговизны кирпича, так как глины и торфа у нас такое количество, что кирпич должен быть самым дешевым материалом.

Мы утешаемся тем, что говорим: нам не надо построек на сотни лет, потому что через десятки мы выстроим новые, но ведь временные постройки служат для кратковременного пребывания в них людей, а не для временного их существования.

Граждане не должны и не будут жить в таких домах, в которых они постоянно испытывают чувство холода.

Здание Музея изящных искусств было закончено постройкой и оборудованием в 1901 году, и торжественное его открытие было произведено в присутствии царской семьи. Многочисленные дочери Николая II были одеты в плохо сшитые белые платья и имели вид провинциальных девиц. Когда младшей из них поднесли в подарок большую куклу, то она, посмотрев на мать и отца, сказала: «Я возму», грубо произнося первый слог слова, а вдовствующая императрица вела себя настолько развязно, что вызывала наше удивление. После открытия музея лица, принимавшие участие в его постройке, начали получать награды: Нечаев-Мальцев получил своего «обера», директор музея профессор И. В. Цветаев получил звание почетного опекуна с арендой в пять тысяч рублей в год, архитектор Клейн – чин действительного статского советника и звание академика. Мне предполагалось привесить орден Владимира, несмотря на мои протесты. Я считаю такую награду совершенно не соответствующей моей деятельности и отношусь к орденам скептически, но распорядители наград настаивали на своем решении, и я был принужден подать директору музея официальную записку. В ней я заявил, что работал на постройке музея совершенно бескорыстно и прошу ни теперь, ни впредь ни к каким наградам меня не представлять и лишь назначить меня пожизненным безвозмездным архитектором дорогого для меня здания музея. Записка моя наделала много шума, я получил репутацию ненадежного человека «левого» направления, но тем не менее законом о штатах музея, прошедшим через Государственную думу и через Государственный совет, я был утвержден пожизненным архитектором музея и состою в этом звании и поныне. Первым директором музея был Цветаев, за ним Мальмберг, потом Романов, далее Ильин, затем Полонский.

Записка моя наделала много шума, я получил репутацию ненадежного человека «левого» направления, но тем не менее законом о штатах музея, прошедшим через Государственную думу и через Государственный совет, я был утвержден пожизненным архитектором музея и состою в этом звании и поныне.

В 1918 году, во время разрухи, в частности, перебоя с топливом, здание музея не отапливалось и значительно пострадало. Стекла на крышах были разбиты, снеготаялки не действовали, потолки во многих местах протекли, и даже многие из выставленных предметов скульптуры зимой были покрыты снегом и обледенели. Постепенный ремонт в последующие годы позволил устранить основные дефекты, чему особенно содействовал сотрудник музея египтолог доктор А. В. Живаго, которому я содействовал в получении стекол и других материалов. Более часто ко мне обращался директор Ильин, коммунист, который горячо принялся за приведение музея в порядок и за время своего короткого пребывания на этой должности успел многое сделать. При нем я нашел рабочие планы музея и книги подсчетов работ, которые я вел в течение десяти лет постройки музея.

Я уже говорил, что во время работ в музее я вел и другие постройки как заместитель Клейна и как самостоятельный строитель. Из построек, переданных Клейну, в которых я принимал наиболее деятельное участие, укажу на Клинику раковых болезней и рядом с ней общежитие студентов по Большой Царицынской улице на Девичьем поле; на общежитие студентов в Грузинах; на три ремесленных училища имени Шелапутина, из которых одно – слесарное – в Миуссах и два – портняжное и женское профессиональное – на Калужской улице, против Нескучного сада. А также на школу в Филях; на торговый дом «Мюр и Мерилиз» против Большого театра; на многие постройки на Пивоваренном трехгорном заводе в течение целых пяти лет; на переоборудование помещений и устройство сейфов в Купеческом банке на Ильинке и на ряд других более мелких работ. Вспоминаю одну интересную деталь при работах в Купеческом банке. В нижнем этаже для расширения помещений мы вынимали кирпичную капитальную стену и заменяли ее чугунными колоннами, которые должны были подпирать стену во втором и третьем этажах, где были расположены важные денежные кладовые и склады бухгалтерских книг и документов. В одно прекрасное утро мне с волнением заявили, что бронированные двери от кладовых не открываются, и банк не может начать свою работу. Я сразу понял, что при замене стены колоннами, несмотря на всю тщательность работы, могла произойти незначительная осадка, которая и зажала замок бронированной двери. Немедленно были изготовлены стальные клинья, подведены под подушки колонн, и достаточно было нескольких ударов кувалдой, чтобы замки опять стали хорошо действовать.

Из самостоятельных работ, кроме работ в военно-инженерном ведомстве, я вел постройку Патронного завода русско-бельгийского общества в Марьиной роще и постройку жилого четырехэтажного дома при Инженерном училище на Бахметьевской улице. В то же время я разрабатывал проект капсульного завода, который должен был строиться около Ростокино, но это не было разрешено земством ввиду опасности производства.

Директором Патронного завода был бельгиец Жетеман, который в первый раз приехал в Россию и своим большим ростом и крепким сложением производил впечатление очень здорового человека. Как-то приехал в Москву главный директор общества осматривать строящийся завод, и бельгийцы просили меня после осмотра свезти их в ресторан и накормить русским обедом. Я повез их в «Эрмитаж»[50] и заказал обед из стерляжьей ухи с расстегаями, царского студня из ершей, баранины с зеленью и гурьевской каши. Они были в восторге и с удовольствием пили полынную водку и квас, находя это чрезвычайно здоровым. Но их восторгу не было границ, когда после обеда я повез их на паре «голубков»[51], дело было зимой, к «Яру»[52] пить шампанское. Жетеман никак не мог понять, как в такое заведение, как «Яр», всех пускали даром, и был настолько «отравлен» прелестями этого учреждения, что зачастил туда ездить, познакомился с цыганами и через год от слабого сердца и больной печени оправдал пословицу «Что русскому здорово, то бельгийцу – смерть».

К постройке жилого дома меня пригласил директор Инженерного училища, где я с самого его основания читал лекции по обыкновенным дорогам, по сметам и технической отчетности. Я состоял преподавателем в училище в течение десяти лет и ушел в 1907 году, когда происходила реакция, вызванная 1905 годом, и директором был назначен инженер Тяпкин. Упоминаю о постройке жилого дома, чтобы сказать, какие были цены на строительстве. Жилой дом с паркетными полами, печным отоплением и хорошей отделкой квартир стоил примерно шесть рублей за кубический метр, то есть в пять раз менее стоимости в настоящее время.

За несколько месяцев до открытия Парижской всемирной выставки[53] в 1901 или 1902 году мы с Клейном поехали в Париж. Это было мое первое путешествие за границу. Мы остановились в гостинице «Лувуа» в номере, состоявшем из двух комнат и уборной с ванной и душем. За все это удовольствие мы платили четыре франка в сутки, а в ресторане при гостинице после хорошего обеда нам подавали в марте месяце свежую клубнику. Ежедневно мы посещали территорию выставки и осматривали производившиеся работы, среди которых наиболее интересными были железобетонные работы, организованные под руководством инженера Геннебика[54]. У меня до сих пор сохраняется путевой альбом, где рукой Геннебика сделаны схематические рисунки железобетонных конструкций, которые в то время только что начинали разрабатываться. Я помню, Геннебик особенно упирал на то, что все растягивающиеся усилия должны восприниматься железом и что бетон должен работать только на сжатие. «Бетон лопнет от одной мысли, что он должен работать на растяжение», – фигурально выражался Геннебик и для доказательства прикладывал поперек железобетонной колонны лист бумаги, создавая искусственную трещину и убеждая, что она не влияет на прочность. Нас поражали французские рабочие, которые объясняли сущность конструкций и совершенно сознательно относились к производимой ими работе. С особым искусством работали штукатуры чистым гипсом, который быстро твердел, и рабочие с шаблоном прямо бежали вдоль стены по подмостям и «вытягивали» длинные карнизы буквально в несколько минут. Эйфелева башня была уже окончена постройкой, и маляры ползали по ней, как мухи. Мы поднимались на самую ее верхушку, где шла уже неширокая винтовая лестница, но верхние ярусы не производили такого впечатления высоты, как два первых подъема. Я много ходил по Парижу, посещая самые глухие кварталы, и, окончательно заблудившись, брал извозчика до своей гостиницы.

Парижские извозчики – это самые большие нахалы, каких мне только приходилось встречать. Если вы садитесь к нему, не торгуясь, предполагая ехать по таксе, то он едет шагом и на замечание – нельзя ли ускорить аллюр, он спокойно отвечает, что если вам не нравится, то никто не мешает вам сойти и идти пешком. А также добавляет, что если вы ему не дадите на чай, то он слезает с козел и идет за вами с протянутой рукой, обращая на вас внимание проходящей публики всякими замечаниями и остротами. Однажды после длинной прогулки я проголодался и решил зайти в ресторан, очень приличный по наружному виду. Ресторан был наполнен рабочими, и когда я спросил самое обыкновенное блюдо – вареное мясо, то мне подали что-то неопределенное и с таким сильным запахом гнили, что есть было невозможно. Я уплатил какую-то монету и постарался незаметно удрать из этого скверного кабака.

На постройку музея часто приезжали посетители, которых приходилось водить по постройке, в особенности если они являлись жертвователями денежных сумм. Я всегда был одет в синюю блузу, и меня часто принимали за десятника постройки. Ректор университета Тихомиров, приехав в первый раз, протянул мне портфель со словами: «Подержи, голубчик» и был очень сконфужен, после того как меня представили в качестве инженера. Когда я сопровождал по постройке миллионера Полякова с женой, несмотря на то что я отвечал им по-французски во время их разговора на этом языке, жена Полякова после осмотра протянула мне десятирублевый золотой. Я взял и сказал, что вы, вероятно, хотите дать рабочим на чай, но у нас рабочих триста человек, и по двугривенному на человека составится сумма в шестьдесят рублей, на которые им и пришлось раскошелиться.

Как-то в газетах появилась статья, в которой, между прочим, говорилось, что на постройке музея происходят работы по подноске больших железных балок и что рабочие со страхом вступали на леса, а Нечаев-Мальцев взошел первым и своим примером ободрил рабочих. Мы послали опровержение и писали, что все приспособления для подъема балок были налицо и что рабочие боялись только того, как бы Нечаев-Мальцев не уехал, не давши им на чай. На другой день приехал с мрачным видом Цветаев и начал говорить, зачем мы затеваем полемику в газетах. Клейн ответил ему на это, что он должен был опровергнуть глупые заметки, дискредитирующие наши способы производства работ. «Это я написал», – с раздражением воскликнул Цветаев. «Ну, тогда придумайте другой способ угождения Нечаеву-Мальцеву», – отвечал Клейн. При доставке на постройку тяжелых камней я всегда вел борьбу с ломовыми, которые часто били лошадей. Однажды я обратил внимание, что ломовой нещадно бьет лошадь по спине и голове палкой и настолько забылся в своем раздражении, что не заметил меня. Я вырвал у него палку и ударил его. На следующий день ломовой, увидав у меня в руках палку, спросил: «Это ты вчера меня бил?» И продолжал: «Это вы здесь нас бьете, а на том свете мы вас лущить будем!»

В 1904 году я ушел из второй инженерной дистанции в первую, и мне был поручен ремонт здания Манежа на Моховой. Деревянные стропила этого здания пришли в расстройство, отчасти вследствие осадки стены, обращенной к Александровскому саду, где протекала заключенная в трубу речка Неглинка.

Первым долгом я счел необходимым подвести фундамент под стену от угла до полукруглой части, где ранее помещалась церковь и где стена дала осадку около двенадцати сантиметров, судя по нивелировке и по обрезу цоколя. Работа эта являлась сложной из-за большой ширины фундамента, но была закончена в один сезон. Приступая к ремонту стропил, я нашел в архивах инструкцию ухода за ними, составленную еще при инженере Бетанкуре. По этой инструкции рекомендовался постоянный надзор за состоянием стропильных ферм специальным инженерным кондуктором, который еженедельно должен был бы наблюдать через два нивелира по концам здания за уровнем визирок на каждой ферме. Для этой цели на крыше было установлено большое количество слуховых окон, которые еще до меня были заделаны досками вместо стекол, а визирки и нивелиры похищены. Многие хомуты оказались лопнувшими, брусья вышли из гнезд, и деревянные конструкции требовали большого ремонта. Пришлось заказывать новые хомуты, а на некоторые концы строительных ног – чугунные башмаки для связи их с затяжками. Утепление потолка войлоком и насыпкой сверху хмеля от моли было совсем уничтожено временем и его пришлось заменить легким торфяным порошком. Я не знаю, в каком состоянии находится чердак в настоящее время, но при предположении устроить в Манеже кино и пустить много публики надо обратить серьезное внимание на затепление и деревянные конструкции.

Одновременно с этой работой я составлял большой проект целого ряда зданий для предполагавшегося к постройке в городе Орле пехотного юнкерского училища и ездил несколько раз в Орел для переговоров с городской управой относительно отведения земельного участка для этой постройки.

Так как я перешел на службу в первую инженерную дистанцию, то я должен был оставить казенную квартиру в Лефортове, и мы переехали в нанятую мною квартиру на Разгуляе вблизи 2-й классической гимназии, куда поступил учиться наш сын. В этой же квартире мы провели и памятный 1905 год. Я помню, что жена не отпускала меня на улицу в течение двух недель, когда шла на улицах стрельба, и Семеновский полк во главе с полковником Мином занимался «усмирением Москвы».

Сидя безвыходно дома, я занялся работой на токарном станке, сделал деревянную модель своего станка и затем начал точить и вырезать шахматы, которые, с одной стороны, должны были представлять правительственные войска, а с другой – революционных рабочих. Я не успел закончить эту работу, и интересные фигуры шахмат разобрали у меня мои знакомые.

В этом же году я часто посещал собрания студентов Инженерного училища, на которых обсуждались политические вопросы и произносились зажигательные речи. В одно из таких утренних собраний нам сообщили, что из Марьиной рощи приближается большая толпа черной сотни. Мы видели из окон, как разный сброд с царскими портретами и образами подошел к уличной решетке здания училища, и в окна полетели камни. Несколько человек кавказской боевой дружины, которые были на собрании, выбежали на двор, заперли ворота решетки и открыли пальбу из револьверов. Из толпы также последовало несколько выстрелов, но вскоре появился отряд солдат и полиции, которые рассеяли толпу, и двух раненых принесли в амбулаторию училища.

Доходный дом Г. Г. Солодовникова

Москва, ул. Гиляровского, № 57, 65

По завещанию купца и мецената Гаврилы Гавриловича Солодовникова, направившего на благотворительность баснословные 20 миллионов рублей, часть денег выделялась на «строительство домов дешевых квартир для бедных людей, одиноких и семейных». Об этом Солодовников написал: «Большинство этой бедноты составляет рабочий класс, живущий честным трудом и имеющий неотъемлемое право на ограждение от несправедливости судьбы». Дом представляет собой жилой комплекс, состоящий из двух крыльев, в виде каре. И. И. Рербергом спроектировано левое крыло – дом для семейных. В мае 1909 года были заселены оба крыла. Каждое получило свое имя: «Красный ромб» (дом для семейных) и «Свободный гражданин» (дом для одиноких). Стиль постройки неоготический (стены, например, увенчаны так называемыми щипцами). На фасаде здания присутствуют башенки и окна, наподобие бойниц. Оба дома были электрифицированы, в них работали лифты.

Преподаватели Инженерного училища в связи с волнениями студентов также собирались на ряд совещаний, и я помню наше постановление – снять царские портреты и отнести их на чердак.

В 1907 году, когда я уже оставил военную службу и вышел в запас, я получил предложение принять на себя постройку дома дешевых квартир имени Г. Г. Солодовникова. Это была моя первая большая самостоятельная работа. Г. Г. Солодовников был большим московским коммерсантом, очень предприимчивым и очень скупым. Ему принадлежали Солодовниковский пассаж на Кузнецком мосту, театр на Большой Дмитровке, впоследствии Экспериментальный театр, ряд других недвижимых имуществ и много акций Нижегородско-Самарского земельного банка и Казанской железной дороги. После своей смерти он оставил своему любимому сыну несколько сот тысяч, небольшие суммы – другим родственникам, а весь капитал – в несколько десятков миллионов – пожертвовал Московской городской управе на постройку домов дешевых квартир. Душеприказчиками и распорядителями наследства были назначены три лица, среди которых был и сын – П. Г. Солодовников. Последний немедленно занял место председателя Нижегородско-Самарского земельного банка и начал выполнение воли своего отца постройкой в городе Серпухове родильного приюта и в Москве – двух домов дешевых квартир для семейных и для холостых на Второй Мещанской улице. Я был приглашен для постройки дома семейных, а другой дом одновременно строил архитектор Бардт. Я чрезвычайно был увлечен своей постройкой, разработал самые детальные рабочие чертежи и ежедневно проводил на стройке по нескольку часов. На заседаниях строительной комиссии, на которых всегда присутствовал и П. Г. Солодовников, у меня с ним часто бывали бурные прения, так как мы оба энергично отстаивали свои мнения и свою самостоятельность. Здание дешевых квартир состояло из отдельных комнат с общими односторонними светлыми коридорами, с отдельными умывальнями и кухнями, в которых были поставлены многоэтажные очелковые печи для приготовления и разогревания пищи в течение круглых суток. В первом этаже помещались контора дома, детские ясли и амбулатория с аптекой. Перед домом был большой двор с зелеными насаждениями, за домом – хозяйственные постройки, прачечная, ледники и покойницкая. При эксплуатации дома оказалось, что программа составлена слишком широко и городская управа, получив готовый и оборудованный дом, только для покрытия расходов по эксплуатации должна была сдавать комнаты по десять рублей в месяц, то есть дом, конечно, быстро заселенный, не мог служить убежищем для беднейшего населения Москвы. По окончании постройки я сдал полностью все исполнительные чертежи и самый подробный отчет, показавший всю экономичность постройки, мы расстались с Солодовниковым холодно, но я видел, что он был вполне удовлетворен моей деятельностью. Далее постройки прекратились, потому что душеприказчики получали вознаграждение в процентном отношении к капиталу, и им не было никакого расчета спешить с его реализацией. Недовольство городской управы медленным исполнением воли завещателя было «замазано» тем обстоятельством, что Солодовников пригласил городского голову Н. И. Гучкова занять место члена правления Нижегородско-Самарского банка за хорошее вознаграждение, на что тот охотно согласился. Прошло два года, и я был удивлен, когда Солодовников вызвал меня для переговоров. Я предполагал, что он намерен вести дальнейшее строительство. Но я получил другое предложение. Солодовников приглашал меня занять место члена правления при банке, и на мое возражение, что я не согласен бросить свою архитектурную деятельность, он заявил, что моя работа в банке будет занимать не более трех-четырех часов в день и остальным временем я могу располагать по своему усмотрению. После двухдневного размышления я изъявил свое согласие и поступил в банк на службу, которая продолжалась до ликвидации дел банка в 1918 году. Мне было поручено назначение ссуд по закладываемым зданиям и ведение кассы, ключи от которой всегда хранились у меня. Я приезжал в банк к десяти часам утра, открывал кассу и работал до двенадцати, затем уезжал по своим строительным делам и возвращался к трем часам дня, подписывал ордера; к четырем часам банк закрывался. За свою работу я получал жалование и наградные до двенадцати тысяч в год и по своей деятельности архитектора имел возможность быть очень разборчивым и не гоняться за постройками, выгодными в финансовом отношении, а брать лишь те, которые были мне интересны по содержанию.

Протопопов, хозяин водочного завода «Вдова Попова»[55], после учреждения винной монополии решил продать все свое недвижимое имущество и просил меня предложить душеприказчикам купить большой земельный участок у Каменного моста, выходящий на Набережную, Ленивку, Лебяжий переулок и к Александровскому саду, за четыреста тысяч рублей. Солодовников купил этот участок со всеми строениями за триста пятьдесят тысяч для себя лично, отделал особняк и поселился в нем, а рядом выстроил кинотеатр. В начале революции Солодовников отправил за границу свою жену и детей и, устроив в Москве свои дела, отправился сам, но было известно, каким поездом он едет и отдано приказание его арестовать. На какой-то станции агенты вошли с двух концов в поезд и вскоре арестовали Солодовникова, но арестованный оказался однофамильцем, а П. Г. Солодовников спокойно переехал границу и доехал до Франции. В заграничных банках оказались значительные вклады на его имя, он купил себе имение в Бордо, особняк в Париже, переменил фамилию и занялся виноделием, но вскоре умер, оставив семье большое наследство.

Северное страховое общество

Москва, ул. Ильинка, дом 21–23

Здание Северного страхового общества – это ансамбль из двух корпусов – западного с часовой башней и восточного с ротондой в стиле неоклассики. «Северное общество страхования и складов товаров с выдачею варрантов» было учреждено в Санкт-Петербурге и в 1880 году переехало в Москву. Конкурс на постройку нового здания проводило Московское Археологическое Общество. Проект И. И. Рерберга и М. М. Перетятковича под девизом «Центр» победил. Архитектура постройки была новаторской: квадратные окна контор здания с ротондой, особое устройство подвального этажа, несколько поясов окон, окружающих купол ротонды.

Часовая башня западного корпуса имеет сходство с башней Киевского вокзала.

В 1930-х годах здесь располагался комиссариат внешней торговли, комитеты по делам искусств и по делам высшей школы, а до начала 1990-х – Комитет народного контроля СССР. Теперь здесь находится Приемная администрации Президента РФ.

Глядя на рисунок, можно заметить, что архитекторы внимательнейшим образом отнеслись к древним шедеврам, расположенным рядом с новым зданием Северного страхового общества – церкви Николая Чудотворца «Большой Крест» и Ильинским воротам Китай-города, позднее снесенными.

Еще в 1915 году душеприказчики приобрели семь или восемь земельных участков для постройки домов дешевых квартир и объявили закрытый конкурс, но полученные проекты не получили своего осуществления. С революцией наследственная масса в недвижимом имуществе и акциях сошла на нет.

В скором времени после постройки домов Солодовникова я получил предложение от директора Северного страхового общества М. В. Живаго принять на себя постройку большого дома для торговых фирм на участке у Ильинских ворот с границами по Ильинке, Старой площади и выходящем в Черкасский переулок. Постройка была разделена на две очереди: первая по Ильинке и вторая – через три года – в глубине владения до Черкасского переулка. На составление проекта должен был быть объявлен конкурс, на который мне поручили выработать программу. Я решил тоже работать на конкурс и пригласил для совместной работы архитектора М. М. Перетятковича [56], с которым познакомился при постройке музея, где он по приглашению Клейна выполнял некоторые работы по отделке. У меня с Перетятковичем были самые дружеские отношения, я не скрывал перед ним своего приглашения от Северного страхового общества и был очень рад, когда он охотно согласился работать вместе со мной на конкурс на половинных началах. Так как Перетяткович жил и работал в Петербурге, то я принял на себя расходы по поездкам, и мы согласились, что окончательное вычерчивание проекта будет производиться в Петербурге. Когда проект был готов, мы получили одну из первых премий и поделили гонорар поровну. Через некоторое время я получил от Перетятковича письмо, в котором он жаловался, что, постоянно получая на конкурсах первые премии, до сих пор не имеет самостоятельных построек и принужден работать только в качестве сотрудника других архитекторов и что поэтому желал бы принять участие в постройке дома Северного страхового общества. Я ответил ему, что был бы рад работать вместе и запросил его, на каких условиях он мог бы осуществить свое участие в деле. На мое письмо он ответил, что уехать из Петербурга он не может, но будет наезжать в Москву, и за свое участие в постройке первой очереди он желал бы получить вознаграждение в десять тысяч рублей. У меня уже был заключен договор с Северным страховым обществом, по которому мой гонорар был определен в два с половиной процента, причем все расходы на помощников, чертежников и десятников ложились на мой счет. При общей стоимости постройки первой очереди в один миллион рублей я должен был получить двадцать пять тысяч рублей, и свои расходы на сотрудников в течение двух лет я определял минимум в двенадцать-пятнадцать тысяч рублей. Таким образом, я никак не мог из своего гонорара уплатить Перетятковичу назначенную им сумму и просил его приехать в Москву для переговоров с директором Общества. Перетяткович приехал, принимал участие в заседании нашей строительной комиссии и говорил с Живаго, который не возражал против его участия в деле постройки, но просил его изменить свои требования, так как на больший гонорар, чем два с половиной процента, Общество не соглашается. Перетяткович уехал в Петербург и совершенно неожиданно для меня всю свою неудачу приписал нарушению с моей стороны товарищеской этики. Он позволил себе заявить в Петербургском архитектурном обществе, что выполнил конкурсный проект без моего участия, что я обязан ему получением постройки. А также потребовал разобрать это дело третейским судом, приглашая судьями со своей стороны академика Бенуа и архитектора графа Сюзора, который в то время был председателем петербургского Общества архитекторов-художников. Я не мог этому поступку найти другое название, как явный шантаж, но был поставлен в весьма неприятное положение и был принужден дать свое согласие на третейский суд, пригласив со своей стороны судьями двух московских архитекторов. Это скверное дело тянулось до суда очень долго и только через год разбиралось в Москве во время цементного съезда. Судьи затруднились прийти к какому-нибудь определенному решению и предложили нам протянуть друг другу руки; я протянул свою руку с полным сознанием, что это последнее мое свидание с Перетятковичем. Я объясняю поступок Перетятковича желанием себя рекламировать и возбудить к себе участие. И действительно, в скором времени он получил постройку дома Вавельберг на Невском проспекте, воздвиг копию с дворца Дожей и, кажется, не очень удовлетворил своего заказчика. Потом он имел целый ряд построек в Петербурге и в провинции, составив себе имя талантливого архитектора. Перетяткович страдал трудноизлечимой болезнью и умер от разрыва сердца, когда был призван на военную службу в 1914 году.

При разработке проекта дома Северного страхового общества я решил остановиться на железобетонной конструкции, но она еще не применялась в Москве в большом масштабе, была мало знакома и не встречала поддержки среди неспециалистов. Я предложил директору Живаго поехать за границу и ознакомиться с бетонными постройками. Мы в сопровождении инженера Куковского, которому предполагалось сдать выполнение железобетонных и кирпичных работ, посетили Берлин, Мюнхен, Гамбург и ознакомились с их выполнением. По возвращении в Москву мы выстроили на Девичьем поле небольшую железобетонную постройку, наполнили ее дровами и зажгли. Когда стройки и перекрытия раскалились, на них была направлена струя воды из брандспойта до прекращения огня, затем перекрытия подвергли пробной нагрузке, но мы так и не смогли довести постройку до полного разрушения. Несмотря на эти опыты, Живаго, посещая ежедневно постройку дома, говорил: «Льете в формы какую-то грязь и уверяете, что сооружение в шесть этажей будет прочным».

Во время постройки возник во втором этаже пожар в помещении, где были сложены штукатурные шаблоны, верхняя одежда рабочих и две бочки с керосином. Внутри помещение все выгорело, пожар дальше не распространился, и железобетонная конструкция не пострадала. По окончании постройки Северное общество пригласило в качестве эксперта профессора Житкевича[57], который дал лестный отзыв после целого ряда пробных нагрузок. Такая же конструкция была впоследствии применена на большой постройке здания Делового двора на Варварской площади. Помещения первой половины дома Северного страхового общества были быстро заполнены магазинами, которые дали доход до шести процентов, а я получил наградные в размере десяти тысяч рублей. Постройку второй половины дома, на которую уже были выработаны все проекты и сметы, задерживали договоры со съемщиками помещений в старых зданиях, затем началась война, и окончание дома осталось невыполненным.

В это же время и позднее я вел постройки женской гимназии в Казенном переулке, особняке Урусова на Кузнецкой улице в Замоскворечье, особняка Каратаевой в Новом Иерусалиме, большого здания Коммерческого училища в городе Тюмени, куда я высылал все чертежи и общался со своими помощниками по телеграфу. А кроме того, здания Голофтеевского пассажа между пассажем Солодовникова и торговым домом «Мюр и Мерилиз». Эта последняя постройка интересна по своей срочности. Между хозяином пассажа и съемщиками магазинов был заключен договор, что в случае пожара первый обязан восстановить постройку не позднее как через год, а вторые обязаны платить арендную плату за все время возобновления помещений. Пожар пассажа Голофтеева произошел осенью и уничтожил всю старую постройку, в которой было много деревянных частей, и ровно через год надо было пустить съемщиков во вновь отстроенное здание, которое, конечно, должно было быть несгораемым и с большим количеством помещений для магазинов. Первая работа – возвести между двумя брандмауэрами соседних зданий теплую крышу и установить на брандмауэрах с помощью длинных кронштейнов нагревательные приборы, которые были бы пригодны для будущего отопления помещений. В отрытую яму был спущен временный котел отопления и получился грандиозный тепляк. Из него был удален весь мусор после пожара, и в течение зимы были произведены все земляные работы, создан железобетонный остов здания, выполнена вся кирпичная кладка и установлены железные стропила для стеклянного перекрытия пассажа. С весны начались отделочные работы при готовых уже столярных изделиях, и ровно через год съемщики заняли свои магазины, были сданы помещения добавочных этажей. Постройка обошлась в двести пятьдесят тысяч рублей, а доходность пассажа увеличилась на пятьдесят тысяч рублей, причем обычная арендная плата продолжала поступать без перерыва. В настоящее время эта галерея включена в общий мосторговский магазин с бывшим магазином «Мюр и Мерилиз».

В 1912 году, когда мною уже были взяты билеты для поездки с семьей в Ниццу, я получил предложение от Правления Киево-Воронежской железной дороги составить эскизный проект нового Брянского вокзала в Драгомилове. Мы поехали через Берлин, где в издательской конторе Васмута я закупил всю литературу по постройке вокзалов, затем объехал и осмотрел наиболее интересные вокзалы Европы и, доехав до Ниццы, сел за составление эскизного проекта. Вернувшись через пять недель в Москву, мне оставалось только вычертить подробно составленный эскизный проект, который и был одобрен Правлением и утвержден в Министерстве путей сообщения, где я лично докладывал свой проект. После этого я был назначен строителем вокзала и приступил к работе по постройке с весны 1913 года одновременно с началом постройки Казанского вокзала архитектором Щусевым. Постройка Брянского вокзала, кроме громадного интереса, который она представляла сама по себе, была исключительно обставлена. Я пользовался полной самостоятельностью, никаких комитетов и комиссий по постройке не было, если кто-нибудь из членов Правления дороги хотел посетить постройку, меня заранее об этом предупреждали. Для временного пользования был выстроен новый деревянный вокзал, а старый был наполовину сломан и наполовину служил для размещения нашей строительной конторы. Строительные работы производил Л. П. Цигель, железные конструкции ставил завод Бари, систему отопления собирала фирма Эрихсона. Зима 1913–1914 годов была настолько теплой, что мы прекращали установку гранитного цоколя и кирпичную кладку только в дни более сильных морозов и работали почти всю зиму сплошь. Летом 1916 года почти все работы по постройке здания были готовы, и его реквизировали для открытия эвакуационного пункта. Мне пришлось приспосабливать вокзал под госпиталь, осенью стали подходить санитарные поезда и большие помещения наполнились ранеными и больными.

Особняк Урусовой

Москва, ул. Новокузнецкая, 12–14, строение 5

Построен по заказу Натальи Васильевны Урусовой в 1912 году. Двухэтажный дом с мезонином выполнен в модном тогда неоклассическом стиле. В оформлении фасада были использованы колонны, пилястры, вазоны, а также лепные гирлянды. На главном фасаде на уровне первого этажа расположена ниша-медальон со скульптурной женской головкой на подставке. На боковом фасаде находится трехгранный эркер, получивший остекление на уровне второго этажа.

В настоящий момент в особняке располагается посольство Индонезии.

В середине ноября 1913 года я с женой и сыном снова поехал за границу; на этот раз мы через Ниццу доехали до Марселя, там сели в двенадцать часов дня на пароход, отходивший в Алжир. Прекрасный пароход, прекрасное розовое алжирское вино и прекрасное Средиземное море при ясной и тихой погоде создали незабываемое по своему удобству путешествие. На другой день в восемь часов утра мы были уже в Алжире и остановились в отеле на краю города в местечке «Мустафа сыперьер». Наш номер был на первом этаже с террасой, над которой свисали ветки со спелыми мандаринами и одновременно с белыми цветами. Наполовину европейский и наполовину африканский Алжир вполне благоустроен, имеет прекрасные магазины и роскошные здания. Когда наш пароход подходил к Алжиру, на море было волнение, и брызги морской воды попали на костюм жены, отчего материя быстро полиняла, и шелковая подкладка испортилась. Мы пошли в хороший французский магазин, чтобы переменить на костюме подкладку, и, к нашему удивлению, нас спросили, где мы покупали этот шелк. Когда мы сказали, что это шелк московских фабрик, то приказчики магазина объяснили нам, что такого хорошего шелка во Франции не изготовляют и что лучший сорт, который они могут предложить нам, будет уступать по своему качеству московскому. На другой день после нашего приезда пошел сильный дождь, которого не было уже около года, и нас прозвали «Ле гран марабу», или большие святые. Среди поездок по окрестностям Алжира наиболее интересной была поездка к долине обезьян. Представьте себе глубочайший овраг, в котором кишат сотни тысяч обезьян, приходящих из гор на водопой. На берегу оврага устроен для туристов ресторан, около которого собирается несколько десятков обезьян из породы мартышек. Они составляют как бы одну семью, и только иногда меняется их состав; бывают дни, когда обезьяны не приходят совсем. Самая большая обезьяна по прозвищу «Коко» (когда она стоит на задних руках, то достигает высоты двух аршин[58]) пристает ко всем посетителям, и они кормят ее орехами. После того как Коко съела у меня все орехи, она полезла шарить по карманам, вытащила бумажник, понюхала и бросила. Когда мы сели завтракать и закрыли все окна и двери от назойливых обезьян, то Коко выбила стекло, влетела в столовую и, прыгая по столам, стала прятать себе под мышки хлеб и мясо и потом через буфетную юркнула в другое окно. Если обезьян начать дразнить, то они удирают в соседние скалы и начинают бросаться камнями.

Нам рассказывали, что когда посетители привезли с собой собаку, то обезьяны ее немедленно растерзали.

Из Алжира мы просили отправить наш тяжелый багаж по железной дороге в Тунис, а сами с легкими чемоданами сели в большой автомобиль и поехали к оазису Бискра на границе Сахары. Путешествие наше продолжалось пять суток по великолепному шоссе, ровному, как асфальт. На ночь мы останавливались в маленьких, но очень чистых гостиницах, а в девять часов утра отправлялись в дальнейший путь. По дороге мы свернули в сторону и осматривали развалины древнего римского города, покинутого и разрушенного временем. Там до сих пор сохранились чудные колонны, триумфальные арки и мостовые улиц с водостоками. Бискра – это маленький городок, населенный различными племенами арабов и французами, которые постоянно содержат в нем свой гарнизон. Мы остановились в отеле, в котором при нас устраивали систему парового отопления, так как зимой по ночам температура падает до нуля, днем же при ясном темно-голубом небе – от 20 до 25 градусов тепла. Бискра рассылает по всей Европе свежие финики, но купить в Бискре финики можно только в одной транспортной конторе, куда свозится весь урожай. Если в Бискре посадить зернышко финика, то через год листья пальмы поднимутся на два аршина, а между тем финиковая пальма дает плоды только через сто лет после ее посадки. Человек, посадивший пальму, никогда не увидит ее плодов, но зато финиковая пальма живет до шестисот лет, и одно дерево способно прокормить целую арабскую семью. Плоды пальмы висят в виде громадной черной кисти, из которой для отправки выбирается не более двадцати процентов, остальные же идут на корм скоту и на выделку спирта темно-коричневого цвета. В нескольких верстах от Бискры расположено имение французского барона Лондон, называемое садом Аллаха.

Киевский (Брянский) вокзал

Москва, Площадь Киевского вокзала

Один из десяти железнодорожных вокзалов города Москвы изначально назывался Брянским. Решение о строительстве вокзала было принято в 1912 году, в год столетия Бородинской битвы. В росписи залов и скульптурах подчеркнута связь с Отечественной войной 1812 года. Первый поезд отправился отсюда 18 февраля 1918 года. Построен в стиле неоклассицизма с элементами ампира. Здание было нетипичным для архитектуры Москвы ХХ века, когда предпочтение отдавалось модерну.

Это большой участок земли среди голой пустыни, окруженный невысоким каменным парапетом, на нем постоянно текут ручейки по обеим сторонам дорожек, и сад наполнен всеми видами тропической растительности, изобилуя великолепными экзотическими цветами. Контраст между этим так богато украшенным природой уголком и окружающей его бесплодной, но величественной пустыней настолько велик, что создается незабываемое впечатление какого-то грустного спокойствия и зачарованного безмолвия. Под слоем переносимых ветром мелких и чистых песков Северной Сахары залегает твердый глинистый, очень богатый фосфором, грунт. Нужна только влага, чтобы обратить пустыню в богатейший сад или виноградник, или, наконец, в такую житницу Франции, как местность вблизи города Сетифа, дающая урожай пшеницы в несколько десятков раз больше, чем у нас. Если пробурить твердую оболочку пустыни и сделать скважину лишь в несколько метров, то часто появляется вода, которая поднимается даже выше горизонта и начинает течь ручейком, прогоняя прочь сыпучий песок и покрывая участок растительностью. По соседству с городом Бискрой находится несколько арабских деревень, но это бедные, грязные и совершенно дикие поселения с массой больных язвами и слепотой, сидящих без всякого дела на жгучем солнце с надеждой на исцеление или ползающих по полу своих храмов.

Из Бискры по железной дороге мы проехали в город Константина и, повернув направо, доехали до Туниса. Константина расположен на скалистом участке, перерезанном глубокими оврагами с отвесными стенами, пещерами и туннелями. В общем, несмотря на некоторые удивительные сооружения мостов, город производит неинтересное и унылое впечатление и гонит от себя дальше, к морю, на берегу которого стоят такие радостные города, как Алжир и Тунис.

Когда мы вечером приехали в Тунис и подъехали к указанному нам еще в Алжире отелю «Эксцельзиор», нас у подъезда встретили хозяева отеля и любезно провели в номер, ожидавший нас со всеми нашими переправленными вещами. На другой день за завтраком нам заставили весь стол закусками и предлагали водки Смирнова или Попова. Как за границей любили ухаживать, когда открывали «русских»! Насколько довольны русскими за границей теперь, я совершенно не знаю и только могу делать самые разнообразные предположения. Тунис – очень интересный город, как в своей туземной части, где еще до сих пор часто рубят головы, так и в своей европейской. Но отравой города служит прибрежное мелководье, куда направляются все отбросы и нечистоты, а ветер с моря разносит зловоние по городу. Масса жителей города заняты ловлей креветок, которые здесь достигают размеров до пятнадцати сантиметров, чего я нигде не видел.

Как за границей любили ухаживать, когда открывали «русских»! Насколько довольны русскими за границей теперь, я совершенно не знаю и только могу делать самые разнообразные предположения.

Через несколько дней, когда мы стояли на палубе парохода, отходящего из Туниса в Палермо, и было уже совсем темно, я заметил вдали две светлые точки и легкий шум, которые быстро увеличивались навстречу нашему пароходу. Я начал различать в темноте какое-то громадное животное с парой светящихся глаз и с громким треском несущееся на наш пароход. Должен сознаться, что были секунды, когда я был объят страхом и не мог понять это явление, удивляясь вместе с тем общему спокойствию. Оказалось, что вместо открытого моря, которое я предполагал, мы идем по прорытому в мелководье каналу, а рядом идет дамба с рельсовым путем и быстро несущимся навстречу трамваем.

Далее наше путешествие продолжалось вдоль всей Италии с остановками в городах, описывать которые я не стану, так как не обладаю литературными способностями. Помню, что меня поразили колоссальные хвойные деревья в Палермо и я не узнал араукарий, которые мы с большим трудом в течение многих лет выращиваем в комнатах до высоты одного-двух метров, а там они достигают до десятков метров, образуя под собой громадные темные шатры, усеянные крепкими жгутами хвои. Рим, с его развалинами древней, чудной архитектуры, производит подчас грустное впечатление совершенно утраченного чувства величия и красоты. Желая увековечить память своего любимого короля Виктора Эммануила, итальянцы так загромоздили избитыми формами архитектуры сидящую на коне фигуру, что ее пришлось всю вызолотить, чтобы выделить из хаоса колонн, лестниц и пьедесталов. Мы попали в театр в день открытия оперы в присутствии короля. В ложе, отведенной, очевидно, для военных, открыто стоял простой некрашеный деревянный шкаф для верхнего платья. Женщины в бальных нарядах и мужчины во фраках входили в зрительный зал в поношенных шубах и клали их на спинки своих кресел, а величественный капельдинер прохаживался в проходах партера в рыжей ливрее и за ним волочилась лента оборванного подола. Давали оперу «Гибель Фауста», и среди певцов, одаренных природой чудными голосами, появлялись ужасные балерины, подвешенные на проволоках, и возбуждали восторг толпы. Гулять по бульварам и улицам Рима не доставляет большого удовольствия, мальчишки и мелкие продавцы не дают покоя своими постоянными выкриками «уна лира» за продажу какой-нибудь ерунды или даже просто за то, чтобы они отвязались и не приставали. Все селения, через которые мы проезжали, увешены бельем и макаронами, висящими так низко, что собачки легко до них достают поднятыми ножками. Но надо отдать и должное: хорошо приготовленные макароны и круглая бутыль кьянти заставляют забывать самые изысканные блюда.

Далее шла Вена с ее роскошными отелями, с ваннами, кучей чистого белья и ресторанами, где ростбиф и сосиски возведены в культ. Я по московскому обыкновению стал снабжать многочисленных служителей и метрдотелей чаевыми, но главный метрдотель принес мне все розданные деньги обратно и оставил у себя на всех только десять процентов со счета.

В Варшаве мы увидели первый снег и в конце декабря вернулись домой в Москву. В это время мы жили уже в собственном небольшом доме по Денисовскому переулку во втором этаже, а нижний цокольный занимали родственники моей жены.

Летом семья уезжала на дачу, куда я имел возможность приезжать только на субботу и воскресенье. После Соколово под Химками мы переехали на дачу в имение Овчинникова Воскресенское – в десяти верстах отвратительной дороги от станции Бутово по Курской железной дороге. В имении был большой пруд с массой лещей, я ловил их на удочку и попадались экземпляры весом до трех фунтов. В нескольких верстах было имение мануфактуриста Васильева, в то время он строил себе новый дом и облицовывал его местным известняком. Теперь этот дом в готическом стиле занят под дом отдыха ВЦИК, а в имении Овчинникова устроен совхоз. Прожив на этой даче три лета (все они были очень дождливыми), мы переехали на одну из немногих дач в имении Бородино, которое было в семи верстах от города Подольска. Дорога шла по хорошему шоссе мимо известной усадьбы Бахрушиных – Ильинское и мимо имения Голицына – Дубровицы. Ильинское много лет тому назад принадлежало московскому губернатору Закревскому, и как-то раз, забравшись в глухой угол подвалов дома, молодежь набрела на скелет, прикованный к стене. В большом доме с двумя крыльями было сто комнат и домашние церковь и театр.

Из всех окрестностей Москвы мне больше всего нравилось Бородино с его лесами, полными грибов, чудной рекой Мочей с притоками, где так интересно было ловить рыбу, и с его спокойствием и тишиной, при которых можно было совершать длиннейшие прогулки, почти никого не встречая. Дача наша даже не была огорожена забором, и мы спали с открытыми окнами.

Летом 1914 года мы на даче узнали об объявлении войны, и так сжалось и заболело сердце в предчувствии ужасных бедствий и последствий этого человеческого безумия. Вскоре меня призвали как бывшего военного инженера, и в последний раз я приехал на дачу уже в военной форме. Ввиду моей специальности меня оставили в Москве для достройки здания Брянского вокзала впредь до особых распоряжений главного штаба. Я продолжал свои работы при постоянной убыли рабочих, которых одного за другим отсылали на фронт для пополнения ужасных потерь в войсках. В то же время я получал постоянные поручения по осмотру строящихся бараков, эвакуационных пунктов и госпиталей, в одном из которых я заразился круппозным воспалением легких и в феврале 1915 года слег в постель. Ухаживающая за мной жена заразилась от меня той же болезнью, ее слабое сердце не выдержало высокой температуры, и через месяц она скончалась, когда я лежал еще в беспамятном состоянии.

Сильная форма круппозного воспаления легких продержала меня в постели два месяца, и после них я еще был настолько слаб, что третий месяц должен был просидеть дома и принимать своих помощников по постройкам только на краткие временные совещания. Первый раз после болезни я выехал в конце мая. Несмотря на то что большинство чертежей было выработано заранее, все-таки пришлось внести поправки и изменения в некоторые работы, сделанные без меня, потому что обычно я не пропускал ни одного дня, чтобы не заехать на постройки. Я особенно любил посещать свои постройки по праздникам, когда мог в одиночестве внимательно сосредоточиться на всех деталях и ничто меня не отвлекало. Я думаю, какое счастье работать по специальности, которая удовлетворяет и увлекает. Когда отдаешься полностью своему делу, то даже его неинтересные стороны не отвлекают внимания от общей работы. Я никогда не имел на своих работах бухгалтерии и вел денежную отчетность собственноручно, не требуя от подрядчиков подачи счетов и указывая им по книгам и квитанциям суммы, им причитающиеся. По большинству построек у меня до сих пор сохранились в архиве книги, написанные моею рукой и дающие полную картину о времени, количестве и стоимости произведенных работ. По опыту своей строительной деятельности я пришел к заключению, что наиболее выгодный и рациональный способ ведения дела постройки – это способ полухозяйственный. Так большинство строительных материалов закупается из первых рук, на производящих их заводах, а рабочая сила доставляется специальными контрагентами или строительными конторами, которые, имея артели рабочих по разным специальностям, разгружают строительство от сложных забот и задач с организацией рабочей силы.

Летом 1915 года после пережитых потрясений я постепенно втянулся в свою обычную деятельность и старался по возможности заканчивать постройки, потому что с каждым днем трудность их ведения усложнялась. Гражданское строительство отходило на второй план перед удовлетворением всех потребностей военных действий. которые развивались неудовлетворительно и вызывали в глубоком тылу всякие основательные и неосновательные предположения, беспокойство и недовольство. Всевозможные слухи, один невероятнее другого, циркулировали в обществе, но многие из них подтверждались и вскоре утрачивали свою остроту, сменяясь новыми и новыми скандальными историями.

Чтобы окончательно окрепнуть после болезни, которая все еще давала себя чувствовать, я ездил один в Крым в декабре и провел около месяца в Ялте в гостинице «Россия». Я сидел на балконе своего номера, грелся на солнце и писал акварелью с натуры. В один прекрасный и счастливый день мы получили известие об убийстве Распутина, и для всех это было радостным сообщением. Возвратился я в Москву с двумя ящиками вина, которое тогда трудно добывалось в столицах и которое свободно и очень дешево можно было купить в Крыму. Вино было превосходного качества. Когда на Курском вокзале жандарм спросил меня относительно содержимого ящиков, в которых, по словам носильщиков, что-то булькало, я показал разрешение коменданта крепости Севастополя на провоз вина. Жандарм даже оказал содействие по найму ломового извозчика и погрузке на него ящиков со столь богатым для того времени содержимым.

В следующий, 1916, год деятельность моя расширилась. Кроме работ по устройству госпиталей и других врачебных пунктов в Москве, я получал частые командировки в разные провинциальные города, где строились городскими управлениями бараки для призываемых новобранцев и пленных, среди которых большинство было австрийцы. Рассказывали, что из окопов на фронте все чаще стали появляться фигуры солдат с чемоданами, а за ними – австрийские офицеры, которые добровольно отправлялись в плен. Летом я приезжал на дачу в имение Домодедово, где работало много пленных австрийских солдат, которые отличались своим благодушием и работоспособностью.

В декабре 1916 года я получил приказание отправиться в город Тулу и там занять место начальника тульской инженерной дистанции. Помощник прежнего начальника дистанции говорил мне, что никакой срочной работы в Туле нет, и поэтому мое назначение туда решительно ничем не оправдывается. От некоторых своих петербургских товарищей я узнал, что мое назначение исходит из Главного инженерного управления, где кто-то хотел подложить мне свинью. Так или иначе избежать этого назначения для меня не представлялось возможным. Я отправился в Тулу, утешаясь тем, что, меняясь со своим помощником и пользуясь небольшим расстоянием между Тулой и Москвой, я смогу часто навещать Москву, оставаться в ней на несколько дней и вести свои дела и службу в банке. Возможно, не с прежним успехом, но, по крайней мере, не оставляя окончательно свою налаженную работу.

Я забыл упомянуть о безобразном явлении, которое имело место в Москве за несколько месяцев до моего отъезда в Тулу. Надо было чем-нибудь отвлечь внимание жителей Москвы от неудач на фронте и от тех сумасшествий, которые творились среди царской фамилии и постоянно сменяющихся высших чинов правительства. И вот тогдашнему управителю Москвы Юсупову-Сумарокову было предложено устроить в Москве погромчик и объектом его избрать граждан, носящих немецкие фамилии. Черная сотня с царскими портретами двинулась по улицам и начался грабеж. Проезжая по Кузнецкому мосту, я стал очевидцем того, как из второго этажа магазина Циммермана выбрасывали музыкальные инструменты, чудный рояль с перламутровыми клавишами разлетелся на куски, ударившись о мостовую, а полиция, взявшись за руки и с усмешкой на лицах, покачиваясь, стояла на месте и решительно ничего не предпринимала. Из окон магазина Эйнем на Петровке летели пирожные, и носилась в воздухе пыль сахарной пудры. По тротуарам спокойно шла публика с кусками материй, ботинками и другими награбленными вещами. Вечером того же дня я был в другой части города и видел разгром более мелких магазинов, даже и цветочных, перед которыми валялись разбитые горшки, цветы и пальмовые ветви. Слух о происходящем погроме достиг до ближайших деревень, и толпы крестьян направились в Москву за даровой поживой, но личной распорядительностью начальника штаба были остановлены гарнизоном города у застав. Я был пострадавшим, потому что несколько моих меховых вещей, сданных на хранение в магазин с немецкой фамилией, были при погроме похищены. В мое отсутствие толпа подходила к воротам нашего дома и читала мою, тоже немецкую, фамилию с намерением забраться на двор. Чтобы заставить толпу удалиться, достаточно было появления моей старой кухарки с кочергой и с соответствующим ругательством. Вот до чего было легко предотвратить грабеж и заставить хулиганов угомониться, а громадный штат московской полиции оправдывался своим бессилием перед разбушевавшейся «патриотически настроенной» толпой.

В январе 1917 года я был уже в Туле и остановился в гостинице с рестораном. Я занял номер в два окна и довольно уютно устроился, так как предполагал пробыть здесь довольно долго. В дистанции я познакомился со своим штатом, состоящим из двух чиновников и целой команды солдат. В конце мая, когда семья прежнего начальника перебралась на дачу, я переехал в их квартиру из четырех комнат с ванной, в том же доме, в котором помещалось и управление дистанции, и стал чувствовать себя много лучше. Дел в дистанции оказалось действительно немного, и мои занятия ограничивались разбором текущей переписки и посещениями строящихся бараков в Туле, Мценске и Орле. Бараки эти строились по одному типу, выработанному для многих городов, и состояли из брусчатого каркаса, обшитого с двух сторон досками, с засыпкой между ними землей, причем такие постройки оказались малопригодными для жилья в них в холодное время. Земля между обшивками давала осадку, и пустые места в верхних частях стен было очень трудно заполнять. Стены промерзали, и от большого скопления людей со стен текло, а на полах образовывались лужи. Постройка началась в зимнее время. На планировку участка достаточного внимания обращено не было, поэтому весной между бараками образовывалась грязь почти до колен, и грязь эту люди разносили по баракам. Единственным городом, который устроил у себя хороший барачный поселок, была Кострома. Здесь бараки расположили по склону и сделали их рублеными.

Значительное свободное время я посвящал чтению привезенных с собой книг. Затем мне пришло в голову составить записки, которые я назвал «Инженерное дело». В них я предполагал изложить самым простым и популярным приемом все простейшие способы строительства зданий, дорог, водопроводов, канализаций и прочего, не прибегая ни к каким уже существующим руководствам и ограничиваясь лишь своими знаниями и опытом. Записки эти и большое количество чертежей и рисунков к ним я довел почти до конца. Они составили объемистый материал, который я предполагал напечатать. Однако по прошествии нескольких лет, в течение которых я не имел возможности выполнить своего намерения, они показались мне недостаточно обработанными и не вполне соответствующими тем течениям в строительстве, которые начали устанавливаться с самого начала революции. Я отложил дело с издательством записок до их переработки, а затем, втянувшись в работу, не имел времени заняться этим делом. Кроме работы по составлению записок, у меня уходило много времени на составление отчета о постройке Брянского вокзала, который я намеревался сдать одновременно с окончанием самой постройки, но последующие события отдалили эту сдачу до следующего года.

В одну из своих поездок в Москву на несколько дней я узнал из разговоров в вагоне о февральской революции в Петербурге и с большим интересом ехал в Москву, чтобы увидеть настроения и впечатления московских граждан и как они будут реагировать на столь важные события. Улицы Москвы были полны народом. Толпа шла по обоим тротуарам в самом праздничном настроении, и порядок был образцовый. Я встретил только одну группу смущенных полицейских, которых окружили и вели при громком хохоте толпы, настроенной чрезвычайно добродушно. Говорили, что многие воинские части московского гарнизона явились строем к зданию Городской думы и заявили о своем полном сочувствии совершившемуся перевороту. На другой день рано утром ко мне на квартиру явился мой помощник по Тульской дистанции, который должен был дожидаться моего обратного приезда. Он имел крайне смущенный вид и рассказал, что солдаты дистанции хотели его арестовать, что он с трудом скрылся на Тульском вокзале и с первым отходящим поездом приехал в Москву. Я видел, что текущие события были встречены в Туле с меньшим хладнокровием и что мне необходимо немедленно вернуться к месту моей службы и выяснить настроение своей команды. Поздно вечером я был уже в Туле, а на утро шел в канцелярию, обдумывая новый способ приветствия своих солдат и делая различные предположения относительно нашей встречи. Когда я вошел, то все встали и на мое приветствие «Здравствуйте, товарищи!» громко и дружно ответили: «Здравия желаем, товарищ полковник!» Я с радостью отметил, что за недолгое время у нас установились хорошие отношения, и дальнейшая моя служба в Туле протекала без всяких недоразумений и осложнений. В городе начались аресты, главным образом среди полицейских и жандармов, но в скором времени это утихло, и жизнь города направилась в обычную, спокойную колею. Однако я уже был лишен возможности часто отлучаться в Москву, потому что без помощника некому было за меня оставаться, а он уже не решался вернуться и, кажется, вскоре перевелся в один из сибирских городов.

Утром я бывал на службе, днем часто беседовал со своими солдатами на политические темы, а вечера проводил за подробным чтением газет или писал свои записки. В Туле был городской клуб, но там собирались преимущественно для игры в железную дорогу, и я посещал его очень редко, так как азартные игры меня не увлекали, а смотреть на игру со стороны было занятием очень скучным. Однажды в Тулу приехала моя хорошая знакомая певица Люце [59]. Она давала концерт, который окончился для нее неудачно: зал был наполнен даровой публикой, и весь ее гонорар составил сумму в двадцать пять рублей, то есть значительно меньше, чем она сама затратила на поездку из Москвы. Моя бездеятельность в Туле меня тяготила, и я искал способа от нее избавиться. Как-то раз в начале мая я собрался ехать в Москву поездом, отходящим в двенадцать часов ночи, и, приехав на вокзал часам к девяти вечера, сел в вагон и завалился спать. Я проснулся, когда было уже светло, и подошел к окну посмотреть, на какой станции мы стоим. Каково же было мое изумление, когда я увидел тот же запасный путь, на котором я сел в вагон, и кругом все было засыпано снегом вровень с площадкой вагона. Оказалось, что с вечера выпал такой обильный снег, что поезда из Тулы не могли отправиться, и я по пояс в снегу с трудом добрался до близстоящего дома коменданта, где рассчитывал дождаться отхода поезда. Мы отправились из Тулы только в два часа дня еще при глубоком снеге и только через несколько часов езды выбрались из района этого несвоевременного явления. На обратном пути из Москвы в Тулу я встретил одного знакомого, который, как выяснилось из разговора, был хорошо знаком с неким генералом Тумановым, начавшим при Временном правительстве играть большую роль в инженерном ведомстве. Я просил моего знакомого составить мне протекцию и устроить меня куда-нибудь на фронте, где я рассчитывал на более интересную службу. В конце июня я получил предписание отправиться на Юго-Западный фронт, а в июле, сделав в Москве необходимые закупки и распоряжения, я сел в поезд, отходящий с временного Брянского вокзала, так как выстроенный мною новый вокзал был еще занят не по своему прямому назначению. Перед отъездом из Тулы солдаты инженерной дистанции устроили мне прощальный ужин и поднесли мне адрес в лестных для меня выражениях. Когда я в Туле садился в поезд, чтобы ехать в Москву, все мои солдаты пришли меня провожать и поднесли мне на дорогу подарок – мешок белой муки и бутылку водки.

Я приехал в город Бердичев и явился к начальнику инженеров Юго-Западного фронта. Мне предложили занять место при штабе, но я просил послать меня на работы по укреплению позиций и был назначен старшим инженером участка укреплений у Могилева-Подольского. Из Бердичева я поехал в город Винницу к главному руководителю работ, который оказался моим товарищем по академии, и, получив все инструкции, направился в местечко Кукавку, где был центр линии тыловых окопов, которые мне надлежало расположить и построить. В деревне Кукавке в покинутом помещиком доме из семи комнат с полной обстановкой я занял одну комнату под спальню, одну – под кабинет и одну – под канцелярию. В этом же доме поместился мой помощник прапорщик Сюзев, который к этому времени приехал из Галиции. В сентябре совершенно неожиданно приехал мой сын и поселился вместе со мной. В моем распоряжении были три лошади для объезда позиций, при них кучер-солдат, для канцелярии – писарь, исполняющий и обязанности бухгалтера, и три человека пленных австрийцев для ухода за лошадьми и уборки помещений. Тут же во флигеле жил управляющий помещика, рядом с его комнатой была кухня и затем небольшая баня. Недалеко от занятой нами усадьбы было имение графов Марковых с большим домом в парке и другим, старым и запущенным, рядом с деревней Кукавкой. В этой деревне родился известный художник Тропинин, который был крепостным Марковых, и в их имении сохранилось много фамильных портретов работы Тропинина.

Для земляных работ по постройке окопов я нанимал рабочих по деревням, и большинство из них были женщины. Осенью рабочих рук было мало, и работы шли медленно, а с середины ноября, когда стал выпадать снег и пошли морозы, почти совсем прекратились. Сын мой занимался фотографией, а я писал акварели, и вместе мы совершали длинные прогулки, так что мы, смеясь, называли наше времяпрепровождение санаторным лечением. С ноября стали появляться в Кукавке группы солдат, идущих с фронта. Они требовали хлеба, и на этой почве отношения сильно обострялись. По ночам постоянно слышалась стрельба, и окна приходилось завешивать темными занавесками. Было несколько случаев, когда пули попадали в окна крестьянских изб, и несколько крестьян было убито. Хохлы начали мстить и устраивать в темноте засады, результатом чего были и убийства солдат. С декабря жизнь в Кукавке стала чрезвычайно беспокойной, мой помощник уехал в отпуск, и мы с сыном, оставшись одни, клали по ночам рядом с собой револьверы и винтовки. При поездках к вечернему поезду на вокзал нас сопровождали верховые казаки, которые в количестве одного взвода с офицером были расположены в соседней деревне. Все имущество помещика, в усадьбе которого мы жили, было описано крестьянами, и они считали его своею собственностью. Как-то в начале января 1918 года наш кучер украл из сарая помещика конскую сбрую и пропил ее. Крестьяне – несколько десятков человек – пришли ко мне за объяснениями. Они заявили, что считают меня ответственным за действия моих подчиненных, и, несмотря на мои предложения уплатить за сбрую деньги, если она не найдется, толпа вела себя возбужденно, и даже раздавались голоса, предлагавшие самосуд. Мне удалось в разговоре с крестьянами понизить их настроение. Они ушли по другому делу, сказав, что к вечеру придут опять. Было ясно, насколько настроение деревни враждебно к пришлому военному элементу. Оставаться дальше было нельзя, несмотря на то что я не имел никаких предписаний и указаний относительно моей дальнейшей деятельности. Пленные австрийцы были свидетелями моего разговора с толпой крестьян и, как только последние ушли, явились ко мне и сообщили, что они уже распорядились и заложили лошадей в сани и что они берутся немедленно нас доставить в город Могилев-Подольский. Я был чрезвычайно тронут такой преданностью австрийцев и, уложив на одни сани вещи и сев на другие, мы с сыном задворками выехали в поле и дальше; выбравшись на дорогу, быстро покатили в город. Австрийцы ни за что не хотели принимать от нас благодарности и только крепко пожали протянутые им руки и пожелали нам всякого успеха. Вечером этого дня мы погрузились в вагон-теплушку, уже набитый пассажирами, и приехали в Винницу.

После нашего приезда в Винницу началось явное разложение тыла. Казначей управления главного руководителя работ куда-то уехал, нам перестали выдавать жалованье, и пришлось сильно сократиться в расходах. У меня был с собой чек на московский банк, и я думал, что винницкое отделение банка может связаться с Москвой и выдать мне деньги, но мои ожидания не оправдались, денег мне не выдали. Мы не знали, сколько времени придется прожить в Виннице и работать по ликвидации нашего управления, сколько понадобится денег на житье и на дорогу в Москву. Мы слышали, что начальник инженеров выслал в Винницу пять тысяч рублей, но куда делись эти деньги и кто ими воспользовался, оставалось неизвестным, а между тем некоторые из состава управления, нуждаясь в деньгах, продали часть казенного имущества и поделили деньги между собой. Мы с сыном не пошли на эту явно незаконную комбинацию и решили продать часть нашего теплого платья, рассчитывая вернуться в Москву весной или летом. Мы наняли в гостинице номер в мансарде пятого этажа не столько из экономии, а сколько по той причине, что гостиница была переполнена живущими, и хозяин ее, только помня мои приезды из Кукавки в Винницу, устроил нас в единственно свободном номере. Мы были очень довольны, комната была в два окна, достаточных размеров, а под окнами были сделаны дверцы на небольшой чердак мансарды, куда мы составили свои вещи. Обедать мы ходили в недорогую столовую, которую содержала какая-то вдова с детьми. Ее маленькие дочь и сын прислуживали за столом и подавали обед. Хотя в нашей гостинице и был порядочный ресторан, но он всегда был набит разношерстной публикой, и цены за обеды были очень высоки.

Винница была небольшим, но очень красивым городом, с массой зелени, с хорошими магазинами, с большим городским театром, и, по-видимому, жизнь в ней в нормальное время протекала с полным удобством и довольствием, но в то время она сильно страдала от постоянных нашествий случайных и чуждых элементов. Первое время в Виннице постоянно менялись хозяева, и власть переходила из рук в руки. То нагрянут большевики, расставят по улицам пулеметы и держат жителей в страхе, заставляя закрывать магазины; то являются самостийные украинцы и распоряжаются городом по-своему; то, наконец, захватывают власть поляки, которые в это время уже организовали свои легионы, расположенные в окрестностях. Польские офицеры наполняли гостиницу, в которой мы жили. Их конные легионы производили фуражировки в соседних деревнях, и часто дело доходило до отчаянных схваток с украинцами. Однажды город был занят группой войск, шедших с фронта. Через несколько дней они были оттеснены к вокзалу, расположенному на значительном расстоянии от города, и там открыли пальбу из орудий. Мы ясно слышали из своей комнаты звуки выстрелов, полета снарядов и разрывы. К счастью, эта бомбардировка не принесла большого вреда городу, и только стены двух домов получили пробоины, жителям же не было причинено никакого вреда.

Это беспокойное время продолжалось более двух месяцев и сопровождалось частыми обысками, причем отбирали оружие и водку. Оружия у нас не было, но водки удалось достать целую четверть. Если мы ее спрячем в номере, думали мы, то ее легко найдут, и мы решили оставить четверть на виду, поставив ее на подоконник, но бросили в четверть несколько кристалликов марганцовокислого калия, и все принимали водку за денатурированный спирт, а мы с удовольствием ее пили, так как от небольшой примеси никакого привкуса не было.

В конце марта как-то распространился слух, что на вокзал Винницы приехали немцы. Говорили, что их приехало всего двадцать человек, но они имели такой внушительный вид, что одним приказанием очистили вокзал от толпы, велели вымыть полы, постелить чистые скатерти и поставили у входа на вокзал часовых. Лично я видел лишь двух немецких часовых очень маленького роста со стальными шлемами на головах и громадными ружьями в руках. Они стояли по бокам входа на вокзал со стороны площади, а на площади толпились несколько сот человек и внимательно созерцали немцев. На другой день Винницу заняли австрийские войска и, надо сказать правду, установили в ней образцовый порядок. Все магазины, кафе и рестораны открылись, жители вышли на улицы и бульвары, на которых через день играл оркестр военной музыки. В городе появилась определенная власть в виде коменданта, занявшего со своей канцелярией помещение, близкое к центру города. В Виннице было поместье какого-то польского магната, который, как говорили, был даже дальним родственником Франца-Иосифа. Большой дом этого магната разграбили и унесли всю мебель. Австрийским комендантом был отдан приказ о немедленном возвращении растащенного имущества, и солдаты стали приносить большое количество мебели, оставляя ее в саду перед домом. Между прочими предметами принесли и рояль, я видел, как австрийский офицер, усевшись под открытым небом, разыгрывал веселые вальсы Штрауса. Жизнь текла обычным порядком. Мы начали всячески хлопотать о нашем скорейшем отъезде в Москву, потому что дела никакого тут для нас больше не было. Однако железнодорожное сообщение еще не было восстановлено, и нас кормили обещаниями, что скоро пойдут поезда на Киев. А пока мы сидели у себя в номере, и я занялся составлением различных маленьких проектов и клеил из картона модели, нарисованные акварелью; потом я подарил эти макеты в местную мужскую гимназию.

Наконец, в конце мая или в начале июня мы могли выехать в Киев. Перед отъездом я купил мешок белой муки и должен был получить разрешение коменданта на вывоз этого продукта. Я пошел в канцелярию австрийского коменданта и был чрезвычайно любезно встречен его адъютантом, который говорил на чисто русском наречии. Он выдал мне записку за подписью коменданта и с печатью о разрешении вывезти пуд муки. Интересно, что когда мы приехали в Москву и на вокзале после осмотра наших вещей не хотели пропускать мешок с мукой, то я ради курьеза показал записку коменданта, и по этой записке муку пропустили. У меня до сих пор цела эта знаменитая записка австрийского коменданта в Виннице, которая имела значение даже в Москве. Перед отъездом из Винницы я хотел купить несколько кусков мыла и пошел в парфюмерный магазин, где всегда лежало большое количество кусков туалетного мыла. Мне продали только один кусок: австрийцы после занятия города скупили все мыло для отсылки в Австрию и Германию. На Винницком вокзале, охраняемом солдатами, был полный порядок, и австрийские солдаты, отстраняя толпу, с подчеркнутой любезностью помогли нам пройти через двери на платформу. Когда мы подъезжали к Киеву, то еще не знали, где нам можно будет остановиться. Нам рекомендовали отправиться прямо в помещение какого-то бывшего учебного заведения, занятого теперь для охраны гетмана, где могли найти себе приют все приезжающие офицеры. Мы так и сделали, отправились по указанному адресу и без всяких препятствий проникли в обширные спальни, где нашли две свободные кровати и необходимую умывальную комнату. Здесь мы переночевали две ночи, а затем, встретив на улице знакомого инженера, у которого был номер в гостинице и который уезжал на юг, мы договорились об уступке нам его комнаты. Хотя и со значительными препятствиями, проявленными администрацией гостиницы, но мы все же заняли номер и очутились в более благоприятных условиях. В Киеве пришлось пробыть еще несколько дней в ожидании какого-то санитарного поезда, шедшего не до самой Москвы, а до какой-то станции, занятой красными войсками. Наш поезд остановили за полверсты до этой станции и с помощью солдат, исполнявших обязанности носильщиков за очень высокое вознаграждение, мы со всеми вещами добрались до станции. Здесь мы в первый раз купили газету «Правда» и вошли в курс тех событий, которые имели место в Москве с октября прошлого года, и о которых мы имели весьма скудные, неверные и преувеличенные сведения со слов людей, случайно проникавших из Москвы на юг. В Москву мы приехали почему-то через Белорусско-Балтийский вокзал, и звозчик, получивший от нас царскую двадцатирублевую бумажку, доставил нас со всеми вещами домой, в Денисовский переулок.

У нас на квартире, где жили наши родственники, оставалось все в порядке; в нижней квартире жил какой-то инженер с семьей. Денег ни в доме, ни у нас почти не было, и пришлось продать кое-что из вещей. Служба моя в банке окончилась, там были уже новые хозяева, и началась ликвидация учреждения. На Брянском вокзале, который уже был освобожден от госпиталя и служил своему прямому назначению, шли кое-какие работы под руководством незнакомого мне инженера, успевшего выдвинуться. Банк, в котором у меня оставался текущий счет, денег не выдавал. Сейф, в котором у меня оставались серебро в виде ложек и ножей и золотые вещи жены, был недоступен. В доме моего отца, который умер в конце 1917 года, жили мои сестры и тоже сидели без денег. В военно-инженерном управлении, которое теперь называлось управлением по квартирному довольствию войск, меня встретили новые лица, и дело там, по-видимому, не налаживалось. Обдумывая положение, я пришел к выводу, что изречение «Кто не работает, тот не ест», совершенно реально, и в данном случае весьма жизненно, а так как все работы по моей специальности были окончены, то, следовательно, надо идти служить у нового правительства. Оказалось, что осуществить это намерение не так трудно, и в ближайшие же дни, встретив у одних знакомых инженера Дубова, состоящего управляющим вновь сформированного учреждения, я получил приглашение занять место его помощника. Так я начал свою первую советскую службу в качестве помнача Утранстроя ВСНХ-РСФСР, или, выражаясь более подробно, – помощника управляющего Управлением Вспомогательных Сооружений по Транспорту Высшего Совета Народного Хозяйства Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, а сын мой, окончивший юридический факультет Московского университета, поступил рабочим на химический завод на бывшем винном складе в Лефортове.

Наше управление помещалось в нескольких квартирах жилого дома бывшего Училища живописи, ваяния и зодчества на углу Мясницкой и Юшкова переулка и, что меня удивило с самого начала службы, имело уже громадный штат служащих и целый ряд всевозможных отделов. Оказалось, что учреждение, не успевшее еще развить свою деятельность, устроило большой склад инженеров, техников, чертежников, юристов, бухгалтеров, писарей, машинисток и прочих. Они писали, устраивали совещания, обсуждали разные вопросы, ходили из отдела в отдел, распределяли хлебные и картофельные пайки, и вообще все были заняты. Однако деятельность их совершенно не соответствовала ее результатам и не оправдывалась потребностью. По крайней мере, у меня было очень мало дела. На службе я скучал и в конце концов занялся составлением конспекта по санитарному зодчеству, тем более в это время меня пригласили читать лекции в Училище живописи (оно стало, кажется, называться Высшим архитектурным училищем). Вскоре я продолжил свои педагогические занятия и в другом учебном заведении.

В свое время в Москве группа инженеров, в которой состоял и я, основали и финансировали Женские архитектурные курсы, успешно процветавшие многие годы до революции. В начале революции они были переименованы в Политехнический институт, и благодаря стараниям новой группы инженеров путей сообщения и особенно профессора физики А. А. Эйхенвальда [60] институт переехал в другое помещение, у Красных ворот, и расширил свою деятельность. На одном из заседаний совета института мне было присвоено звание профессора по кафедре архитектуры. Далее Политехнический институт, в котором учащихся мужчин было уже более, чем женщин, переименовали в Московский институт гражданских инженеров. Нас поместили в здание бывшей Практической академии коммерческих наук на Покровском бульваре. Вскоре наш институт слили с Высшим техническим училищем и при нем были образованы архитектурный и инженерный факультеты. В настоящее время эти факультеты послужили кадром для вновь формируемой Военно-инженерной технической школы.

Я продолжал свою службу в Утранстрое и чтение лекций в двух учебных заведениях, новая жизнь постепенно налаживалась. Так называемое голодное время 1918–1919 годов нас особенно не удручало. Кроме обычных выдач хлеба я постоянно получал дополнительные пайки за разные консультационные работы, покупал пшено для каши, и мы свыклись со вкусом конины. Когда же я стал получать профессорский паек из КУБУ, а еще после ряда совещаний в ВСНХ – совнаркомовский паек, то стало намного лучше. Кроме того, мой сын с товарищами иногда ездил ловить рыбу на Попское озеро Владимирской губернии и привозил больших щук – белых, жирных и очень вкусных, а когда он однажды привез подстреленного журавля, то у нас был такой обед, какого мы не ели с мирного времени. По вечерам я занимался рисованием акварелью и свои картинки выменивал на муку и крупу. Помню, как я нарисовал большой портрет Троцкого, вставил в раму и продал в одно учреждение за пятьдесят тысяч рублей. Не помню, в какой цене тогда были деньги, но, сравнивая эту сумму с ценой проданных мною тогда же двух кроватей за тридцать тысяч рублей, она была значительной.

В Утранстрое я близко сошелся с нашим юрисконсультом Яковлевым, жена которого была музыкантшей. Я бывал у Яковлевых на семейных концертах, и они ввели меня в Общество музыкальных педагогов. Общество иногда устраивало вечера, на которых мы пили морковный чай и ели самодельные лепешки и пирожки. Была устроена сцена, где ставили живые картины, и собирались даже дать две детские оперы Аренского [61]. Как-то во время концерта предложили желающим выступить с экспромтом, и, когда очередь дошла до меня, я продекламировал:

Для предполагавшихся к постановке опер Аренского я сделал даже два декорационных макета, но трудные обстоятельства того времени рассеяли все наши замыслы.

Во время моей службы в Утранстрое я получил командировку в Саратов и некоторые другие волжские города для осмотра начатых до войны построек боен, холодильников и элеваторов. Мы выехали группой в пять человек и в четырехместном купе второго класса помещались в количестве восьми человек: спали на верхних местах по очереди днем и ночью. В Самаре рядом с вокзалом раскинулся базар с белым хлебом и пирогами, которые тут же варили в сале; я накинулся на белый хлеб как на какую-то исключительно вкусную еду и ел, ел его без конца. Рассказывали, что какой-то проезжавший неосмысленный гражданин так набросился на белый хлеб и столько его съел, что задохнулся и умер: он набил себе мякиной желудок, весь пищевод до горла.

В Самаре мы остановились на квартире какого-то военного доктора и прожили несколько дней, питаясь исключительно молоком, хлебом и дынями и развлекаясь музыкой на рояле, которой нас «угощала» дочь доктора. В каком-то другом городе мы покупали, вернее, выменивали на захваченные с собой ботинки, белье, платье, пшено, собираясь отправить его в Москву почтой, но на почте принимали такие посылки только от солдат Красной Армии, и они за вознаграждение отправляли посылки по своим удостоверениям. Мы завербовали нескольких таких солдат, уплатили им деньги и следили на почте за отправкой наших посылок. Когда очередь дошла до моего мешка с пшеном, то чиновник стал задавать солдату вопросы, из которых стало ясно, что этот невинный подлог был чиновникам знаком; солдат бросил мою посылку, свое удостоверение и удрал. Я грустно сидел на скамейке, когда почтовый чиновник по указанию двух своих сотрудниц поманил меня из окошечка рукой и спросил, не моя ли это посылка. Я, конечно, чистосердечно признался в своей операции и показал свое удостоверение личности, после чего чиновник не только принял к отправке мою посылку, но и сказал, что по оставленному солдатом удостоверению я могу послать еще пуд [62] пшена, так что в Москву пришли от меня два пуда пшена и воспоминания о милом и любезном почтовом чиновнике. Другой раз мы ездили за продуктами на пароходе по Волге в какую-то деревню, ночевали на полу в избе у гостеприимного крестьянина, нас угощали очень вкусными блинами из молотого пшена с подсолнечным маслом, которое было настолько свежее, что пахло орехами и казалось вкуснее сливочного масла.

По возвращении из командировки в Москву, причем я проделал обратный путь один и претерпел ужасные препятствия со своим тяжелым багажом, с ночевками на полу маленьких станций и с медленным передвижением в товарных вагонах, подчас в буйной и пьяной компании, мы долго ощущали результаты моей поездки. Ведь она дала значительный запас спасительного пшена. Пшено поедалось в различных видах и все-таки не надоедало и сейчас я с удовольствием ем пшенную кашу, а жена сажает на даче просо на огороде среди цветов и делает из него букеты.

Через некоторое время мне предложили новую службу – быть в Москве представителем Свирского, впоследствии – Свирь-Волховского строительства, что показалось мне очень заманчивым и более интересным, чем служба в Утранстрое. Но на деле оказалось не так: серьезное строительство сопровождалось таким количеством разных бумаг и удостоверений для получения продовольствия, охраны имущества и сбережения от реквизиции и уплотнения своих квартир, что прямое дело отходило на второй план, и только ряд проектов жилых домов, которые я разработал для Свири, скрасил мою деятельность. Вскоре по неизвестным для нас причинам строительство Свири и Волхова временно приостановили и руководители постройки – инженеры Шеварновский и Кривошеин [63] уехали за границу.

Я получил предписание за подписью В. Д. Бонч-Бруевича явиться в Кремль. Тов. Бонч-Бруевич был тогда правителем дел Совнаркома и жил в Кремле, занимаясь между прочими делами историей старообрядчества. Был какой-то праздничный день, и по дороге в Кремль я увидел, что кусты на Театральной площади и деревья в Александровском саду забрызганы и закрашены синей и желтой красками. Я до того был возмущен таким способом украшения природы, что не мог воздержаться и при первом же свидании с В. Д. высказал свое возмущение. Он был со мной совершенно согласен, сообщил об этом В. И. Ленину и приказал вымыть деревья водой. Кроме меня собралось у В. Д. еще несколько приглашенных лиц, и он сообщил мне, что я назначен заведующим техническим отделом вновь открываемого Особого комитета по упорядочению строительства под его председательством. Комитет этот назвали Оском. Мы помещались в доме банка на углу Кузнецкого моста и Рождественки, а затем заняли и дом напротив, бывший помещением Лионского кредита.

Работа моя в Оскоме была тоже неинтересной: с утра до вечера ко мне приходили инженеры, архитекторы, представители разных учреждений, которые только по ордерам за моей подписью могли получить из складов материалы, оставшиеся в небольших количествах. Я должен был оценивать важность построек, «умерять аппетиты» строителей и сообразно с этим выдавать материалы или отказывать в них. При своих сомнениях я садился в автомобиль и ехал на место проверять строительство в натуре. Я невольно приобрел массу врагов, многие не хотели считаться с моим авторитетом, но В. Д. Бонч-Бруевич находил мои распоряжения правильными и говорил, что экономичный расход материалов и контроль за постройками вносят порядок в развивающееся строительство.

В моем техническом отделе было всего семь сотрудников, и начальники других отделов постоянно нападали на меня за то, что я будто бы не развиваю свой отдел; у них же число служащих вырастало до громадных цифр. Вспоминая сейчас свою работу в Оскоме, убеждаюсь, что был прав: я смотрел на существование Оскома как на временную меру для обуздания беспорядочного строительства, когда каждый считал свою работу самой важной для Республики и не хотел считаться с потребностями других. При своем опыте я считал, что один могу лучше разобраться в общей картине спешной и беспорядочной строительной деятельности, с большим числом сотрудников я тратил бы массу времени на контроль и совещания, и для меня было совершенно непонятным загромождение служащими целого ряда вновь формируемых учреждений, из которых большинство, конечно, являлось временными.

Оском просуществовал около года и, конечно, не мог при самом энергичном отношении к делу быстро направить в правильное русло не только все строительство Москвы, но и большое количество заводов, вырабатывающих материалы. На смену нам явились новые работники, и деятельность Оскома приняла другое направление, выразившееся со временем в контрольный орган Управления московского губернского инженера. Теперь и это управление реформировано и заменено новым управлением при Моссовете, в обязанности которого входит выдача разрешений на все московские новые постройки.

Во время моей службы в Оскоме в занимаемом нами доме произошел пожар, и часть помещений выгорела. Для их восстановления и ремонта я пригласил своего друга архитектора, сослуживца по Северному страховому обществу С. Ф. Воскресенского, и после этой работы мы несколько лет работали вместе. Первая наша совместная работа – перепланировка помещений и уборных артистов Малого театра и полная перестройка системы центрального отопления театра. На этих работах я близко познакомился с артистами А. И. Южиным и С. А. Головиным, которые принимали самое деятельное участие при решении вопросов перепланировки закулисных помещений. Во время антракта одного из спектаклей я увидел на фоне опущенного красного занавеса чрезвычайно интересные и типичные профили Южина [64] и Бахрушина [65], которые, стоя, беседовали у самой рампы. Я тут же зарисовал эти профили на клочке бумаги, а дома по свежей памяти воспроизвел их акварелью. Подлинник этого рисунка находится у Л. В. Собинова [66], а копия попала в театральный музей Малого театра. Помню одну вечеринку в артистическом фойе. Одна из молодых артисток пожаловалась мне на измену своего товарища, и я, найдя его среди другой группы артистов, привел и поставил на колени перед обиженной, потом она благодарила меня и уверяла, что с этого вечера он опять стал проявлять к ней прежнюю симпатию.

Во время моих работ в Малом театре случился пожар в декорационном складе Большого театра, склад помещался в позднейшей пристройке по заднему фасаду. В то время директором театра была Е. К. Малиновская, администратором – Ф. Д. Остроградский, и эти лица решили составить компетентную комиссию для освидетельствования всего здания Большого театра, в котором стали обнаруживаться значительные дефекты. В комиссию были приглашены архитекторы И. В. Жолтовский, А. В. Щусев, И. П. Машков, инженер Родионов, я и представитель Наркомпроса. Нам на обсуждение были предложены вопросы о возобновлении сгоревшей части и об устранении причин образования трещин в стене, отделяющей зрительный зал от окружающего его коридора. По первому вопросу комиссия высказалась за желательность размещения в задней пристройке кроме электрической станции и склада декораций еще двух этажей для уборных артистов и для большого репетиционного зала и за соединение здания Большого театра с расположенным за ним бывшим домом Хомякова. Этот дом был отдан в распоряжение театра для устройства в нем мастерских. По второму вопросу комиссия сочла необходимым произвести подробный осмотр и обследование трещин, прежде чем выносить то или другое решение относительно мер, которые надо было принять для прекращения их образования. Обследование пострадавшей стены и изучение первоначального плана Большого театра показали, что театр, построенный архитектором Бове [67], сильно пострадавший от пожара в пятидесятых годах прошлого столетия и восстановленный архитектором Кавосом [68], имел большой дефект. Был сильно сужен коридор, окружающий зрительный зал, новой каменной стеной, а ложи, которые раньше были укреплены на чугунных кронштейнах, были построены на деревянных стойках и прогонах и были добавлены аванложи. Когда в конце восьмидесятых годов производились работы по подводке фундаментов под стены Большого театра, подковообразную стену вокруг зрительного зала считали более новой и потому фундамента под нее не подвели. Между тем она давала значительную осадку, так как была выстроена очень небрежно, и под ее подошвой фундамента даже не был удален мусор после пожара. Полы коридоров всех ярусов имели значительный уклон к зрительному залу, а ложи, балки которых были заделаны в стены, дали обратный уклон и задрались своими передними свешивающимися частями, своды над коридорами имели значительные трещины.

Комиссия пришла к заключению, что необходимо немедленно приступить к ремонту стены и к подводке под нее нового фундамента, потому что разрушения принимали характер, угрожающий целости здания. Производителем работ назначили меня. Я пригласил контрагента Л. Б. Цигеля и совместно с архитектором С. Ф. Воскресенским [69]мы приступили к организации строительства. Главные работы заключались в подводке фундамента и производились отдельными столбами на глубину до десяти аршин, где залегал грунт бывшего дна реки Неглинки. Постепенно столбы соединялись в одну сплошную стену, и таким образом дальнейшая осадка всей стены вокруг зрительного зала была ликвидирована, трещины были заделаны и своды всех шести ярусов коридоров переложены. Для исправления деформированных лож пришлось вынимать все балки из гнезд и заделывать их на новые места для придания полам лож горизонтального направления. Работы эти были необычайно сложны по той причине, что производились во время функционирования театра, и приходилось все время следить, чтобы вновь образующиеся трещины и выпадающие из сводов кирпичи не представляли опасности для публики. Один раз во время спектакля обрушилась часть свода под ложей Совнаркома, и только существовавшая деревянная подшивка потолка ложи спасла положение. Через полтора года работы были благополучно окончены, и дирекция театра признала, что я сохранил центральную часть театра от полного разрушения. Работами, производившимися в здании Большого театра, все время интересовался В. И. Ленин, и по его желанию я каждый месяц через тов. Горбунова [70] представлял подробный отчет о ходе работы, а со стороны А. С. Енукидзе [71] мы имели постоянную поддержку при получении необходимых для ремонта денег, материалов и рабочей силы. По окончании работ в Бетховенском зале театра я сделал подробный отчет обо всех произведенных работах, иллюстрируя их на экране заготовленными диапозитивами.

Е. К. Малиновская была первым за революционное время директором Большого театра. Я не буду описывать всю ее деятельность того времени и ее настоящую деятельность, когда она снова взяла в свои руки судьбу театра, потому что это составляет предмет истории Большого театра и должно быть подробно описано лицом, более близко стоящим к делу и более знакомым со всеми переживаниями театра. Скажу лишь, что ее энергия, чуткость, горячее отношение ко всем нуждам театра и любовь к искусству сохранили не только положительные традиции сцены, но и все коллективы Большого театра от полного разрушения несознательной толпой. Эта толпа в своей близорукости много раз порывалась все разрушить до основания только для того, чтобы насадить нечто туманное, неопределенное, новое, без понимания, что в искусстве есть много сторон, не поддающихся требованиям политики текущего момента. Интриги, желание некоторых неудачников выдвинуться и занять «тепленькое место» заставили Е. К. Малиновскую, к несчастью, временно оставить дела Большого театра и заняться другими. На смену ей стали появляться такие лица, как Лапицкий, бывший прокурор петербургского суда, Худашев, добродушный парень от станка, никогда не бывавший ни в одном театре, Колосков, страдающий манией разрушения, и другие, не имевшие никакого отношения к подлинному искусству. Когда, например, появился Лапицкий, он даже не нашел нужным обращать внимание на сотрудников театра. Его главные заботы были направлены на то, чтобы освободить несколько комнат в доме Управления театрами и отделать себе квартиру, в которой он долго жил, не имея никакого отношения к театру, и из которой его только с большим трудом удалось впоследствии выселить.

Что касается лично меня, то Лапицкий просто назначил в Большой театр другого архитектора, который, впрочем, также вскоре был удален. Вновь назначенный управляющим всеми театрами Экскузович[72] пригласил меня занять место в Управлении театрами, и я в течение года заведовал и производил ремонт во всех государственных театрах Москвы. В это же время я составил ряд проектов для Большого театра на несгораемый занавес, на постройку громадного брандмауэра между сценой и зрительным залом, на ремонт стропил и на приведение в порядок чердака Большого театра. Чердак уже много лет страдал от проникновения в него теплого воздуха, причем зимой крыша покрывалась толстым слоем инея. При таянии потолок заливало водой, и на чердаке разводилась ужасная сырость. Постепенно я стал отвлекаться от дел Большого театра, которые уже не представляли для меня прежнего интереса, и совместно с архитектором Воскресенским занялся другими работами.

Хлебопродукт поручил нам окончание постройки начатого дома на Новинском бульваре, где мы оборудовали большое количество квартир. На Мясницкой мы надстроили этажи и вывели новые флигеля для служебных помещений Нефтесиндиката. С архитектором С. Е. Чернышевым[73] я разрабатывал заказанный нам большой проект нового дома Аркоса, предполагавшегося к постройке на Ильинке; работал на конкурс по составлению проекта дома Электробанка на Неглинной; принимал участие в работах по подводке фундаментов под стены Малого театра и постоянно участвовал в комиссиях и совещаниях. Здание Малого театра находилось в условиях более тяжелых, чем здание Большого театра, вследствие того, что река Неглинка, заключенная в трубу, не только протекала рядом, но даже проходила под самим зданием. Фундаменты, основанные при постройке на деревянных сваях, имели под собой основание из совершенно сгнившего дерева, обращенного временем в порошок. Кроме того, глубина заложения фундаментов была очень значительной, и сильные грунтовые воды не позволяли применить способ подводки отдельными столбами каменной кладки. При работах укрепления стен пришлось прибегнуть к особой системе бетонных свай Штрауса, которые опускались с помощью железных труб с обеих сторон стены и соединялись железобетонными балками, расположенными поперек стен. Эти длительные и сложные работы велись под непосредственным наблюдением инженера Трусова, а я принимал в них участие в качестве консультанта. Одновременно с этими работами начались работы по постройке дома Электробанка, где решено было применять ту же систему свай Штрауса, так как постройка должна была производиться при таких же условиях сильных грунтовых вод на берегу реки Неглинки. На совещаниях я сильно протестовал против применения свай Штрауса, указывая на более подходящий, по моему мнению, способ опускных колодцев. Однако мнения других восторжествовали, и в результате получилась форменная катастрофа: бетонные сваи не только не представляли надежного основания для многоэтажного дома, но, состоя из отдельных несвязанных кусков, не могли выдержать давления от минимальной нагрузки. Постройка по распоряжению губернского инженера была остановлена, и начатое здание несколько лет стояло в лесах и тепляках, дожидаясь новых хозяев, которые бы решились затратить большие деньги на уничтожение старых фундаментов и возведение новых.

После смерти В. И. Ленина музей его имени на Большой Дмитровке, решив устроить комнату, которая должна была представлять точную копию с кремлевского кабинета В. И., обратился к дирекции Большого театра и к его бутафорским мастерским для выполнения этой работы. Дело было поручено Ф. Д. Остроградскому[74] с административной стороны и мне как ближайшему руководителю работами. Я помню, как часами просиживал в кабинете В. И. Ленина, зарисовывал и снимал копии со всех предметов, лежавших на его письменном столе, и со всей обстановки кабинета. Многие мелкие вещи я выполнял собственноручно, а для меблировки заказывал и покупал в различных магазинах точные копии кресел, шкафов, этажерок и других предметов обстановки. Стены, угловая печь и сводчатый потолок комнаты были выполнены мастерской театра. Я получил письменную благодарность и полное удовлетворение от этой интересной и необычной работы.

Между тем моя частная жизнь протекала с ее горестями и радостями, сменявшими друг друга. В один из праздничных дней я поехал на дачу к Ф. Д. Остроградскому, но на другой же день рано утром меня разбудили сообщением, что сын мой опасно заболел. Приехала жена моего старшего брата и сообщила мне, что сын мой скоропостижно скончался. Эта добрая, отзывчивая и умная женщина взяла на себя тяжелую обязанность сообщить мне о горе, которое, конечно, повергло бы меня в полное отчаяние, если бы она с чисто женской добротой и чуткостью не приняла в моем положении живейшего участия. Своей любовью и ласкою она помогла мне снова стать на путь труда и деятельности, не покидая меня своими заботами ни на один день. Я сильно привязался к ней и полюбил. Она стала моей второй женой и большим другом, и ее взрослые дети стали моими детьми, так как их отец уже давно отшатнулся от семьи и в своем непонятном заблуждении не мог оценить того сокровища, которое сама судьба дала ему в лице редкой жены и исключительных детей – сына и дочери, привязанных к воспитавшей их матери всеми силами души. Мы расписались в загсе Лефортовского района, и Антонина Петровна Рерберг, не меняя своей фамилии, переехала в мой дом по Денисовскому переулку. Мы заняли две комнаты от нашей прежней квартиры во втором этаже, и, кроме того, на низких антресолях помещались две мои рабочие комнаты с полным архивом чертежей и дел за всю мою архитектурную деятельность. В большой комнате, рядом с нашими, поместились мои сестры, которые должны были выехать из дома отца, нижнюю же квартиру заняла семья биржевого маклера Маслих. Эта отвратительная семья, очевидно, привыкшая к легким доходам своей специальности и строившая свое благополучие на неблагополучии других, не только не платила за квартиру, но и категорически отказывалась принять участие в работах по ремонту и отоплению дома. Маслихи заселили свободные комнаты дома своими приспешниками и начали околачивать пороги МУНИ и РУНИ, писать на нас доносы и принимать всевозможные меры, чтобы создать жилищное товарищество и сделаться хозяевами дома. В своих домоганиях они дошли до того, что непременно хотели отнять у нас две комнаты мастерских и «притянули» меня к народному суду, подделав на повестках мою подпись. Я узнал об этом деле только тогда, когда народный суд уже постановил отобрать у нас две комнаты, и принужден был пригласить юриста для защиты своих интересов. В моем деле приняло участие КУБУ и командировало своего юрисконсульта. Два раза народный суд постановлял отобрать у нас комнаты, и оба раза высшая инстанция отменяла постановление народного судьи, делала ему выговор и требовала прекращения дела. Я никогда не умел хлопотать о своих интересах, но в данном случае я считал, что по новым революционным постановлениям дом в две квартиры должны были оставить в моей собственности, и в этом убеждении меня поддержали некоторые мои друзья и знакомые. Однако оказалось, что открытая против нас темная кампания сильнее, главным образом своей бессовестностью, и дом был муниципализирован для образования жилищного товарищества в двух небольших квартирах. Мы платили за свои комнаты вдвое больше, чем все остальные жильцы вместе взятые. В комнатах стояли временные печи с железными трубами, стало холодно и сыро. Мы с женой мечтали найти новую квартиру, тем более что все неприятности и постоянные объяснения по поводу наших комнат сильно расстроили здоровье моей жены.

Две осени, когда я несколько освобождался от своих работ, мы провели вне Москвы: один раз мы совершили прекрасную прогулку по Волге от Нижнего до Астрахани и от Нижнего до Перми. Это путешествие заняло двадцать восемь дней и доставило нам громадное удовольствие. Другой раз мы поехали в Крым. Доехав до Севастополя, мы сели в автомобиль с тремя другими пассажирами. Мы отъехали около десяти верст, как вдруг подверглись нападению разбойников в количестве семи человек. В масках и вооруженные револьверами, они остановили нашу машину и начали нас грабить. Ехавшие за нами автомобили остановились вдалеке и не решались прийти к нам на помощь. Жена моя настолько не потеряла присутствия духа, что даже прикрикнула на грабителей, когда они уже слишком стали меня тормошить, обыскивая карманы. В конце концов нас высадили из автомобиля, и он уехал со всеми нашими чемоданами, а мы остались среди дороги. Спутники наши пошли навстречу отставшим машинам и вскоре уехали обратно в Севастополь, а мы пошли потихоньку пешком, причем жена бросила на дорогу букет цветов, единственную вещь, которая осталась при нас. Когда мы прошли около версты, нас нагнал грузовой автомобиль с помидорами и баклажанами, мы уселись на них и, въехав в Севастополь, увидели нашу машину с вещами, среди которых не хватало одного-двух чемоданов. Мы немедленно поехали в МУР и заявили о происшествии, начальник милиции быстро отреагировал на наше заявление и принял энергичные меры. Вскоре наши пропавшие чемоданы, из которых один был разрезан ножом, были нам возвращены. Мы слышали выстрелы милиционеров, которые преследовали грабителей. На обратном пути нам рассказывали, что была арестована целая шайка, около сорока человек, и несколько из них были расстреляны. В результате мы получили обратно все наши вещи, за исключением нескольких золотых вещей, которые лежали в ручной сумочке жены, и нескольких сот рублей, которые были у меня отобраны грабителями из кошелька. Мы переночевали в Севастополе в доме, хозяева которого любезно предложили нам приют, и рано утром на том же автомобиле поехали в Сарры, в дом отдыха Хлебопродукта, куда мы получили приглашение приехать.

Вскоре, однако, мы перебрались в частный пансион, который был ближе к морю, где нам отвели лучшие комнаты и где нас более изысканно кормили. В Крыму мы провели около месяца, купались и бродили по довольно скучным окрестностям, что не помешало нам отдохнуть и жене поправить свое здоровье. На обратном пути мы увидели на дороге брошенный женой букет цветов. Вся окружающая местность была очищена от кустарников, в которых тогда укрывались наши грабители.

Мы вернулись в Москву, где снова началась наша трудовая жизнь, сопровождаемая иногда неприятностями «квартирного вопроса». Жена чувствовала себя гораздо лучше летом, когда уезжала на дачу в поселке «Старые горки», около станции Болшево Северных железных дорог, куда я приезжал один или два раза в неделю, отрываясь от своих занятий. Жизнь в Москве после объявленного НЭПа значительно оживилась: открылись частные магазины, государственная торговля подтянулась, и Охотный ряд стал снова показывать обилие всяких продуктов.

Я помню торжественное празднование пятидесятилетнего юбилея трудовой деятельности декоратора и машиниста Большого театра К. Ф. Вальца. Старик, которому было под восемьдесят, продолжал свою работу на сцене и бодро руководил театральными постановками. Часто возмущаясь, он критиковал работу новых декораторов и их новые направления. При директоре театра Колоскове Вальцу объявили об его отставке, и надо было видеть горе старика. «Неужели я не могу больше бывать в Большом театре?» – воскликнул он, и было видно, что его положение равносильно смерти. К счастью, через влиятельных лиц удалось подействовать на Колоскова, и последний не только отменил свое решение, но и написал Вальцу очень любезное письмо, в котором предоставлял ему право по-прежнему продолжать свою службу. Помню другой вечер, когда после спектакля в Экспериментальном театре к нам домой приехали ужинать Собиновы, и мы распили бутылку коньяку 1811 года, которая хранилась у нас после ликвидации винного погреба знаменитого «Старобубновского трактира». Эту бутылку мы получили в подарок от товарища моего сына, молодого Бубнова, сына известного профессора.

Артисты Большого и Малого театров и других московских театров чувствовали потребность общения, так как бывшие литературные кружки и другие общественные собрания были закрыты. По предложению А. И. Южина и Ф. Д. Остроградского небольшой группой лиц был организован «Кружок друзей искусства и культуры». Было найдено небольшое помещение в особняке по Богословскому переулку, против театра, бывшего Корша, и открыт артистический клуб для литературных собраний и концертов. Клуб этот быстро приобрел большую популярность, и масса артистов и их знакомых собирались в нескольких небольших комнатах особняка, где часто проходили чрезвычайно интересные концерты московских артистов, квартета имени Страдивариуса и приезжающих ленинградских артистов. Примерно через год после открытия деятельность этого кружка несколько изменилась, появились недоброжелатели, и кружок перешел в другое помещение подвала – по Тверской улице, уже изменив свою «физиономию» и превратившись в своего рода ресторан для артистов. Позднее для кружка было выстроено специальное помещение при кооперативном доме Малого театра в Пименовском переулке, и клуб опять стал функционировать по своему прежнему направлению. Однако устойчивость этого учреждения уже была нарушена, и в настоящее время оно представляет собой обычную столовую для всех театральных деятелей.

Осенью 1924 года меня вызвали в Наркомпочтель, и заведующий строительным отделом инженер И. А. Малевич предложил мне принять работу по составлению эскизного проекта нового здания телеграфа. После целого ряда совещаний между своими инженерами и приглашенными лицами Наркомпочтель выработал большую и подробную программу для проекта нового телеграфа. Был объявлен всесоюзный конкурс на составление эскизного проекта здания, и два проекта заказано персонально. Для персональных заказов были выбраны два архитектора – А. В. Щусев и я. Я был сильно польщен выбором и, кроме того, очень обрадован получением такой интересной работы. Однако в эту осень мы собирались с женой на Кавказ, в Кисловодск, и я боялся потерять время, данное по конкурсу на составление проекта, потому что и персональные работы должны были быть сделаны по общей программе и представлены к общему сроку – 1 декабря. Я вспомнил о своих работах в Ницце, когда я разрабатывал проект Брянского вокзала, и решил, что наш отъезд в Кисловодск не только не помешает срочной работе, но, наоборот, я могу среди отдыха целиком отдаться интересным мыслям и не спеша сделать всю подготовительную эскизную работу. Я взял с собой небольшую чертежную доску, все чертежные принадлежности, дорогой в поезде детально проштудировал программу и генеральный план местности, на которой предполагалась постройка нового здания телеграфа по Тверской улице. В номере гостиницы Кисловодска и потом в нашей комнате пансиона я устроил себе стол с большой висячей лампой, за которым я работал с таким интересом и увлечением, что этот отпуск казался мне счастливейшим месяцем моей жизни. В Москву я приехал вооруженным до зубов эскизами, подсчетами и пояснительными записками, и мне оставалось лишь выразить все это начисто чертежами на ватманской бумаге. Времени оставалось настолько много, что кроме всех требуемых программой планов, разрезов и фасадов удалось с помощью моего племянника и сына жены выполнить перспективные рисунки фасадов и некоторых внутренних помещений.

Во время моих работ по составлению проекта мою мастерскую два раза посетил нарком И. Н. Смирнов [75] с несколькими своими инженерами. По их высказываниям я понял, что моя работа их удовлетворяет, и это, конечно, подбодрило меня. В начале декабря открылась выставка конкурсных проектов в помещениях архитектурного общества у Патриарших прудов; два проекта – Щусева и мой – были выставлены вне конкурса. С самого начала выставки мне пришлось выслушать неодобрительные высказывания о моем проекте от группы молодых архитекторов. Но я был спокоен: я видел, что неудовольствие рождается вследствие того, что мой проект выделяется своей детальной разработкой и художественным оформлением и чужд новых приемов графического изображения, не дающих понятия о том, что будет в действительности. Впоследствии, когда постройка здания телеграфа была закончена и его фасад сфотографирован, снимок с трудом можно было отличить от перспективного изображения, представленного еще на конкурс эскизных проектов. После длительной работы жюри присудило премии: первую премию получил архитектор Гринберг, вторую – Веснины, остальные – не помню. Все премированные и заказанные проекты поступили в Наркомпочтель, где особая комиссия из инженеров должна была детально их просмотреть и остановиться на более заслуживающем внимания для его дальнейшей разработки и осуществления. Комиссия выбрала мой проект, нашла его наиболее удовлетворяющим потребностям телеграфа, и я был назначен начальником работ по срочному возведению этого грандиозного здания объемом в 450 000 кубических метров.

Должен сказать, что я как начальник работ был обставлен прекрасно, пользовался полным доверием. С самого начала мне была предоставлена полная свобода действий, как при детальной разработке проекта, так и за все время постройки, в моем распоряжении был автомобиль, который я мог вызывать в любое время суток. Два с половиной года усиленных работ прошли быстро и оставили во мне самые радужные, самые светлые воспоминания. Я будто бы помолодел и во мне развились новые силы и энергия, которые не покидали меня до конца, и даже ряд огорчений и неприятностей, неизбежных в таком огромном деле, не оставили во мне тяжелых воспоминаний, а преодоление их мне приносило полное удовлетворение. Для коллективного решения крупных вопросов по постройке телеграфа был образован строительный комитет в составе двенадцати человек из начальников отделов и инженеров. Председателем был назначен член коллегии Наркомпочтеля Г. Л. Волленберг. Комитет собирался раз в неделю, и я докладывал ему о ходе работ, о заключенных договорах и произведенных уплатах. Эти заседания комитета (а их во время постройки было около ста тридцати) по своей деловитости, серьезности подхода к делу и определенности выносимых решений не только не были для меня обузой, но и доставляли мне удовольствие.

Отведенный под постройку участок по Тверской улице, между улицами Огарева и Белинского, был застроен частью жилыми домами и частью – вновь возводимыми торговыми зданиями. Надо было не только разобрать существующие здания, но еще произвести громадную работу по съемке и вывозке земли до уровня улицы Белинского, так как наиболее высокое место на углу Тверской и улицы Огарева, где расположен главный вход в здание, превышает улицу Белинского на восемь метров, и два этажа, подвал и партер уходят в землю. Начатое здание торговых помещений было сложено на портландском цементе, и разборка его поддавалась только силе взрывчатых веществ, а обломки стен годились только на кирпичный щебень.

Работы по разборке зданий и по вывозке земли начались в феврале 1925 года и безостановочно велись до конца года, причем одновременно мы были заняты разработкой проекта и заготовкой материалов. В качестве своего помощника и заместителя я пригласил инженера Вульферта, а главным инженером по конструкциям – М. Ф. Гунгера [76]. Строительную контору мы открыли в двух этажах части старого дома, который можно было сломать в последнюю очередь; так как на участке было мало свободного места, то для склада материалов мы арендовали большой участок земли за Бутырской заставой, на котором уже существовали здания для складов и был проложен рельсовый путь на самый участок. Заведующим складом я принял рекомендованного мне товарища Юхтанова, который благодаря своей честности и распорядительности стал совершенно незаменимым сотрудником. Склад стал быстро заполняться цементом, известью, железом, лесным материалом, кирпичом и через некоторое время – гранитным камнем, привозимым из Екатеринославской губернии для облицовки фасада. Доставка материалов со склада на постройку производилась на автомобилях, число их было значительно увеличено Наркомпочтелем специально для нужд постройки. Для получения рабочей силы мы обратились к строительной конторе «Госпромстрой», и с ее стороны за все время работ находился инженер А. М. Лаврентьев. С ним у меня в течение двух с половиной лет было много столкновений, но исключительно на почве дела, и крайняя моя настойчивость имела, конечно, хорошие результаты для качества работ и срочности постройки.

Торжественная закладка здания была произведена 26 мая 1926 года, и к декабрю того же года были закончены все железобетонные работы и кирпичная кладка стен, за исключением главной, фасадной, стены по Тверской, которая велась с гранитной облицовкой крупными камнями. Дальняя доставка камней и трудность обработки требовали дополнительного времени и большого напряжения сил.

Я оставил свою службу в Большом театре, прекратил все остальные работы и целиком отдался делу постройки телеграфа. Место архитектора Художественного театра, в котором я работал с самого начала революции и работаю до сих пор, я сохранил, как и место члена Оценочного комитета Центрального коммунального банка, где являюсь старейшим из всего состава служащих, потому что принимал участие еще в организационной комиссии при основании Цекомбанка. Я первым приезжал на постройку и последним уезжал, часто навещал работы по ночам, когда они велись в две и три смены. Нарком И. Н. Смирнов приезжал на постройку ежедневно рано утром и был постоянно в курсе дел по моим докладам, он не только не требовал, чтобы я сопровождал его при обходах, но и даже старался, чтобы его посещения проходили возможно незаметнее.

С ранней весны 1927 года начались работы по оштукатурке фасадов, причем все переплеты окон – железные и деревянные – были установлены зимой; все гранитные камни для главного фасада также были обработаны еще при морозах и подняты на леса и по этажам. К десятой годовщине революции, когда массы народа двигались по Тверской к Красной площади, здание Центрального телеграфа, освобожденное от наружных подмостей, выглядело уже законченным сооружением, по величине и богатству отделки оно было первым из сооружений революционного периода.

За время постройки «заработали» завистливые языки; сначала стали распространять нелепые слухи о моем аресте, о внезапной смерти, о сумасшествии. Потом стали уверять, что в здании появляются осадки и трещины; слухи распространялись настолько упорно, что на постройку стали приезжать представители Моссовета, и меня вызвал для объяснения прокурор. Я спокойно объяснил ему, что в бетонной конструкции нами специально были сделаны разрывы, так называемые температурные швы, и прокурор нашел необходимым выступить в печати с опровержениями, которые и были помещены в газетах за его подписью. Приехав однажды утром на постройку, я был обеспокоен сообщением, что один из моих служащих, агент по закупкам Минин, и старший десятник И. И. Хренков арестованы. Хренков, честнейший и прекраснейший работник, известный мне уже в течение многих лет, был через несколько дней освобожден, но вскоре был арестован мой помощник, инженер Вульферт, что привело меня уже в большее смущение. Оказалось, что Вульферт стал жертвой возмутительного доноса, будто бы он взял взятку с поставщика лесного материала. Четыре месяца продолжался арест Вульферта, после чего он был отдан под суд. Во время следствия меня много раз допрашивал следователь, и из ГПУ брали книги и документы. На суде я фигурировал в качестве главного свидетеля и дал подробные показания, после которых других свидетелей почти ни о чем не спрашивали, и суд вынес Вульферту оправдательный вердикт. Впоследствии я настоял на его обратном приеме на службу с прежним содержанием. Он прослужил на постройке еще целый год, но не в качестве моего помощника, а на более спокойной работе. Минин, который, как оказалось, действительно брал мелкие взятки, десятками рублей со скупщиков старых материалов, был осужден к заключению в тюрьму, где и умер через несколько недель.

Вторым моим помощником был очень способный молодой инженер товарищ Фейгин, он, однако, вскоре уехал на постройку железной дороги в Средней Азии. Его сменил мой большой друг С. 3. Гинзбург[77], который поступил на постройку телеграфа еще студентом. Этот способный инженер дал чрезвычайно много своей работой по расчету железобетонных конструкций и в своей административной деятельности. В настоящее время он занимает очень высокий пост в ВСНХ [78], но я уверен, что он, как и я, сохранил самые лучшие воспоминания о нашей совместной работе.

Как-то я, когда обходил работы ночью, шел в темноте по хорошо знакомым мне местам и свернул направо, где был переходный мостик через глубокую выемку около стены. Но на сей раз мостик был разобран, и я упал на дно выемки с высоты около шести метров; я сильно ушиб себе голову и все тело, но никаких переломов и вывихов не было, потому что, к счастью, я упал на бунты толстой железной проволоки, которые сыграли роль рессор. Я боялся, что это падение будет иметь для меня плохие последствия, и решил его «загладить»: я начал, несмотря на сильную боль, ходить по стремянкам вверх и вниз, а немного оправившись, пошел в артистический кружок и выпил там пять рюмок водки, после которых дома быстро заснул; я встал утром, хотя и разбитый, но уже с заглохшим воспоминанием о неприятном инциденте.

Центральный телеграф

Москва, ул. Тверская, 7

Здание выполнено в стиле рациональный модерн, переходном от модерна к конструктивизму. Интересно, что профессиональное сообщество посчитало проект не отвечающим духу времени, и в конструктивистском журнале «Современная архитектура» вышла статья под названием «Так строить нельзя».

Однако проект И. И. Рерберга соответствовал всем требованиям монументальности и функциональности зданий. Инженер по обыкновению тщательно разработал все детали. Благодаря монолитному железобетонному каркасу и выносу лестниц за пределы здания удалось устроить просторные помещения и выполнить широкое остекление постройки. Верхнюю часть башни телеграфа венчают чугунные решетки, а центральную украшает ранняя версия советского герба – земной шар в обрамлении двух снопов пшеницы, по бокам которого расположены серп и молот, а наверху помещается красная звезда.

Уникальный декоративный элемент здания – часы с колоколом. Витражный циферблат часов, предположительно выполненных в Германии в начале ХХ века, подсвечивается, а колокол расположен на крыше.

Официальное название Центрального телеграфа в годы окончания строительства – Дом связи имени Подбельского. Кроме телеграфа в нем располагались почтовое отделение, междугородная телефонная станция, радиоузел и Наркомат почт и телеграфов (Наркомпочтель).

В 2020 году стало известно, что здание превратится в многофункциональный комплекс, фасады и интерьеры, входящие в предмет охраны, будут отреставрированы.

Прошел месяц, синяки мои зажили, и вдруг у меня отнялась правая рука; я с трудом мог ее поднять, а пальцы не могли держать карандаш и ручки пера. Я отправился в лечебницу доктора С. Ф. Майкова, который мне указал на болезнь нерва вследствие сильного ушиба; после трехнедельного лечения массажем и электричеством рука моя была вновь здорова.

Уже в конце внутренних отделочных работ, которые несколько задержались из-за сложности оборудования помещений телеграфа и дополнительных работ, связанных с размещением самого Наркомата, прежде не предполагавшего перебраться в новое здание, явился представитель профсоюзных организаций, некто Клих. Он стал предъявлять ряд требований, которые раньше не были оговорены. Большинство этих требований и замечаний не имели серьезного значения и вызывали только дополнительные расходы. Однако проявленная в данном случае уступчивость со стороны председателя комитета Г. Л. Волленберга осложнила дело приемки здания и внесла целый ряд разногласий, решением которых должен был заняться РКИ [79]. Это время было одно из наиболее неприятных за все время постройки и несколько испортило общее впечатление от удачно проведенного строительства.

В конце 1927 года политические обстоятельства заставили И. Н. Смирнова оставить место наркома и уехать на Кавказ; он временно жил около Карса, а затем был в Сухуми и управлял деревообделочным трестом. Я снова видел его во время кратковременного пребывания в Москве, откуда он уехал в Саратов для организации постройки завода комбайнов. В настоящее время он вернулся в Москву и будет работать здесь.

В конце первого года постройки телеграфа к нам в контору неожиданно приехала комиссия в составе шести или семи человек для производства внезапной ревизии. Эта ревизионная комиссия производила свои обследования в течение двух месяцев и, наконец, представила доклад, в котором основное внимание уделялось работе бухгалтерии, но были высказаны некоторые замечания и по технической части. Доклад этот показал полное незнание лицами, составляющими комиссию, дела строительства и строительной бухгалтерии; наш комитет пригласил их для совместного обсуждения высказанных ими замечаний и затем составил свой доклад, сводящий всю работу ревизии на нет. Ревизионная комиссия провалилась до смешного, и все их обследование было свалено в архив как совершенно непроизводительная работа.

В конце ноября 1927 года я был в отпуске, и мы с женой поехали в Гагры, где прожили около месяца. Гагры – прекрасное место, но туда не следует ездить зимой; почти все время нашего пребывания был легкий мороз с дождем и снегом. В номере временной гостиницы было холодно, несмотря на устроенное паровое отопление, и жена часто не вставала с теплой постели целый день.

Весной 1928 года мы, наконец, бросили нашу квартиру в Денисовском переулке и переехали в новый кооперативный дом в Брюсовском переулке, недалеко от угла Тверской улицы. Когда я вступил в кооперативное товарищество, то мне было поставлено условие оплатить нашу квартиру в размере пятидесяти процентов ее стоимости, что составляло сумму в двенадцать с половиной тысяч рублей. Я выразил согласие на это условие, еще не зная, откуда достать такие большие деньги, однако рассчитывал, что обстоятельства выведут меня из затруднительного положения. И действительно, в это время я получил несколько заказов на составление проектов, которые шли один за другим. Первым заказом был проект вокзала в Сочи, затем – проект на новое здание Ленинской библиотеки, проект химической лаборатории при Московском университете и, наконец, интересный проект на постройку вокзала в Киеве. Эти работы вместе с небольшими сбережениями, которые удалось сделать из получаемого мною жалования, дали мне возможность не только полностью внести всю сумму за новую квартиру, но и произвести значительные расходы на отделку квартиры, которая оказалась настолько хорошей, что, по выражению жены, она никогда и не мечтала иметь что-нибудь лучшее. Квартира наша – в четыре комнаты, расположенные в первом этаже, с тремя комнатами на солнечную сторону, имеет небольшую террасу, выходящую в сад. Трудно себе представить, что мы живем при таких хороших условиях в самом центре города.

С уходом из Наркомпочтеля И. Н. Смирнова учреждение как бы потеряло своего настоящего хозяина, и чувствовался постепенный развал и упадок дисциплины. Комитет наш постепенно распался, и из прежних участников оставалось не более четырех человек. Вновь же поступившие люди были не в курсе дела и не только не приносили пользы, но и усложняли работу разными претензиями по оборудованию залов телеграфа. Персонал нашей строительной конторы постепенно сокращался и перешел частично к деятельности по расчетам конструкций нового здания почтамта в Харькове. Несмотря на мои усиленные старания, никто из участников постройки здания телеграфа никакой награды и благодарности не получил, что, конечно, следует объяснить только уходом И. Н. Смирнова и отсутствием после него лица, которое бы настоящим образом могло оценить труды нашего строительного коллектива. Лично я получил большое удовлетворение от строительного комитета: на гранитном цоколе переднего фасада по Тверской вырублена надпись: «Сооружено по проекту и под руководством инженера Ивана Ивановича Рерберг [80]».

Я уже упоминал, что мы занялись разработкой нового проекта здания почтамта в Харькове. Хотя я и не принимал участия в конкурсе на проект этого здания, и к исполнению был принят проект молодого автора, студента Мордвинова, Коллегия Наркомпочтеля просила меня взять это дело в свои руки и организовать строительство в Харькове. Постройка по чужому проекту и вне Москвы мне не очень улыбалась, но я не нашел возможным отказаться, рассчитывая, что мои отношения с Наркомпочтелем более прочные, чем это оказалось на деле впоследствии. Я привлек к делу инженеров Гунгера и Казакова, одного из моих сотрудников по постройке телеграфа, и почти два года ездил по три и четыре раза в месяц в Харьков. В начале постройки мне пришлось вести значительную борьбу с харьковскими инженерными силами как при утверждении проекта, так и при самой организации дела, но в результате мне удалось отстоять полную самостоятельность и избавиться от вмешательства местного элемента. Наибольшие споры возникли по поводу моего решения основать здание на деревянных сваях, и полемика проникла даже в местные газеты. Однако я был уверен в правильности решения вопроса, при наличии обильных и постоянных грунтовых вод мы сохраняли бы сотни тысяч рублей и, по крайней мере, – год времени, отказавшись от сложного бетонного основания и от железобетонных свай. На следующий год при постройке дома против нашего здания почтамта харьковские инженеры применили тот же метод деревянных свай. В первый год постройки наши поездки в Харьков были обставлены вполне удовлетворительно: номер в гостинице и обед в ресторане были всегда обеспечены, но на второй год эти поездки были очень тягостны; в ожидании свободного номера приходилось сидеть в вестибюле, с закрытием частных кафе и ресторанов обедать можно было только на вокзале, и то с большой затратой времени.

Одновременно с харьковской постройкой я получил предложение принять на себя дело предполагаемой грандиозной постройки целого учебного городка Высшего технического училища на участке бывшей Анненгофской рощи в Лефортове. По предварительным соображениям стоимость этого городка определялась в тридцать миллионов рублей, но, проштудировав программу, выполненную профессорами училища, я составил примерную смету, доходившую до шестидесяти миллионов. Очевидно, такие большие расходы и положение дела со строительными материалами заставили правительство приостановить это грандиозное строительство и ограничиться только постройкой нескольких зданий общежитий студентов, так как большой наплыв учащейся молодежи чрезвычайно обострил жилищный кризис. Я проработал в Техническом училище всего несколько месяцев, и моя деятельность ограничилась составлением нескольких проектов и надзором за постройкой зданий общежитий.

Наибольшие споры возникли по поводу моего решения основать здание на деревянных сваях, и полемика проникла даже в местные газеты.

Я старался скорее сдать работы Технического училища не только потому, что они утратили всякий интерес, но и потому, что меня уже звали на новое дело – постройку военной школы имени ВЦИК в Кремле. Постройка эта была поручена Военно-строительному управлению, и из него было выделено Особое управление, его начальником был назначен военный инженер И. С. Павлов. И. С. был совершенно молодым инженером и звал меня помочь им в этом крупном деле, которое еще только развивалось. Программа постройки была выработана, и первый проект заказан архитектору И. В. Жолтовскому, который представил эскиз здания с фасадом, близким к итальянскому зданию дворца Дожей. Далее проекты были заказаны военному инженеру Анышкову, профессору Военной инженерной академии в Ленинграде, представившему проект в дорическом стиле, и четырем московским архитектурным обществам, от которых были получены проекты в новом стиле. Уже позднее работал над проектом архитектор Щуко, но его фасад из цветного кирпича не имел успеха.

Я поступил на службу в Военно-строительное управление и работал над проектом от Особого управления, сделал целый ряд вариантов, для одного из которых мы начали уже изготавливать рабочие чертежи. Местом постройки был выбран участок за Кремлевской стеной, рядом с домом правительства (бывший окружной суд), для чего надлежало сломать старые здания Воскресенского монастыря и Николаевский дворец. Из зданий монастыря представлял собой некоторый интерес только собор, в котором были похоронены жены русских царей, остальные здания были жилые, разделенные на мелкие кельи, с подвалами, коридором и большим количеством уборных. В соборе раньше до его разрушения было отрыто много каменных гробов с толстыми плитами, на которых были надписи с указанием, кто похоронен и когда. Внутри каменных гробов были вторые, иногда – деревянные, долбленые и хорошо сохранившиеся; от умерших цариц сохранились лишь волосы и остатки одежд без украшений, потому что перед смертью они обычно принимали монашескую схиму, и в гроб клали только деревянные кресты и разбитые стеклянные сосуды с маслом. Самой древней из похороненных здесь цариц была жена Дмитрия Донского, затем были жены Иоанна Грозного и другие, иногда похороненные вместе со своими младенцами в отдельных маленьких каменных гробах. Все гробы были тщательно перенесены в Архангельский собор, где похоронены русские цари до Петра I.

Утраченные постройки на территории Кремля

Воскресенский монастырь, Николаевский дворец, Чудов монастырь, Школа РККА (14-й корпус Кремля)

Воскресенский женский монастырь, начавший строиться в 1386 году, основан женой Дмитрия Донского, Евдокией Дмитриевной. Находился около Спасской башни и почти вплотную примыкал к Кремлевской стене. В начале ХVII века в монастыре Мария Нагая публично признала в Лжедмитрии I своего спасшегося сына, а в кельях жила до свадьбы его невеста Марина Мнишек. Монастырь был разграблен во время захвата Москвы французами, но бо́льшую часть имущества удалось сохранить. Осенью 1917 года были разрушены стены и купола храмов.

В 1929 году было объявлено о строительстве Военной школы, проект собирались осуществлять за Кремлевскими казармами, но по итогам заседания приняли решение о строительстве школы на территории, занимаемой Малым Николаевским дворцом, Воскресенским и Чудовым монастырями. В том же году монастырь взорвали.

На месте разрушенного монастыря в 1932–1934 годах построили корпус Военной школы РККА имени ВЦИК по проекту И.И.Рерберга. Позже в здании работал Президиум Верховного Совета СССР. Здание стало важной частью истории Кремля: было изображено на купюрах номиналом 500 рублей в 1991–1993 годах, а также много лет служило фоном при съемках новогоднего обращения президента России. В 2016 году 14-й корпус Кремля был снесен.

Здания разрушались взрывами и обращались в кучи мусора, из которого выбирался годный кирпич. Старый кирпич имел различные размеры, и часть его была значительно тоньше современного, очевидно, она была изготовлена под руководством итальянских мастеров. Чудов монастырь, который раньше предполагалось сохранить, тоже был разобран, и при разборке его толстых стен было найдено много ценных сосудов и камней, замурованных духовенством, которое, очевидно, рассчитывало еще ими воспользоваться. При земляных работах находили лишь старинные серебряные монеты в одиночку и в небольших стеклянных кубышках; медные кресты, железные цепи и другие, не имеющие большого исторического значения предметы. Так как на выбранном для постройки месте имелся насыпной грунт, то с фундаментами нового здания приходилось значительно углубляться и отрывать канавы на глубину до девяти метров, а местами и глубже. Земляные работы были облегчены тем обстоятельством, что нигде не встречались грунтовые воды, и, таким образом, подвальные этажи были застрахованы от сырости. Когда мы были уже совершенно готовы к началу постройки и ждали лишь утверждения чертежей, от Высшего совета постройки под председательством А. С. Енукидзе было отдано распоряжение, чтобы здание было построено в стиле итальянского Ренессанса. Такое распоряжение, как совершенно определенное, можно было только приветствовать, то оно повлекло за собой срочные работы по переделке проекта по чисто классическим приемам. За основу был принят план Анышкова – с тремя параллельными корпусами, из которых первый шел вдоль Кремлевской стены на расстоянии двенадцати метров от нее. В средних своих частях корпуса соединены широким в четыре метра коридором, а по главному фасаду к реке Москве расположен корпус с парадным вестибюлем и двумя этажами фойе зрительного зала. Таким образом, образовались два больших открытых двора к дому правительства, под которыми было спроектировано большое помещение столовой, и два закрытых хозяйственных двора с проездами через ворота главного фасада. Все фасады выполнены в стиле итальянского Ренессанса, передний украшен портиком и рядом колонн из белого тесаного камня, а цоколь облицован черным шведским гранитом. Кроме спален и классов в здании были размещены большая кухня с подвалами для провизии, механическая прачечная, баня и тир для стрельбы на сто метров. В среднем корпусе устроены сцена, зрительный зал на тысячу шестьсот человек и большое фойе. Постройка продолжалась два года с очень сложными подземными работами и на третий год, когда школа уже перешла в новое помещение, продолжались малярные работы по ремонту и по окраске помещений, которые не успели еще просохнуть. Со стороны своего руководства – начальника Военно-строительного управления Г. В. Зиновьева[81] и начальника Особого управления И. С. Павлова – я встречал всегда самое предупредительное отношение, которое перешло за время наших работ в теплые, дружеские чувства.

Последние пять лет мы жили летом по-прежнему в Болшеве, но переехали на другую дачу с большим участком для сада, цветника и огорода. Когда осенью 1929 года хозяева дачи решили ее продать, что повергло нас в большое смущение, так как жена за три года прекрасно обставила дачу, ремонтировала ее и привела в образцовый порядок сад, огород и весь участок, то Г. В. Зиновьев и И. С. Павлов стали настаивать на том, чтобы мы купили дачу и даже предлагали нам материальную помощь. Но тут опять нам повезло, так же как и при переезде на новую московскую квартиру: я получил заказы на проекты Торговой академии и Института локомотивостроения, что вместе с суммой, которая мне причиталась по договору за постройку харьковского почтамта, дало возможность уплатить за дачу, которую мы и приобрели в собственность.

На следующий год после покупки нами дачи цены за их наем так возросли, что мы вряд ли могли бы проводить наш летний отдых с такими удобствами, как проводим его теперь.

Ну, вот я дошел и до последней главы своих воспоминаний. Я употребил слово «ну», которое мы говорим, когда хотим что-нибудь двинуть или поторопить, и создали из него глагол «понукать», но откуда появилось это слово, мы почти не знаем. Оказывается, слово «ну» по-китайски значит «вперед», а слово «на», которое мы произносим, передавая что-нибудь друг другу, значит «возьми». Попутно я вспоминаю слово «берлога», которое кажется совершенно русским словом, а между тем по-немецки «беер» – значит «медведь», а «лог» – «дыра», несомненно, что «медвежья дыра», или «берлога», целиком заимствовано из немецкого языка и говорить «медвежья берлога» – значит повторять два раза одно понятие, а выражение «собачья берлога» уже совсем бессмысленно.

А вот откуда происходит слово «безалаберный»? Мне говорили, что в глухих деревнях Псковской губернии можно услышать слово «аляберь», которое заменяет общеупотребительное слово «порядок», отсюда и «безалаберный» вместо «беспорядочный».

Я пишу эту последнюю главу своих записок в сентябре 1932 года; в этом году исполняется пятнадцать лет Октябрьской революции. Прошло пятнадцать лет со дня переворота, который коренным образом изменил условия жизни большинства, но здесь я затрону лишь наши личные переживания. Одна из наиболее неприятных сторон – это слишком большая забота о питании; прежде на этот предмет мы обращали очень мало внимания, для того чтобы быть сытым и есть то, что нравилось, требовались только деньги, и деньги очень небольшие. На еду тратилось не более десяти-пятнадцати процентов заработка. С самого начала революции оказалось, что для еды нужны не только деньги, но и масса других забот по добыванию этой еды, и заботы эти постепенно прогрессируют. Если не считать двух лет после объявления нэпа, то в остальные годы карточки, удостоверения, очереди и прочие заботы поглощают так много времени, что необходимость питаться является чрезвычайно тягостной. Последние годы стали еще более тягостными потому, что кроме забот и разных осложнений по добыванию пищи дали о себе знать крайне высокие цены, и уже заработка не хватает, чтобы удовлетворить аппетиты рынка. Другой неприятной стороной было постоянное вмешательство в личную жизнь со стороны всяких властей, которых развелось громадное количество и которые с необычайным рвением принялись за так называемое углубление революции, бесконтрольно расширяя свои права далеко за пределы предоставленной им власти.

Началось с усердствования финансовых инспекторов, которые не ограничивались официальными данными с места службы, а желали проникнуть во все подробности семейной жизни. К нам являлись типы, которые хотели доказать, что на увеличение подоходного налога влияет присутствие в квартире рояля и зеркального шкафа. Причем один принял за зеркальный шкаф обыкновенные шведские шкафы для книг, а другой доказывал, что если есть дети, то рояль является необходимостью, а если детей нет, то рояль представляет из себя предмет роскоши, который должен оплачиваться налогом. Приходилось заполнять громадное количество анкет, составленных настолько сложно, что ответы на них бывали очень затруднительны. Так, однажды я добросовестно показал, что, кроме жалования, заработал на составлении заказанного мне проекта, и поместил этот заработок не в ту графу. Результатом было обложение меня налогом по другой категории, в значительно большем размере, и мне стоило много хлопот по разным учреждениям, чтобы добиться снова своих прав служащего, а не занятого вольной профессией.

Третьим злом было слишком недобросовестное отношение к чужому имуществу и к чужому труду. Я не говорю уже о простом воровстве, которое случалось на каждом шагу, когда нас обворовали на квартире в Денисовском переулке и когда мы страдали на даче от массы мальчишек, забиравшихся и ночью, и днем в огород и цветник. Но сколько было случаев, когда мне поручали работы по моей специальности, пользовались ими и совершенно забывали об уплате, несмотря не только на словесные договоры, но и на письменные условия.

Оглядываясь на последние пятнадцать лет, я прихожу к убеждению, что годы революционного времени прошли для меня лучше, чем для многих других. Правда, вначале я пострадал, как и большинство, в материальном отношении: я не получил ничего от имущества своего отца, хотя на это наследство я никогда и не смотрел как на принадлежащую мне долю, считая ее принадлежащей моему теперь покойному сыну.

Я лишился всего своего текущего счета, который растаял при понижении стоимости денег. Мне не отдали ничего из сейфа, где лежало все столовое серебро и золотые вещи моей первой жены. Одна из моих шуб была на сохранении в магазине Михайлова, и обратно я ее не получил.

Когда я сдал полный отчет о постройке Брянского вокзала и здания Правления Киево-Воронежской железной дороги, то оказалось, что контрагенту Цигелю не уплачено еще за произведенные работы около семисот тысяч рублей, а так как я получал свой гонорар с суммы, уплаченной за работы, то мне причиталось получить двадцать восемь тысяч рублей. Но несмотря на сданный и принятый такой дорогой отчет, я своего вознаграждения так и не получил. Наконец, мой небольшой дом в Денисовском переулке был муниципализирован, и я, прожив в нем несколько лет за очень высокую квартирную плату, вынужден был его покинуть. Таким образом, все мои сбережения за двадцатилетнюю усиленную работу в Москве от меня ушли, и я сохранил лишь свою профессию, свой опыт, любовь к своему делу и энергичное желание продолжать свою работу. Последняя неотъемлемая моя собственность оказалась и наиболее жизненной, и наиболее сохранной.

В настоящее время у нас есть прекрасная уютная квартира с ярким солнцем, с террасой в сад, вполне приспособленная как для работы, так и для отдыха среди картин и фарфора, которые сохранила моя жена.

У нас есть великолепная небольшая дача в Болшеве, перед дачей чудный цветник и за ней – лужок, огород и масса ягод.

У нас есть несколько человек наших друзей, которые совершенно бескорыстно нам преданы и любят нас так же, как любим мы их.

У меня есть звание заслуженного деятеля науки и техники, что свидетельствует, что мои труды в течение тридцати пяти лет оценены обществом и правительством.

Но самое большое, что у меня есть, – это умная, любящая, добрая жена, которую я люблю настолько, насколько мое сознание может только объять это глубокое чувство.

1. В 1890 году работал практикантом на сооружении подводных частей при постройке броненосца в городе Николаеве.

2. В 1892–1893 годах работал каменщиком и плотником, а затем десятником на постройке паровозных сараев, мастерских и других зданий на станции «Москва» Нижегородской железной дороги.

3. В 1896–1897 годах по окончании Инженерной академии строил Харьковский паровозостроительный и механический завод.

4. В 1897–1899 годах работал на постройке канализационной системы Москвы в Замоскворецком районе.

5. В 1898–1899 годах строил жилой корпус и заканчивал постройку других корпусов Московского института путей сообщения на Бахметьевской улице.

6. 1897–1907 годы – работал при Московском университете в качестве заместителя и помощника архитектора Р. И. Клейна на следующих постройках:

• клиника раковых болезней на Девичьем Поле;

• общежитие студентов на Б. Грузинской улице;

• общежитие студентов на Девичьем Поле;

• слесарное ремесленное училище на Миусской площади;

• сапожное ремесленное училище на Калужской улице;

• портновское женское ремесленное училище на Калужской улице;

• средняя школа в Филях;

• Музей изящных искусств на Волхонке, в котором по утвержденным штатам состоит пожизненным безвозмездным архитектором.

7. С 1900 года и до настоящего времени работает в Москве как архитектор и наиболее крупными его постройками, выстроенными по его проектам и под его наблюдением, являются:

• устройство системы центрального отопления в зданиях Румянцевского музея на Знаменке;

• дом дешевых квартир для семейных на 2-й Мещанской улице;

• Елизаветинская женская гимназия в Б. Казенном переулке;

• дом бывшего Северного страхового общества у Ильинских ворот;

• жилой дом (бывший) Урусовой на Кузнецкой улице;

• жилой дом (бывший) Каратаевой в Новом Иерусалиме;

• коммерческое училище на 500 человек в городе Тюмени (Сибирь);

• Патронный и капсюльный завод бельгийского общества в Марьиной роще;

• заразные бараки в Московском военном госпитале;

• пассаж (бывший) Голофтеевской галереи на Петровке;

• бывшее здание правления Московско-Киево-Воронежской железной дороги на Чистых прудах;

• новый Брянский вокзал на станции «Москва» Московско-Киево-Воронежской железной дороги в Драгомилове.

В 1918 году возвратился в Москву с Юго-Западного фронта и продолжал свою строительную деятельность:

• внутренняя перестройка в здании Государственного Малого театра и устройство вновь системы центрального отопления;

• подводка фундаментов и перестройка сгоревшей части здания Государственного Большого театра;

• постройка жилого дома общества «Хлебопродукт» на Новинском бульваре;

• надстройка четвертого этажа над зданием Нефтесиндиката по Мясницкой улице;

• постройка павильона Хлебопродукта на Сельскохозяйственной выставке;

• устройство кабинета В. И. Ленина в институте на Б. Дмитровке;

• постройка рабочего клуба и театра при Брянском вокзале;

• оборудование зала заседаний Совнаркома и СТО в Кремле.

В настоящее время состоит архитектором Управления государственных театров:

• проект и постройка здания Центрального телеграфа на улице Горького;

• проект и постройка здания военной школы имени ВЦИК в Кремле;

• постройка почтамта в городе Харькове.

1921 год – Желатиновый завод (город Москва, ул. Хапиловка, 38). Постройка булыжных мостовых.

1923 год – Деревянный мост через реку Воложку (город Сызрань). Постройка автодорожного и пешеходного моста.

1924 год – Городок им. Баумана, Измайлово (город Москва). Реконструкция двухэтажного жилого каменного здания с устройством сводчатых перекрытий над подвалом.

1925 год – Геодезическая съемка реки Яузы с промерами глубины реки (в пределах города Москвы).

1927 год – Котельный цех Луганского паровозостроительного завода. Усиление фундаментов и стальных конструкций.

1927 год – Патронный завод (город Луганск). Реконструкция завода.

1928–1929 годы – Цех Керчинского металлургического завода. Проектирование стальных конструкций.

1929–1930 годы – Административное семиэтажное здание каркасной железобетонной конструкции, занимаемое ныне Министерством финансов РСФСР (город Москва, ул. Неглинная, д. 23/2). Произведена подводка фундаментов.

1930 год – Здание редакции газеты «За индустриализацию» (город Москва, Цветной бульвар). Устройство фундаментов.

1930 год – Теплоэлектростанция в городе Ижевске. Проектирование и устройство фундаментов.

1931 год – Горьковский автозавод. Проектирование фундаментов.

1931 год – Мартеновский цех Ижевского механического завода. Устройство фундаментов.

1931 год – Вторая ГЭС города Ленинграда. Устройство фундамента-кессона.

1931 год – Волгоградский завод «Красные баррикады». Проектирование и устройство стапеля.

1932 год – Московский Метрострой. Фундаменты под все сооружения 1-й очереди метро и подводка фундаментов под близрасположенные здания при их непрерывной эксплуатации.

1933 год – Производственное трехэтажное кирпичное здание (город Москва, ул. Летниковская, д. 4). Неравномерный подъем перекосившихся внутренних кирпичных стен.

1933 год – Жилые кирпичные здания (город Москва, ул. Краснопрудная, д. 19, 31а, 31б). Подводка фундаментов.

1933 год – Жилое четырехэтажное кирпичное здание (город Москва, Чудовка, д.15). Подводка фундаментов.

1933–1934 годы – Жилые кирпичные здания (город Москва, ул. Метростроевская, д. 12, 14, 41). Подводка фундаментов.

1934 год – Жилое четырехэтажное кирпичное здание (город Москва, Волхонка, д. 14). Подводка фундаментов.

1934 год – Жилое кирпичное здание (город Москва, ул. К. Маркса и Ф. Энгельса, д. 3). Подводка фундаментов.

1934 год – Четырехэтажное здание Института философии АН СССР (город Москва, Волхонка, д. 16). Укрепление грунтов.

1934 год – Казанский вокзал (город Москва, Комсомольская площадь). Замена толстых кирпичных стен стальными колоннами для устройства входа на станцию метро «Комсомольская».

1935 год – Районная фидерная подстанция (город Москва, угол Б. Садовой, д. 1 и Брестского тупика). Подъем здания на 80 см и передвижка его на 12,7 м с поворотом на 10°.

1936–1937 годы – Производственные и жилые здания с железобетонными перекрытиями и колоннами, опирающимися на башмаки (город Москва, Хорошево). Подъем пяти зданий и их передвижка.

1936 год – Административное одноэтажное кирпичное здание завода грампластинок (город Апрелевка Московской области). Передвижка на 70 м.

1937 год – Жилое кирпичное здание (город Москва, ул. Осипенко, д. 77). Передвижка на 53 м с поворотом на 19° 5’.

1937 год – Жилое кирпичное здание (город Москва, ул. Серафимовича, д. 5/16). Подъем на 1,855 м и передвижка на 74 м.

1937 год – Жилое пятиэтажное здание (город Москва, ул. Горького, д. 24). Передвижка на 49,82 м.

1938 год – Жилое четырехэтажное кирпичное здание (город Москва, ул. Пионерская, д. 12). Передвижка на 84,62 м.

1938 год – Железобетонный элеватор вблизи города Грозного. Выпрямление и уширение фундамента.

1939 год – Жилое трехэтажное кирпичное здание (город Москва, Остаповское шоссе, д. 82). Передвижка на 50 м.

1939 год – Двухэтажное кирпичное здание (город Москва, Ярославское шоссе, д. 72). Передвижка здания вместе с фундаментом на 46,43 м с поворотом на 5°.

1939 год – Здание Московского городского Совета народных депутатов (город Москва, ул. Горького, д.15). Передвижка на 13,65 м.

1940 год – Жилое двухэтажное кирпичное здание (город Москва, ул. Чкалова, д. 52). Передвижка на 32,64 м.

1940 год – Жилое трехэтажное кирпичное здание (город Москва, Б. Калужская, д. 39). Передвижка на 20,66 м.

1940 год – Жилое четырехэтажное кирпичное здание (город Москва, ул. Горького, д. 55). Передвижка на 22,1 м.

1940 год – Три пристроенных друг к другу кирпичных здания общим объемом 48 000 м³ (город Москва, ул. Горького, д. 61). Передвижка на 19,21 м с врезкой в здание МТЮЗа.

1940 год – Цех главного механика «ЗИЛ» (город Москва). Выпрямление здания.

1940 год – Трехэтажное кирпичное здание Глазной больницы (город Москва, ул. Горького, д. 63). Передвижка на 93,36 м, сначала с поворотом на 97°16’, а потом в косом направлении. Надвижка его на заблаговременно устроенный 1-й этаж.

1941 год – Жилые кирпичные здания (город Москва, ул. Горького, д. 69, 27, 71, 73). Передвижка.

1941 год – Оборонительные рубежи № 17 и 22 вокруг Москвы. Устройство противотанковых рвов, дотов и дзотов.

1941–1944 годы – Извлечение 1500 танков из болот, озер и рек. Подъем и передвижка.

1944 год – Мосты Наводницкий и им. Евгении Бош через реку Днепр в Киеве. Передвижка.

1945 год – Цех из стальных конструкций, завод «Большевик» (город Киев). Подъем и выпрямление после подрыва стальных колонн.

1945 год – Бык железнодорожного моста в Даугавпилсе. Выпрямление и надвижка.

1948 год – Поврежденный пожаром пятиэтажный склад (город Москва, Хорошевское шоссе). Укрепление железобетонного каркаса и переустройство под мукомольную фабрику.

1950 год – Цех из стальных конструкций объемом 1 млн м³ (город Николаев). Подъем на 9,15 м.

1952 год – Успенский собор в городе Рязани. Безосадочная подводка фундаментов правой половины церкви.

1954 год – Звонница в Московской области (Большие Вязёмы). Вывод из аварийного состояния, выпрямление крена и подводка фундаментов.

1955 год – Покровский собор в Троице-Сергиевой Лавре (город Загорск). Укрепление обрушавшегося сводчатого перекрытия.

1955 год – Административное четырехэтажное здание Минхимпрома СССР (город Москва, Б. Черкасский пер., д. 2). Реконструкция подвала.

1958 год – Колокольня церкви Иоанна Предтечи высотой 42 м (Ярославская обл.). Выпрямление крена.

1958 год – Административное из железобетонного каркаса пятиэтажное здание ВОДГЕО (город Москва). Передвижка на 63 м.

1964 год – Кирпичное четырехэтажное здание Управления ментантенками станции аэрации (город Люберцы). Реконструкция здания станции аэрации.

1965 год – Юго-восточный минарет медресе Улугбека высотой 32,7 м (город Самарканд). Выпрямление крена.

1966 год – Цех гардинной фабрики им. Тельмана (город Москва). Подводка фундаментов.

1967–1968 годы – Пятиэтажное здание (город Днепропетровск, ул. К. Маркса, д.5). Подводка фундаментов.

1969 год – Жилое здание (город Сумгаит). Приостановка наклона, усиление фундаментов и выпрямление крена.

1972 год – Минарет Биби-ханым (город Самарканд). Выпрямление крена.

1972 год – Мечеть Биби-ханым (город Самарканд). Инженерная консервация всех четырех сооружений (фундаменты, цоколь и арки).

1973–1975 годы – Костел в ЧССР. Памятник архитектуры XVI века в городе Мосте. Передвижка на 841,1 м.

1975 год – Октагон. Памятник архитектуры (город Москва, ул. Новомантулинская). Передвижка на 22 м с одновременным поворотом на 7°.

1977 год – Потешный дворец в Московском Кремле. Укрепление белокаменных стен и белокаменных сводов инъектированием. Подводка фундаментов.

1979 год – Передвижка дома Ивана Сытина на Тверской улице.

1982 год – Стена церкви Рождества Большого Кремлевского дворца (город Москва). Подводка фундаментов.

1982 год – Гараж в Московском Кремле. Подводка фундаментов.

1982–1983 годы – Четырехэтажное здание Института радиотехники и электроники АН СССР (город Москва, проспект Маркса, д. 18). Подводка фундаментов.

1984–1985 годы – Наклонившееся двенадцатиэтажное здание объемом 18 000 м³ (город Волгодонск). Подводка фундаментов.

1984–1985 годы – Детский сад на 400 мест (город Волгодонск). Укрепление здания.

1987–1988 годы – Девятиэтажное здание (город Москва, ул. Мясковская, д. 37). Подводка фундаментов.