<p>Антон Леонтьев</p> <p>Фиалок в Ницце больше нет</p>

Хорошие художники копируют, великие художники воруют.

Пикассо

То, что с дедушкой что-то не так, Александра поняла почти сразу: он всегда звонил ей в половине седьмого утра в будние дни, а на сей раз этого не произошло.

А ведь он был так пунктуален – и этот звонок являлся одной из его чудинок. Тех самых, которых у дедушки было предостаточно, после трагической смерти ее родителей он сильно сдал, и немудрено.

Однако любила Саша его из-за этих причуд ничуть не меньше, а, вероятно, даже и больше. В конце концов, ведь не у каждого дедушка – академик!

А у нее и академик, и профессор, и доктор наук, причем дважды, и декан, пусть и бывший.

Но дело в то хмурое февральское утро, столь типичное для зимнего Ленинграда, было, конечно же, не в этом. Она-то и не сразу заметила, что дедушка не позвонил: только уже встав, умывшись и позавтракав (то есть проделав тот самый ритуал, который стал у нее обязательным после того… после того, как родители прошлым летом не вернулись с Памира), когда Саша уже оделась и собиралась в Академию, она вдруг поняла: чего-то не хватает.

Не хватало, конечно же, чужих конспектов по курсу «Творческое восприятие. Диалог с произведением» истории искусств, которые она обещала переписать и вернуть в понедельник (первого она не сделала, однако это была не причина не возвращать, тем более что наступил уже вторник), и, судорожно отыскивая их среди вороха бумаг на бывшем рабочем столе отца, ставшем после гибели хозяина на Памире ее рабочим столом, наконец-то обнаружила искомое под кипой ярких зарубежных журналов, принадлежавших маме.

Журналы пришли по почте уже после ее смерти.

Засовывая чужие, так и не переписанные конспекты в портфель, Саша про себя усмехнулась: строгий дедушка, конечно же, не стал бы гордиться такой нерадивой студенткой, какой являлась его единственная внучка-второкурсница.

Благо, что в свое время она сумела настоять на своем и не пойти по стопам отца или деда, вместо географии, которой занимались они оба, выбрала искусствоведение, а вместо Ленинградского государственного университета – Академию художеств имени Репина, знаменитую Репинку.

Мама ее в этом горячо поддержала, хотя ведь дедушка не сомневался, что внучка, как и он сам, как и его сын, отец Саши, посвятит себя геоморфологии – науке о возникновении Земли и происходящих в ее рельефе процессах, в которой дедушка-академик давно был корифеем, а отец-профессор обещал вскоре сделаться таковым.

Да, мама единственная поняла и поддержала ее, и им вместе пришлось убеждать своих упрямых любимых мужчин, доказывая, что эта самая геоморфология – не ее. Отец вроде бы понял и смирился, а дедушка и не понял, и не смирился, все надеясь, что внучка переменит решение и рано или поздно бросит эту благую затею с искусством и поступит на географический факультет Ленинградского государственного университета, которым он до недавних пор бессменно руководил в течение почти двух десятков лет.

Саша знала, что серьезный разговор намечался на конец лета, после возвращения родителей, альпинистов-любителей, с Памира. И что в центре этого серьезного разговора опять же были бы ее жизненная стезя и переход в ЛГУ на географический факультет.

Только вот родители в прошлом августе с Памира не вернулись, оставшись там навечно: они, как и еще несколько альпинистов-любителей, погибли в сошедшей лавине, которая навсегда погребла их под собой.

Разговора о том, чтобы перейти в ЛГУ, не последовало, хотя Саша ждала, что теперь-то дедушка задействует все регистры, чтобы настоять на своем. И ведь она не смогла бы ему отказать, хотя прекрасно понимала: геоморфология – ну совсем не ее!

Однако дед, видимо потрясенный смертью сына и невестки, замкнулся в себе, стал еще больше чудить и теперь уже практически не покидал свою большую квартиру на Петровской набережной, давно уже являвшуюся его личной крепостью и музеем.

А теперь и персональной тюрьмой.

Да, дедушка… Она думала о нем каждое утро, и едва это происходило, раздавался его звонок: ровно в половине седьмого, ни минутой раньше, ни минутой позже.

И только засовывая чужие, так не переписанные конспекты в портфель, Саша поняла: в этот февральский вторник дед так и не позвонил.

Неужели она так рано поднялась, хотя всегда любила поспать?

Часы показывали почти восемь.

Подойдя к большому кнопочному телефону, Саша подняла трубку – неисправен, что ли? Да нет же, раздался непрерывный зуммер: телефон вполне себе работал.

Но почему же дедушка тогда не позвонил?

Чувствуя, что у нее екает сердце, а под ложечкой посасывает, Саша быстро набрала его номер. Дедушка вообще-то не любил, когда ему звонят, предпочитал делать это сам, однако в этот раз можно было нарушить столь милые его сердцу ритуалы.

Никто не брал трубку.

Выждав несколько мучительных минут и сосчитав количество гудков (двадцать два), Саша повесила трубку, чтобы тотчас позвонить снова.

Нет, дедушка, конечно же, давно встал – он всегда поднимался рано, а после смерти родителей просыпался в три, а то и в два часа ночи, предпочитая работать в своем кабинете.

Ну или заниматься своей коллекцией, которая теперь, после гибели Сашиных родителей, стала в его жизни всем – хотя, наверное, являлась этим и до того.

Ну да, что у него еще оставалось – коллекция картин да внучка Александра.

Та самая, которая никак не хотела заниматься геоморфологией.

Понимая, что что-то случилось (ни в какой гастроном дедушка, конечно же, не ушел, хотя под домом располагался знаменитый «Петровский»), она судорожно размышляла, что же делать.

В Репинку не поедет, а отправится к дедушке, чтобы проведать его. Только вот загвоздка в том, что ключей от дедушкиной квартиры у нее нет. Их ни у кого не было, даже в свое время у родителей: дедушка никому их не оставлял, панически переживая за свою коллекцию картин.

Ту самую, которая стала теперь, после смерти ее родителей, смыслом его жизни.

Да и ключей было, надо сказать, много: дверь в квартире дедушки в знаменитом Втором доме Ленсовета на Карповке, так называемом «Дворянском гнезде», обиталище советской элиты, в основном интеллектуальной, педагогической и творческой, была бронированной – прямо как в банке.

А количеству замков в этой бронированной двери мог бы позавидовать сам Шеф из «Бриллиантовой руки» – и с годами их число только увеличивалось. Ну да, был у дедушки этот самый «пунктик» насчет безопасности его обширной коллекции картин русского искусства, в основном (но не только) русского авангарда, которую он собирал чуть ли не всю свою жизнь и которая была его главным и, вероятно, единственный детищем – и до гибели Сашиных родителей на Памире, и уж точно после.

Это всегда казалось ей странным: дедушка не только в геоморфологии разбирался лучше всех в стране, являясь специалистом мирового уровня, одним из признанных международных научных авторитетов по тектонике литосферных плит, но и в русской живописи конца девятнадцатого – начала двадцатого века.

Образчики которой украшали стены его квартиры на Карповке.

И при этом он был категорически против, чтобы его единственная внучка поступила в Академию художеств имени того самого Репина, портрет работы которого в коллекции дедушки также имелся, и он им особенно дорожил – наряду с портретом кисти Пикассо.

На полотне Репина была запечатлена бабка дедушки, дочка миллионщика Каблукова, а на холсте Пикассо так называемого «голубого» периода – дедова мамушка в детском возрасте: Пикассо, согласно семейной легенде, написал этот портрет в течение одного сеанса в Париже, куда бабушка и матушка деда прибыли в начале века, за целых двести франков.

Причем для дедушки это была никакая не легенда, а быль, да и сходство Сашиной прабабки на фотографии со смурной, будто мучившейся зубной болью, не очень красивой девочкой в матросском берете с полусгрызенным леденцом на палочке на небольшом полотне работы французского мастера было более чем явным.

И дедушка не раз повторял, что он единственный в СССР человек, у которого в частной коллекции находится полотно работы Пикассо. Ну и, помимо этого, и Репина.

Он гордился, что сумел-таки прорваться на выставку Пикассо, которая проходила в Ленинграде в декабре 1956 года на третьем этаже Эрмитажа, и после этого написал восторженное письмо Пикассо во Францию, причем на французском (которым, как и английским, дедушка благодаря своей матушке, запечатленной этим самым Пикассо, и бабуле, увековеченной Репиным дочке миллионщика, владел если не как родным, то почти как – и сумел привить его и сыну, и внучке), однако ответа, конечно же, если таковой вообще был, не получил.

СССР после трагических событий в прошлом августе не стало (как, впрочем, и Сашиных родителей: они погибли ровно за неделю до путча, так что вся политическая катавасия, имевшая место уже после трагедии на Памире, прошла мимо находившейся в погребальном трансе Саши), зато появились так называемые новые русские и даже какие-то там олигархи – так что вполне могло статься, что отныне дедушка являлся не единственным частным владельцем картин Пикассо и Репина на территории СССР, ныне уже бывшего.

Наконец-то дедушка взял трубку.

– Доброе утро, деда! – бодро произнесла Саша, прекрасно помня, что дедушка терпеть не мог, если она не здоровалась, хотя в данном случае было бы оправданно сразу начать с места в карьер. – У тебя… у тебя все в порядке?

Вопросов о своем здоровье дедушка терпеть не мог, однако должна же она знать, отчего он не позвонил ей в половине седьмого.

Ведь он всегда звонил в половине седьмого в будни и половине восьмого в выходные.

А уже было начало девятого.

Ответа не последовало.

– Деда? – переспросила Саша, слыша, однако, в телефонной трубке странное дыхание. – Что с тобой, деда?

Ответа опять не было, и только через какое-то время до нее донеслось странное мычание:

– Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы….

А потом связь оборвалась.

Ей понадобилось около получаса, наверное самых страшных получаса ее жизни (даже еще более страшных, чем те, когда она, получив известие о сошедшей на Памире лавине, оглушенная, ждала звонка с сообщением, были ли в числе пропавших альпинистов ее родители), чтобы добраться с Васильевского острова на Петроградскую сторону.

Запыхавшись (пользоваться лифтом она не стала) Саша взлетела на восьмой этаж пешком и замерла перед массивной дверью дедушкиной квартиры.

Может, стоило вызвать милицию? Может, заодно и «скорую»?

Обо всем этом она подумала, конечно же, уже после того, как, сорвавшись, бросилась на квартиру к дедушке. Ведь ему явно требовалась помощь – или нет?

Потому что никого из чужих в свою квартиру дедушка не допускал уже многие годы, наверное даже десятилетия: он замкнулся в себе после ранней смерти от рака бабушки, некогда прима-балерины Кировского театра, – в себе и в своей квартире.

И он панически опасался, что его ограбят, тем более с учетом раритетов, которые украшали все стены четырехкомнатной квартиры. Поживиться у дедушки было чем: картин в его коллекции имелось больше двухсот, если не все триста: точного перечня не было, потому что дедушка и названия, и мастеров, и обстоятельства создания и приобретения знал наизусть, не доверяя бумаге.

Саша принялась судорожно звонить в дверь, а когда никто не ответил, стала стучать в бронированное полотно, которое поглощало все звуки.

Дверь дедушка через своих знакомых в Госбанке делал, и обошлось это ему в копеечку.

Саша вдруг вспомнила, что дверь стоит на сигнализации и что, быть может, имеет все же смысл обратиться в милицию…

Но ведь дедушка, который однажды чуть с ума не сошел, когда по причине прохудившейся трубы все же пришлось впустить в квартиру чужих людей (сантехника), ее за это явно по голове не погладит.

Не бросать же дедушку на произвол судьбы в квартире, забитой сотнями картин!

Саша развернулась, чтобы спуститься вниз, твердо намереваясь позвонить от соседей в милицию, как вдруг раздался еле слышный щелчок – и дверь приоткрылась.

Девушка влетела в темный коридор.

– Деда, ну что такое! Я вся извелась…

И едва не полетела на пол, потому что натолкнулась на дедушку, лежавшего на полу, – он, видимо, из последних сил сумел доползти до двери и открыть ее.

Саша склонилась над лежащим на паркетном полу стариком – и ужаснулась: один глаз у него смотрел разумно, другой, словно в поволоке, был полуприкрыт веком. А из уголка рта текла слюна.

Неужели у него инсульт или что-то подобное?

Обняв старика, Саша прошептала:

– Деда, все будет хорошо, я тебе обещаю. Я вызову сейчас «скорую»…

Дедушка стал отчаянно издавать странные мычащие звуки, потому что говорить он не мог. Но Саша поняла: он не желает, чтобы внучка вызывала кого-нибудь.

Погладив его по морщинистому лицу и поцеловав в лоб, Саша произнесла:

– Деда, так надо, ты же все понимаешь, тебе плохо, тебе нужен врач…

Дедушка, даже сраженный инсультом (это Саша поняла по симптомам), не перестал быть сложным человеком и не намеревался отказываться от своих принципов: мыча, он давал внучке понять, что не желает, чтобы кто-то чужой оказался в его квартире.

Но не бросать же его умирать только потому, что он панически боится воров и ограблений!

И это при том, что о его коллекции никто толком и не знал: ходили, конечно, слухи, что у эксцентричного, ведущего крайне замкнутый образ жизни академика Каблукова имеется пара раритетных картин, но о том, что на самом деле это пара сотен или даже две пары сотен, никто наверняка не знал.

– Деда, тебе нужна помощь, – заявила назидательно Саша, чувствуя, что разговаривает словно с ребенком, – неужели ты предпочтешь… умереть, но никого в квартиру не впустить?

А ведь вполне мог: если бы он не сумел доползти до двери и впустить ее, то пришлось бы вызывать милицию и взламывать это банковское хранилище.

И дело не в том, что тогда бы в квартиру попала масса посторонних, а в том, что длилось бы этого много часов, может, даже до вечера – и дедушка, кто знает, к тому времени вполне мог бы умереть.

А так он был еще живой, хотя и не в состоянии говорить и двигаться, и явно протестующий, судя по яростному мычанию.

– Я все двери в комнаты закрою, – пообещала Саша, хотя понимала, что снять десятки картин, висевших уже и в коридоре, вряд ли получится. – И в комнаты никого не пущу, обещаю!

А потом, несмотря на продолжавшиеся протесты дедушки, подошла к разбитому телефону, пищащая трубка которого валялась на полу (он, вероятно, приподнявшись с пола, сумел ее стянуть, а потом выронил из непослушных рук), положила ее на рычаг, а затем из кабинета дедушки, со второго аппарата, набрала «03».

Ждать пришлось недолго, «скорая» прибыла уже четверть часа спустя, и следя за тем, как миловидная энергичная фельдшерица делает дедушке инъекции, после которых тот успокоился, Саша поняла, что все сделала правильно и что дедушка теперь в надежных руках.

– Мы забираем вашего дедушку в НИИ Скорой помощи имени Джанелидзе, – произнесла энергичная фельдшерица, когда вместе со своим напарником, молодым прыщавым очкастым парнем, уложила дедушку на носилки. – Подозрение на ишемический инсульт…

Она сыпала медицинскими терминами, а Саша, таращась на притихшего дедушку, в ужасе думала о том, что спустя полгода после смерти родителей (тела их так и не нашли, но никто не сомневался: они, как и все прочие альпинисты, погибли) потеряет и единственного своего родного человека – дедушку.

– А это серьезно? Он будет жить?

Саша понимала, что вопросы, которые срывались с ее губ, банальны и даже глупы и что энергичная фельдшерица не может дать на них окончательного ответа, но разве она могла спросить что-то еще?

– Состояние серьезное и критическое, но не безнадежное, – заявила та и потрепала Сашу по плечу. – Вы единственная родственница или имеются и другие? Как нам с вами связаться?

Саша продиктовала номер телефона квартиры родителей, в которой теперь жила.

Теперь, после их гибели на Памире.

Тут дедушка, который, как она считала, был уже в медикаментозном забытьи, вдруг снова замычал, и энергичная фельдшерица заявила:

– Пациент, кажется, что-то хочет вам сказать.

Саша склонилась над дедушкой и вдруг поняла, что он пытается из последних сил что-то вложить ей в руку. Это была связка ключей, которую он до этого прижимал к животу.

– Ы-ы-ы-ы… Картины-ы-ы-ы-ы…

Погладив дедушке по небритой щеке, Саша заверила:

– Не беспокойся, деда, я за всем прослежу. Ты хочешь, чтобы я, пока ты в больнице, жила в твоей квартире, чтобы с картинами ничего не произошло?

Дедушка сжал ее руку. Ну да, он при смерти, а думает об одном: о своей коллекции…

– Да, конечно, все будет хорошо. Но теперь вам, деда, пора. Я тебя навещу в больнице!

– Ы-ы-ы-ы-ы!

Похоже, дедушка на полном серьезе хотел, чтобы она, как и он сам, не покидала его квартиру, охраняя его коллекцию. Ну уж нет!

– Так, нам в самом деле пора, вы закончили? – спросила энергичная фельдшерица. – Или хотите поехать с нами?

Дедушка снова подал голос, явно давая понять, чтобы Саша осталась.

– Разрешите воспользоваться вашей ванной? – спросила энергичная фельдшерица, и Саша провела ее к одной из двух, которые имелись в квартире дедушки, а потом опустилась на стоявший в углу стул и закрыла руками лицо.

И почему это все обрушилось на нее? Ей девятнадцать, а она уже круглая сирота. Родителям было чуть за сорок, а они погибли на Памире. Дедушку же накрыл инсульт, и кто знает, он, может быть, и не выкарабкается.

И что тогда?

Тогда, судя по всему, она останется одна-одинешенька: без единого ближайшего (да и дальнего) родственника, но зато с несколькими сотнями дедушкиных картин!

Оторвав руки от лица и стараясь удержаться от слез, Саша вдруг поняла, что дверь в ванную комнату открыта. Встав со стула, она прошла в одну из комнат, дверь которой она специально прикрыла – и которая стояла теперь нараспашку.

Энергичная фельдшерица, промаршировав обратно из ванной не к дедушке в коридор, замерла на пороге, обводя взором стены, которые снизу доверху были завешаны картинами – в рамах и без, большими и маленькими.

– У вас тут прямо Эрмитаж! – заявила она хрипло, и Саша смущенно добавила:

– Дедушка живописью интересуется.

Энергичная фельдшерица же, пройдя через всю комнату к большим, во всю стену, окнам, захлебнулась от восторга:

– У вас отсюда Спас на Крови виден! А Троицкий мост, если разводят, ведь наверняка тоже? Вот это вид! Не то что у меня в Мурине…

Саша почувствовала себя крайне неловко – ну да, государство выделило ее дедушке, академику, профессору, дважды доктору наук, многолетнему декану географического факультета МГУ, вице-президенту Географического общества СССР, одному из основателей и заместителю главного редактора специализированного журнала «Геоморфология», еще в конце шестидесятых квартиру во Втором доме Ленсовета на Карповке, при этом на последнем, восьмом, этаже.

Дедушка вечно боялся, что с крыши кто-то может спуститься и ограбить его, поэтому долго стремился переселиться на этаж или два ниже, но в итоге, к счастью, оставил эту затею, потому что она была бы сопряжена с переносом всей его коллекции чужими людьми.

Ну да, Саша была в глазах этой энергичной фельдшерицы белой костью, никчемной внучкой кабинетного ученого, к тому же создавшего свой собственный частный Эрмитаж, – и что с того?

Хотела бы эта энергичная фельдшерица, чтобы ее родители погибли при сходе лавины на Памире, а дедушку, единственного близкого родственника, хватил инсульт?

– Да, неплохо у вас тут, очень даже неплохо! – произнесла энергичная фельдшерица, осматриваясь по сторонам. – И как картин у вас тут много! Дедушкины?

Чувствуя, что праздное любопытство чужого человека ей неприятно, Саша ощутила небывалое облегчение, когда коллега фельдшерицы громко позвал ее, заявив, что им пора.

Уже в общем коридоре энергичная фельдшерица назидательно заметила:

– Вы держитесь, все будет хорошо!

Как все может быть хорошо, если уже плохо?

И только когда «скорая» увезла дедушку, Саша вдруг поняла, что знает лишь, что повезли его в НИИ имени Джанелидзе. До недавних пор НИИ располагался в центре, а потом переехал в Купчино.

Она даже толком не знала, как туда теперь добраться.

Чувствуя, что ей хочется плакать, Саша поднялась обратно на восьмой этаж, в опустевшую квартиру, забитую картинами и лишившуюся своего обитателя, дверь которой она, конечно же, несмотря на данные дедушке клятвенные обещания, попросту оставила открытой. Она долго возилась с разнообразными замками и сигнализацией (хорошо, что сразу после смерти родителей ей дедушка показывал: на всякий случай, и вот этот всякий и наступил), а потом, все же справившись, раскрыла окна и, несмотря на морозный воздух, достала пачку сигарет и закурила, глядя вдаль и стараясь ни о чем не думать.

Потому что было страшно.

Смена энергичной фельдшерицы Светланы Игнатьевны завершилась после трех, а домой, в пролетарское и расположенное на отшибе Мурино, она попала только под вечер. Дети, эти неблагодарные спиногрызы, конечно же, делать уроки и не намеревались, пришлось с ними снова собачиться – старшая вздумала дерзить, поэтому пришлось в воспитательных целях оттаскать ее за волосы, а младшенький снова стал ябедничать на сестру, за что получил подзатыльник, а потом примирительный поцелуй.

Со своим дорогим супругом, отцом этих спиногрызов, Светлана Игнатьевна рассталась еще три года назад, после того как пронюхала, что он изменяет ей с их лахудрой-соседкой. Она выгнала его из дома, а он, собрав свои манатки, переселился к этой самой соседке.

Эта сладкая парочка, ничего не стеснявшаяся, и не думала переезжать, а вместо того мозолила глаза Светлане Игнатьевне своим показушным семейным счастьем, которое увенчалось теперь рождением малютки, дочурки ее бывшего и лахудры-соседки.

Какое-то время Светлана Игнатьевна хотела отравить этих негодяев, даже всерьез размышляла о том, при помощи какого сильнодействующего медикамента из тех, к которым она, работая на «скорой», имела доступ, это сделать.

Но в итоге никаких таких глупостей не совершила, потому что судьба, вероятно смилостивившись, послала ей новое счастье: Гришу.

Гриша был большим, лысым и немногословным. И – тут отрицать было нельзя – похожим на хряка. Впрочем, в тех кругах, где он уже давно и тесно вращался, у него такое «погоняло» и было: Хряк.

А круги, в которых вращался Гриша, были, надо отметить, далеко не самые академические, скорее даже совсем не: Гриша, являвшийся членом того, что теперь в СМИ новой свободной России было принято именовать организованной преступной группировкой, отмотал четыре года на зоне. А познакомилась Светлана Игнатьевна с ним во время одного из своих вызовов – она оказала исполосованному ножом пациенту квалифицированную первую медицинскую помощь, не стала никуда сообщать о более чем подозрительных обстоятельствах (ее вызвали после завершения одной из бандитских разборок) и даже взяла на себя уход за пациентом – за соответствующую мзду, конечно: ложиться в больничку он не желал.

Да и не мог, потому что ему надо было находиться в строю, принимая участие в криминальной войне за передел сфер влияния в Питере.

А дальше Хряк превратился в сердечного друга Светланы Игнатьевны (и одним своим видом навел немалый страх на ее бывшего и его новую пассию – все же месть сладка!), она стала регулярно оказывать медицинскую помощь кое-каким его корешам, а один из них весьма интересовался доступом к наркотическим средствам…

Дурой Светлана Игнатьевна не была, всегда соблюдала осторожность, но и свою выгоду упустить тоже не хотела. Наркотиками она не занималась, разве что понемножку. А так лечила всех этих бандюганов, не желавших светиться в государственных учреждениях, имея с этого неплохой навар, а помимо всего прочего хапнув Гришу-Хряка в любовники.

Она знала, что была у него только номером два, так как у Хряка имелись жена и детишки, но тут уж выбирать не приходилось. В обычной жизни немногословный, в делах постельных Хряк был более чем энергичным, и это не шло ни в какое сравнение с бывшим Светланы Игнатьевны, который теперь лебезил перед ней и трепетал перед ее новым грозным приятелем, называя его при редких встречах по имени-отчеству.

Одного этого было достаточно, чтобы связаться с криминалом.

Ну а помимо морального удовлетворения Светлана Игнатьевна получала и кое-какое финансовое. На «скорой» она что зарабатывала – верно, сущие копейки! А тут еще и Союз накрылся медным тазом, и медицина вообще оказалась не у дел.

А настоящие дела вершили такие, как Хряк, точнее, как те, кто стоял над ним в криминальной иерархии. Хряк что, он был только тупой исполнительной шестеркой, однако Светлана Игнатьевна не намеревалась останавливаться на достигнутом.

А что, если организовать свою даже не подпольную, а вполне официальную частную клинику, клиентами которой стали бы Хряк и его кореша? Они режутся, стреляются и махаются каждый божий день, и в итоге всем нужна медицинская помощь.

Идея была заманчивая, и Светлана Игнатьевна работала над ее реализацией. Ну а пока что промышляла тем, чем могла: опять же, к примеру, наркотой, но в разумных пределах – слишком большую недостачу на «скорой» могли бы заметить.

Не пренебрегала Светлана Игнатьевна и возможностью посредством своей профессии оказаться в домах незнакомых людей. Разглядеть и разнюхать, кто и как живет – и, главное, что нажил.

И чем можно поживиться.

Не раз и не два давала Светлана Игнатьевна Хряку и его корешам наводки на занятные хаты, в которых побывала: там вот импортной техники полно, у этих мадам вся в золоте и мехах, тут дача в антиквариате или вот у безумной старушки, некогда звезды сталинских комедий, шкатулка с бриллиантами, да прямо вот такими.

С каждого подобного гоп-стопа Светлана Игнатьевна имела свой процент, за этим она следила строго, все должно быть честь по чести. Раз наводку дала, то должна быть и награда.

Хряк заявился уже поздно ночью, и Светлана Игнатьевна, встречая своего милого, быстро подала ему водки. Тот, выпив, принялся приставать к энергичной фельдшерице.

После жаркого секса Светлана Игнатьевна извлекла свой козырь.

– Гришенька, я сегодня у одного старче была на квартире, там, в доме советской элиты на Карповке…

Гриша засопел, что, однако, свидетельствовало о его интересе: он уже давно понял, что Светлана Игнатьевна – еще та штучка.

– Ну, так называемое «Дворянское гнездо», где вся наша ленинградская интеллихэнция обитает…

Гриша продолжал сопеть. Светлана Игнатьевна, поглаживая его по безволосой жирной груди, заявила:

– Там у академика Каблукова Ильи Ильича ишемический инсульт приключился. Дедушку отвезли в Джанелидзе и откачали: жить будет, даже, вероятно, без особых последствий, но, наверное, недолго.

Она расхохоталась, а Гриша начал ее снова тискать.

– Что, мой орел, тебе со мной хорошо? А будет еще лучше, когда я скажу, что у этого академика вся квартира в картинах!

Гриша перестал ее тискать.

– Нет, ты продолжай, продолжай, мне так приятно! И, поверь, я в живописи не особо соображаю, но это не все эти дурацкие пейзажи или идиотские портретики, которые на барахолке пять штук за два рубля продаются. Это настоящие шедевры! Ты знаешь, что такое шедевр, Гришенька?

Гришенька, вероятно, не знал, но догадывался.

– Там картин десятки, если не сотни! Прямо как в Эрмитаже! Ты когда был последний раз в Эрмитаже, Гришенька, наверное, когда в школе учился?

Вероятно, и тогда даже нет.

– Я так внучке этого старого хмыря и сказала, а она сразу смутилась. Ну, такая, из разряда тургеневских барышень. Там настоящий музей, и картины эти, поверь мне, стоят ой как дорого! Их если коллекционерам продать или вообще за бугор отправить, миллионы принесут. Слышишь, Гришенька, миллионы!

Гришенька отлично слышал.

– Старичок пока в Джанелидзе, я стану отслеживать, как долго он там будет находиться. У него только одна эта внучка, студентка, наверное. Больше, как я поняла, никого нет. У такой всю дедушкину коллекцию изъять – раз плюнуть!

Гриша снова принялся проявлять сексуальную активность.

– Ты ведь у себя наверх сообщишь, Гришенька? Только учтите, я хочу свой процент! И там просто гольной силой не возьмешь, дверь как в банке, сигнализация, причем кодовая, замков хитроумных – масса! А ключики-то у внучки…

Наконец Хряк подал голос:

– А девчонка-то хоть смазливая?

Ударив милого по лысине, Светлана Игнатьевна заявила:

– О чем ты думаешь, Гришенька? Не об этом думать надо, а о том, как у нее ключики изъять и без проблем проникнуть в дедушкину квартиру. Ну понимаю, думать – не твоя прерогатива. Ты знаешь, что такое прерогатива, Гришенька? Нет, ну и хорошо, что нет. Ты, главное, у себя наверх сообщи. И упомяни, что я хочу свой процентик…

Ее рука поползла вниз, и над остальными событиями той ночи в спальне энергичной фельдшерицы Светланы Игнатьевны опустим стыдливо занавес.

Телефонный звонок, прозвучавший в пустой квартире, вырвал Александру из тяжелого, полного клубящихся кошмаров сна и вернул в малорадостную реальность.

Подскочив, она, заснувшая на кожаной софе в дедушкином кабинете, схватила трубку телефона, стоявшего тут же, прямо на паркете, чтобы никуда далеко не ходить.

В случае страшного звонка.

– Алло, слушаю! – отозвалась она хрипло, и на другом конце раздался требовательный голос:

– Это Александра Ильинична Каблукова?

Ну да, она самая.

– Александра Ильинична, вашему дедушке стало намного хуже. Так что если хотите с ним попрощаться, то приезжайте в НИИ Скорой помощи имени Джанелидзе, причем не мешкайте!

В трубке раздались короткие, полные безнадеги гудки.

Все еще прижимая трубку к уху, Саша старалась отогнать от себя мысль о том, что дедушка…

Что он умирает.

А ведь два прошедших дня вселили, если судить по телефонным разговорам с лечащим врачом, осторожный оптимизм. Симптомы удалось купировать, паралич левой стороны тела, возникший по причине ишемического инсульта, прошел.

И вот ей звонят и говорят, что дедушке стало намного хуже. Как же так?

Однако размышлять времени не было. Стоял первый день марта, однако погода была премерзкая и после некоторой оттепели снова ударил мороз, в результате чего весь город страдал от гололеда.

Уже два дня Саша, переселившаяся в квартиру дедушки, не покидала ее, даже в Академию не ходила: не могла.

Все мысли кружились вокруг одного: что будет, если дедушка умрет. И она – после трагической гибели на Памире родителей – в течение нескольких месяцев потеряет последнего родного человека.

Постоянно чувствуя себя уставшей, она большую часть дня спала: вероятно, это был ее способ справиться со стрессом.

Тогда, после схода лавины на Памире, она тоже все дни проводила в кровати или на кушетке.

Но кошмары в реальности, от которых она хотела убежать, продолжали преследовать ее во снах.

Спотыкаясь, Александра поднялась и, ежась от холода, поняла, что, накурив, снова забыла закрыть окно в соседней комнате.

Затворив его, она заметила налетевший в комнату мокрый снег, который осел на паркете. Она судорожно принялась его вытирать, а потом, поскользнувшись и больно ударившись коленкой об пол, уселась и заревела.

Дедушка при смерти, а она занимается черт знает чем. И все для того, чтобы не ехать в это самое НИИ в Купчино и не…

Не провожать дедушку в мир иной!

Может, все обойдется? Хотя наверняка нет: не такие там работают паникеры, чтобы звонить и просить приехать, потому что ситуация ухудшилась. Значит, потеряв в августе родителей, она потеряет в феврале дедушку.

Нет, уже в марте, сегодня же первый день весны…

Бросив мокрую тряпку в угол, Саша принялась одеваться, размышляя о том, как добраться до этого самого НИИ имени Джанелидзе в Купчино.

Тем более в десять часов вечера.

В Купчине она была раз или два: больше как-то не доводилось. Ну да, на метро, как же еще! Хотя могла бы и на такси, но дедушка подобного транжирства ни за что бы не одобрил…

Дедушка, который лежал при смерти в этом самом НИИ.

Поэтому, быстро одевшись, включив сигнализацию и долго провозившись со всеми замками (кто бы мог поверить, что в бронированной двери их было целых пять!), Александра отправилась к метро. Итак, насколько она помнила, ей требовалась станция «Московская», только вот какая это линия и где ей лучше всего пересаживаться?

…Выйдя из метро и поеживаясь на холодном ветру, Саша первым же делом поскользнулась и упала. Хорошо, что ничего себе не повредила, но все равно приятного мало.

Впрочем, о каких мелочах она думает, направляясь к дедушке, который при смерти.

Осмотревшись по сторонам, она не смогла понять, на какой автобус ей надо садиться: все равно никакого поблизости видно не было. Значит, отправится до НИИ пешком, тут надо, конечно, пешарить, и это в гололед, но разве оставалось…

Она снова упала.

Встать ей помог прохожий – симпатичный высокий молодой человек в ушанке.

– Не ушиблись, с вами все в порядке? – спросил он, подавая ей отлетевший по льду портфель. Зачем его Саша прихватила, она и сама не знала. Хотя знала: с вечера собиралась дедушку посетить, купила ему по бешеной цене мандарины…

Вот и тащила их в портфеле, в котором до сих пор лежали чужие, так и не оказавшиеся у своего хозяина конспекты.

– Да, спасибо, – поблагодарила Саша, и прохожий произнес:

– Такой жуткий гололед. И это в марте. Извините за назойливость, но вас, быть может, проводить? Еще раз извините, но, думается, вы надели не самую лучшую обувь…

Он был прав – она натянула легкие осенние туфли, другой своей обуви она в квартире дедушки не обнаружила, а у этой подошва была не для гололеда.

– Нет, спасибо, все в порядке! – заявила Саша, чувствуя, что на глазах выступают предательские слезы.

– Точно? – спросил ее прохожий, и она громко ответила:

– Да, точно! Не смею вас больше отрывать от ваших важных дел!

Симпатичный прохожий в ушанке удалился, а Саша пожалела, что так взъелась на него. Он ей помог, а она его откостерила. Но разве ей мог вообще кто-то помочь?

Она еле ковыляла, чувствуя, что в любой момент снова шлепнется на лед, однако ей требовалось вперед, куда-то туда, по темным улицам, к НИИ, в котором умирал дедушка.

И она во что бы то ни стало дойдет, во что бы то ни стало…

И снова полетела на грязный лед. В этот раз никто ей не помог, и услужливого симпатичного прохожего в ушанке рядом больше не оказалось.

И вообще никого в этот час и при такой погоде на улице не было. Обернувшись, Саша с тоской посмотрела на станцию метро, от которой она удалилась едва ли метров на сто, хотя была уверена, что прошагала уже километр, не меньше.

Она что, всю ночь и еще половину следующего дня будет идти? Может, все же взять такси?

В этот момент на улицу вывернула черная «Волга», которая, поравнявшись с ней, не собиралась проезжать. Стекла были спущены, и Саша узрела группку молодых типков не самой безобидной наружности.

– Эй, цыпа, куда хиляешь? – спросил один из них, демонстрируя свой золотой зуб. – Может, типа, подвезти?

Ну да, не хватало еще, чтобы ее такие вот молодчики подвозили!

Делая вид, что не замечает обращенного к ней наглого вопроса (тем более, что такое хилять, она не знала, но по контексту догадалась), Саша упорно шла дальше.

– Какая глуховатая цыпа! Шуруй к нам, у нас тепло, хорошо и очень сексуально!

Упорно глядя перед собой, Саша осторожно двигалась по темной улице.

Только бы не упасть, только бы не упасть, только бы не упасть…

Упала.

– У, какая ты, цыпа, неуклюжая! Что, перебрала маленько? Ну, такое бывает!

«Волга» с работающим мотором затормозила, и ее через пару мгновений окружили несколько типков, один из которых, склонившись, прогнусавил Саше в лицо:

– Ну, чего хиляешь невесть куда, поехали с нами! Повеселимся знатно, цыпа! Мы покажем тебе небо в алмазах…

Один из его дружков развязно добавил:

– И трусы в горошек!

Еще один идентично проквакал:

– Что, у цыпы трусы в горошек? А лифчик тоже? Или она вообще не носит? Цыпа может быть очень продвинутой! А давайте, парни, проверим!

Один из типов схватил ее и потянул по льду по направлению к «Волге». Саша, крича, принялась отбиваться, но понимала, что не справится с этими мерзавцами.

Другой схватил ее за брыкающиеся ноги, и субчики принялись засовывать ее в «Волгу». Саша, плача и кусая губы, дала себе слово, что ни за что не дастся в руки этим ублюдкам.

– Отпустите! У меня дедушка умирает! Мне к нему надо!

Зря она, конечно, надеялась, что сможет разжалобить этих субъектов подобным, тем более что они наверняка ее словам не верили, считая это тщетной попыткой избежать предназначенной ей судьбы.

Судьбы жертва группового изнасилования.

– А у меня бабушка рожает! Ладно, цыпа, перестань ерепениться, чего ты уж так? На тебе же написано, что ты хочешь, так что поехали к нам на хату.

Саша впилась зубами в руку одного из мерзавцев. Тот, завопив, ударил девушку. Чувствуя жгучую боль, Саша поймала себя на глупой мысли, что надо было все же не экономить, а взять такси…

Место укушенного типа занял другой, который, скрутив девушку, сумел-таки запихнуть ее на заднее сиденье «Волги».

– Стоять! Что тут происходит? – послышался грозный окрик.

Потом послышались крики и стоны, а через несколько мгновений кто-то рывком вытащил Сашу из «Волги».

Она, закричав, принялась размахивать руками – и вдруг увидела корчащихся на льду своих обидчиков, один из которых плевал кровью, а другой дергал головой.

Перед ней стоял тот самый симпатичный молодой прохожий в ушанке, который помог ей подняться около станции метро.

– Это же ваше? – спросил он, подавая ей портфель с конспектами и мандаринами. И, не дожидаясь ответа, безапелляционно заявил: – Идите за мной! Ну же!

И он протянул ей руку. Саша заколебалась, но в этот момент увидела третьего типчика, который, корчась на льду, доставал складной нож.

Схватив руку безымянного спасителя, Саша последовала за ним. И снова поскользнулась.

Тогда прохожий в ушанке подхватил ее на руки и побежал так быстро, насколько это было возможно с учетом гололеда и тяжелой ноши. Но на прохожем, в отличие от Саши, были валенки, которые позволяли перемещаться быстро и не опасаясь упасть.

– Прошу вас, поставьте меня! – произнесла Саша, крепче, однако, прижимаясь к своему спасителю.

– Вам что, плохо? – спросил тот, и девушка поняла: нет, ей хорошо, да так, как уже давно не было.

Они оказались у одного из домов, где прохожий осторожно посадил ее на скамейку.

– Спасибо вам, – произнесла Саша, – вы уж извините, что так вышло. Я даже не знаю, как вас зовут…

– Это взаимно, – ответил прохожий без тени улыбки. – Меня Федор зовут.

Как ее зовут, он не спросил, и Саша, ощущая неловкость, произнесла:

– Спасибо вам огромное, Федор! Даже не знаю, что и сказать…

– Скажите, что не будете шастать по ночам одна!

Саша вздохнула.

– Я с Петроградской стороны. Мне надо в НИИ, к дедушке. Он… умирает.

Она сама не знала, почему рассказывает это неизвестному человеку по имени Федор, который спас ее от бандитов.

Тот, взглянув на нее, произнес:

– Я вас туда отвезу!

Саша, не веря своему счастью, произнесла:

– Но я не могу… Не хочу вас задерживать. Я пойду пешком…

«Похиляю».

Она смутилась, а Федор пояснил:

– Я живу тут неподалеку, и у меня имеется автомобиль. И вы меня не задерживаете, потому что мне некуда спешить.

В НИИ Скорой помощи никак не могли взять в толк, отчего Саша примчалась к ним: дедушке было совсем даже не хуже, наоборот, лучше, он точно не был при смерти, и никто ей, как ее уверяли в один голос, не звонил и приехать не просил.

Саша не могла поверить, что это так, решила, что дедушка, пока она была в пути, умер и от нее это скрывают. И только когда ее, несмотря на то что посетителей уже не принимали, в порядке исключения провели в палату и показали мирно спящего дедушку, Саша окончательно успокоилась.

В холле она наткнулась на Федора (уже без ушанки и без валенок, их он сменил в автомобиле), о котором, с учетом всей сумятицы, к стыду своему, и думать забыла. И увидеть снова была более чем рада, ощутив вдруг внезапное сердцебиение.

И про себя отметив, что без ушанки он еще привлекательнее, чем в оной.

– Значит, с дедушкой все хорошо? – подытожил Федор. – Так ведь это же отлично?

Саша никак не могла понять, кто же ей звонил, вероятно какая-то нерадивая медсестра, что-то напутавшая, однако ее сердце буквально пело.

Во-первых, дедушка был жив и даже, как объяснил ей дежурный врач, шел на поправку.

А во-вторых, она познакомилась с Федором – в ушанке и валенках.

Посмотрев на часы, Саша вдруг поняла, что уже почти половина второго ночи. Ей стало ужасно стыдно – и за сцену в НИИ, где она, кажется, вначале позволила себе несколько резкий тон, и в особенности за эксплуатацию ее спасителя Федора.

– Уже так поздно, вы и так потратили на меня много времени… – произнесла девушка, а Федор заявил:

– Ерунда. Что вы намереваетесь делать? Только не говорите, что поедете на метро, оно все равно до утра не ходит!

Ну да, не оставалось ничего иного, как отправиться обратно из Купчина домой на Петроградскую набережную, и для этого ей требовалось такси.

В этот раз жмотиться она не станет.

– Я вас отвезу домой, – произнес Федор. – Если, конечно, вы согласны…

Саша, которая была более чем согласна, все же заявила:

– Нет, вы что, уже так поздно!

– Тем более если вы отправитесь одна, то я не смогу заснуть и всю жизнь буду терзаться вопросом о том, доехали ли вы в целости и сохранности до дома. Думаете, такие вот молодчики только в Купчине орудуют?

Нет, Саша так не думала.

– Но ваша семья будет против, ваша… жена. Ну или подруга…

Федор усмехнулся.

– Я живу один, жены у меня нет, подруги тоже. Я на юриста учусь, а вы?

Саша выпалила:

– На географическом факультете ЛГУ!

И вдруг поняла, что наврала своему спасителю – это дедушка так страстно желал, чтобы она там училась, а она ведь была студенткой Академии художеств имени Репина.

Того самого Репина, который нарисовал портрет бабушки ее дедушки.

Чувствуя, что краснеет, Саша заявила:

– Ой, извините, я все напутала, я учусь на искусствоведа, в Академии художеств имени Репина…

Еще раз усмехнувшись, Федор сказал:

– Ну, пока вы будете решать, где именно вы учитесь, на географа в ЛГУ или все же на искусствоведа в Репинке, я прогрею мотор. Вы ведь с Петроградской, как вы сказали?

И тут Саша поняла, что до сих пор не соизволила сообщить своему ироничному спасителю, как ее зовут.

– Александра… То есть Саша… Фамилия – Каблукова…

Федор, кивнув, ответил:

– Что же, Александра-Саша, думаю, поедем?

Когда автомобиль подкатил к дому, Саша, разомлевшая и даже немного задремавшая в теплом салоне, зевнула. Федор назидательно произнес:

– Вам теперь горячего чаю – и в постель. Что же, было приятно познакомиться, всего вам доброго. И берегите себя и дедушку!

Саша с готовностью согласилась:

– Да, да, горячий чай – то, что надо. С клюквенным вареньем. Вы ведь не откажетесь, прежде чем поедете к себе домой?

Федор, выключая мотор, произнес:

– Не откажусь!

Около двери квартиры пришлось повозиться, и когда они наконец попали внутрь, Федор, кашлянув, заметил:

– Сколько у вас, однако, замков…

Вводя код в сигнализацию (благо, что дедушка когда-то ей его сообщил), Саша смущенно ответила:

– Ну да, дедушка – человек со своими представлениями. А вы проходите, проходите…

И включила свет.

Федор, внимательно наблюдавший за ней, присвистнул, уставившись на стены, завешанные картинами.

– Ну, у вас тут прямо музей, частное слово! Это ведь все копии, не так ли?

Саша уклончиво заявила:

– Ах, я в этом не особенно разбираюсь, это все равно все дедушкино…

А если дедушка умрет, то станет, выходит, ее? Но дедушка ведь умирать не собирался, а, что просто превосходно, пошел на поправку!

И вообще, наверное, в искусствоведы она подалась именно потому, что с самого детства завороженно рассматривала дедушкину коллекцию.

Ну и потому, что становиться, как дед и отец, геоморфологом она явно на намеревалась.

– Мы на кухне чай выпьем, вы ведь не возражаете? – произнесла Саша, заметив, как Федор замер перед стеной с картинами.

– Это что, Кандинский? – произнес он недоверчиво. – Точнее, копия, ведь так? А это Марк Шагал?

Ну да, в дедушкиной коллекции были ранние работы и того и другого, причем и того и другого несколько. А также Кузьмы Петрова-Водкина, Бориса Григорьева, Эля Лисицкого, Владимира Татлина, Михаила Ларионова, Алексея Явленского, Натальи Гончаровой, Марианны Веревкиной…

Ну и Репина с Пикассо – так сказать, на десерт.

– А вы что, в искусстве разбираетесь? – ответила она вопросом на вопрос.

Если не считать бригады «скорой помощи», Федор был первым за годы, если не целые десятилетия, чужим человеком, попавшим в дедушкину квартиру. Но не могла же она посреди ночи оставить своего спасителя на улице или не чаю хлебавши отослать его обратно в Купчино.

– Немного, – признался он, – на уровне иллюстраций в «Крестьянке» и «Огоньке». Это ваш дедушка собрал?

Усадив гостя за стол на просторной кухне (стены которой также были в картинах), Саша стыдливо убрала плетеную корзиночку с давно окаменевшими пряниками: никаких других сладостей, кроме банки засахарившегося клюквенного варенья, у дедушки не было, а сама она пока что ничего купить не удосужилась, все последние дни провалявшись в постели.

– Интересно у вас тут, – произнес Федор, улыбаясь. – Как будто в музей сходил!

То ли от волнения, то ли от усталости у Саши из рук вылетела чашка и, приземлившись на пол, разлетелась на мелкие части.

Подойдя к ней, Федор произнес:

– Хоть я и гость, но разрешите мне похозяйничать у вас. Вы, вижу, устали…

Саша в самом деле чувствовала, что последние дни выбили ее из колеи и накопившаяся усталость вдруг разом навалилась на нее.

Усадив ее на табуретку, Федор произнес:

– Да вы вся горите! Как бы у вас простуды не было. Вы разрешите?

И приложил к ее лбу тыльную сторону своей ладони. Та была крепкая и прохладная – и Саше вдруг сделалось невероятно приятно.

Ей бы так хотелось, чтобы это длилось вечно, но вопрос Федора застал ее врасплох:

– А градусник у вас есть?

Был ли у дедушки градусник, Саша понятия не имела: наверное, да, но только вот где?

– Вам бы хорошо чайку с лимоном, однако, смотрю, у вас его нет…

В холодильнике у дедушки было хоть шаром покати: закупался он обычно по вторникам сразу на всю неделю, но именно во вторник с ним и приключился инсульт…

И чая не пил, уважая крепчайший черный кофе. Лимонов у него Саша отродясь не видела.

– Думаю, вам надо прилечь, причем немедленно! И не возражайте! На кухне я у вас разберусь и чаю приготовлю…

Ну да, если вообще найдет тут чай, что будет не так уж просто.

– Спасибо вам, Федор… – прошептала Саша и вдруг вспомнила, как он, подхватив ее на руки, уносил от хулиганов.

И вдруг произошло именно то, о чем она втайне мечтала: он снова подхватил ее на руки и сказал:

– Я отнесу вас на кушетку или софу, вы только говорите куда.

Схватив его за шею, Саша закрыла глаза. И, кажется, даже на мгновение прикорнула – во всяком случае, так Федору ничего и не ответила и пришла в себя от того, что молодой человек осторожно опустил ее на кушетку в кабинете дедушки.

Накрывая ее пледом, он произнес:

– Отдыхайте, я мигом!

Саша слабо запротестовала:

– Нет, так не пойдет, я вас на чай пригласила, а сама спать улеглась…

– Пойдет, – уверил ее Федор, – конечно же, пойдет! А теперь отдыхайте…

В себя она пришла, когда он нежно затормошил ее за плечи – в руках у него была большая чашка ароматного чая. Отыскал-таки дедушкины стратегические запасы в недрах кухонного шкафчика!

– Вот, давайте выпейте, только осторожно, маленькими глотками, он горячий…

Быстро глотая обжигающую жидкость, Саша, полусидевшая-полулежавшая на кушетке, вдруг поняла, что никогда в жизни не пила ничего вкуснее.

– Спасибо вам большое, Федор! Только мне так неловко, пригласила вас на чай, а сама… Вы хоть сами выпили?

Молодой человек совершенно серьезно ответил:

– Не думайте о таких мелочах, а лучше пейте…

И пока она отхлебывала невероятно вкусный, ибо был приготовлен ее спасителем, чай, Федор снова приложил к ее лбу тыльную сторону ладони.

– Кажется, жар уже спал. Наверное, не простуда вовсе, а просто волнение и усталость. Только вы до дна пейте!

Быстро осушив чашку, Саша заявила:

– А еще можно?

Федор усмехнулся:

– Конечно, можно. Тогда я приготовлю и вам, и себе…

Но остался сидеть на кушетке рядом с ней, и Саша вдруг ощутила, что счастлива. Ну да, у нее дедушка с инсультом в НИИ Скорой помощи, а ее просто трясет от счастья. А ведь в самом деле трясло – и именно что от счастья.

Когда она была в последний раз счастлива? Девушка даже и не помнила. Наверное, когда стало ясно, что отец и дедушка прекращают попытки переубедить ее и соглашаются с тем, чтобы она поступила в Репинку, отметая вариант с географическим факультетом ЛГУ.

А потом родители отправились в свой традиционный отпуск в горы…

Глаза у Саши начали предательски слипаться, она принялась зевать, ощутив внезапно накатившую слабость.

– Ой, можно я прилягу, всего на пять минут? Мне так жаль…

Федор что-то ответил, но Саша уже не слышала, потому что, едва донеся до подушки голову, погрузилась в сон.

Ее симпатичный спаситель (тот самый, в ушанке и валенках) задумчиво посмотрел на спящую перед ним девушку, встал, заботливо укрыл ее пледом, а потом щелкнул перед лицом и над ухом Саши пальцами, несколько раз и крайне громко.

Никакой реакции не последовало, внучка академика спала, причем беспробудно и крепко – ну, наверное в самом деле стресс, а также таблетки, которые он добавил ей в чай, старательно размешав получившийся порошок с большим количеством обнаруженного в шкафчике варенья.

Вообще-то надо было дать две таблетки, однако он добавил только одну: с учетом состояния девицы вполне хватит: продрыхнет, как суслик, до самого утра.

Которое, если уж на то пошло, было не за горами. Взглянув на наручные часы, молодой человек убедился, что уже начало пятого. Усталости не было, он, наоборот, чувствовал необыкновенный азарт и легкое волнение.

Еще раз поправив шотландский плед, он поднялся и приблизился к стене, увешанной картинами. Да, наводка была, что ни говори, верная: тут в самом деле целый музей, причем частный! Не исключено, что самая потрясающая частная картинная коллекция в Ленинграде, а то, кто знает, и во всей стране!

Он помнил инструкции, данные ему: после того как окажется на квартире у объекта, никаких попыток к сближению, особенно сексуального характера, не предпринимать. Впрочем, девица и не пыталась, хотя сразу было понятно, что она млела, когда он к ней прикасался и носил на руках. Впрочем, девицы всегда млели, когда он к ним прикасался и носил на руках: о том, что он многим нравится, молодой человек был прекрасно осведомлен.

Поэтому его и выбрали для этой миссии: требовался кто-то привлекательный, но не смазливый, внушающий доверие, а не сорвиголова, тот, на кого можно положиться.

Вспомнив, как девица, теперь спящая на кушетке, льнула к его груди, он усмехнулся: она и положилась.

Наверняка девственница.

Вынув из кармана крошечный портативный японский фотоаппарат, он стал делать снимки полотен, заодно стараясь подсчитать, сколько же их всего в квартире академика Каблукова.

Ну да, тетка-наводчица со «скорой» не соврала, это подлинный маленький Эрмитаж – или даже не такой уж и маленький. И ведь, если на то пошло, все подлинники, а никакие тебе не копии.

Фотодокументация коллекции заняла больше времени, чем молодой человек намеревался на нее потратить.

Щелкал он не все, потому что не хватило бы пленки, которую он и так менял два раза, и это несмотря на то, что быстро отказался от идеи делать снимки отдельных картин, фотографируя уже целые завешанные холстами стены.

И все равно все запечатлеть не удалось, а ведь ему требовалось еще сделать фото сигнализации и дверных замков.

Повезло, что девица, вводя четырехзначный код сигнализации, вообще не таилась и ему безо всякого труда удалось запомнить комбинацию: 6104. Даже записывать не пришлось.

Замки, конечно же, в двери стояли потрясающие, этот самый дедушка, которого шандарахнул инсульт, был личностью более чем осторожной.

Такие просто так не вскрыть. Точнее, вскрыть все можно, только за какой временной промежуток. А много времени не будет, с учетом того, что в квартире несколько сотен полотен.

И каждое из них – шедевр. Так что брать надо все сразу и всем скопом, ничего не оставляя.

Ну да, как можно не взять, к примеру, вот этого Кандинского или Шагала? Рядовому советскому гражданину эти имена мало что говорили, а вот тем, кто разбирался…

И в стране, и в особенности за рубежом имелись солидные и очень солидные люди, готовые отвалить за эти имена очень серьезные деньги.

Очень серьезные.

Картины, конечно, это тебе не наличка, золотишко или брюлики: сбагривать надо с умом.

Хорошо, что коллекция частная, вероятно, нигде, за исключением записей самого старика, дедушки девицы, которая дрыхла на кушетке, не учтенная. Одно дело все же раритет из музей дернуть, и совсем другое – из не существующей для компетентных органов частной коллекции.

Так что тяга к таинственности, столь характерная для старика-академика, была молодому человеку и его подельникам только на руку.

Завершив серию фотографий дверных замков и системы сигнализации, Федор прикоснулся к лежавшей на резной тумбочке в коридоре связке ключей.

А потом извлек из прихваченного с собой на чай «дипломата» коробочку с пластилином и принялся делать оттиски с каждого из ключей – сноровисто и весьма профессионально.

То, что подобраться к коллекции деда можно исключительно через девчонку, было понятно сразу. Тем более что старик теперь в больнице. Вроде бы и лезть в квартиру никто не мешает, но тут надо с умом действовать. Потому что какой смысл соваться в эту берлогу, если тут масса хитроумных запоров и к тому же сигнализация?

Поэтому требовался предварительный доступ к квартире, чтобы иметь возможность изучить сигнализацию и снять слепки с ключей, дабы в нужный момент вынести не просто самые раритетные образчики дедушкиной коллекции, а все подчистую.

Ибо тут все было раритетным, даже творения художников второй и третьей величины. Старик, похоже, знал толк в живописи и абы что не собирал…

Поэтому задание получил именно Федор – голой силы тут не требовалось, надо было делать ставку на хитрость, а также обаяние и шарм.

Ну и на физическую привлекательность.

Понятно, что посылать на такую щепетильную миссию этих чудиков, которые изображали из себя насильников на черной «Волге», было бы нелепо: эта утонченная девица из высшего советского общества на них не повелась бы.

Да и никто из этой гопоты не сумел бы изобразить спасителя юной девственницы более или менее правдоподобно.

А в том, что девица была еще девственницей, Федор после знакомства с ней ничуть не сомневался.

Нет, эти играли тех, кем являлись на самом деле: мелких хулиганов и туповатых уркаганов. Причем играли, надо отдать должное, более чем достоверно и вдохновенно: ибо таковыми, по сути, и являлись.

И наверняка, дай им волю, действительно изнасиловали бы девицу, причем для этого ни на какую хату не повезли бы, а прямо в «Волге» бы это и осуществили.

Все было рассчитано на то, что девица особо присматриваться не будет, поэтому разыграли спектакль и с выбитыми зубами на льду, и с театральными стонами и ахами, и даже с кровью на асфальте – самой что ни на есть настоящей.

Хотя вмазал им Федор, надо сказать, не то чтобы так уж мало: приложился будь здоров, потому что эти идиоты его ужасно раздражали, и когда он, получив сообщение, что девица после нужного звонка, как и ожидалось, покинула квартиру на Петровской набережной и мчится в НИИ к дедушке, обсуждал с ними в той же черной «Волге» сценарий предстоящих действий, придурки только гоготали, обменивались скабрезными шуточками и веселым матерком.

Поэтому он получил колоссальное удовольствие, отметелив эту шпану: не то чтобы уж по-настоящему, но и не совсем, как договаривались, понарошку.

И девица, конечно же, не могла не поверить. Мизансцена около станции метро в поздний час, причем в такую мерзкую погоду, была разыграна более чем подходящая, да она и видеть ничего особо не могла, озабоченная сохранением своей девственности.

Так что все было проще пареной репы: появиться в самый драматичный момент, легонько начистить морды этим гадам, спасти принцессу-девственницу от дракона – ну а остальное дело техники.

Техники неявного обольщения, доброй улыбки и пронзительных взоров.

Девица ошалела от вести о том, что дедушка вовсе не при смерти, а даже наоборот, в душе она ликовала, что удалось спасти свои трусики от посягательств мерзких бандитов, время было позднее, НИИ находилось в Купчине, сама барышня обитала в квартире элитного дедушки на Петроградской стороне, во Втором доме Ленсовета, метро не работало, а под рукой был скромный спаситель с героической внешностью – и все остальное прошло без сучка без задоринки.

Ну и таблетка, добавленная в чай, возымела свое действие, и он смог навести в квартире академика Каблукова тщательный шмон.

В принципе, можно было, прихватив того же самого Кандинского и Шагала, удалиться прочь. Но больше пары-тройки картин за раз он все равно унести не мог, а брать надо было все.

Именно так и собирались поступить те серьезные люди из криминальных кругов, которые и направили его на это задание.

Кроме того, уйди он с парой полотен, немедленно стало бы понятно, кто именно обокрал дедушку, а Федор, понимая, что таскает для своих гоповатых друзей со связями с ОПГ (точнее, и являвшимися ОПГ) из огня каштаны, вовсе не собирался проводить последующие несколько лет в колонии строгого режима – и без благ и бенефиций, которые ожидают того, кто выгодно толкнет дедушкины картины.

А у него была одна хорошая знакомая из Русского музея – еще та штучка, пусть и кандидат искусствоведческих наук, защитившая докторскую по русскому авангарду.

Нет, он был мальчиком из бедной семьи, который поступил на юридический по той простой причине, что его туда пристроили важные люди, те самые, которых он знал с самого детства и у которых в отношении умницы Федора были иные планы, нежели, к примеру, в отношении всей этой шпаны, которую он сегодня со вкусом отметелил.

Потому что на Федора планы имелись долгоиграющие – всем требовался и свой человек в органах, и толковый адвокат, а он мог стать и тем и другим.

Иллюзий Федор не питал, понимая, что им, мальчиком из ленинградской коммуналки, из бедной советской семьи, с потрохами владеет теперь мир криминала. Но он не был одним из этих карикатурных представителей преступного мира, шестеркой, которая корчила из себя туза, распальцованным братком или златозубым сидельцем под шконкой в местах не столь отдаленных.

Мать его умерла от паленой водки, отец мотал срок, воспитывала пацана бабка – старая пьянчуга, которую он ненавидел. Федор был примерным комсомольцем, круглым отличником, призером Олимпиад, обладателем черного пояса по карате, любимцем преподавателей и кумиром девиц и женщин постарше – и надеждой и ценным проектом человека, который заменил ему отца (собственный, еще живой, должен был вернуться лет эдак через девять) и который, в отличие от множества представителей криминала, обладал тем, что называлось стратегическим мышлением, ну или, как принято говорить в подобных кругах, воровской чуйкой.

Поэтому, узнав, что ему предстоит раскрутить юную девственницу, Федор сам предложил приемному отцу сыграть спасителя внучки академика от группки плохишей, сам разработал не то чтобы очень хитроумный, но, как показала практика, действенный сценарий, сам все срежиссировал и воплотил в жизнь.

Вышло не так уж плохо, раз он попал в итоге в квартиру, увешанную драгоценными картинами.

Сделав последний снимок (больше запасной пленки не было), Федор прошествовал на кухню и, заварив себе крепкого кофе из стариковского запаса, с наслаждением выпил его.

На все про все ему понадобилось около двух часов, однако он не сомневался, что задокументировал не только коллекцию старого академика, но и устройство сигнализации и дверных замков. Он даже набросал на листке план квартиры, отметив крестиками, где и что надо брать в первую очередь.

На тот случай, если придется ретироваться раньше времени и не получится унести все.

Ну да, правильно его приемный отец решил и послал Федора, а не одного из своих гопников. Те бы не только к девчонке подобраться не сумели (их, даже если бы они спасли ее от других гопников, она и на порог дедушкиной квартиры точно не пустила бы), тем более они бы не смогли понять, что вот эти парящие над городом, словно в волшебном сне, фигуры – работа Марка Шагала, а вот эти цветные завихрения – Василия Кандинского.

Да и чай для внучки академика они, предпочитающие водяру, вряд ли сумели бы приготовить.

Чувствуя себя все еще как в музее, Федор, попивая отличный черный кофе, замирал то у одного, то у другого полотна.

Нет, что ни говори, а он попал в затерянный мир, и жаль, конечно же, было его разрушать, однако ничего другого не оставалось.

Впрочем, он бы мог жениться на внучке академика, и когда тот скорее рано, чем поздно, окочурится, завладеть всем этим вполне официально.

Идея была заманчивая, однако Федор не хотел ждать: ему требовалось все и сейчас. Конечно, он получит не все, зато сейчас: ну, после того, как из квартиры во Втором доме Ленсовета изымут все картины.

Он прикоснулся к раме одного из полотен. Ну да, неплохо бы иметь у себя такое. Если это украшает хату академика, почему это не может украшать и его комнату?

Нет, не в солидном доме, на скамейке возле которого он вел разговор с внучкой академика: она-то наверняка подумала, что он там живет, но ведь это ее проблемы.

Только где – в коммуналке: пусть и с отдаленным видом на канал Грибоедова, но с одним сортиром на шесть семей? Чтобы на нее могла, икая от похмелья, любоваться бабка-пьянчуга? Так и сказать: мол, бабуля, вот вам и Шагал, наслаждайтесь!

Было бы вполне разумно, если бы парочка картин (не больше: не надо зарываться) в итоге осела у него. Нет, не для того, чтобы висеть в бабкиной коммуналке, а чтобы стать стартовым капиталом для собственного бизнеса.

Союз развалился, люди делали деньги, да что там, деньжища прямо из воздуха – и ему не следовало упускать свой шанс.

Федор и не намеревался упускать.

Ну да, было бы неплохо, чтобы этот Шагал пришагал прямо к нему. Ну и Кандинский тоже хорош. И вот эти красные кони – точно Петров-Водкин!

Он отправился на кухню, чтобы сделать себе еще хорошего дедушкиного кофе (и где только отоваривался старый черт – наверняка от дипломатических кругов), а затем снова насладиться экскурсией по частному музею академика Каблукова.

Открыв глаза, Саша поняла, что солнце давно уже встало: в комнату сквозь распахнутые шторы вливался сизый ленинградский свет. Чувствуя, что во рту нее горчит, а плечо затекло, она с трудом оторвалась от кушетки.

И вспомнила, что у нее в квартире гость!

Чувствуя себя крайне неловко, она босиком пробежала на кухню – и обнаружила тщательно вымытую посуду (причем по большей части оставленную в мойке ею самой за последние дни), уже порядком подстывшие оладьи и записку на столе.

«Уважаемая Саша! Мне пора – учеба и работа зовут. Надеюсь, что не обидитесь, если уйду по-английски. Разрешил себе у вас позавтракать – оставшиеся оладьи, которые я соорудил из того, что нашел в холодильнике, Ваши. Вы ведь разрешите Вам сегодня позвонить?»

Перечитав послание Федора целых три раза подряд, Саша плюхнулась на табуретку и, ощущая голод, схватила оладушек и принялась его жевать. Вкуснотища необыкновенная!

Только вот как Федор ей позвонит, если он даже ее номера не знает? И вообще, она живет в квартире дедушки, а его номер мало кому известен.

Сердце заныло, и Саше сделалось страшно: а что, если ее спаситель не позвонит? Или будет набирать не тот номер? И они никогда уже не увидятся?

Номера его машины она, конечно же, не запомнила, потому что и не пыталась это сделать, а фамилию свою он ей не назвал.

И вообще, получается, ей теперь нельзя выходить из квартиры, чтобы не пропустить его звонок?

Он не позвонил – ни в тот день, ни на следующий, ни даже два дня спустя. Саша сама не своя, уже уверенная, что Федор обиделся на то, что она, позвав его к себе, просто заснула и продрыхла до самого утра, совсем извелась и ловила себя на том, что все время думает, когда же раздастся звонок.

Он прогремел, и она едва не грохнула и второй аппарат в кабинете дедушки, с такой силой сорвала трубку, однако выяснилось, что звонил лечащий врач академика.

Раньше Саша крайне обрадовалась бы вестям о том, что дедушка идет на поправку, что рвется как можно быстрее домой, но что ему придется провести в больнице еще как минимум неделю, что удалось купировать все симптомы, что…

Единственное, о чем она думала, слушая медицинский монолог: а что, если в этот же момент ей звонит Федор, а у нее занято?

Она едва не пропустила его звонок, потому что телефон ожил, когда она вернулась из гастронома под домом, где на скорую руку закупила съестного. Бросив авоську прямо на пороге, Саша наконец схватила трубку и услышала заветный голос:

– Добрый день, Саша, я не беспокою? Это Федор, вы же меня помните?

О, как она могла его забыть? Сердце у нее запрыгало от радости.

– Извините, что звоню не сразу, но понадобилось время, чтобы разузнать ваш номер. Точнее, номер вашего дедушки, вы ведь в его квартире живете…

– Ничего-ничего… – пролепетала Саша, вдруг понимая, что, к своему ужасу, не знает, что и сказать.

Федор продолжал, но в этот момент раздалось заунывное гудение – это включилась сигнализация, которую Саша, желавшая снять трубку телефона как можно быстрее, конечно же, забыла при возвращении отключить.

Пришлось метнуться в коридор, вводить код, затем успокаивать высыпавших на лестничную клетку, взбудораженных соседей, объясняя, что все в порядке.

Хорошо, что сигнализация была хоть и ужасно громкая, но акустически локального воздействия и с отделением милиции связи не имела – не хватало еще, чтобы к ней прибыл патруль! Дедушка правоохранительным органам не особо доверял, заявляя, что если вора что и отпугнет, то не участковый, а завывание сирены.

Вот она только что, кажется впервые с момента установки, на весь дом и протрубила.

Объяснения и словесные реверансы с соседями заняли кучу времени, и когда Саша наконец-то вернулась в квартиру и подняла сиротливо лежавшую на письменном столе деда трубку, то не сомневалась, что Федор отключился.

А что, если он не перезвонит?

Но Федор, оказывается, терпеливо ждал ее и даже посмеялся над тем, что она только что устроила переполох во всем их элитном доме.

– Знаете, я в коммуналке вырос, так что и не к такому привык, – пояснил он, и Саша закусила губу.

Ну да, не у каждого дедушка – академик, обладатель четырехкомнатной квартиры в «Дворянском гнезде». И не у каждого, как у нее, имеется в безраздельном распоряжении «трешка» на Васильевском острове.

Но и не у каждого родителей накрыла сошедшая на Памире лавина.

– Как у вас со временем? – поинтересовался Федор. – Может, встретимся? Например, завтра?

Саша выпалила:

– А давайте сегодня?

Они действительно встретились вечером того же дня. Гололед к тому времени уже сошел, и морозы сменились оттепелью: все капало, переливалось, пело.

Капало и переливалось и в душе Саши, когда она увидела Федора – на этот раз уже без ушанки, с непокрытой головой, с элегантным красным шарфом. И не в валенках, а в красивых кожаных туфлях.

Встретились они на Невском, и он повел ее в расположенное на одной из смежных улиц какое-то концептуальное заведение со смешным названием «Ваня Гог»: Саша, посещавшая раньше с родителями или школьными подругами ресторан в «Метрополе», «Англетере» или отличную кондитерскую в гостинице «Советской», понятия не имела, что такой существует.

Ну да, после смерти родителей она все равно никуда уже больше не выходила, а новых подруг в Репинке пока что не завела: весть о том, что ее дедушка – академик, быстро распространилась среди сокурсников, и все были уверены, что взяли ее по блату, хотя какой блат мог быть у академика-геоморфолога из ЛГУ в Репинке?

Выходило, что с августа прошлого года изменилась не только жизнь ее семьи, но и история целой страны – а также гастрономическая карта города, о которой Саша и так имела весьма смутное представление.

В «Ване Гоге» было шумно, тесно, просто невероятно вкусно – и так круто. Вокруг говорили не только по-русски, но и на американском английском с жутким калифорнийским прононсом, и на аффектированном парижском французском, и даже на андалусийском испанском.

– Ого, сколько же языков вы знаете? – спросил с явным восхищением Федор и уныло добавил: – У меня в школе был английский, в университете тоже, но я ничего не понимаю из того, что этот тип лопочет.

Он покосился на сидевшего чуть поодаль от них громогласного рыжеволосого американца.

– А давайте на «ты»! – предложила Саша, желая сгладить неловкость.

– Ну, тогда давай! – усмехнулся Федор. – И все же, на скольких языках ты еще говоришь?

Саша вздохнула: ну, понимала она на четырех, кроме русского, могла говорить, причем, кажется, неплохо, и что с того?

Вероятно, для внучки академика ничего, а вот для обитателя коммунальной квартиры…

– Ах, ну так уж получилось…

– Гм, – сказал без тени укора Федор, – жаль, что у меня не получилось.

Саша снова вздохнула и объяснила:

– Ну, так вышло, что дедушка у меня из семьи, в которой до революции водились деньги.

То, что бабка дедушки, та самая, запечатленная Репиным, была отпрыском миллионщика-старовера, сколотившего состояние на торговле дегтем, а ее дочку и единственную наследницу увековечил в начале века в Париже Пикассо, Саша упоминать не стала.

– Так что дедушка вырос с английским, немецким и французским практически как с родными, потому что у него было три няньки…

– Три! Черт побери, неплохо! А картины ему что, тоже от дореволюционных предков достались?

Федор на мгновение накрыл своей ладонью руку Саши, однако быстро убрал ее, а девушку словно током ударило.

Собравшись мыслями, она продолжила:

– Ну, кое-что в самом деле досталось, например портрет его бабки кисти Репина или его мамы еще девочкой…

Нет, если она еще выпалит, что ее прабабку написал Пикассо, то Федор явно сочтет ее или безудержной фантазеркой, или невероятным снобом – и вряд ли захочет снова видеться.

– Вот это круто! Твою прабабушку написал сам Репин? И это у вас тоже имеется?

Саша кивнула и добавила:

– Ну, все свои богатства семья дедушки после революции потеряла, его бабушка, та самая, которую писал Репин, умерла от тифа, его мама была пламенной революционеркой, работала в Наркомате народного просвещения, но после убийства Кирова ее в первую же волну репрессий расстреляли…

Ладонь Федора снова легла поверх ее собственной, и на этот раз он и не думал ее убирать.

– Мне очень жаль. А твой дедушка любит искусство, ведь так?

Саша кивнула. Ну да, и, вероятно, это связано с гибелью в период репрессий его матери: коллекцию начала собирать еще она, но после ее ареста все, конечно же, исчезло. Однако дедушка, тогда молодой человек, приложил усилия, чтобы не только обрести потерянное, но с годами, через связи, друзей и посещения блошиных рынков, приобретать все новые и новые экземпляры для своей коллекции.

Которая, вероятно, была данью памяти его расстрелянной матери – и своего навсегда канувшего в Лету детства.

– Ну да, хотя он геоморфолог, то есть занимается процессами формирования Земли. Но коллекцию он собирает уже больше пятидесяти лет…

Потом они прогуливались: сначала там же, по Невскому, потом вдоль Невы, где долго сидели на парапете.

Саша рассказала Федору то, о чем никому не говорила. О гибели родителей на Памире. О том, что папа ее был талантливым ученым и наверняка обрел бы славу как у отца-академика, если бы не лавина. О своей маме со звучным именем Лаура, которая была дочкой каталонского коммуниста Ксави Монткада, бежавшего после прихода к власти в Испании Франко в СССР.

– Так ты еще и наполовину испанка! – изумился Федор, на что Саша с несколько театральной экспрессивностью произнесла:

– Дедушка по матери родом из Барселоны. А это Каталония, не Испания: Cataluña, no España. Я не испанка, я каталонка!

И добавила:

– Ну, мама в большей степени была русской, нежели каталонкой, хотя именно она научила меня фразам и по-каталонски, и по-испански… А вот немецкому меня дедушка научить так и не сумел.

– Ты совсем на испанку не похожа! – заявил Федор, и девушка рассмеялась:

– Ну, не все испанцы выглядят как гранды на картинах Веласкеса или подобны Кармен. Каталония, повторюсь, не Испания, там много светловолосых и голубоглазых, а мой дедушка по маминой линии, оказавшись в СССР, женился на белоруске…

Федор в восхищении посмотрел на нее:

– Мне бы такую семью! Один дедушка академик, другой – коммунист из Испании, вернее, из Каталонии. Одна бабушка – прима-балерина Кировского театра, другая Любовь Орлову хорошо знала. Дома у тебя висят картины, которых и в Эрмитаже-то не найдешь…

А что бы Федор сказал, если бы она сообщила, что, по уверениям мамы, их каталонское семейство Монткада не просто аристократического, а вообще королевского происхождения, потому что их ветвь – прямые, пусть и внебрачные, потомки кастильского короля Альфонса Одиннадцатого Справедливого от одной из его любовниц.

Занятно, что дедушка, каталонский коммунист, очень гордился своим якобы королевским (да еще кастильским!) происхождением, и это ничуть не мешало ему выступать не только против диктатора Франко, но и уже после кончины оного против нового испанского короля.

Саша вдохнула:

– Ну да, а прабабушку расстреляли как врага народа, одна бабушка в возрасте сорока с небольшим лет умерла от рака, другая хоть и до сих пор жива, но давно, увы, в полном маразме. Родители погибли при сходе лавины на Памире. А картины…

Саша посмотрела на лучи заходящего солнца, искрившиеся в золотом луче Адмиралтейства.

– Все эти картины, конечно, прекрасны, они и привели меня на стезю искусствоведа, как я думаю, но жить в музее, поверь мне, не так уж приятно…

Заметив на себе пристальный взгляд Федора, Саша смутилась и быстро произнесла:

– А что это мы все обо мне да обо мне? Расскажи лучше о себе!

Федор, усмехнувшись, вдруг привлек ее к себе и поцеловал: долго, страстно и так по-настоящему…

Ошалев, Саша не сопротивлялась – да и не хотела она, если честно, противиться.

Оторвавшись от ее губ, молодой человек спросил:

– Так про мою стандартную советскую семью в коммуналке рассказать или лучше еще раз поцеловать?

И, не дожидаясь ответа оторопевшей девушки, снова прильнул к ее губам.

Внучка академика, надо сказать, была вполне себе ничего. Федор ведь намеренно не стал дожидаться тогда ее пробуждения, а, приготовив оладьи и накропав записку, покинул квартиру, тихо щелкнув всеми пятью, или сколько их там, замками бронированной двери.

Внучке академика требовалась передышка, и не следовало сразу же идти в наступление по всем фронтам, это, как показывает история, контрпродуктивно.

В особенности когда хочешь обчистить квартиру дедушки этой самой внучки академика.

Он опять же намеренно объявился только на третий день, хотя номер квартиры Ильи Ильича Каблукова у него был с самого начала: еще бы, ведь одна из шалав его приемного отца позвонила внучке академика, выдав себя за кого-то из НИИ Скорой помощи, и сообщила, что дедушка при смерти и надо с ним срочно прощаться.

Дубликаты ключей были сделаны, профессионалы ознакомились с устройством сигнализации, а проверенный человечек, имевший выходы на зарубежье, получил фотографии коллекции картин. Приемный отец очень хвалил Федора и, пригласив к себе в свой недавно оборудованный на Невском офис, налил даже стопку коньяку.

– Ну, ты же знаешь, батя, мне нельзя, для спорта вредно, – поморщился Федор, а приемный отец велел:

– Одну можешь выпить, я разрешаю!

Пришлось пригубить, хотя алкоголя Федор терпеть не мог, чем крайне выгодно отличался от всей челяди своего приемного отца – и от него самого в том числе.

Тот, махнув за первой стопкой вторую, крякнул, вытер седые усы и заявил:

– Горжусь тобой, сын! На настоящую золотую жилу напал!

Федор усмехнулся и поправил:

– Я бы даже выразился: на кимберлитовую трубку!

Приемный отец, пошевелив усами, добавил:

– Любишь ты уж чересчур понтить, бросаясь словами, которых, кроме тебя, никто не сечет, сын. В нашем деле это не так уж хорошо, поверь мне…

– В нашем деле, батя? – переспросил Федор.

Приемный отец, опрокинув и третью стопку, поднялся и прошелся по кабинету своего офиса.

– Ладно, понимаю я тебя, ты умнее всех нас, вместе взятых, но опасно показывать людям, что ты соображаешь быстрее их.

Федор скромно заметил:

– Разве ты мной недоволен?

Приемный отец рубанул рукой в воздухе.

– Ты что, ты мой самый лучший кадр! Но эту свою трубку, как ты ее назвал…

– Кимберлитовую. Из таких алмазы добывают. А они покруче золота.

– Ну да, ну да, убедил, что ты самый умный, Федяка! Но учти, не всем это нравится.

Федор блеснул белыми зубами:

– Я же не алмаз из кимберлитовой трубки, чтобы всем нравиться, батя!

Тот, хохотнув, заявил:

– Да, за словом в карман не лезешь, такие стране нужны, Федяка. В депутаты тебя надо пристроить. А еще лучше – свою партию организовать! Мы тебя еще в президенты упакуем, Федяка!

Федор, у которого были свои планы на жизнь, ответил:

– Батя, давай, прежде чем мы о моем президентстве поговорим, лучше о коллекции академика Каблукова покалякаем. Правильно ли я понимаю, что там основную часть можно за рубеж сплавить и очень неплохие хрусты получить?

Приемный отец кивнул и заявил:

– Кое-что и на родине пристроим, но тут платят меньше.

Федор добавил:

– Лучше все за рубеж, чтобы ничего в России не осталось. Искать же будут. И кстати, мои ведь двадцать пять процентов?

Батя расхохотался:

– Федяка, не наглей. До двадцати пяти процентов тебе еще расти и расти. Ну да, внучку академика окрутил, доступ к квартире обеспечил… Но мы бы и без тебя это заполучили!

– При помощи твои златозубых гопников? Ну да, устроили бы мокруху, девчонку сгубили, зачем все это? Да еще бы только с пяток картин вынесли, а я вам предлагаю все. И попались бы на третий день!

Приемный отец потрепал его по плечу.

– Ценю инициативу, поэтому получишь не два, а три процента. Семь картин твои.

Три процента! Федор еле сдержался, чтобы не выругаться. Он им устроил такую малину, все расписал, слепки ключей добыл, даже код сигнализации на блюдечке с голубой каемочкой преподнес – и три процента.

И то если все будет по-честному, а в этом на батю, несмотря на всю его отеческую любовь, полагаться было никак нельзя.

– Хорошо, три, – ровным голосом заметил Федор.

Ну да, как ни крути, но не свой он у этих уркаганов и гопников, не свой. И никогда, слава богу, своим не станет. Они его презирают, он же их ненавидит. Его терпят, пока батя всем заправляет. А если батю ишемический инсульт накроет, что, с учетом нездорового образа жизни бати, только дело времени?

Или даже геморрагический?

Или банально пристрелит заказной киллер? Или взорвет? Или одна из его цып по ревности прирежет?

То, что батя рано или поздно навсегда отъедет, Федору было понятно с самого начала. И тогда никто не защитит его от своры жадных, беспринципных, гоповатых псин.

Следовало ковать деньги не отходя от кассы – и, заполучив свой куш, свалить от криминала в цивильное русло.

То есть туда, где можно делать еще большие прибыли, чем в преступном мире. Например, стать банкиром или, как теперь модно выражаться, олигархом.

А гоп-стоп в квартире академика Каблукова и был его шансом, причем звездным.

Но семь картин! И ведь Шагал или Кандинский ему не достанутся, всучат всякую требуху.

– Ну что, затягивать не имеет смысла, – сказал Федор. – Дедушка в НИИ и пробудет там еще некоторое время. На квартире только внучка…

– Девчонка, слышал, самый смак, – осклабился батя, – ты ведь наверняка с ней уже перепихнулся, сынок?

Федор поморщился. Ну да, внучка академика была прелестной юной штучкой, но таких в Питере и окрестностях пруд пруди.

Но только у внучки академика имелась коллекция картин баснословной стоимости – и именно они интересовали Федора в данный момент.

Ну и его семь картин. Нет, вы только подумайте: семь! Должны были дать как минимум двадцать, но батя зажал.

– Не перепихнулся и не думаю, – ответил Федор. – Она же не из твоих цып, батя, которые при первой же встрече дают.

– А внучка академика что, при второй? – гоготнул приемный отец. – Ты ее оприходуй, пока возможность есть. А то после гоп-стопа, может, будет более не в кондиции!

Федор холодно заявил:

– Я не для того всю эту пьесу Ионеско затеял и сценарии разработал, чтобы твои гопники заявились к внучке академика, шандарахнули ее по черепу молотком и, вынеся три наименее ценные картины, были пойманы с поличным. Повторяю – брать надо все, максимизируя нашу прибыль. Твою прибыль, батя.

Деньги батя любил, а это было гарантией осуществления бескровного и элегантного плана.

– Никого мочить не потребуется, на Восьмое марта я пригласил ее в ресторан, и пока мы будем там, вы всем и займетесь. Фургон «Доставка мебели» готов?

Батя кивнул.

– Вот и отлично. Будете вносить и выносить в квартиру академика Каблукова ящики. Соответствующие объявления от имени домоуправления о том, что имеет место доставка мебели, на дверях вывесите, а потом снимете. Внизу постоит обученный человек в спецовке с эмблемой фирмы по перевозке мебели, который станет отвечать на все вопросы соседей, если таковые последуют, и будет на шухере. Сигнализация, естественно, не сработает. О том, что академик в больнице, соседи по большей части даже не в курсе. Для всех происходящее будет выглядеть как доставка новой мебели с вывозом старой. Если работать слаженно, то все можно сделать меньше чем за час. Картины брать с рамами, время на то, чтобы их снять, не тратить. Ящики заполнять аккуратно, не повреждая товар, потому что это наши деньги. Твои деньги, батя.

Тот, погладив усы, хряпнул еще одну стопку, предложив и Федору, но тот благоразумно отказался.

– Нравится мне это, Федяка, очень даже нравится! На глазах у всех этих фраеров вынесем все картины, и никто тревоги не поднимет! Ну а если поднимет…

Он осклабился, а Федор добавил:

– Повторяю, без эксцессов. Ну то есть без ненужной мокрухи. Убивать бабку-поэтессу, которая соизволила поинтересоваться, что в ящиках, не надо. Вежливо объясните, что это сделанные по заказу витрины для геологических экспонатов академика Ильи Ильича. Улыбнитесь, дайте нормальный ответ – и от вас отстанут и позволят вынести все картины.

Опустошив бутылку коньяка, батя заметил:

– Это, как ты любишь выражаться, сынок, войдет в этот, как его, анал ментовской истории! Вынесли все на глазах у всех, и никто ничего не понял!

Федор поправил:

– В анналы истории, батя. То есть в годовые хроники. А то, что войдет, ты прав. Поэтому позаботьтесь об отпечатках и об узнаваемых рожах. Работать только в перчатках, что при доставке мебели ни у кого не вызовет подозрений, и в париках и с фальшивыми усами.

Батя замахал руками:

– Ну, не гони волну, не первый мой гоп-стоп и, дай бог, не последний! Ладно, классом погуще, чем все предыдущие, это верно, но мои люди дело знают. А ты, стало быть, девчонку будешь окучивать, пока мы картины тягать станем?

– Кто-то же должен окучивать, ведь так? У твоих золотозубых гопников как-то не очень вышло. Кроме того, не забывай, я автоматически окажусь под подозрением, когда все вскроется. А вскроется очень и очень быстро, стоит ей только вернуться домой и обнаружить голые стены. Я был у нее в квартире, я знал о коллекции, я – недавнее случайное знакомство, что уже само по себе весьма подозрительно. Поэтому мне нужно железобетонное алиби, а внучка академика мне его и обеспечит, одновременно открывая вам полный доступ к квартире.

Батя крякнул, а Федор усмехнулся и добавил:

– Да, мы проведем с Сашей воистину незабываемое Восьмое марта.

Саша была сама не своя, когда отправлялась на встречу с Федором – нет, не на встречу, а на их свидание.

Их первое официальное свидание, назначенное на Восьмое марта.

День было хмурый, ветреный, хоть и теплый, со свинцового балтийского неба срывались тяжелые капли, но Саше было решительно наплевать, на улице мог бушевать муссон, тайфун и даже самый настоящий Эль-Ниньо – она ведь сегодня снова увидит Федора!

Федю, как она называла молодого человека про себя.

Своего молодого человека: в этом сомнений быть уже не могло.

Восьмого марта они встретились опять около «Вани Гога», и Федор преподнес ей белую розу – одну-единственную. А потом, чувственно поцеловав, сказал:

– Нет, пойдем мы сегодня не сюда, ты ведь не против?

Со своим любимым – а Саша уже знала, что могла называть Федора именно так, – она была готова идти куда угодно.

Их ждал отдельный столик в «Англетере» и праздничное меню. Взволнованная Саша ловила каждое слово Федора, хотя болтали они о сущих пустяках.

Взяв ее руки в свои, молодой человек произнес:

– Знаешь, я хочу сказать, что…

Неужели он признается ей в любви?

– …что крайне благодарен судьбе за то, что она свела нас вместе. Крайне благодарен!

И легонько поцеловал ее пальчики.

Млея, Саша желала одного: чтобы этот день никогда не заканчивался. Потеряв счет времени, она сказать не могла, как долго они провели в итоге в ресторане – час, два или все пять. Кормили их чем-то изысканно-парадным, но и это не сохранилось в памяти девушки: смотрела она не в тарелку, а на Федора.

А как она отреагирует, если он сделает ей сегодня предложение? Хотя кто делает предложение на втором свидании?

Может быть, он?

Федор скучал – внучка академика все время таращилась на него, как будто он был привидением, и он уже не сомневался: она встрескалась в него по уши. Ну что он мог поделать, если в него влюблялись, – такой уж он очаровашка!

Обед в «Англетере» был его задумкой. Конечно же, они бы могли остаться в пролетарском «Ване Гоге» или вообще заглянуть в какую-нибудь пельменную около Московского вокзала: эффект был бы все тот же: внучка академика таращилась бы на него, ловя каждое его слово, то и дело вздыхая и прижимая к груди подаренную им розу.

Цветок он стянул из букета какого-то зазевавшегося кавалера, который ожидал свою любимую.

Не покупать же, в самом деле!

То и дело Федор поглядывал на часы, кляня время за то, что оно тянется как резиновое. Ну да, вообще-то на операцию изъятия было отведено не больше часа, однако это не значило, что, просидев с внучкой академика час в «Англетере», ему следовало, внезапно вскочив, заявить, что «кина не будет».

Надо удерживать ее до вечера, чтобы и подозрений не возбудить, и чтобы она не заявилась домой в самое неурочное время, когда гопнички бати выносят коллекцию ее дедушки.

Пришлось жертвовать целым днем.

После ресторана Федор мягко сказал, что они могли бы сходить в кино, но лучше прогуляются, и взял Сашу под руку. И тут она сама его поцеловала: быстро, робко и в щеку.

Молодой человек, улыбнувшись, что-то сказал, а Саша вспыхнула: никогда бы не подумала, что способна на такое.

А ведь она его любит!

Господи, да внучка академика его, похоже, любит! Этого еще не хватало. Ну да, одно дело, если бы у нее возникли к нему романтические чувства.

Ну или даже сексуальные.

А внучка академика, теперь Федор в этом уже не сомневался, наверняка считает его своим суженым и будущим мужем.

Час от часу не легче!

Ну да, недавно он бы счел за счастье стать мужем внучки академика: ей девятнадцать, ему двадцать один, почему бы, собственно, и нет? Ее дедушка и родители, которых у нее теперь нет, наверняка помогли бы ему при помощи своих связей сделать отличную карьеру и пристроили бы его на теплое местечко.

Но все это было в далеком прошлом: и возможности родителей внучки академика, и могущество самого деда, уже и деканом-то не являвшегося, и то время, когда Федор нуждался в их связях, протекциях и замолвленном словечке.

Как и страна, в которой они все родились и выросли.

Теперь ему требовались не связи академика, а исключительно его картины: на все остальное имеется рынок и незамысловатая, но столь эффективная схема «товар-покупатель-продавец».

Товар находился в элитной хате академика, единственная возможность добраться до него была через внучку академика, и он использовал свой шанс.

И ради этого пришлось шастать вдоль Невы, держаться за руки, вздыхать, млеть, блеять какую-то чушь.

Ну и немного целоваться и аккуратненько лапать внучку академика, что было, в сущности, его бенефитом с этого долгого, нудного и никчемного свидания.

Ну, не единственным бенефитом: не стоит забывать о семи картинах, пусть и второстепенных, которые в этот момент, как Федор искренне надеялся, уже полностью были погружены в фургон с надписью «Доставка мебели» и ехали за город, в неприметный склад около железнодорожных путей.

Федор был нежен и предупредителен, как и в прошлый раз. И несколько раз поцеловал Сашу, что доставляло ей небывалое наслаждение.

Они говорили обо всем на свете: узнали, что оба любят собак, черную смородину и Бродского. Что равнодушны к алкоголю, но сходят с ума от мороженого. Что, сами того не подозревая и, конечно же, не сталкиваясь, присутствовали четыре года назад на концерте группы «Скорпионз» в Ленинграде – и оба посетили его тайком от родителей.

Хотя кто знает, может, и сталкивались.

Федор чувствовал, что у него раскалывается голова. Кто бы мог знать, что это свидание с внучкой академика окажется таким занудным. Хорошо, что девчонка сама поведала, от чего она без ума, и ему приходилось только поддакивать, заявляя, что и ему нравится именно это.

Ну да, она что, в самом деле считала, что он читает этого, как его, Бродского? Кто этот щегол, да, слышал, но читать? Зачем? Вот печатавшиеся в диком количестве в аляповатых обложках российские боевики – это было в его вкусе, а все эти поэты и барды…

А вот на концерте «Скорпионз» он был, тут ничего сочинять не пришлось: правда, ему жутко не понравилось, находился он далеко от сцены и вообще тогда, молодой и глупый, перебрал лишнего и его полконцерта тошнило.

Мартовский закат в прозрачном, подернутом легкой дымкой балтийском небе был потрясающим. Впрочем, даже если бы шел нудный ливень, Саше было бы все равно: ведь рядом с ней находился Федор.

Ее Федор.

Она сама взяла его за руку и чувствовала себя так покойно и счастливо. День завершался, но ведь ей вовсе не обязательно было возвращаться домой: они могли гулять и всю ночь, и весь последующий день.

– Тебе ведь не холодно? – заботливо спросила Саша, и Федор, поцеловав ее, ответил:

– С тобой мне всегда очень и очень тепло, любимая!

Он что, в самом деле назвал ее любимой? Ну да, выходило, назвал. И чего они шляются тут по набережной Невы, все равно ничего нового не обнаружат. А дул пронизывающий ветер, он весь до мошонки промерз. Ну Эрмитаж, ну Троицкий мост, ну Адмиралтейство. Зуб на зуб от мартовского холода не попадал, тем более что он, идиот, оделся легко, выпендриться захотел. Думал, посидит с девчонкой в ресторане, поболтает немного, ну потискает немного на лавочке – на этом все и закончится.

Однако нет, внучка академика не хотела расставаться с ним, это было ясно как божий день, пришлось подыгрывать. Надо было с самого начала выдумать что-то про больную маму, к которой ему надо сгонять, ну или хотя бы про находящуюся при смерти бабушку.

«Вспоминать» про бабушку теперь было бы как-то подозрительно.

То и дело посматривая украдкой на часы, Федор не сомневался: операция по изъятию дедушкиной коллекции давно завершилась и фургон с надписью «Доставка мебели» уже благополучно покинул черту Ленинграда и находился на складе, где товар принимали, оприходовали и сортировали знающие люди.

Так что он, черт побери, делает в компании с девчонкой на продуваемой пронизывающим ветром набережной?

– Тебе точно не холодно? – заботливо спросила Саша и поправила воротник легкого пальто Федора. Только сейчас ей стало ясно, что молодой человек стучит зубами.

– Может, согреемся где-нибудь? – произнес он и посмотрел на наручные часы. Саша уже видела, как в последнее время он бросал на них взор: он что, спешит?

Или, что намного хуже, ему с ней скучно?

Они зашли в первую попавшуюся забегаловку, где им подали отличный чай и отвратительные ромовые бабы.

Разламывая их на тарелке и вытаскивая изюм, они дурачились, и Саша, от которой не ускользнуло, как Федор вновь посмотрел на часы, произнесла дрогнувшим голосом:

– Тебе что, пора?

А что, если он скажет «да»?

– Да нет же, мне так с тобой хорошо! – ответил он, заказывая по второму стакану чая. – Просто надо было к бабушке заглянуть и поздравить, она в последнее время сдала. Она меня после гибели родителей в автокатастрофе одна воспитала.

Саша, помолчав и погладив его по руке, с болью в голосе произнесла:

– А давай мы навестим ее вместе!

Ну да, не хватало, чтобы они к его бабке в коммуналку, где он вырос, заглянули вдвоем, – та встретила бы их трехэтажным матом и водочным перегаром! Старая карга, которая в детстве его нещадно лупила всем, что попадет под руку, в том числе и стиральной доской, и шлангом от пылесоса, которую он люто ненавидел и которая сожительствовала с каким-то бывшим зэком, моложе себя лет на двадцать, но почти без всех зубов, наверняка сейчас гудела – и вовсе не по случаю Восьмого марта, а не просыхая с Двадцать третьего февраля.

Ну или даже с Нового года.

Бабушка у него была еще той алкашкой и асоциальным элементом, и навещать ее Федор уж точно не намеревался. А про гибель родителей ляпнул, чтобы внучка академика еще больше к нему прониклась чувствами – ее же собственные загнулись на Памире.

– Жаль, что в этот раз познакомиться с твоей бабушкой не получится, – вздохнула внучка академика. – Она наверняка у тебя выдающийся и крайне интересный человек – как и ты сам, Федя!

Она назвала его Федей? Ну да, назвала!

Ее Федя.

Глаза молодого человека сверкнули.

– Ну да, крайне интересный, ты в этом права. Я тебя познакомлю, но только не в этот раз. Бабушка не любит, когда… когда в гости приходят без предупреждения! Ну и сегодня она принимает своих закадычных фронтовых подруг, им лучше не мешать, они предаются воспоминаниям…

Хоть удалось с грехом пополам отделаться от навязчивой идеи посетить его бабку. Ну да, фронтовых подруг она принимала, куда там! Бабуля там вторую бутылку водяры на грудь принимала, вот чем она была занята!

Но он хоть горячим чаем согрелся.

Был темный поздний вечер, когда Федор доставил внучку академика к дому на Карповке. Та все еще бережно прижимала к груди белую розу, правда, уже несколько поникшую и смятую.

– Ты ведь выпьешь чаю? – спросила она с робкой надеждой.

Гонять чаи Федор не намеревался, хотя подняться и заглянуть в сортир в квартире академика он бы не отказался.

Правда, не стоило ему находиться рядом с внучкой академика, когда она окажется в пустых и голых комнатах, где нет ни одной картины: там будет уже не до сортира.

Поэтому пришло самое время обжиматься, целоваться и прощаться: пусть с ментами якшается сама.

– Ну, мне еще к бабушке забежать необходимо, – заявил Федор. – Думаю, ее фронтовые подруги уже ушли. Помочь надо старушке, она уже сдает. Ты ведь не обидишься, если я на чай поднимусь в другой раз?

Саша еле сдержала вздох разочарования, но, конечно же, не возражала, раз Федору требовалось навестить его бабушку: старушку он наверняка любил, раз так часто говорил о ней.

– Ты точно не сможешь? – ее голос предательски дрогнул. – Хотя бы на десять минут… На пять?

Вышедшая из подъезда рыжеволосая соседка, четвертая супруга и вдова известного советского литературного критика, ведя на поводке добродушную колли, произнесла, обращаясь к Саше:

– С вашим переездом ведь все в порядке? Выяснили, что к чему?

Не понимая, что она имеет в виду, Саша произнесла:

– С переездом?

Соседка кивнула:

– Ну да, вам ведь полдня мебель доставляли и забирали. Наверняка себе новый гарнитур купили, ведь так? Илья Ильич будет точно доволен!

Уверенная, что соседка что-то путает, Саша заявила:

– Дедушка в больнице, вы разве не знали?

Соседка, поправляя ошейник своей колли, ответила:

– Ну да, я и не знала, но он мне сам сказал, когда я его сегодня около дома встретила. Он как раз пытался выяснить что-то у грузчиков и был в крайнем возбуждении. Поэтому и спрашиваю: у вас все с новой мебелью в порядке или при доставке напутали чего? Может, не тот заказ привезли?

Слова этой рыжей тетки с вертлявой собакой Федору крайне не понравились. Как это дед, который должен был еще две, а то и все три недели лежать в своем НИИ, вдруг тут оказался?

Вряд ли его досрочно выписали, объяснение появлению старче около дома на Карповке могло быть одно: больной академик, воспользовавшись тем, что был праздник и врачи наверняка тоже несколько потеряли бдительность, самовольно покинул палату и поперся домой.

Ну да, старый хрыч все из-за картин переживал – и пожаловал в самый ответственный момент, когда эти картины выносили и грузили в фургон с надписью «Доставка мебели».

Черт, черт, черт, неужели все пошло наперекосяк?

Судя по тому, что никаких милицейских машин около дома видно не было, завершилось все благополучно. Только вот что стало со старче – его что, по пути на склад за городом завезли обратно в Джанелидзе?

Сама не своя, Саша никак не могла поверить, что дедушка сбежал из больницы. Но ведь другого объяснения быть попросту не могло: дотошная соседка точно не ошибалась и не сомневалась, что видела Илью Ильича и говорила с ним несколько часов назад у подъезда.

И о каком это переезде речь?

– Неужели дедушка сам себя выписал? – произнесла Саша в ужасе, понимая: если так, то он сейчас уже дома, а ведь там такой кавардак!

Взяв Федора за руку, она произнесла:

– Я тебе рассказывала, что дедушка у меня сложный человек? Он всегда таким был, а после смерти моих родителей полностью замкнулся в себе. Но ты ему понравишься, Федя, я не сомневаюсь! Ты ведь зайдешь к нам? Я тебя прошу.

Девчонка явно робела перед своим дедом-академиком, но встреча с ним в планы Федора никак не входила: тем более в день ограбления, когда у старика забрали все его любимые картины.

Однако внучка академика так жалобно на него смотрела и так цепко держала за руку, что делать было нечего. Если бы он снова завел пластинку о своей больной бабушке и все же ушел, это потом, после обнаружения факта ограбления, выглядело бы слишком подозрительно.

А так пройдет свидетелем по делу – если вообще пройдет.

Только вот вопрос: если старче заявился в самый разгар гоп-стопа и понял, что происходит что-то криминальное, то почему не поднял тревогу?

В лифте Саша, уставившись на лежащее в углу скомканное и грязное кухонное полотенце в красную полосочку, осторожно подняла его и сказала:

– Это же из квартиры дедушки! Только что оно здесь делает?

Федор ничего не ответил.

Дверцы лифта разъехались, они вышли на последнем этаже. Девушка, оказавшись перед квартирой, сдавленно произнесла:

– Дверь хоть и прикрыта, но не закрыта, хотя я точно все запирала и ставила на сигнализацию. Неужели дедушка, вернувшись, забыл ее закрыть? Такого быть не может!

Рванув на себя дверь, она прошла в коридор, в котором горел свет.

Что-то в квартире было не так, и Саше понадобилось несколько мгновений, дабы понять, что же именно.

На стенах коридора не было ни одной картины, виднелись только светлые пятна на обоях: места, на которых раньше висели полотна.

Те самые, которые вдруг разом исчезли.

Девушка бросилась по коридору внутрь.

Замерев на пороге, Федор размышлял. Девчонка, сразу сообразив, что что-то не так, даже не оборачиваясь, сломя голову ринулась в недра квартиры.

Еще бы, все было очень даже себе не так, и в этом была загвоздка.

Изначально подниматься в квартиру академика, в которой имел место гоп-стоп, в планы Федора никак не входило. И вообще, надо было распрощаться с внучкой академика у метро, тогда многого можно было бы избежать.

А так он против своей воли оказался здесь, и если бы скрылся прямо сейчас, это вызвало бы большие подозрения.

Просто огромные.

Ну что же, придется становиться свидетелем, ничего не поделаешь. Все равно он весь день провел с внучкой академика и к краже картин отношения не имел: она сама подтвердит.

А батя по своим каналам уж позаботится о том, чтобы дело спустили на тормозах и он по возможности даже и свидетелем не проходил: ну случайный знакомый, который доставил внучку академика в квартиру, вот и все.

И все же его одолевали любопытство и некоторый кураж. Ну и желал Федор удостовериться, что унесли все.

Может, появление старче, сбежавшего, по всей видимости, из больницы, привело к тому, что гопники бати самые лакомые куски в квартире оставили?

Не хотелось бы.

Поэтому Федор осторожно переступил порог квартиры и прошел в коридор.

Завидев светлые прямоугольники на обоях, он понял: из коридора изъяли все. А вот из комнат?

До него донеслась странная смесь завываний и причитаний. Проплутав по комнатам, Федор в итоге вырулил в гостиную – и увидел внучку академика, сидящую на грязном полу и прижимющую к себе голову лежащего там же старика.

Ну прямо мотив Репина «Царь Иван Грозный убивает своего сына». Того самого Репина, который, по словам внучки академика, написал портрет бабки ее деда.

Того самого, чье бездыханное тело покоилось на полу.

Саша помнила тот момент, когда, пройдя в прострации по коридору и комнатам, на стенах которых вдруг не стало ни одной картины, она оказалась в гостиной.

Она для себя решила, что дедушка, внезапно вернувшись, вдруг сошел с ума и решил снять со стен все полотна.

Только вот если бы он их снял, то куда бы дел? Потому что в квартире картин не было.

Ответ на этот вопрос, не исключено, мог дать дедушка, и его она обнаружила на полу: в странной позе, бездыханного и нешевелящегося.

Уверенная, что это очередной инсульт, на этот раз с гораздо более плачевными последствиями, Саша бросилась к нему, опустилась на колени, попыталась растормошить.

И вдруг поняла, что голова дедушки вся в крови – уже черной и липкой. И что она вытекла на паркет из глубокой рваной раны на затылке.

Прижав голову дедушки к себе, Саша принялась плакать.

Сцена была не самая приятная: внучка академика сидит на грязном паркете, раскачиваясь взад и вперед, прижимает к себе окровавленную голову старче и заунывно воет. У Федора даже мурашки по телу пошли. Так хотелось развернуться и удалиться восвояси, но теперь пришлось оставаться до конца.

Быстро окинув взором гостиную, он удовлетворенно отметил, что и тут нет ни единой картины. Надо еще при возможности в кабинет старика заглянуть, но если оттуда все забирали, то ничего и не забыли.

Он снова посмотрел на тело старче. Что же, кто мог знать, что академик решит наведаться в квартиру в тот момент, когда ее обчищали? Да, мокруху не планировали, но ведь ушлый старче, поняв, что его элементарно грабят, наверняка поднял бучу – вот гопникам бати и пришлось его успокоить.

Молотком или чем-то подобным по затылку: раз и навсегда.

Тут уж не до сантиментов, приходилось действовать спонтанно, и Федор сам знал, что никакой, даже самый идеальный план никогда не удается исполнить на сто процентов.

Пришлось сымпровизировать – вот гопнички бати и сымпровизировали.

Молотком по кумполу.

Саша не могла поверить, что это происходит в действительности. Ведь весь день прошел как в волшебном сне.

Который вдруг, когда она вернулась в квартиру дедушки, обратился в сущий кошмар.

Сначала незапертая дверь, потом стены без единой картины – и затем тело дедушки на грязном полу.

Дедушка был мертв, она поняла это почти сразу, и причиной его смерти был не повторный инсульт, а рваная глубокая рана на затылке.

Дедушку кто-то убил, а заодно и похитил все картины.

Подняв глаза, Саша увидела Федора, стоящего перед ней и странно на нее взирающего. Сначала девушке показалось, что он смотрит на стены, словно любуясь светлыми квадратами и прямоугольниками, оставшимися от исчезнувших картин, но она не усомнилась: ее любимый в точно таком же, а не исключено, и еще в большем шоке, чем она сама.

– Дедушка… Дедушка… – произнесла еле слышно Саша и вдруг заплакала.

Дедушка был мертв, вернее, убит, и она ощущала на руках его загустевшую липкую кровь.

Присев рядом с ней, Федор произнес:

– Не надо ничего тут трогать. И вообще, стоит вызвать милицию. У вас ведь телефон имеется? Лучше тебе говорить, ты же все-таки внучка…

Звонить ментам и светиться Федор явно не намеревался, пусть этим занимается внучка академика.

Того самого, который покоился посреди казавшейся такой пустой из-за полного отсутствия картин гостиной.

Пока внучка академика, им практически отконвоированная в кабинет старче, дрожащими пальчиками набирала заветные две цифры, Федор убедился: да, и из кабинета тоже все забрали. Нет, что ни говори, а гопнички бати все же молодцы и дело свое криминальное знают – правда, мокруху учинили, но это не их вина.

А исключительно того тупого старика, труп которого теперь лежал в гостиной с проломленной головой. Не заявись он сюда в неурочное время, валялся бы себе на кровати отдельной палаты в Джанелидзе и шел на поправку.

А так отправится скоро на кладбище.

Ну, каждому, как говорится, свое.

Завершив разговор с милицией (впрочем, что тут было говорить – она попросила только приехать как можно быстрее и прислать «скорую», хотя та дедушке уже не требовалась), Саша сидела около стола дедушки и таращилась в окно.

Заслышав шаги, она краем глаза увидела подошедшего к ней Федора. Как же хорошо, что она не одна, потому что наверняка бы сошла с ума, если бы ее любимого не было рядом.

– Мне страшно, мне очень страшно. Обними меня, – попросила Саша.

Федору пришлось еще и обжиматься с внучкой академика, которую била нервная дрожь. Что же, понять можно: заявилась домой после упоительного (как он надеялся!) свидания, вся такая в растрепанных чувствах и сексуальных гормонах, и на тебе – все дедушкины картины кто-то из квартиры вынес, а сам старче с дырой в затылке лежит мертвяк мертвяком на полу.

И не дышит.

Ей требовалась поддержка; только если моральная, то отчего девчонка сама полезла к нему с поцелуями, при этом еще по-детски хныча? Пришлось даже целоваться и миловаться с ней, хотя ничего романтического в этом не было: в соседней комнате лежал покойничек, а они бесстыдно в его кабинете тискались.

Вероятно, из-за стресса ей требовались все эти невинные шалости, и в первую очередь чтобы успокоиться, к сильному плечу прижаться и от страха не свихнуться.

Да, надо было с ней около метро распрощаться! А то ведь сейчас менты нагрянут, тут на всю ночь следственных мероприятий, если не дольше.

Но делать было нечего: пришлось и морально поддержать, и даже полизаться с внучкой академика.

Как ни крути, но ведь все прошло хорошо – правда, без трупа не обошлось, но дедушка и так был хлипкий и ветхий, все равно бы от инсульта скоро помер.

А так от удара молотком по затылку.

Странно, но появление милиции, а потом и следователей, наводнивших квартиру, взбодрило Сашу и придало ей сил. Однако она понимала, что единственная ее опора и источник энергии – Федор, который находился неотлучно около нее. Она несколько раз говорила ему, чтобы он шел домой, тем более к больной бабушке заглянуть захотел, но он, каждый раз ее целуя, уверял, что одну ее не оставит.

Она так была ему благодарна!

Без него бы она полностью растерялась, потому что все эти оперативники и следаки были хоть и любезные, но бесцеремонные люди. Задавали ей какие-то вопросы, от которых голова шла кругом, потому что перед глазами стоял мертвый дедушка на полу гостиной.

Гостиной, на стенах которой не было ни единой картины.

Впрочем, картин не осталось не только в гостиной – их не было и во всей дедушкиной квартире. Потому что этот самый переезд, о котором вела речь рыжеволосая соседка, был грандиозным ограблением.

Федор, надо отдать ему должное, принял удар на себя, потому что говорил по большей части он, рассказывая о том, где они весь день были, что делали и как оказались на месте преступления, наткнувшись на потерпевшего.

То есть на дедушку.

Тела дедушки Саша больше не видела: когда она снова оказалась в коридоре и бросила оттуда мимолетный взгляд в гостиную, то покойника уже накрыли простыней.

Этот покойник был ее любимым дедушкой.

От множества вопросов пухла голова, поэтому Саша была крайне благодарна Федору за то, что он принес ей крепкого сладкого чаю и потребовал:

– Пей!

Она выпила и сразу почувствовала, что ее клонит в сон. Был ли вечер, ночь или даже утро следующего дня, Саша уже не понимала. Хотелось только одного: лечь, забыться, потом пробудиться – и понять, что все это был дурной сон.

– Я прилягу, но ты разбуди меня, если что. И, прошу, не уходи, не бросай меня одну! – произнесла она, сворачиваясь на диване в кабинете дедушки клубочком.

Федор, накрыв заснувшую девушку пледом, подумал, что очень хорошо, что полученные тогда таблетки, однажды уже использованные, он так и не выбросил, а носил с собой.

Вот и пригодились.

Пусть внучка академика подрыхнет, все равно от нее толку никакого, только в беседе с ментами может наболтать лишнего. А так, излагая им свою версию, он все представит как надо, обойдя острые углы и сгладив свою особую роль в этой истории.

Готовя чай, Федор сумел-таки мельком заглянуть во все комнаты. Гопнички бати превзошли самих себя: они забрали реально все.

И из этого всего семь картин его.

С ментами он вел себя отстраненно, почтительно и настороженно. Ну да, пришлось отвечать на вопросы и свой паспорт показывать, но слов из песни уже не выкинешь. Тем более он представился женихом внучки, и это подозрений не вызывало.

Ну да, хорош женишок, знаком с ней всего неделю или около того, и его роль заключалась в том, чтобы провести рекогносцировку и получить доступ к квартире академика Каблукова.

Ныне, увы, покойного.

Убитого ударом, вероятно даже не одним, чем-то тяжелым по затылку.

В газетах не напишут «после тяжелой продолжительной болезни». Скорее Невзоров в своих «600 секундах» поведает граду и миру о новом ужасающем преступлении в бандитском Петербурге.

Менты никаких подозрений в отношении Федора не выказали. Ну да, вежливый немногословный молодой человек, к тому же студент юрфака ЛГУ, жених несколько истеричной, теперь, слава богу, заснувшей внучки жертвы.

Об истинной роли этого самого жениха никто не догадывался – и пусть так и остается. Конечно, рано или поздно встанет вопрос о том, как грабители проникли в квартиру, не приведя в действие сигнализацию и даже не взламывая бронированную дверь.

Но он-то какое к этому имеет отношение? Вот именно – никакого!

Уже настало хмурое утро, а в квартире было еще полно людей. Федор чувствовал себя усталым и измотанным, да и жрать хотелось. А в этой неприветливой квартире ничего, кроме окаменелых пряников, не было.

Да и те сгрызли менты.

Раньше вот имелись еще раритетные полотна, но теперь и они оказались в руках тех, кто знал, как получить от этого выгоду.

В сущности, миссия Федора на этом завершилась, и ему пора было расстаться с внучкой академика.

Надо было тогда около метро распрощаться!

Только вот если он кинет ее сейчас и, разорвав все отношения, исчезнет с ее горизонта, то это, с учетом всех последних событий, вызовет закономерные подозрения.

Поэтому приходилось играть роль женишка и утешителя.

Похоже, он дал девчонке слишком большую дозу, потому что просыпаться она упорно не хотела.

Поэтому, буквально растолкав заспанную Сашу, Федор спросил:

– Они спрашивают, есть ли тебе куда идти. Потому что квартиру пока на время опечатают, они сюда еще со своими экспертами приедут, дабы завершить все следственные мероприятия.

Ничего Саше не снилось, и она была за это крайне благодарна. Просто закрыла глаза, провалившись в черную прореху, а потом ощутила, что кто-то трясет ее за плечо. Причем делает это не то чтобы особо нежно. Или ей так показалось?

Наверняка показалось, потому что тормошил ее Федя, а он бы ни за что не стал проявлять бесцеремонность.

Саша не сразу поняла его вопрос, молодому человеку пришлось повторять. И только потом до нее дошло: дедушкину квартиру надо покинуть.

Она бы и сама тут ни за что добровольно не осталась.

– Я вернусь в квартиру родителей, там, на Васильевском острове, в Шкиперском протоке.

И заплакала.

Федор, прижав ее к себе, сказал:

– Я тебя туда отвезу.

Ну да, было бы верхом подлости бросать внучку академика одну, но даже не это остановило Федора. Опять же она не должна испытывать подозрений: если они и расстанутся, что было неминуемо, то красиво и, главное, без неприятных для него последствий.

Они добирались до Шкиперского протока на такси, и Федор, машинально поглаживая руку опять заклевавшей во время поездки носом внучки академика, все думал о том, что одним, как эта Саша, всё (и дедушка-академик, и бабушка-балерина, и иностранные языки как родные с младых ногтей, и одна дедушкина квартира на Петроградской стороне и другая родительская на Васильевоостровской, и коллекция картин, и Пикассо на десерт…), а другим, как ему, ничего.

Но и последние станут первыми.

Картин девчонка лишилась, как и дедушки-академика. Родителей присыпало снегом на Памире, тут ничего не поделаешь. Федор не имел бы ничего против, чтобы и его предков тоже накрыло лавиной, цунами или гигантским астероидом, туды их в качель.

В особенности бабулю.

Пусть внучка академика всего и лишилась, но две квартиры, как выходило, у нее остались: ведь больше родственников у нее не было. Нет, имелась вроде какая-то дементная бабка в Москве, но картин у той, кажется, нет.

Выходило, что, несмотря на все, внучка академика была еще очень даже выгодной партией.

Только ему она не требовалась, пусть на две квартиры ее разводят другие, наверняка свято место долго пустым не останется, тем более внучка академика из разряда типичных жертв.

Однако, прохаживаясь по трехкомнатной родительской хате Саши, Федор представлял, что все это его.

Ничего, станет его – и для этого на девчонке даже жениться не потребуется. У него теперь благодаря семи картинам дедушки-академика имелся стартовый капитал, чтобы раскрутиться.

Он и раскрутится.

Положив спящую Сашу на кровать, Федор поморщился. Не такая уж она и пушинка, и если он будет вечно ее таскать, то даже с его тренированной спиной грыжу заработает.

И все же, что ни говори, она была чертовски привлекательна, а когда у него был последний раз секс?

Федор, глядя на лежащую перед ним внучку академика, которая была в полной его власти, вдруг ощутил сильнейшую эрекцию.

Саша почувствовала, что ее кто-то целует – причем призывно и так сладострастно. И поняла, что чьи-то руки плотно сжимают ее грудь. А затем с нее пытаются стащить трусики.

Дернувшись, девушка, все еще не отойдя ото сна, открыла глаза – и увидела перед собой сосредоточенное лицо Федора.

Тот как раз входил в нее, и Саша вскрикнула.

– Ты ведь хочешь именно этого? – произнес он, целуя ее. – Ты ведь все время хотела именно этого?

Саша закусила губу: было больно, стыдно и приятно одновременно.

Ну да, он был прав, она ведь хотела его все это время!

Федор, наваливаясь, все целовал ее, и Саша, всхлипнув, вдруг произнесла:

– Может, не надо?

Тот ответил:

– Только не говори, что тебе не хочется! Или мне прекратить? Только скажи, и я перестану.

И при этом двигал телом все быстрее и быстрее.

Саша сама не знала, чего ей хотелось. Она провела незабываемый день с Федором, ее дедушку убили, его квартиру ограбили, ее допрашивала милиция, она не знала, что делать, она и Федя занимались любовью.

Или просто столь желанным, резким сексом?

– Ты ведь меня любишь? Скажи, Саша, ты ведь любишь меня?

Обвив его шею и прижав к себе, девушка прошептала:

– Да, люблю, я очень сильно люблю тебя! Мы ведь будем теперь вместе?

Федор понимал, что, если уж на то пошло, он фактически изнасиловал внучку академика: правда, весьма и весьма нежно.

Она, кажется, сама об этом еще не догадывалась, но она вообще по жизни многого не понимала.

Секс был не самый плохой, но и далеко не лучший: внучка академика реально оказалась девственницей. Их Федор не любил, возиться приходилось слишком обстоятельно, он предпочитал опытных цып из разряда тех, которых всегда было полно около бати.

Однако он не мог расстаться с внучкой академика, так и не трахнув ее. Ну да, забрал ее картины – и ее девственность тоже.

Попутно и дедушку кокнул, но к этому он отношения не имел. Его бы воля, дедушка остался бы жив, хотя старче наверняка бы поднял хай на весь мир после ограбления, а вот его внучка явно не будет скандалить.

Так что и неплохо, что его на тот свет отправили.

После секса, перекусив на скорую руку (благо, в холодильнике внучки академика кое-что вкусное нашлось, в отличие от квартиры ее покойного дедушки), Федор завалился рядом с Сашей спать.

Он был таким красивым – одухотворенным и милым. Проснувшись, Саша долго рассматривала лицо спящего Феди.

А потом, выскользнув из кровати, отправилась в душ. Подставив свое тело потокам теплой воды, она думала, что вот оно и свершилось.

Она в первый раз занялась сексом и сделала это с человеком, которого полюбила: чего же можно было еще себе пожелать?

И все равно на душе кошки скребли: дедушку убили, его коллекцию картин похитили, а она…

Она прыгнула в койку с…

С человеком, которого любит.

Скрипнула дверь, душевая занавеска отъехала в сторону, и Саша увидела Федора: полностью обнаженного и такого соблазнительного.

– Я тоже хочу принять душ, ты ведь не возражаешь?

И он перешагнул через край ванны.

После утомительного, но уже гораздо более страстного секса в ванной они завтракали: Федор поджарил яичницу, которую внучка академика, раскрасневшись и смеясь, уплетала за обе щеки и хвалила, называя самой вкусной едой в своей жизни.

Ну, с учетом, что у нее только что был с ним самый лучший секс в ее жизни, это было неудивительно.

Секс в самом деле во второй раз был намного лучше, чем в первый, но все равно до цып бати внучке академика было далеко. Но на то она и внучка академика, чтобы не обладать эротическими замашками невских путан.

Потом, словно опомнившись, внучка академика помрачнела и сказала:

– Дедушку ведь убили, а я…

И снова заревела.

Пришлось утешать, целовать, миловать и в итоге взять на руки, оттащить в постель и снова знатно оттрахать. Если придется так часто ее носить туда-сюда, он точно заработает межпозвоночную грыжу.

Потом она снова соизволила заснуть, а Федор решил исследовать квартиру ее родителей, тех самых, которых присыпало снежком на Памире.

Ну да, книжечки, в том числе зарубежные детективы, причем на языках оригинала, и всякая специализированная мура, чехословацкий мебельный гарнитур, итальянская люстра, даже какая-то мудреная картина на стене.

Федор долго ее исследовал, колупая ногтем, и только потом понял: нет, никакой не подлинник, как в квартире старика-академика, а всего лишь фотопринт.

Поживиться тут было явно нечем – если не считать внучки академика, которую он за последние несколько часов трахнул уже трижды.

Он тоже не порноактер, чтобы с ней постоянно в койке прыгать.

Обнаружилось немного наличных и шкатулка с украшениями, вероятно покойной матери, той самой, с испанскими корнями.

Каталонскими.

И даже не золото с брюликами, а серебро с бирюзой: м-да, тут много не возьмешь.

Девчонку Федору было даже отчасти жаль. Ну да, изъяли у нее картины дедушки, но они ей к чему? Если не они, так кто-то другой у дурочки их увел бы после неизбежной скорой кончины старичка, которого бы наверняка и так инфаркт или инсульт скоро жахнул.

А так его жахнули молотком по затылку.

Это даже его успокоило: много не много, но кое-что девчонке осталось, с голоду не помрет, в переходе на «Адмиралтейской» милостыню просить не станет. Тем более владелица двух квартир в Питере, за такое те, кто работает с батей в сфере криминала, теперь могли запросто на тот свет отправить.

Прямиком к дедушке-академику.

– Это мамины, – раздался позади него голос, и Федор, вздрогнув, обернулся, заметив стоящую в дверном проеме обнаженную Сашу.

Саша была поражена, обнаружив, что Федор просто так открыл шкатулку с украшениями мамы: неужели, пока она спала, он лазил по ящикам?

Молодой человек, подойдя к ней, приложил к груди Саши серебряное колье с бирюзой.

– Извини, понимаю, что выглядит не лучшим образом, как будто я тут обыск провожу, но это не так. Просто я хотел узнать, кто ты такая…

Сказал он это так уверенно и убедительно, что Саша поверила: так оно и есть.

– И кто же? – спросила она тихо.

Федор, закрепив у нее на шее колье, поднял вверх светлые волосы Саши и произнес:

– Ну прямо Венера Милосская! Только с руками.

И поцеловал ее в нос. В глаза. В губы.

Нет, на четвертый раз подряд его не хватило, но и она не хотела: Федор был горд за себя, что ему удалось выкрутиться из двусмысленной ситуации. Если врать уверенно, то все поверят.

Ну и потом наговорить комплиментов, поцеловать и отнести в постель.

В постели внучка академика снова разнюнилась, пришлось утешать, слушать ее ненужные рассказы о том, каким хорошим был дедушка.

Ну, был да сплыл: все дедушки рано или поздно умирают.

Правда, не всех убивают, но это уже мелочи.

Поигрывая серебряным ожерельем на груди внучки академика, Федор размышлял о том, как лучше с ней расстаться. На время следствия придется повременить, лучше все же держать руку на пульсе, а вот потом…

– …и я не знаю, что делать! – произнесла девица, и Федор едва сдержал зевок. Его бабка, та самая, которая лупила его шлангом от пылесоса и сейчас, после основательного празднования Восьмого марта, под завязку пьяная, лежала и храпела, обычно в таких случаях советовала: «Снимать трусы и бегать!»

Вряд ли внучка академика с благоговением отнеслась бы к этой бабушкиной мудрости, тем более трусиков на девице на самом деле не было – Саша, обнаженная, украшенная только тяжелым серебряным ожерельем с бирюзой, лежала перед ним.

Неплоха, надо сказать, но дедушкины картины еще лучше.

– Обещаю, что задействую все связи, чтобы преступников нашли и покарали по всей тяжести закона!

Он говорил это, едва сдерживая смех, а идиотка ему поверила. Ну да, он приложит все усилия, чтобы никто не узнал правды, но разве можно было от него ожидать другого?

– Правда приложишь? – спросила она и поцеловала его, и Федор клятвенно пообещал, что да, приложит.

Лицом об стол.

Он играл ее ожерельем, а Саша вдруг произнесла:

– Знаешь, ведь Репин рисовал бабку моего деда именно в этом ожерелье. Это был целый комплект с серьгами, брошью, двумя кольцами и даже небольшой тиарой в стиле ар-деко – бабка дедушки в Париже купила. Когда ее дочку, мою прабабушку, ну, ту, которую Пикассо рисовал, арестовали, то компетентные органы, конечно же, все изъяли. Уже много позже дедушка по крупицам собирал, но сумел только вот ожерелье в одной комиссионке в Киеве найти.

Гм, зря он, похоже, так опрометчиво решил, что серебро с бирюзой дешевле золота с брюликами. Если этому добру уже сто лет и оно из Парижа и сделано известным мастером, то могло потянуть на крупную сумму.

Ладно, пусть останется девчонке в память о предках – Федор придерживался мнения, что никогда нельзя обирать до последней нитки.

Две или три надо оставить.

– И если честно, то коллекция у дедушки была уникальная, это правда, но и его, и моих любимых картин там было лишь две…

– Шагал? – поинтересовался Федор. – Кандинский? Петров-Водкин?

Ну, это уже три.

Привстав и звеня ожерельем, Саша ответила:

– Ну, разве можно не любить Шагала, в особенности шедевры его витебского периода. Нет, Кандинский не по мне, а Петров-Водкин – так это же подражание Августу Маке и Паулю Клее.

– Клею? – переспросил озадаченно Федор, имени этого в «Крестьянке» не читавший, и внучка академика звонко рассмеялась, кажется в первый раз после…

После того, как обнаружила убитого дедушку.

– Пауль Клее, не клей, швейцарский экспрессионист.

Ну да, ну да, не склеил он этого Клея, внучка академика в очередной раз показывает, что она такая крутая и всех этих паулей и августов поименно знает, не то что пролетарская голытьба из коммуналки с одним на шесть семей сортиром в Дровяном переулке.

Не заметив его раздражения, Саша продолжала:

– Нет, наши любимые с дедушкой шедевры – это портрет его бабки кисти Репина и портрет его мамы работы Пикассо.

Сколько, интересно, за настоящего Пикассо отвалят?

И сколько от этого будут его три процента?

Только и Репин, и Пикассо теперь уплыли. Или, как любила говорить его собственная бабуля-алкашка: «картина Репина «Приплыли».

– Надеюсь, что их найдут, как и все другие, – заметил лениво Федор, зная, что нет, не найдут.

Все за рубеж сбагрят. И ему со своими надо тоже решать. Ничего, искусствоведша из Русского музея подсобит. А за это он ее знатно и с выкрутасами трахнет – а не так, по-пионерски, как внучку академика.

Саша же, обхватив руками голые коленки, произнесла:

– Знаешь, когда с дедушкой инсульт приключился, он попросил меня позаботиться о картинах. Причем в первую очередь о двух. Я знала, что он имеет в виду. Поэтому унесла две его самые любимые, Репина и Пикассо, из квартиры.

Федора аж подбросило на кровати, и он, чувствуя то возбуждение, которое заводило его намного больше, чем сексуальное, а именно возбуждение от возможности заработать, при этом ни с кем не делясь, произнес как можно более спокойно:

– Унесла? Куда унесла?

Саша просто ответила:

– Сюда. Хочешь посмотреть?

Они, как и были, нагишом (только серебряное с бирюзой парижское ожерелье ар-деко на груди Саши глуховато позвякивало), направились в кладовку, откуда девушка извлекла сначала одну, а потом другую небольшие картины, завернутые в старые наволочки в цветочек.

– Знаешь, забавно было с ними ехать в метро, ведь люди полагают, что под наволочкой репродукция «Трех богатырей» Васнецова, вездесущей «Незнакомки» Крамского, а то и столь любимых по всему Союзу «Трех медведей» Шишкина, а я везу Репина и Пикассо! Причем не копии, а подлинники. Показать?

Вопрос был явно излишний, потому что внучка академика сама хотела поделиться с ним тем самым сокровенным, что у нее оставалось.

С ним, с тем, кого любила. И с кем только что занималась сексом аж целых три раза.

В третий раз, надо отметить, очень даже неплохим сексом: даже цыпы бати остались бы довольны.

И правильно, что хотела поделиться: Федора буквально трясло от нетерпения.

Внучка академика, оказывается, еще та штучка – что она еще прячет в чулане, может, корону Российской империи или «Мону Лизу»?

Внучка академика стянула наволочку с первой картины, и Федор едва сдержался, чтобы не ахнуть – перед ним была она. Ну, то есть внучка академика. Хотя, конечно, это была ее, как ее там, прапрабабка, но как, черт побери, похожа, несмотря на то что портрету сто лет или что-то вроде этого.

Дама в простом сером платье и с тяжелым серебряным ожерельем с бирюзой на груди была очаровательна.

– Правда, красивая? – спросила девушка, и Федор понял: ну да, нарывается на комплимент, как пить дать.

– Вылитая ты! – заявил он и поцеловал девушку в щечку. Та зарделась.

– Дедушка тоже считал, что мы очень похожи, а я вот не думаю…

Ну да, дедуля был, конечно, прав, но у этой тетки из девятнадцатого века грудь, конечно, была помассивнее и личико покруглее. Но в целом и общем…

– А вот и Пикассо, ты ведь тоже хочешь увидеть?

Спрашивает еще! Интересно, у кого в СССР дома имелся Пикассо – причем, конечно, не плохая копия его «Девочки на кубе» или «Паломы», а подлинник.

Даже у бати не было, но он наверняка и не в курсе, кто такой этот Пикассо, с чем его на десерт едят и сколько букв «с» в его имени.

– Это ее дочка, – произнесла внучка академика, указывая на картину тетки с ожерельем.

Ну, никогда бы не подумал, что это вообще человек изображен, а не какой-то тебе робот с квадратной головой и подозрительного синего цвета.

Даром что «голубой» период этого самого Пикассо. Он что, извращениями, что ли, страдал?

И это девочка? С таким же успехом можно предположить, что это дедушка.

Но все равно, что ни говори, круто. Хотя бы потому, что наверняка стоит парочку миллионов.

Если не больше. Причем даже не в рублях, а в свободно конвертируемой валюте.

И внучка академика запросто хранила этого самого Пикассо в квартире родителей в Шкиперском протоке.

А где еще ей было его хранить?

Оставила бы в квартире деда, его бы тоже за милую душу унесли. А так нет. И выходило, что обе эти картины были в полном распоряжении внучки академика.

Ну и его самого.

Саша видела, что и Репин, и в особенности Пикассо произвели на Федю неизгладимое впечатление. Он долго держал поочередно то одно, то другое полотно в руках, вглядываясь в лица женщин, которые были давно мертвы.

– А ведь это твоя страховка и твое будущее, – произнес он наконец, ставя их на пол. – Они стоят чертову уйму денег!

Саша смутилась, потому что никогда не относилась к экспонатам коллекции дедушки с такой точки зрения.

Впрочем, от коллекции остались только два этих шедевра: русского и испанского гениев живописи.

Натягивая на них цветастые наволочки, она заявила:

– Ну, это воспоминание о дедушке и о его семье, и продавать я их точно не собираюсь!

А жаль! Внучка академика умела быть, оказывается, крайне упрямой. Картины, в особенности Пикассо, тянули на солидную сумму, и все это принадлежало вот этой студенточке-сиротке.

Федор подумал, что женитьба на внучке академика все еще вполне актуальна. И если он сделает ей предложение…

Только делать его он, конечно же, не намеревался. Потому что это всего лишь остатки былой роскоши.

Той самой, которую просто взяли и изъяли.

А если изъяли две сотни картин, из которых только семь, и то завалященьких, его, то можно забрать и эти две, не так ли?

Но человек он был добрый и щедрый. Пусть остаются девчонке, у нее и так стресс и сплошные огорчения – и дедушку прихыкнули, и все его наследство утащили.

Но зато квартира в доме на Карповке осталась, а это вам не хухры-мухры! И еще вот эта родительская, на Васильевским острове.

Плюс опять же Репин и Пикассо.

Лепота!

Саша была Федору крайне благодарна. Кто, если бы не он, поддержал ее в тот трудный час?

После того как они нашли убитого дедушку, ей требовалось твердое мужское плечо, и он его подставил.

Правда, потом она быстро оказалась с Федором в постели, однако ведь она и сама этого хотела.

Причем очень.

Секс с любимым человеком – что может быть лучше?

Она ничуть не раскаивалась, что позволила ему увидеть Репина и Пикассо: никому другому не показала бы, а вот ему – с удовольствием.

Не только не раскаивалась, а была очень этому рада и даже гордилась.

Потому что Федор был единственным, кто у нее оставался.

Ну да, имелась еще мамина бабушка в Москве, но старушка уже давно впала в маразм и тоже дышала на ладан.

И ни теток, ни дядек, ни двоюродных или троюродных братьев или сестер у Саши попросту не имелось.

Зато был любимый молодой человек, которому она показала самое сокровенное.

И с которым занималась – нет, не сексом: любовью.

Трахаться с внучкой академика, теперь уже покойного, было делом, конечно, приятным, но следовало рано или поздно из ее квартиры убраться. Федору не терпелось узнать от бати, как все прошло, да и он что, личный сексуальный раб внучки академика?

Поэтому, сославшись на то, что ему надо еще навестить больную бабулю (пропади она пропадом, эта старая алкашка!), он наконец-то расстался с девчонкой. У той даже слезы в глазах стояли, и она все спрашивала, когда они снова увидятся.

Вообще-то снова видеться было с точки здравого смысла не то чтобы очень и нужно: картины они похитили, внучку академика он напоследок со смаком трахнул, причем даже не раз и не два.

Но пропадать так внезапно было опять же подозрительно. Да и у девчонки, помимо двух квартир, оставались еще и те картины.

Так что было чем поживиться.

– Ты ведь пока что здесь жить будешь? – спросил Федор, стоя в двери и целуя напоследок голую внучку академика. – Я тебе позвоню!

Он ей позвонит! А что, если нет? Нет, такой, как Федор, никогда не подводит: в этом Саша не сомневалась.

Оставшись одна-одинешенька в квартире родителей, она, натянув мамин халат, отправилась на кухню пить чай.

И что ей теперь делать?

Наверное, надо заниматься организацией похорон дедушки, только вот что и как предпринимать, она понятия не имела.

Поскольку родители хоть у нее и пропали, но похорон никаких не было: тела-то остались на Памире, потому что горы не вернули мертвецов.

Только сейчас, попивая чай, Саша вдруг с ужасом осознала всю постигшую ее трагедию: дедушки больше с ней не было.

Она долго плакала и так хотела, чтобы Федор остался с ней, но у него были дела, у него имелась, в конце концов, больная бабушка.

Не мог же он все время находиться только с ней, Сашей Каблуковой.

А почему, собственно, не мог? Наверняка из него получится великолепный муж!

И о чем она только думает!

Саша позвонила в деканат – тот самый, которым некогда заведовал дедушка. Там уже обо всем знали, и ее тотчас соединили с новым деканом, учеником дедушки, тем самым, который, по мнению старика, его в итоге и подсидел, спихнув с начальственного кресла и заняв его место.

Декан был крайне мил и любезен, пообещал всяческую помощь и заявил, что руководство факультета и университета возьмет на себя организацию похорон.

– Нам очень, очень жаль, что так получилось! Мы все так любили и ценили Илью Ильича! Просто невероятная трагедия, что с ним такое произошло! Я уже распорядился установить его большой портрет с траурной лентой в холле. Если вам что-то еще надо, то мы поможем!

Батя, как в итоге выяснилось, решил обуть Федора. Тот с самого начала был настороже, потому что понимал: доверять бате нельзя, тот думает только о самом себе.

В этом они были крайне похожи.

Все прошло как нельзя лучше, если не считать, конечно, мертвого дедушки. Ну, явился старик в самый неподходящий момент, ввалился в свою же собственную квартиру, стал вопить, грозился милицию вызвать – пришлось успокоить.

Молотком по кумполу.

Лучше бы оставался в своей больнице, был бы жив и невредим.

Пододвигая к Федору большую пачку денег, батя произнес:

– Вот твоя доля, сынок!

Федор с большим подозрением уставился на кучу деревянных. И что, это все?

– Так полотна ведь еще продать не успели, – заявил он, – они и за рубеж еще, наверное, не ушли, или не все, во всяком случае. А ты обещал мне семь картин…

Батя, пребывавший по поводу удачного гоп-стопа, да еще такого резонансного (об ограблении и убийстве академика Каблукова вещали, конечно, не только «600 секунд», даже на Центральном телевидении кратко и с кадрами оперативной съемки осветили), в эйфории, был на редкость в благодушном настроении.

– Ну, ты же меня знаешь, Федяка, я человек слова и к тому же щедрый! Чего уж тут мелочиться, получишь прямо здесь и сейчас свою долю!

Федор пачки деревянных даже считать не стал. Какой-нибудь фраер на его месте от радости при виде груды денег в обморок брякнулся бы, но он понимал: батя его элементарно разводил. Причем как последнего лоха.

И это если выражаться нематерно.

Столько стоила, быть может, одна самая захудалая картинка из коллекции дедушки, а их было несколько сотен.

Ему причиталось больше, намного больше.

Просто намного больше – к тому же в долларах.

Ладно, взял бы еще в фунтах стерлингов или западнонемецких марках.

А батя совал ему эти пачки деревянных, как будто не понимая, что все это не по совести и не по понятиям.

Может, в самом деле не знал?

Однако глядя на его хитрую красную усатую рожу, Федор не сомневался: конечно же, знал.

Только вот хотел облапошить своего Федяку, который ему такой роскошный гоп-стоп устроил.

– Думается, это ведь только задаток, не так ли, батя?

Голос у Федора был тихий, но твердый.

Батя, как всегда влив в себя что-то высокопроцентное, крякнул:

– Федяка, ты же понимаешь, что товар паленый, такой просто так не продашь. Так что, может, в натуре, и стоит много, но навар у нас со всей этой мазни будет не то чтобы очень большой. И не забывай, я ведь и на твою учебу на юридическом о-го-го сколько отстегиваю!

Ну да, батя платил за его образование, хотя всегда утверждал, что это подарок.

Примерно такой же, какой получала крыса в крысоловке.

Хотя крысой был не он сам, а однозначно батя – тот и крысятничал, зажимая то, что ему, Федору, законно принадлежало.

И ведь справедливости ни от кого не добьешься, не к ментам же, в самом деле, идти и говорить, что он этот гоп-стоп и организовал.

И что руководитель одной из питерских ОПГ ему не отбашляет ту сумму, которую должен.

А о семи картинах и вовсе забыл.

Отсчитав несколько пачек, Федор холодно произнес:

– Ну да, и я тебе по гроб жизни благодарен, батя. Вот и компенсирую тебе твои расходы.

Батя стал ломаться, строя из себя великого добродетеля, однако Федор был непреклонен: пусть получит свои денежки обратно и подавится ими.

Причем совсем даже не фигурально выражаясь.

Проверки на вшивость батя в итоге не прошел и деньги загреб. Лишившись части и без того крошечного навара, Федор был в бешенстве.

Ну да, его элементарно использовали, выбросили с Мойки на помойку. Точнее, с Пряжки на парашку.

То есть поступили с ним примерно так же, как он сам с внучкой академика.

Как хорошо, что он о ней вспомнил! Потому что у Саши ведь остались две квартиры – и две картины!

Похороны дедушки были поистине грандиозные. Саша, конечно, знала, что его любят, уважают и чтят, но что люди даже из-за границы приедут, чтобы в этот день в середине марта принять участие в траурной церемонии, представить себе не могла.

Как и то, что соберется несколько тысяч человек, из которых она знала очень немногих.

Ученики, докторанты, аспиранты, бывшие студенты, просто коллеги, помимо этого представители так называемой общественности – все они хотели отдать дань памяти дедушке.

Наверное, она бы не выдержала весь этот похоронный пафос, если бы не Федор, который все время сопровождал ее. Он же еще перед тем, как покинуть квартиру ее родителей, поцеловал Сашу и велел надеть ей большие темные очки.

– Чтобы никто не видел, если ты будешь плакать.

Саша буквально вцепилась в Федора и не отпускала его ни на шаг. Потому что он был ее опорой, ее поводырем, ее буквально всем.

А она еще сомневалась, что он вернется!

Внучка академика прилипла к нему как банный лист: на руке наверняка синяки образовались. Понятное дело, что ей требовался кто-то, кто бы ее поддерживал, причем не только фигурально, но очень даже буквально.

Ведь у нее никого больше не осталось, и это было Федору на руку.

Вот в эту его руку она и впилась своими ноготками.

Похорон Федор не любил – все такое заунывное, постановочное, смешное. Однако надо отдать должное: старика-академика, оказывается, в Питере любили и ценили, иначе вряд ли люди запрудили бы все улицы около здания НИИ на 10-й линии Васильевского острова, где проходило прощание с бывшим деканом географического факультета.

И одновременно жертвой убийства.

Знали бы все эти людишки, и в первую очередь облаченная во все черное внучка академика, которая повисла у Федора на руке, кто виноват в этом убийстве, вели бы себя несколько иначе, но ведь не знали.

Когда бесконечные прочувствованные речи, в которых покойника хвалили и отдавали должное его научным достижениям и человеческим качествам, завершились, гроб наконец-то потащили к машине, и все отправились на Волковское кладбище.

Там их даже телекамеры ждали, и Федор все сторонился, чтобы не попасть в кадр. В итоге, конечно же, попал, потому что все намеревались взять интервью у внучки академика, однако он, выполняя роль телохранителя, никому к Саше приблизиться не позволил.

Хорошо, что черные очки были не только на девчонке, но и на нем самом – если уже светиться, то хотя бы так.

Следствие, как он знал, блуждало в потемках. Конечно, было понятно, что к ограблению и убийству причастен криминальный мир, однако батя слова на ветер не бросал (иначе, чем с выплатой заслуженных гонораров) и благодаря своим связям добился, чтобы копали в совершенно другом направлении.

Наверняка деньги, вырученные с дедушкиных картин, этому способствовали.

Да, все дело было в деньгах: и они у внучки академика, как это отлично знал Федор, водились.

Были у нее и две квартиры – и две картины, о которых батя не подозревал.

Никто, кроме него, не знал об этом.

И их у внучки академика требовалось изъять.

Наконец этот бесконечный мартовский день, весьма и весьма погожий, солнечный и теплый, завершился. После поминок в ресторане Саша с Федором еще раз побывали на свежей могиле дедушки, на этот раз без толпы.

Стоя около холма из цветов и венков, Саша тихо плакала, а Федор, прижав ее к себе, молчал.

– Увези меня отсюда, пожалуйста, – попросила она, и Федор взял ее за руку.

Когда они оказались в квартире ее родителей, то занялись любовью.

Изъять обе картины у внучки академика можно было в любой момент, но тогда стало бы понятно, кто за этим стоит: тот, с кем она делила постель и все свои сокровенные тайны. А это, как понимал Федор, позволяло сделать незамысловатый вывод, что он, не исключено, причастен и к похищению картин из квартиры дедушки.

И к его убийству.

Этого Федору не хотелось: грубо и глупо. Поэтому требовался элегантный план, и он его уже разработал. Осталось только его осуществить.

Стоило подумать и о квартирах внучки академика, а их просто так, в отличие от картин, под мышкой не унесешь.

Но тут девчонка сама завела об этом речь – они как раз, насытившись друг другом, лежали на кровати и размышляли о будущем.

Точнее, она размышляла о своем, а он о своем, хотя Федор был уверен, что внучка академика не сомневалась: оно у них одно.

Куда там!

Глядя в потолок, Саша говорила:

– Нет, в квартире дедушки я больше жить не смогу. Даже переступить через порог боюсь.

Федор лениво спросил:

– Что, покойника боишься?

Поцеловав Федю в нос, Саша ответила:

– Нет, как ты мог подумать! Тем более покойник – мой дедушка, и сосать из меня кровь он бы точно не стал. Просто… Просто там все такое унылое и чужое. Оказаться там снова – это как попасть во вчерашний день, ты ведь понимаешь, о чем я?

Перевернувшись на живот, Федор заявил:

– Ну, тогда тебе квартиру продать надо!

Саша посмотрела на молодого человека и произнесла:

– Я тоже об этом думала, но понятия не имею, как все это делается.

А молодой человек ответил:

– У меня есть знакомый риелтор, он все устроит. Хочешь, чтобы я с ним связался?

Квартир, как оказалось, у внучки академика было даже не две, как картин, а целых три. Потому что старик-академик гикнулся Восьмого марта, а в другой советский праздник, Девятого мая, отдала богу душу бабка внучки академика по матери-каталонке, проживавшая в Москве. Та самая, которая давно из ума выжила и на ладан дышала.

И оставила своей единственной внучке трехкомнатную квартиру на Никитском бульваре в так называемом «Доме полярников».

А трехкомнатная в Москве – это тебе не четырехкомнатная в Ленинграде.

Федор, уже поднаторевший в организации похорон, взял на себя все эти кладбищенские истории с московской бабушкой. А заодно и прибрал к рукам всю документацию на квартиру в «Доме полярников».

Внучка академика была ему только благодарна и, безмерно доверяя, пребывала в убеждении, что он сделает все как нужно.

Федор тоже не сомневался: все, как нужно ему.

Смерть московской бабушки стала для Саши очередным ударом, хотя и не таким сильным: видела она ее в своей жизни не так часто, а в последние годы старушка впала в маразм и решительно никого не узнавала.

Свои дни она закончила в доме престарелых, и квартира на Никитском бульваре, где Саша в последний раз была еще девочкой, отошла внучке.

Как будто дело было в этом!

Саша была крайне благодарна Федору, что он взял все эти юридические дела на себя. Из Ленинграда она уезжать не намеревалась, квартира в Москве, которую она не очень любила, ей не требовалась, поэтому ее также требовалось продать.

А что будет потом?

Может, она выйдет замуж за своего Федю?

Девчонка, кажется, на полном серьезе рассчитывала, что он станет ее мужем. А ему требовались не ее прелести, весьма, надо сказать, сомнительные и мелковатые, а ее квартиры.

Ну и, само собой, картины.

Но ими Федор намеревался закончить, начав именно что с квартир.

Все прошло чин по чину, через своего нотариуса, что в Москве, что в Питере, со всеми формальностями, официальными бумагами, печатями и подписями.

И с фальшивыми покупателями, которых играли специально нанятые, не внушавшие ни малейших подозрений людишки, кажется какие-то безработные актеришки.

И за одну, и за другую квартиру были выручены более чем солидные суммы в рублях, которые тотчас были переведены в доллары и вручены внучке академика.

А она вместе с Федором отвезла их в банк и по его настоятельному совету положила в банковскую ячейку: чтобы никто не украл.

Пачек с долларами было много, очень много, и все фальшивые. Документы о купле-продаже подлинные, рубли тоже, а вот доллары, которые получила за них девчонка, просто фуфло.

Об этом Федор позаботился заранее, благо, что было несложно: словно у ребенка игрушку отнять. Ну, он отчасти и правда у ребенка отнял, только не игрушку, а две квартиры, но что поделать.

Не он бы сделал, так кто-то другой так поступил.

Девчонка, в деньгах пока что не нуждавшаяся и уверенная, что в банке у нее имеется ячейка, забитая сотенными долларовыми банкнотами, интереса к ним не проявляла.

А когда проявит, все быльем порастет, да и самого Федора рядом с ней не будет.

Оставалось заняться картинами, но с этим, как оказалось, было намного сложнее.

– Нет, продавать я их не собираюсь! – заявила Саша, причем весьма гневно, и уставилась на Федю. И с чего это он уже в который раз поднимает этот вопрос? – Это все, что осталось от коллекции дедушки! И вообще от дедушки! И от моей семьи! – заявила девушка. – Зачем мне их продавать, если у меня и так достаточно денег после продажи двух квартир?

Федор, поцеловав ее, произнес:

– Ну, не исключено, что картины, как и квартиры, навевают на тебя дурные воспоминания. Ведь и твоего деда, как ни крути, убили именно из-за них.

Сердце у Саши сжалось: да, Федя был прав.

– На них его бабка и его матушка изображены, и если я их продам… Нет, я не могу – да и не хочу! – заявила она. – И вообще, давай не будем об этом говорить. А лучше порассуждаем о нашей совместной жизни. Ты ведь…

Она запнулась. Федор был тем, кого она любила, – и единственным, кто оставался у нее на всем белом свете.

И добавила дрогнувшим голосом:

– Ты ведь возьмешь меня в жены?

Девчонка была упрямой, наверное сказывалась ее испанская, или как там, каталонская кровь. Уперлась своим академическим рогом – и ни в какую, продавать картины не намеревалась.

А ведь все было уже готово: тот же трюк, что и с долларами, – большие деньги, только все поддельные.

Но вместо того чтобы согласиться с его предложением, она его отвергла – и сама сделала ему предложение.

Ну да, элементарно заявила, что он должен взять ее в жены!

Так как операция была провернута только наполовину (квартиры он у девчонки уже изъял, а вот картины еще нет), то не оставалось ничего иного, как ответить согласием.

Хорошо, что после похорон свадьбу не празднуют, поэтому удалось убедить внучку академика подождать до следующего года, а вот там…

Так долго Федор ждать, конечно же, не намеревался. Денег обе квартиры, быстро перепроданные, принесли солидно, но ведь он мог получить еще больше. Да и с подельниками пришлось делиться, а Федору хотелось все сразу и одному.

Две картины все еще являлись собственностью девчонки, однако этому предстояло скоро измениться.

Саша поверить себе не могла: она сделала парню предложение, хотя все должно было быть наоборот.

Но в ее жизни все шло наперекос, поэтому, взяв на себя инициативу, она и спросила Федю, чем его явно ошарашила.

Однако он, выслушав ее предложение руки и сердца, улыбнулся, поцеловал ее и ответил:

– Ну конечно же да! Я возьму тебя в жены, а ты меня в мужья.

Саша была на седьмом небе от счастья – он согласился!

Она бы умерла, если бы он отказал. Но не отказал ведь.

– Только давай повременим, – внес он предложение, – потому что у тебя дедушка умер, а потом бабушка. Да и моя бабуля, надо сказать, очень и очень плоха…

– Можно мне с ней познакомиться? – попросила Саша, и Федор вздохнул:

– Конечно да, но только когда ее выпишут из больницы. Ты ведь знаешь, что я очень тебя люблю?

И поцеловал ее.

Ну да, внучке академика только с его бабкой знакомиться. Что же, он бы мог познакомить, но общество этой старой алкашки, вечно матерящейся, неизменно с окурком в железных зубах, вряд ли так уж понравилось бы этой утонченной питерской девице.

Внучка академика начинала действовать Федору на нервы. Помыкает им, как будто он уже ее муж. Ну да, без пяти минут: он ведь принял ее предложение.

А разве у него оставался другой вариант?

Девчонка даже взяла академический отпуск, явно серьезно намереваясь начать новую жизнь. И что-то даже завела разговоры о детях.

Ну да, ему только вот отцом становиться – с ней!

– Думаешь, Илья – это хорошее имя для сына? – спросила его Саша и тотчас смущенно добавила: – Понимаешь, Илья – это у нас имя семейное. Дедушку так звали, его отца тоже. И моего так же…

Федор с готовностью подтвердил:

– Отличное имечко!

Внучка академика прошептала:

– Илья Федорович – согласись, звучит же!

Нет, это было уже чересчур! Не нужен ему никакой Илья Федорович, во всяком случае, не сейчас и уж точно не с внучкой академика.

– А если девочка? – спросил он, дабы было что сказать, и Саша с готовностью ответила:

– Тогда Лаура.

Ну да, точно, как как ее мамашу с каталонскими корнями!

Внучка академика смутилась:

– Ты ведь согласен? Или у тебя имеются свои предложения?

Ну да, предложения у него были: например, забыть об этом идиотизме и наслаждаться жизнью, вместо того чтобы думать о браке, детях и прочей дребедени.

– Лаура Федоровна? Гм, сочетание занятное… Но почему бы и нет?

Илья Федорович и Лаура Федоровна – ну да, их детей именно так и будут звать. Только вот о чем она, собственно, думала?

О том, что выйдет замуж за Федю, заведет с ним сына и дочь (или, наоборот, сначала дочь, а потом сына) и все будет хорошо.

Хорошо?

Ну да, ведь после полосы трагедий и кошмаров должно же к ней прийти счастье – конечно же должно!

И оно уже и пришло: Федор вместе с ней.

Строя планы на будущее, Саша не смогла ему отказать, когда молодой человек сказал:

– Знаешь, я тут читал о подделках в Эрмитаже…

Девушка кивнула – она тоже была в курсе сенсационных разоблачений, согласно которым многие из шедевров во всемирно знаменитом музее нерадивые сотрудники, связанные с криминалом, заменили копиями и продали за рубеж.

– А ты уверена, что в коллекции твоего дедушки не было подделок?

Саша рассмеялась и ответила:

– Ну нет, дедушка хоть и был геоморфологом, но в живописи разбирался отлично. У него наверняка копий не было. А даже если и были, то теперь все равно, разве что только ворам не повезло.

Поцеловав ее, Федя заметил:

– А что, если и твой Пикассо – тоже подделка?

Девчонка верить в то, что Пикассо – подделка, конечно же, не желала, отнекивалась, в очередной раз рассказывала ему историю, которую он от нее уже три тысячи раз слышал, о том, как Пикассо кормил ее прабабку, на картине запечатленную, шоколадом, которым негодная девчонка в него и кидалась.

Ну и прочие интеллигентские байки.

Однако зерно сомнения ему заронить удалось, потому что спустя некоторое время внучка академика сама к этому вернулась.

– Ты думаешь, Пикассо ненастоящий? – спросила дрогнувшим голосом Саша Федю. Верить в такое она упорно отказывалась, но ведь он был прав: всякое могло статься.

– Конечно же, настоящий, – чмокнул тот ее. – Но ведь лучше, если это будет подтверждено экспертами, не так ли?

Подумав, Саша кивнула и сказала:

– Наверное, ты прав. Тем более уже были случаи, когда дедушке пытались продать подделки или копии, и он несколько раз в своей коллекции обнаруживал подозрительные экземпляры и от них избавлялся…

– Ну вот видишь! – заявил Федя. – Я уверен, что Пикассо – самый что ни на есть настоящий. Но ведь проверить было бы неплохо? А заодно… – Он сделал короткую паузу. – Заодно и рыночную цену узнать…

Саша заявила:

– Ни Пикассо, ни Репина я продавать не намерена ни при каких обстоятельствах! Денег у нас теперь, после продажи двух квартир, предостаточно, а это все, что осталось от коллекции дедушки…

Федор продолжил:

– Нет, только узнать, не продавать. Я бы сам продавать не стал, а Репина бы вообще повесил у себя в спальне…

Вытащив портрет прапрабабки из чулана, Саша заявила:

– Давай тогда и повесим! А Пикассо на кухню!

И принялась примерять, куда бы лучше пристроить Репина.

Федор нерешительно заметил:

– А если и в эту квартиру наведаются грабители?

– Если наведаются, что крайне маловероятно, то решат, что это копии. Потому что у кого в квартире висит свой Пикассо?

И, выбрав место для портрета прапрабабки, спросила:

– Ну или Репин. Так пойдет? Тогда принеси с кухни молоток и гвозди…

– Меня зовут Полина Аркадьевна Волкова-Красовская, – произнесла миловидная холеная брюнетка, протягивая Саше руку, на которой посверкивали изящные, явно уникальные перстни. – Заместитель директора Русского музея.

Эту фамилию Саша уже много раз слышала, дама вела в Репинке, в которой училась сама Саша, несколько семинаров для старших курсов.

– Мои самые искренние соболезнования, – продолжила она. – Вашего дедушку, Илью Ильича, я очень хорошо знала, он был крупным знатоком русского авангарда! Кстати, именно по русскому авангарду я защищала свою диссертацию…

По предложению Феди, они пригласили Полину Аркадьевну к себе на чай. На чай, сушки – а также на экспертизу.

Последовал ни к чему не обязывающий разговор, который плавно завершился, сведясь к истинной цели посещения дамы из Русского музея.

– Как я поняла, у вас остались кое-какие экземпляры коллекции Ильи Ильича? Это, вне всяких сомнений, крайне отрадно, и мы все надеемся, что и его коллекцию, и тех, кто ее украл, лишив жизни вашего замечательного дедушку, скоро отыщут.

Саша провела гостью с кухни в гостиную, где на двух стульях помещались картины: Репин и Пикассо.

Удовлетворенно хмыкнув, Полина Аркадьевна стала рассматривать сначала одно, потом другое полотно:

– Занятно, крайне занятно! Значит, Репин и Пикассо? Причем работы, о которых только мельком упоминается в парочке монографий, но которые нигде никогда не выставлялись? Просто удивительно!

Она долго и дотошно рассматривала картины, а потом сказала:

– Чтобы выдать экспертное заключение, мне нужно детально их исследовать, а это возможно только в лабораторных условиях. Вы ведь мне их доверите?

Саша, колеблясь, посмотрела на Федора. Эти две картины – все, что осталось у нее.

Тот кивнул, и Саша произнесла:

– Но никто об этом не узнает? Потому что если станет известно, что у вас на экспертизе находится неизвестный Пикассо…

Полина Аркадьевна усмехнулась.

– Ну да, уж извините за откровенность, но судьба вашего дедушки мне известна. Нет, конечно же, мы будем соблюдать полную конфиденциальность. Думаю, мне понадобится несколько недель, чтобы вынести окончательное решение.

Федор помог снести завернутые в наволочки картины в припаркованный около дома автомобиль дамы из Русского музея, а Саша, наблюдая из окна, как ее жених укладывает полотна в багажник, с тоской подумала, что у нее больше ничего не осталось.

А что, если картины также поддельные?

Но какой смысл кому-то подделывать шедевры, находившиеся в частной коллекции, – если это копии, то где тогда подлинники? Подлинник и подделки всегда существуют вместе, порознь их сложно представить: копировать можно только оригинал.

А оригиналы все время были во владении ее семьи.

Вернувшись, Федор поцеловал ее и заметил:

– А теперь идем есть мороженое!

Саша, в глазах которой стояли слезы, попыталась отнекиваться, но Федор, подхватив ее на руки, закружил по коридору.

– Идем есть мороженое, причем прямо сейчас! Потому что у кого-то на следующей неделе двадцатый день рождения – так ведь?

Все прошло как и планировалось: Полина сумела убедить внучку академика, давя своим именем, авторитетом и репутацией.

«Я защитила свою докторскую по русскому авангарду». Охренеть. Надо за такое Полину потом со всеми вывертами прожарить, она жуть как это любит.

И девчонка разрешила забрать картины, а потом даже расплакалась, словно подозревая, что никогда их больше не увидит.

В самом деле никогда.

Полина была особой верткой, знала, хотя и шапочно, батю, а среди людей с репутацией в криминальных кругах (да и не только) считалась экспертом, если речь шла о том, как украсить свой загородный особняк раритетными экспонатами.

Помимо того, и это было известно лишь немногим, Полина охотно принимала участие в кое-каких сомнительных экспертизах: небезвозмездно, конечно же.

И еще меньше людей знали, что кое-какие замененные копиями шедевры висели не только в Эрмитаже, но и в Русском музее и что произошло это не без помощи Полины.

Федор уже года два как время от времени трахался с Полиной – та хоть и была замужем за сыном какого-то крупного партийного чиновника и у нее был сын ненамного младше самого Федора, но тете-искусствоведу хотелось хорошего секса.

И он ей его обеспечивал.

А заодно и уяснил для себя, что к помощи Полины вполне можно прибегнуть, если речь идет о крайне щепетильных и не особо законных делах в области искусства.

Ну или о совсем незаконных.

Поэтому-то он и привлек Полину для этой нехитрой операции: красть у девчонки ничего не требовалось, она сама все отдала.

А остальное было делом техники.

Федору было даже жаль внучку академика: справляя в начале июля свой день рождения, она так радовалась, так резвилась, строила такие планы на будущее…

Будущее, которого у нее, по сути, не было и которого, если уж на то пошло, лишил ее он.

Город был заполнен туристами, белые ночи вот-вот должны были закончиться, и все наслаждались этими сизыми часами, заполненными романтикой, негой и любовью.

Двадцатый день рождения Саши они встретили на набережной, окруженные разномастной праздношатающейся публикой, и Федор, поцеловав девушку, произнес:

– С новым годом твоей жизни, милая, с новым счастьем! Все будет хорошо!

Саша, чьи глаза блестели от слез, произнесла, прильнув к нему:

– В этом новом году ведь все будет лучше, намного лучше?

И Федор заявил:

– О да, все будет лучше, я тебе обещаю!

А ведь знал, что врет.

Удар последовал всего три дня спустя. В тех же «600 секундах» сообщили о зверском нападении на известного искусствоведа Волкову-Красовскую, в результате которого сама искусствовед оказалась в больнице, а ее дача была обчищена подчистую.

О произошедшем Саша узнала от Федора, который поведал ей неутешительную весть: вместе с прочими предметами искусства, деньгами и украшениями с дачи Полины Аркадьевны унесли и картины Репина и Пикассо, отданные ей на экспертизу.

Саша только упала на ковер, чувствуя, что не в состоянии даже заплакать – она так и знала, что лишится этих двух картин.

Она и лишилась.

Успокаивая девушку, Федор склонился над ней.

– Их найдут, поверь мне, их найдут!

Саша закричала:

– Убийц дедушки тоже ищут – и что, нашли?!

Федор примирительно вздохнул и добавил:

– Это все исключительно моя вина. Если бы мы не отдали ей на экспертизу картины, то ничего бы этого не было. Это я во всем виноват…

Чувствуя себя крайне неловко и понимая, что повела себя как последняя дурочка, Саша обняла Федора и прошептала:

– Конечно же, нет! Картины украли, но их найдут – ты прав. Я бы не пережила, если бы у меня украли тебя.

И добавила:

– Давай поженимся?

Ну да, все прошло как и было задумано, за исключением одного: девчонка вдруг захотела замуж, причем немедленно. Никакого тебе траура по любимому дедушке, никакого следующего года – вот прямо сейчас идти и подавать заявление в ЗАГС.

Тогда Федору удалось отвертеться и убедить внучку академика, что надо остыть, подождать, обмозговать решение; уговорить-то удалось, но она была по-прежнему полна решимости.

Пришлось даже затащить ее в постель и, несмотря на то что приехал к ней от одной жаркой цыпы, бывшей пассии бати, заняться с нею сексом, что всегда действовало.

Ну или любовью, как предпочитала стыдливо говорить внучка академика.

Но даже во время секса девчонка все время верещала о том, что они на следующей неделе пойдут и подадут документы, а потом как можно быстрее распишутся. Причем вещала об этом как о свершившемся факте и даже его мнения не спрашивала.

Федор понял: пора рвать когти и завершать их и без того затянувшийся роман.

Ну да, не так давно все сходили с ума от «Романа с камнем», а у него был роман с квартирами и картинами.

Но теперь и квартиры, и картины его. Потому что никакого нападения на Полину в действительности не было: ну да, пришлось устроить у нее на даче кавардак, унести кое-какие вещички, а потом несколько попортить физиономию заместителю Русского музея и даже привязать ее к стулу. И даже жестко, как Полина и любила, ее там трахнуть.

Все должно выглядеть правдоподобно.

Но цель этой акции заключалась, во-первых, в том, чтобы по просьбе Полины, находившейся сейчас как раз в процессе расторжения брака со своим опостылевшим супругом, изъять кое-какие наиболее ценные вещи из их совместного обихода, дабы не пришлось делиться с этим самым опостылевшим супругом, а во-вторых, сделать так, чтобы и Репин, и Пикассо просто-напросто исчезли.

Потому что – и Полина сказала это ему сразу, а потом, проведя детальное исследование, подтвердила – оба полотна были подлинниками.

И предложила свою помощь по взаимовыгодной продаже этих шедевров.

Потому что при сбыте раритетов такого уровня надо соблюдать осторожность и иметь нужные контакты, а они у Полины были.

После секса с внучкой академика Федор сказал:

– Я говорил с Полиной Аркадьевной, она в больнице, у нее серьезные травмы, но она идет на поправку…

– Мы должны навестить ее! – заявила девчонка, и Федору стоило больших усилий удержать ее от этого: на самом деле Полина хоть и лежала в больничке, однако никаких особых повреждений, кроме пары царапин и массивного фингала, по поводу которого она сокрушалась больше всего, у нее не было.

– Так вот, я говорил с ней, и она сказала… – Федор кашлянул. – Тебе не стоит особо расстраиваться из-за Репина и Пикассо, потому что это, увы, были не Репин и Пикассо, а всего лишь искусные имитации.

Саша в сердцах заявила:

– Не может быть, я уверена, что это подлинники…

И расплакалась.

Пришлось приложить все усилия и даже пообещать, что да, они на следующей неделе подадут документы, чтобы она смирилась с неизбежным.

И все равно Саша долго пытала Полину по телефону, а та, извиваясь и сыпя терминами, убеждала внучку академика, что никакого Репина и Пикассо у нее не было, имелись всего лишь чьи-то умелые подделки.

Завершив трудный и долгий разговор, внучка академика вздохнула и долго смотрела в окно. Федор беспокойно ходил вокруг нее, пытаясь понять, какой же вывод она для себя сделала.

Обратится в милицию?

Нет, ментам она не верила.

Наймет частного детектива?

Ну да, было бы чем платить, ведь денег у нее навалом – по крайней мере, в представлении внучки академика.

Целая банковская ячейка, забитая фальшивыми долларами.

– Думаю, это нарисовал сам дедушка, – промолвила она наконец. – Он ведь тоже любительски увлекался живописью, однако бросил, переключившись на коллекционирование.

Помолчав, она добавила:

– Наверняка он так и не смог найти те подлинники Репина и Пикассо, которые тогда пропали при аресте его матушки, и, чтобы как-то компенсировать это, сам их и воссоздал.

И снова заревела.

Пришлось опять утешать ее, но это далось Федору легко: на ручках в постель и там трах-тибидох. Девчонка поверила всему тому, что сказала Полина, – ну да, тому, что она говорит, все верят!

И успокоилась, что нечего сокрушаться по пропавшим картинам, потому что все равно это были подделки.

Но не тут-то было!

– Однако я все равно хочу их найти! – заявила упрямо Саша. – Пусть и поддельные, они все равно мои любимые. И если это работы дедушки, то они просто гениальные! Это все, что у меня от него осталось, они мне нужны!

Она заметила, что Федор порывается что-то сказать, и спросила:

– Ты же согласен со мной, Федя?

Тот медленно кивнул и добавил:

– И все же не стоит ворошить прошлое. Ну, исчезли и исчезли, их уже не вернуть, все равно подделки…

Саша закричала:

– Ну как ты не понимаешь, что это мое единственное воспоминание о дедушке и о родителях! Почему ты такой черствый!

Она снова заплакала, уверенная, что он утешит ее.

А через минуту услышала, как громко хлопнула входная дверь: Федор ушел.

Он просто сбежал, воспользовавшись первой же подвернувшейся возможностью: нет, девчонка его определенно раздражала: плачет и вопит, тут любой сойдет с ума.

А если не плачет и не вопит, то заводит разговоры о ЗАГСе.

В ЗАГС с ней он, конечно же, при любом раскладе не отправился бы, так что надо было искать пути к отступлению.

Вот он и отступил.

В сущности, больше она ему не требовалась. Ну да, забрал у нее две картины, о чем она не подозревала, уверившись, что это подделки, к тому же еще и унесенные грабителями. Прихватил и две квартиры, о чем внучка академика не имела понятия – пока что, во всяком случае.

Зато оставил ей третью квартиру, родительскую, – лишать всего и вся всегда плохо, тогда человек становится неуправляемым. Другие бы и это отобрали, а он, добрый, нет.

А так ей есть где жить, кое-какие накопления остались; что еще требуется для двадцатилетней студенточки из хорошей семьи?

Уж точно не муж, связанный с ОПГ, который, впрочем, решил от криминала отойти, дабы строить свою собственную карьеру.

На те денежки, которые принесла ему внучка академика.

Хорошо с ней было, что ни говори: секс под конец сделался даже вполне ничего, девчонка оказалась способной ученицей, да и он многое почерпнул из заумных разговоров с ней.

Ну а главное, приобрел стартовый капитал для своей карьеры.

Вот и все: спасибо тебе, Саша, но больше ты не наша!

Саша даже выбежала на улицу, чтобы вернуть Федора, но его и след простыл. Ну да, замешкалась, одеваясь.

И по-идиотски ключи даже не взяла, а дверь захлопнулась: пришлось в итоге к соседу обращаться, чтобы тот помог попасть в квартиру.

Хорошо, что у родителей не было бронированной двери, как у дедушки. Хотя и та не уберегла ни его самого, ни его коллекцию.

Саша проплакала весь вечер и полночи, кляня себя за то, что сгоряча несправедливо обвинила Федю.

Нет, никакой он не черствый, а очень даже нежный и чувственный! И ей с ним так хорошо, и если она еще и его потеряет, теперь, после родителей, дедушки и любимых картин… то что у нее останется?

Ну да, банковская ячейка, забитая долларами.

Только она требовалась ей для совместной жизни с Федей, для того, чтобы родить и вместе воспитывать Илью Федоровича и Лауру Федоровну.

А так-то ей капиталы зачем?

К своему ужасу, Саша поняла, что не знает ни адреса Федора в коммуналке невесть где, ни даже номера его телефона.

Только фамилию: Завьялов. Ну да, такая, надо сказать, редкая, что она сразу найдет, если искать начнет.

В каком вузе он учился на юриста? И где жила его любимая бабушка?

Может, искусствовед Полина Аркадьевна ей поможет, она должна знать, как с ним связаться, но она лежала в больнице. В какой, интересно?

И будет ли прилично беспокоить человека, который получил тяжелые травмы во время разбойного нападения, подобными вопросами?

Конечно, нет, но она все равно попытается!

Но неужели Федя ей так и не позвонит?

Федор позвонил. Конечно, он не мог просто так исчезнуть, иначе девчонка всех на уши поставит, его найдет и в итоге еще что-то лишнее разузнает.

Поэтому требовалось взять инициативу в свои руки. Он вот и взял, однако не отказав себе в удовольствии промурыжить внучку академика два дня.

Три было бы слишком много, а два – в самый раз. Квартиры две, картины тоже две, вот пусть два дня и ждет.

Дождалась, ибо сняла трубку телефона после первого же гудка.

– Привет, малышка, – послышался его тягучий голос. – Думаю, нам надо встретиться. Только прихвати паспорт. Сегодня в восемь вечера в «Ване Гоге»?

Ну да, та андеграунд-забегаловка, в которой они провели свое первое свидание!

Часы показывали только начало второго.

Саша сама не знала, как дождалась восьми вечера, – время не просто тянулось как резиновое, оно не двигалось как каменное. Она то и дело таращилась на циферблат, а когда уже в половине седьмого оказалась около «Вани Гога», то была уверена, что наткнется там на Федора.

С букетом алых роз и коробочкой с обручальным кольцом.

Ну да, иначе зачем он попросил ее паспорт с собой прихватить – неужели…

Неужели они прямо там и поженятся?

О подобном Саша читала – значит, Федя хочет сделать ей сюрприз?

И она знала, что на сакраментальный вопрос, конечно же, ответит «да».

Пришлось почти час, самый долгий в ее жизни, прыгать по Невскому и окрестностям, дожидаясь, когда же наступит половина восьмого – и будет не слишком рано войти в «Ваню Гога».

И все это время в голове она складывала фразы – что ему скажет, что он ответит, что потом снова она.

И в знак примирения поцелует его.

Вот и допрыгалась: время, текшее как мерная речушка, вдруг превратилось в бурный горный ручей, и часы показали без семи восемь.

Буквально ворвавшись в «Ваню Гога», Саша глазами искала его – единственного и неповторимого.

Своего единственного и неповторимого.

Но, кроме первой группки интеллектуальной интеллигенции, впрочем уже подшофе, никого она в «Ване Гоге» не узрела: серьезная публика подваливала поближе к полуночи.

Значит, в восемь у них будет время и возможность не торопясь обо всем поговорить!

Хотя говорить Саша как раз и не намеревалась: она поцелует его, они возьмутся за руки, и все будет снова хорошо.

Как же все легко!

Но ни в восемь, ни в половине девятого, ни в девять Федор не появился.

Чувствуя, что ее колотит, девушка, ерзая на внезапно ставшем таким неудобным стуле, заказывая себе очередной безалкогольный коктейль (хотя и два предыдущих еще не выпила, но патлатый бармен на нее уже косился), все пыталась восстановить в памяти детали разговора с Федором.

Может, она ослышалась? И он сказал не «в восемь», а «в девять»?

Ну, так уже и девять миновало.

Или в десять?

Самое страшное было в том, что она понятия не имела, куда и кому звонить, – значит, оставалось одно: ждать.

Она и ждала.

После половины одиннадцатого «Ваня Гог» стал заполняться, а когда пошло ближе к двенадцати, вдруг с порога (в заведении уже стоял дым коромыслом, а Саша все сидела, глядя на столешницу перед собой, пытаясь заглушить мысль о том, что… с Федором по пути сюда могло произойти что-то ужасное) раздался голос:

– Кто тут Александра Ильинична Каблукова?

Саша даже не сразу поняла, что назвали ее имя, потому что так этого не ожидала, зато сразу несколько пузатых и бородатых, облаченных в черное рокерское субъектов заревели:

– Да я это, я, не видишь, что ли? Я и есть Александра Ильинична Каблукова!

Неловко встав из-за столика и чувствуя, что ноги затекли, Саша увидела на пороге заведения молодого, одетого в форменную одежду курьера.

– Это я, – произнесла она, и курьер, бросив на нее взгляд, попросил паспорт.

Саша, оставившая его на столике, бросилась обратно, уверенная, что один из бородатых и пузатых рокеров уже похитил ее документ. Однако ее бордовая книжечка с гербом СССР сиротливо лежала на столе рядом с четырьмя недопитыми коктейлями.

Курьер протянул ей заказное письмо.

– Вот, распишитесь в получении. Доброго вам вечера!

Но последних его слов Саша уже не слышала, потому что деревянными пальцами рвала конверт, извлекая оттуда прямоугольную открытку с изображением солнечного заката над Невой.

Перевернув ее, она увидела начертанное твердым мужским почерком: «Малышка! Я думаю, что мы не подходим друг другу. И чтобы уберечь нас обоих от большой беды, я решил, что нам надо расстаться. Прошу, не пытайся меня разыскать и переубедить. Решение принято. Кроме того, я теперь уезжаю в Москву. Постарайся быть счастлива. Мне было с тобой хорошо, но все заканчивается. Не поминай лихом. Ф.»

Кажется, после прочтения этого не оставляющего никаких иллюзий послания от Федора она вздумала потерять сознание, и если бы не проходивший мимо один из этих самых бородатых и пузатых рокеров с кружками пива, то брякнулась бы на пол заведения.

Не самого, надо сказать, чистого.

Ее подхватили, оттащили, куда-то положили. Сквозь дрему Саша помнила, что столпившиеся над ней личности, так похожие на рогатых демонов (она что, умерла и попала в преисподнюю?), совещались, вызывать ли «скорую» или нет, а кто-то предложил сделать ей искусственное дыхание.

И когда над ней склонилось что-то массивное, волосатое и рогатое (зрение наконец обрело резкость: это был один из рокеров в мотоциклетном шлеме с рогами), Саша закричала.

И, немедленно придя в себя, подскочила и заявила:

– Со мной все в порядке, все в полном порядке!

Чтобы потом опять потерять сознание.

Перепугавшиеся рокеры в самом деле вызвали «скорую», однако Саша наотрез отказалась ехать в больницу, уверив пожилого фельдшера, что у нее ничего не болит.

Тот, проверив рефлексы и сделав ей инъекцию глюкозы, пробормотал что-то насчет дармоедов, которые вызывают «скорую» по пустякам, и оставил Сашу в покое.

К девушке робко приблизился тот самый рокер, который намеревался сделать ей искусственное дыхание, и протянул ей послание от Федора: когда она потеряла сознание, оно спланировало на пол заведения.

Не самый чистый.

– Вот, то ваше… то есть твое… то есть ваше.

И заискивающе добавил:

– Ну и сволочь же этот твой! Расстается с дамой при помощи такой фигни. Видимо, потому, что сам на «ф». Может, с нами выпьете? Выпьешь? И вообще, ты мне нравишься!

Выхватив у него открытку, Саша, чувствуя, что у нее по щекам струятся слезы, выбежала прочь.

Только утешителя в виде этого рогатого красавца ей не хватало!

Нет, дело было вовсе не в рогатом красавце, который, не исключено, был одним из самых лучших и добрейших людей в Питере или, кто знает, даже во всем мире.

А в том прямоугольничке из картона, который она держала в руках. И в том, что на нем было написано.

Федор ее бросил, решительно и бесповоротно.

Федор специально заказал курьера на одиннадцать, хотя встречу внучке академика назначил на восемь. Пусть потомится, помурыжится, подумает о своем поведении.

Хотя думать было, собственно, не о чем.

Ну да, он просто выбрал момент, чтобы расстаться, – а удобный или нет, не ему судить. А то внучка академика завела уже разговоры о свадьбе и о детях – значит, необходимо говорить «прощай».

Ну вот, он, собственно, и сказал. Точнее, в открытке написал – говорить это самому ей в лицо было неохота.

А то начнутся все эти слезы, стоны, крики, увещевания, чего еще доброго, закатывания глаз, обмороки и истерики.

Расстаться все равно в итоге придется, но зато с гораздо большим количество потрепанных нервов.

А трепать свои нервы Федору не хотелось.

Ну да, с внучкой академика была парочка приятных моментов, под конец стали хоть трахаться даже почти по-человечески, а не по-пионерски, так что пусть будет ему по гроб жизни благодарна, что научил ее кое-чему стоящему.

Не стоило забывать, что его миссия была выполнена: картины дедушки давно перекочевали к новым владельцам, но на этом нагреться не получилось.

Зато он отыгрался на двух картинах и двух квартирах внучки академика, которые гарантировали ему стартовый капитал.

Он ведь не врал: в Питере ему делать было больше нечего, на батю конкуренты покушение устроили, киллер в него стрелял, правда промахнулся, но если было одно, то будет и другое, на этот раз удачное.

А без бати ему в Питере делать нечего, да и с батей тоже уже, собственно, нет.

Потому что он был для них чужим. И батя, как он узнал, за новый курс в универе взноса не сделал и, похоже, и не собирался: то ли разочаровался в своем Федяке, то ли по причине покушения и начавшихся войн по переделу зон влияния в Северной столице просто не до этого было. Хорошо, что в свое время от армии надежно отмазал.

А когда будет до этого, то самого бати, не исключено, не станет.

Жаль, учебу так и не завершил, но ничего, теперь у него есть деньги, чтобы начать собственное дело.

Подальше отсюда.

Без бати и внучки академика, зато с долгосрочными планами.

Пока, Питер, – привет, Москва!

Бесцельно гуляя по тем местам, где она еще недавно была с Федей, Саша все задавалась одним-единственным вопросом: почему?

Почему он ее бросил?

Ну да, она в сердцах сказала то, что не следовало говорить, однако ведь среди тех, кто друг друга любит, это нормально.

Или нет?

Она в который раз перечитала послание Федора.

От него веяло таким непонятным холодом и отстраненностью.

А ведь Федя, ее Федя, был каким угодно, только не холодным и не отстраненным.

Или все же был, просто она не заметила?

Нет, конечно же, не был!

Значит, она во всем виновата, значит, она упустила свое счастье, значит, она разрушила собственное будущее.

Отыскать и попытаться вернуть все на круги своя?

Однако Федор же просил: его не искать и не пытаться переубедить. Решение принято.

Только принято без нее, зато решительно и бесповоротно.

И не в ее пользу.

Он уезжает в Москву – но что он там будет делать? И почему он уезжает, ведь он же здесь учился в университете на юриста.

Ну да, через университет и найти!

Тут Саше стало страшно – а что, если у него кто-то там, в Москве, появился? Ну да, они туда недавно вместе ездили, чтобы квартиру бабушки на Никитском бульваре продать.

Вдруг у него в Москве невеста?

Или даже скоро законная жена?

Некоторое время, стоя на каменной насыпи и глядя в черные воды Невы, она думала о том, чтобы зайти туда, нырнуть с головой – и не выплыть.

Даже года не прошло, как она потеряла всех, кого любила: родителей, дедушку и вот теперь Федю.

Не говоря уже о картинах, в особенности двух, Репина и Пикассо, своих любимых, которые, однако, оказались подделками.

Может, она и сама подделка?

Не исключено, что она бы так и поступила и покончила бы с собой в ту душную сизую ночь, по крайней мере попыталась бы – ведь, кажется, уже даже по камням стала ковылять к воде, которая манила ее, манила, манила…

Однако, поскользнувшись, попала ногой в расщелину между камней, при этом сильно повредив стопу. Боль отрезвила ее, а когда у тебя ноет стопа и саднит лодыжка, как-то не до самоубийства.

И к тому же с парапета, чуть ли не на нее, кто-то громогласно опустошал свой желудок. Стараясь скрыться, Саша прохромала в сторону – и заметила группку бородатых и пузатых рокеров.

Уж не тех ли, из «Вани Гога»?

Нога болела, голова гудела, в горле першило, щеки сводило от просохших слез.

Какая же она, однако, дура! Кончать с собой вместо того, чтобы попытаться вернуть Федора.

Ну да, даже если у него в Москве кто-то есть, плевать!

Она не даст всему, что не началось, закончиться. Она найдет его и вернет обратно.

Непременно вернет!

Однако осуществить это было сложнее, чем принять решение. О Феде она знала только, что родители у него погибли в автокатастрофе, учился он на юридическом и фамилия его Завьялов, а живет он в коммуналке с любимой бабушкой.

Вот растяпа, даже не узнала, когда у него день рождения!

Зато свой двадцатый она встретила в полном одиночестве, в квартире родителей в Шкиперском протоке: другая, дедушкина, ей ведь больше не принадлежала.

Оттуда она решительным образом ничего не взяла, и об остановке позаботился опять же Федор.

А теперь она должна была позаботиться о том, чтобы…

Чтобы суметь с ним стать счастливой.

Она обратилась в деканат юридического факультета ЛГУ, но там ее быстро отшили, а студенты юрфака теперь все были на каникулах.

Так как же отыскать Федора?

Помогла бывшая секретарша дедушки из деканата географического факультета, которая продолжала работать и при новом начальнике. Сашу она знала сызмальства и, когда та позвонила ей, заверила, что приложит все усилия, чтобы узнать адрес Федора Завьялова с юридического факультета.

Причем любого вуза города.

Дни, потянувшиеся за этими, были прелестными моментами питерского лета. И про каждый из них Саша думала: вот в этот они бы с Федей отправились в ЗАГС, чтобы подать документы. Вот в этот поехали бы за город на Финский залив. Вот в этот остались бы дома и весь день провели в постели, занимаясь любовью.

На душе было невыносимо тошно.

Верная дедушкина секретарша сдержала свое слово и в начале новой недели объявилась. Хотя когда в пустынной квартире раздался телефонный звонок, Саша, срывая трубку, была уверена, что это Федор.

Не он.

– Ни один Федор Завьялов на юридическом не учится – ни в ЛГУ, ни в других вузах.

Хорошо, что около телефона была софа, на которую Саша могла брякнуться. Она что, фамилию своего любимого неправильно запомнила?

– Тогда я попросила составить мне список всех Федоров, которые учатся на третьем или четвертом курсе. Хорошо, что имечко до недавнего времени не особо котировалось, это облегчает твою задачу: всего Федоров четверо! И только у одного из них фамилия начинается также на букву «З», правда не Завьялов, а Захаров. Адрес по прописке: Дровяной переулок, дом…

По указанному адресу располагалась классическая питерская коммуналка. Когда ей наконец открыли дверь, впуская в большой и захламленный общий коридор, Саша, щурясь на одинокую лампочку под потолком с выщербленной лепниной, ощутила, что ее буквально трясет.

А что, если она сейчас наткнется на Федю? Что именно она скажет? И все придуманные за эти дни гладкие фразы разом выскочили у нее из головы.

– Федька? – произнесла массивная женщина в фиолетовом халате и огромных желтых бигуди. – Давно не видела этого паршивца! Он тут, слава богу, не живет. Но бабка его, увы, все еще тут! Желаете эту стерву лицезреть?

Саша непременно желала. Ага, это и была та самая больная любимая бабушка Федора, о которой он так часто упоминал в разговорах и о которой так трогательно заботился.

Она точно должна знать, как найти ее внука.

Соседка провела ее к двери, грубо ударила в нее и прокричала:

– Захарова, по твою душу пришли, старая ты коза!

Да, формы обращения, конечно же, были весьма и весьма специфические.

Соседка же, окинув Сашу подозрительным взглядом, произнесла:

– Надеюсь, без водяры? Потому что она уж очень на это дело падкая. И так от этой старой козы житья нет, а если вы ей бухло притащили…

Ничего не понимая, Саша уверила, что нет, не притащила.

– Ну да, вид у вас интеллигентный, такие к старой козе не заходят.

Дверь комнаты распахнулась, и грубый старческий голос, насквозь пропитый и прокуренный, заявил:

– Ну, иди прочь, крашеная лахудра!

Соседка усмехнулась:

– Вот, оклемалась после попойки. Желаю вам приятного времяпрепровождения с этой старой козой!

Та, которую она нелестно именовала именно так, стояла в дверях и ничуть не соответствовала образу бабушки Феди, который сложился в голове у Саши.

Она-то воображала, что это пожилая, остроумная питерская интеллигентка, кандидат наук или даже доктор. И, конечно же, опрятно и с шиком Северной столицы одетая: седой волосок к волоску, брошь или камея на воротнике шелковой блузки, очки в золоченой оправе.

А перед ней стояла опустившаяся, взлохмаченная, в расстегнутом засаленном полосатом халате, кажется с чернильным штампом больницы, откуда в своем время он был наверняка украден, старуха. Из-под халата было видно то, чего Саша ну никак не желала видеть. В уголке морщинистого рта худой как жердь старухи с лицом многолетней алкоголички тлела вонючая цигарка.

– Ну, чего шабаш устроили, ироды? – спросила она, словно и не замечая Сашу и грозя кулаком в спину соседке с бигуди. – Спать нормальным людям не даете!

Саша поняла, что ошиблась: нет, это, если уж на то пошло, родственница какого-то Федора Захарова, по причине чего она выражала ему свои самые искренние соболезнования, но точно не бабушка ее Феди.

Та же, взглянув наконец на гостью, просипела, пуская ей в лицо едкий дым:

– Что надо, красавица? Может, в магазин сбегаешь, нам на опохмел принесешь? А то шары гудят, а мы все вылакали!

Нет, точно не бабушка ее Феди.

– Вы извините, я ошиблась… – пробормотала она, пятясь спиной и намереваясь ретироваться. И тут ее взгляд упал на стену комнаты, где висели несколько фотографий.

На одной из них был изображен Федор, ее Федор: пусть и школьником, но вполне себе узнаваемый.

Остановившись как вкопанная, Саша обомлела.

– А что, если не извиню, красавица, а сейчас тебе в твою рожицу грязными ногтями своими вцеплюсь? Я это умею, подтверди же!

Из комнаты донесся чей-то похожий на рык хрюк.

– Так что сбегай в магазин и купи на опохмел, будь добра. В долг, я тебе потом отдам!

Из комнаты кто-то прохрюкал:

– Брешет! Не отдаст!

Старуха, матерно выругавшись, перекинула сигаретку в морщинистом рту из угла в угол и повторила:

– Ну, если и не отдам, ты чего лезешь, стервец? Опохмелиться же хочешь, а тут нам сейчас испуганная красавица из магазина притащит. Ведь притащит? Иначе в лицо когтями вцеплюсь!

Нападения старухи Саша, ее угроз даже не услышавшая, уж точно не боялась, ее трясло от другого: выходило, это в самом деле была бабушка Федора.

Ее Федора.

Она еле выдавила из себя:

– Это ваш внук?

Ничуть не удивившись странному повороту их светской беседы, старуха, обернувшись, уставилась на фотографию улыбающегося прелестного мальчика в школьной форме и с пионерским галстуком.

– Ну да, мой Федька, он самый, стервец! А ты что, по его душу пришла? Ничего не скажу!

И захлопнула перед носом Саши дверь.

Та, осторожно постучав, спросила:

– Вам сколько бутылок водки принести?

Взирать на то, как с утра водочка льется в граненые стаканы, в потом отправляется в рот, было выше сил Саши, поэтому, сбегав в расположенный неподалеку магазин и притащив три бутылки водки, а также, по особому заказу того, кто валялся в грязных перинах и чьего лица она не видела (а лицезрела только черные заскорузлые пятки), и коньячку, девушка встала спиной к столу, усеянному огрызками и объедками, и принялась рассматривать фото на стене.

Ну да, это был Федор лет десяти, вот лет двенадцати, а вот, судя по всему, когда окончил школу.

– Что, моего внучка ищешь? – произнесла бабка, судорожно вливая в себя водку. – Ох, молодец, красавица, за такое я тебе все расскажу, всю правду!

– Брешет! Она всегда брешет! Даже когда брешет! – раздался голос знатока, кажется мужчины, из грязных перин.

– Значит, вы тогда всегда говорите правду, не так ли? – обронила рассеянно Саша, но сей логический силлогизм был для мозгов обитателей пропитанной алкоголическими парами комнаты в коммуналке уж слишком мудрен.

Рядом с фотографиями Федора она обнаружила и снимок красивой пары: запечатленный на фото мужчина был вылитый Федор, разве что только без усов по моде семидесятых.

– Этой мой зятек, он срок на зоне мотает, – произнесла, дыша ей в спину перегаром, старуха, снова закурив: вся комната была пропитана едким амбре никотина. – Повезло моей дочке, надо сказать, хороший был человек. Хоть и убивец. Но шлепнул по делу. Она сама серая мышка, как видишь, не такая красавица, как ты, а отхватила себе такой лакомый кусочек.

– Прямо как ты, старая! – заявил из перин обладатель черных заскорузлых пяток, столь ценящий магазинный коньяк.

– А они… погибли в автокатастрофе? – спросила осторожно Саша, уловив, что старуха говорит о родителях Федора в прошедшем времени. Ведь он поведал ей эту трагическую историю, хотя и без подробностей, потому как ему не хотелось об этом вести речь, хотя и много лет прошло: как же она его понимала!

Старуха едва не проглотила бычок.

– Это кто тебе такое наплел? А, понимаю, мой внучок! Ну да, он враль еще тот…

– Весь в бабулю! – пояснил голос с перин.

– Да замолчи же ты, уродец! Дай с человеком нормально поговорить! Так что, Федька тебе о катастрофе наплел?

Саша смущенно кивнула.

Бабуля, лихо откупоривая вторую бутылку водки (первая уже опустела), заявила:

– Ну, это он часто такое сочинял, чтобы не говорить, что моя дорогая дочурка по пьяни коньки отбросила, а мой зятек того, кто ей паленую водяру продал, мочканул. Ну и срок мотать отправился, само собой, – за мою дочку. Любовь у них была – райская! Семь лет уже отсидел, шесть еще осталось, если, конечно, по УДО не выйдет, что вряд ли – все-таки мокруха!

Саша никак не могла поверить – мать Федора умерла от паленой водки, а отец убил продавца этого пойла и получил за это, выходит, тринадцать лет, которые и отбывал в местах не столь отдаленных.

– Что, не ожидала? Ну, мой внучок умеет себя подавать, к тому же он парень знатный, ему девки на шею вешаются будь здоров!

– Говори спасибо, что не мужики! – снова подал голос тот, кто лежал под грязными перинами, и старуха, разозлившись, схватила поломанную выбивалку для ковра, висевшую среди прочего хлама, и стала стегать обладателя голоса и острого языка.

– Ты о моем Федьке так не говори! Он, может, и прохиндей, но он мой внучок!

Отбросив выбивалку, старуха выпила водки и, повалившись на стол, произнесла:

– Что-то сердце прихватило! И я, кажется, бычок в запале поглотила. Ой, как колет-то! Дай прикурить!

Методика борьбы с болью в сердце была более чем оригинальная. Саша предложила вызвать «скорую», на что голос из перин ответил:

– Сюда только из медвытрезвителя приезжают! Дай ей закурить, вмиг все снимет!

И действительно, когда старуха затянулась вонючими дешевыми сигаретами, лицо у нее порозовело.

– Врачи все твердят, что мне нельзя пить и курить, но если перестану, то сразу окочурюсь. Знаю, что если продолжу, то тоже, но попозже.

– Все мы окочуримся, с водкой и сигаретами или без! – проявил недюжинные философские познания тот, кто лежал в перинах. – И не надо было меня стегать, больно же, в самом деле!

– А ты моего внучка не оскорбляй! Он у меня хороший, хоть и плохой!

И, уставившись на Сашу, старуха вдруг спросила:

– Ты, часом, не из ментовки, красавица?

И сама же дала ответ:

– Нет, не из ментовки, там таких не держат. Ну, значит, мой внучок с тобой шуры-муры разводил, а потом бросил, а ты пришла, чтобы его найти и свою девственность ему подарить?

Саша судорожно кивнула. Выходило, что она была не первой посетительницей в этой каморке?

– Что мне тебе сказать? Со мной поганец не общается, хотя я его вырастила, когда мамашка померла, а папашка на зону загремел. И мать ему заменила, и отца…

– А он тебя просил? – произнес голос из перин, и старуха вздохнула.

– Ну да, перестаралась маленько. Надо было с ним строже, хотя я его драла и выбивалкой, и шлангом, когда у нас пылесос еще был…

Теперь, выходило, уже больше нет.

– Он же видел, к чему весь этот криминал приводит, ан нет, туда же подался! Связался с авторитетом одним…

– Авторитетом? – переспросила Саша, и голос из перин пояснил:

– Ну, «Крестного отца» видала?

Даже читала, причем в подлиннике, но упоминать об этом было бы вряд ли уместно.

– Вот с одним из питерских «крестных отцов» он и связался, вернее, ему продался: те ему жизнь хорошую, вне его бабки-алкашки и коммуналки обеспечивают, учебу на юриста оплачивают, а он их человеком становится.

Федя, ее Федя, был связан с питерским криминалом – да ни за что в жизни она не поверит этому!

– Что интеллигентскую рожу кривишь? Да, такой мой внучок, ищет где лучше. Ну, я не против, вольному воля. Я вот спиваюсь, но зато человек честный, всю жизнь на заводе оттрубила.

– Пока за пьянку не выгнали! – заявил голос из перин.

– Да заткнись же! Выгнали не за пьянку, а за то, что правду-матку в глаза начальству резанула. А Федька хитрый малый. С криминалом связался, но он слишком умный, чтобы самому в этом запачкаться. Но деньги и роскошь он любит, стервец. И ладно бы о бабке своей родимой заботился, так нет, бросил и не заглядывает!

– Не ври, недавно вот был! Даже водки притащил! – выдал ее голос из перин, и Саша в волнении переспросила:

– Он тут был? Где его найти?

Бабка ответила:

– Ну, был, даже денег дал. Видно сразу, что они и у него водятся. Даже обнял, поцеловал и сказал, что переезжает в Москву. Что у него тут все завершено. И что цыпа, которая у него была, дала ему все, что могла. Мол, Питер не для него, провинция, ему надо в столицу. А куда, к кому, зачем – не ведаю. Уж не знаю, увижу ли я еще до того, как помру, свою кровиночку, своего внучка любимого…

Старуха залилась горькими слезами, и Саша, как ни старалась, ничего больше от нее не добилась: ни адреса в Москве, ни хотя бы указания на то, к кому Федор туда поехал.

А попробуй найти его в столице нашей родины!

Оказавшись на улице, Саша первым делом вдохнула полной грудью: необходимо было провентилировать легкие, полные табачного яду.

А потом зашла в первую попавшуюся кондитерскую и, заказав себе кофе и эклер, размышляла о том, что узнала от бабушки Федора.

Ну да, многое было далеко не так, как она себе представляла – и как он ей рассказывал. Что ж, немудрено, мало кто пожелает поведать понравившейся девушке, что его мать отравилась паленкой, а отец – убийца, получивший тринадцать лет строгача.

Она бы тоже не стала об этом распространяться, выдумав историю об автокатастрофе.

Выходило, что она оправдывала его?

Выходило, что да.

За это она бы точно его не осудила, как и за то, что он скрывал существование бабушки-алкоголички, обитавшей в питерской коммуналке: о таком тоже не каждому расскажешь.

Хотя она считала, что была у Феди не каждой.

Смущало ее другое: слова бабушки, которой, несмотря на ее крайне вредный для здоровья образ жизни, причин не верить не было, о том, что у Федора было ой как много подружек. И не она первая, кто в коммуналку заявлялся, чтобы его найти.

И это было понятно: парень он видный и, в отличие от нее, к моменту их знакомства совсем даже не девственник.

Тут его тоже осуждать было сложно.

Но как-то слишком много презентовал он за время их короткого, но такого бурного знакомства лжи. И еще эта невнятная история о том, что Федя связан с питерским криминалом: говорила ли бабушка правду или нет?

И вообще, знала ли правду?

Похоже, что да – зачем старухе врать?

И вот еще эти слова о цыпе, которая дала ему все, что могла.

Неужели это он о ней самой?

Но что она ему дала – свою девственность? Свою любовь? Свое желание выйти за него замуж и завести с ним детей?

Если он этого не хотел, то мог бы так прямо и сказать, но ведь не говорил, более того, принимал участие в обсуждении их будущего.

Их совместного будущего. А потом взял и исчез.

Выйдя из кондитерской, Саша приняла решение: оставить все как есть. Федор в самом деле уехал в Москву, Федор в самом деле бросил ее, Федор в самом деле был не тем, за кого он себя выдавал.

Но разве любила она его от этого меньше?

Нет, конечно же, не меньше, и хотя пыталась все последующие дни убедить себя, что все, что ни делается, к лучшему, так и не смогла.

Если к лучшему, то отчего ей так плохо – даже ужасно?

Шло лето, а на душе у Саши была зима, причем ядерная. С сентября снова начиналась учеба, а ей вовсе не хотелось в университет: продлить академический отпуск, что ли?

Или вообще подать на отчисление?

Она все еще строила планы, как все-таки разыскать в Москве Федора. Ведь если кто и знал, где он в столице, так это «крестный отец», с которым он был якобы связан.

Хотя Саша не верила этому.

Не верила, но считала, что «крестный отец» может помочь. Если это как в романе и в фильме, то он должен войти в ее положение и сказать, где в Москве найти Федора.

Правда, после того, как она ему руку поцелует или что-то в этом духе.

Только вот к какому «крестному отцу» обращаться – их в Питере было много. Только что в «600 секундах» об одном сообщили: взорвали его в собственном бронированном «БМВ», и это всего лишь спустя несколько недель после того, как попытались ликвидировать при помощи киллера-снайпера.

Кто знает, может, это и был покровитель Федора, который унес теперь все свои криминальные тайны, причем и чужие тоже, в могилу.

А даже если другой, то что, ходить ко всем авторитетам и спрашивать, не знают ли они Федора Захарова и если да, то как его найти?

Вероятно, телохранители такого вот «крестного отца» прибьют ее еще до того, как она приблизится к их боссу.

Понимая, что это все иллюзорные прожекты, девушка все же не могла смириться с тем, что никогда больше не увидит Федора.

А если и увидит, то что скажет? Что его любит? Что хочет выйти за него замуж? Что намерена завести от него детей?

Он был в курсе и все равно бросил ее.

Он просто повторит то, что уже написал ей на открытке с видом питерского заката. Послание это Саша хранила на столе, каждый день перечитывая текст, который уже давно знала наизусть, по десять раз.

Самое меньшее по десять.

А он, выслушав ее, сухо повторит то, что уже написал ей. И что дальше? Она развернется и уедет из Москвы обратно в Питер?

Или сделает в Белокаменной то, что не осуществила в Северной столице: утопится, только не в Неве, а в Москве-реке?

Хуже всего будет, если она, разыскав его, увидит, что он выходит из автомобиля с ослепительно красивой женщиной, они оба смеются, а Федор целует свою спутницу – так же, как недавно целовал ее саму.

Впрочем, женщина может быть не ослепительно красивая и даже страшноватая, это что-то изменит?

Решительным счетом ничего, но отчего ей все равно хотелось рыдать?

Этим она и занималась, гуляя в одиночестве по городу, в том числе мимо того места, где хотела утопиться.

Слава рокерам, пузатым, бородатым и рогатым, не позволившим ей это сделать.

Ноги сами понесли ее как-то опять в андеграунд-заведение «Ваня Гог». Переступив порог, Саша увидела, что, по причине раннего часа, там еще практически никого нет.

Ей было здесь так хорошо с Федором и так плохо одной – так почему бы не сделать то, что во время своего последнего визита она так и не довела до конца: выпить безалкогольный коктейль.

Или даже алкогольный!

После третьего коктейля душевная боль несколько утихла, а после пятого Саша, уже мало что понимавшая, сочла, что жизнь прекрасна.

Ну, в большинстве своих аспектов.

Рядом с ней кто-то присел, она ощутила руки на своем теле и услышала жаркий шепот:

– Такая красивая и так безобразно пьяна! И совершенно одна, что еще хуже! Ты ведь поедешь со мной?

Плохо соображая и желая, чтобы этот некто тотчас убрал руки с ее груди, Саша, икнув, спросила:

– Ты кто?

– Федя.

О, неужели ее мечты осуществились – и Федя, ее Федя вернулся?

Повиснув на шее этого типа, Саша заплакала. И вдруг поняла: у него борода, от него пахнет потом, и вообще у него жирный затылок.

Нет, если это и Федя, то точно не ее.

– Ты не мой Федя! – пролепетала она, а тот, кто уже вовсю лапал ее, рывком поднял девушку на ноги и ответил:

– Еще не твой, но скоро стану. Поедем ко мне, повеселимся!

Вот уж чего Саша точно не хотела, так это ехать к Феде, не ее Феде, и веселиться. Тем более что она подозревала: ничего хорошего ей это не сулит.

Не хотелось ей, чтобы ее показали завтра в «600 секундах» как жертву изнасилования или, того хуже, убийства на сексуальной почве.

– Я не хочу… – твердила она, пока Федя, явно не ее Федя, тащил ее к выходу: «Ваня Гог» был уже под завязку забит посетителями, и никто не обращал на них внимания.

Они оказались на свежем воздухе, а Федя, не ее Федя, встряхнул девушку и дал ей пощечину.

– Зато я хочу. Поедем ко мне, и я тебя трахну. Ну, может, и не только я, это мы еще решим.

– Я не хочу… – лепетала девушка, а Федя, не ее Федя, кидая ее на заднее сиденье автомобиля, ответил:

– Да слышал я это, но мне наплевать. И вообще, заткнись и не ной, а то будет больно. Ты ведь не хочешь, чтобы тебе было больно?

Собрав все оставшиеся силы, Саша сползла с заднего сиденья (благо, что дверца была еще открыта, а Федя, не ее Федя, возился с ключами зажигания, никак не попадая в замок) и, упав на колени, поползла прочь.

Лишь бы убежать, лишь бы убежать, лишь бы убежать…

Автомобиль был припаркован в темном проулке – не исключено, намеренно, чтобы никто не мог прийти на помощь жертве, за которой Федя, не ее Федя, наведывался в «Ваню Гога».

Если это вообще был Федя, а не Джек.

«Зови меня просто: Джек-потрошитель».

В голову, затуманенную пятью коктейлями с алкоголем и диким, просто животным страхом за свою жизнь, когда она ползла по асфальту прочь от автомобиля Феди, не ее Феди, лезла всякая мура.

– Ну куда же ты, хорошая моя? Нет, так не пойдет! Или ты хочешь, чтобы я рассердился и сделал тебе больно? И трахнул тебя прямо сейчас? Хочешь же?

Федя, не ее Федя, нагнал ее и, схватив за волосы, швырнул на асфальт. И, стаскивая с Саши трусики, попытался взгромоздиться на нее.

Она сопротивлялась, попыталась укусить его, но Федя, не ее Федя, наотмашь ударил ее.

Точно Джек-потрошитель.

Нахраписто навалившись на нее, он жарко задышал, Саша из последних сил закричала, понимая, что никто не придет ей на помощь в этом темном питерском проулке.

И тут темная стена, около которой Федя, не ее Федя, пытался овладеть ею, вдруг трансформировалась в яркий квадрат света, и Саша поняла: это открылась дверь.

– …и, значит, он мне и говорит, что вся эта концепция, по сути, гроша выеденного не стоит…

– Яйца, ты хотел сказать. Ну или гроша ломаного…

– Ну да, ни яйца на грош, так сказать, и я согласен, потому что некоторые элементы этой сталинской парадной эклектики…

Федя, не ее Федя, которого спугнуло появление с черного хода двух рассуждающих о концептуальном искусстве бородачей (правда, не рокеров и отнюдь не пузатых), вдруг оставил девушку в покое, метнулся со спущенными штанами в сторону, а несколькими мгновениями позже Саша, лежа на асфальте около мусорных баков и все еще не веря своему счастью, услышала звук взревевшего автомобильного мотора и увидела блеск фар.

– Черт, что тут, скажите на милость, происходит? Вышли покурить – и на тебе. Там что, кто-то припарковался, хотя запрещено?

Саша видела бородачей, которые старались понять, кто же умчался прочь (Федя, не ее Федя, точнее, «просто Джек»), а вот они ее, скрытую мусорными баками, нет.

– Гм, вора, что ли, спугнули? Хотя непонятно, что тут красть. Ну так вот, продолжаю, элементы сталинской парадной эклектики, перемешанные с…

Саша громко застонала.

Ее притащили прямо в «Ваню Гога» с черного хода и уложили в одном из подсобных помещений, накрыв старыми одеялами: девушку знатно трясло. Бородачи совещались, вызывать ли милицию и «скорую», и, услышав это, Саша тихо, но решительно заявила:

– Никакой милиции, никакой «скорой».

Милиция навевала воспоминания об убийстве дедушки, а «скорая» – о его инсульте.

– Но тебе нужна помощь, и вообще, этот тип тебя пытался изнасиловать…

Нет, изнасиловать и похитить, вернее, похитить, чтобы… Чтобы, не исключено, еще долго насиловать – причем, судя, по всему, не один.

– Нет! – заявила девушка. – Со мной все в порядке…

Ну, не совсем, но насильник, хоть и грубо с ней обошелся, не успел причинить ей никакого вреда.

Спасибо бородачам и элементам сталинской эклектики.

– А с чем они перемешаны? – спросила Саша, и бородачи в один голос осведомились:

– Кто?

– Элементы сталинской парадной эклектики…

И засмеялась, чтобы потом заплакать.

Рядом с ней возник кто-то, отдававший низким голосом распоряжения. Заметив силуэт, Саша напрягла зрение.

Ей кажется или это всего лишь иллюзия?

Федор, ее Федор, вернулся?

– Как же мне тебя не хватало! Я так тебя люблю! – произнесла она, схватив Федора, ее Федора, за руку и практически мгновенно заснув.

В себя Саша пришла внезапно: сон просто закончился, и все. Причем ведь был кошмар. Приснится же такое: ее пытались похитить и изнасиловать у мусорных баков в темном проулке.

И только пару мгновений спустя, таращась в потолок, она поняла: это был вовсе не сон.

Вскинувшись, Саша в панике увидела, что находится на продавленном диване в небольшой комнатке с закрытой дверью.

Выходит, ее все же похитили?

Федя, не ее Федя, вернулся и забрал ее, пока она спала?

«Зови меня просто Джек».

Ну да, в голове вертелась эта дурацкая финальная фраза из прочитанного ею не так давно в каком-то журнале фантастического рассказа-триллера о возвращении Джека-потрошителя пятьдесят, что ли, лет спустя после кровавых событий в Лондоне, пока она осторожно, на цыпочках подходила к двери, уверенная, что та заперта.

Маньяки ведь, как учили многочисленные романы и фильмы, похитив жертву, всегда держат ее в закрытой комнате.

Ну или в помещении с дверью, за которой глухая кирпичная стена.

Дверь без труда открылась, и Саша оказалась в коридоре. По нему она прошествовала мимо кухни, смутно ей знакомой, и, вывернув из-за угла, вдруг оказалась в помещении, где она уже была.

Ну да, и напивалась коктейлями – это был зал «Вани Гога», только абсолютно пустой.

Так что же, маньяк похитил ее и вернул в заведение, откуда и увел? Неувязочка.

– А, ты в себя пришла! – услышала она голос у себя за спиной и завизжала.

Конечно, никакой это был не маньяк и уж точно не Федя, не ее Федя («Зови меня просто Джек!»), который так ее напугал.

Ну да, это был не ее Федя – или все же ее? Потому что именно в его руку она и вцепилась, прежде чем заснуть, – и была перенесена из подсобки на софу в одном из помещений заведения.

Потому что тот, кто так напугал ее и теперь заботился, разрешив остаться в «Ване Гоге», был так похож на Федю – ее Федю.

Ну, не как две капли воды, конечно, просто типаж общий: высокий, спортивный, уверенный в себе, с низким голосом и пронзительным взором.

– Меня зовут Иван, поэтому, собственно, и «Ваня Гог», в честь меня. Потому что фамилия у меня Гогурин. Правда, неплохо? Что, оклемалась? Ты нас всех тут напугала! Завтракать будешь?

Иван Гогурин, являвшийся шефом в «Ване Гоге», был говорливым, смешливым и знающим себе цену сердцеедом – это Саша поняла во время завтрака, который он сервировал ей прямо на стойке заведения, самолично приготовив на кухне яичницу с креветками и отчего-то кабачками.

От оладий она категорически отказалась – памятуя, что именно ими ее кормил Федор, ее Федор.

Завтрак оказался просто божественный.

– Голова бо-бо? – спросил Иван, и Саша кивнула этой самой головой, которая была бо-бо, да еще как!

Ну да, пять коктейлей с алкоголем, а потом еще ужасная встреча с Федей, не ее Федей.

Которого она могла звать просто Джеком.

Иван поставил перед ней бокал, в котором Саша по запаху определила крепкий алкоголь. Ей отчего-то вспомнился визит к бабушке Федора, ее Федора.

Интересно, а у не ее Федора тоже есть бабушка? Ну да, и у него, и у Джека-потрошителя.

Судя по всему, хмель еще окончательно не выветрился.

– Не буду! – скривилась девушка, а Иван заявил:

– Будешь! И вот с этими таблетками.

Он бросил их прямо в алкоголь, где те, шипя и пузырясь, практически мгновенно растворились.

С опаской взирая на это зелье, Саша не решалась принять его. А что, если этот Ваня ничуть не лучше Феди, не ее Феди?

Иван – по-английский Джон, а Джек – это производное от Джона, ведь так?

«Зови меня просто Джек».

– Что, думаешь, я тут тебя буду клофелинчиком поить, а потом подвергать всяческому жуткому насилию? – спросил с явной обидой Иван и, схватив бокал, мгновенно осушил его.

И миролюбиво добавил:

– Ладно, извини, меня, в отличие от тебя, никто и никогда не пытался изнасиловать, так что понятен твой скепсис. Не хочешь – не пей.

– Можно только без алкоголя? – попросила Саша, и Иван хохотнул:

– Так в этом самый смак!

И, ставя перед ней бокал воды, спросил уже серьезно:

– Ты этого типа запомнила?

Саша отрицательно качнула головой, которая все еще бо-бо. Однако уже через минуту после того, как выпила таблетки, ощутила: а ведь помогает.

– И из моих никто описать толком не может, вчера, как всегда, был аншлаг, тем более суббота же!

Значит, сегодня уже воскресенье – Саша потеряла счет дням недели.

– Ты уж извини, что так получилось, но раз насильники сюда повадились, значит, народ нас любит. Ладно уж, шуточка так себе, сам знаю. К ментам обращаться без толку, надо бы самим найти этого прохвоста и проучить! Так ты точно не запомнила?

Саша, повеселев и чувствуя, что ей делается хорошо-хорошо, ответила:

– Я его даже толком не видела. Кажется, с бородой, хотя не могу гарантировать. Уверена, что он больше сюда не заглянет.

Иван протянул:

– Тоже так считаю, он ведь здорово перепугался, как я слышал. А если заглянет, то мы устроим ему достойный прием.

И он стукнул по стойке ножом с массивной ручкой.

Ощущая, как ее переполняет эйфория, Саша поинтересовалась:

– А что ты мне дал, импортную шипучку для снятия последствий… запоя?

Знал бы дедушка, но он был мертв.

Иван безмятежно сообщил:

– Нет, кое-какая новомодная наркота.

Хоть Саша и была ужасно зла на Ивана, который без спроса подсунул ей наркотики и нимало в этом не раскаивался, более того, даже считал, что поступил совершенно верно, она выдержала всего четыре дня, чтобы не явиться вновь в «Ваню Гога», который тогда покинула не попрощавшись и не желая слушать объяснений и увещеваний.

Но все эти дни, сидя в родительской квартире, она думала только о нем.

Ну, точнее, о нем и о Феде, ее Феде.

Потому что они оказались так похожи, хотя и отличались. И, судя по всему, были одного поля ягоды, и это казалось кошмарнее всего.

Кошмарнее – или желаннее?

Поэтому она появилась в «Ване Гоге», когда там дым стоял коромыслом, и спросила у бармена:

– А Ваня… здесь?

– По бабам поехал, – ответил тот и, присмотревшись, спросил: – Ты Саша? Та самая, на которую маньяк напал?

Ну да, она уже стала местной знаменитостью: Саша, на которую напал маньяк.

Хорошо, что так, ведь могла бы стать Сашей, которую убил маньяк, затем расчленил, а куски тела выбросил в Неву.

«Зови меня просто Джек».

Саша кивнула: отрицать очевидное было глупо.

– Вот, Джон оставил.

Джон? Ну да, Иван!

«Зови меня просто Джек».

Он протянул ей точно такую же открытку с закатом над Невой, какую передал ей через курьера Федя.

Ее – или уже нет?

«Малышка!»

На глаза навернулись слезы. Даже почерк был похожий: косой и твердый.

«Малышка! Хорошо, что заглянула. Ты уж извини, если чего. Да, я не ангел, но никому и не обещал быть таковым. Но и не самый жуткий демон. Если хочешь в этом убедиться, то дождись меня. Целую тебя. Твой В.»

Саша поймала себя на том, что улыбается. Ну да, написано без единой орфографической ошибки. Вроде по стилю так же, как писал Федор, а по смыслу совсем иначе.

Тот с ней расстался, а Иван, то есть «твой В.», наоборот, желал ее удержать.

– А Ваня по бабам надолго поехал? – спросила Саша, чувствуя, что улыбка все еще не сходит у нее с лица.

Она что, назвала его Ваня? Больше не Иван?

Ну да, не ангел, но честно об этом говорит.

Зато и не самый жуткий демон.

Не «Зови меня просто Федя».

Федя – или Джек?

Бармен пожал плечами:

– Это как получится. Иногда надолго, иногда нет. Тебе коктейльчик, ты же по ним прикалываешься?

Саша, разглаживая послание от Вани, сказала:

– Нет, с коктейльчиками хватит. Можно мне кофе?

Ожидая «своего В.», Саша потягивала кофе, кстати весьма и весьма неплохой, и наблюдала за разномастной публикой в «Ване Гоге». Кого тут только не было: молодые и старые, лысые и патлатые, одетые во все яркое и в абсолютно черное, мужчины, женщины и те, чей пол она, даже внимательно присмотревшись, определить не могла.

И, как выходило, даже местный Джек-потрошитель.

Несмотря на кошмарное происшествие, угрозы от публики в «Ване Гоге» Саша не чувствовала: судя по разговорам, народ тут был не только мирный, но и тем или иным образом связанный с творчеством и миром искусства, официального, полуофициального и по большей части андеграундного.

Музыканты, те же рокеры, поэтессы, художники, актрисы, концептуалисты, поклонницы неведомого культа, писатели и редактессы – кто только не толпился в «Ване Гоге», предаваясь неге жизни, любовному флирту, а также вполне себе профессиональным разговорам.

Улавливая отрывки разнообразных бесед, Саша поняла, что это свой мир: весьма странный, более чем завораживающий и такой интересный.

И она, как выходило, также стала его частью.

Хотя она и бывала в «Ване Гоге» уже несколько раз, только сейчас ей представилась возможность внимательнее рассмотреть интерьер. Ну, мебель как мебель, весьма и весьма потрепанная, но, видимо, этим и шикарная, но зато на стенах полотна, в основном в коридорчике, а также, как она смогла убедиться, в дамской комнате и даже в мужской (куда она мельком заглянула, вызвав восторженный рев парочки куривших там бородачей).

На первый взгляд и даже на второй, копии картин Ван Гога (ну да, надо же было оправдывать игривое название, которое, как она теперь знала, было прямой отсылкой к имени и фамилии основателя и владельца сего заведения: Иван Гогурин).

Только на третий взгляд можно было понять, что никакой это, конечно, не Ван Гог и даже не копии, пусть и отличные, его знаменитых полотен.

А совершенно новые, просто исполненные в его неподражаемом стиле. Том самом, который кто-то взял и скопировал – и не просто так, а с большим талантом.

Например, в типичном вангоговском стиле изображенная Дворцовая площадь в Питере: такое впечатление, что великий голландец самолично посетил Россию и написал это.

Чего, конечно же, не было.

Или звездное небо над Невой, о чем свидетельствовал пик Адмиралтейства, желтый, как голландский сыр, и весьма кривоватый, но от этого такой завораживающий.

Или аллея в Петергофе с сухими фонтанами. Или Ростральная колонна и Александрийский столп, странным образом оказавшиеся рядом. Или совсем уж фантастическое наводнение, затопившее подножие Медного всадника.

И, весь в тумане и мгле, Спас на Крови.

Кто-то сумел мастерски не только скопировать стиль Ван Гога, но и создать подлинные шедевры так, как мог бы нарисовать сам голландский гений.

Только кто же автор всех этих занятных подражаний Ван Гогу?

В неприметном углу Саша заметила своеобразную интерпретацию известного автопортрета Ван Гога с отрезанным ухом и трубкой: на полотне был изображен «твой В.» в шапке-ушанке, с помятой сигаретой и с забинтованной головой, правда, глядел он на зрителя не слева направо, как Ван Гог, а справа налево.

Это полотно, вероятно автопортрет, произвело на нее самое большое впечатление. Шапка-ушанка на «твоем В.» была точно такая же, как тогда, у метро, на Феде – нет, больше не ее.

– Что, нравится? – услышала она знакомый голос и заметила возникшего у нее за спиной Ивана, видимо уже проехавшегося «по бабам».

Поцеловав Сашу в щеку, причем крайне небрежно, как будто делал это сотни раз, он продолжил:

– Это тоже мой самый любимый. Я же удачно получился, не так ли? Жаль, что тут темно, надо бы перевесить!

Он снял подражание Ван Гогу и стал искать место, куда бы картину переместить.

«Твой В.», что ли, только что поцеловал ее? Ну да. И это не было ей неприятно – наоборот, все произошло так естественно.

И желанно.

– Вот здесь, думаю, лучше будет видно! – заявил Иван, размещая собственное изображение в самом центре коридора. – Только тогда надо будет Неву перевесить, но куда?

– А что у тебя с головой на автопортрете? – спросила Саша. – Оба уха у тебя вроде бы на месте.

Иван, хохотнув, заявил:

– Ну, досталось бутылкой по черепу, чего только в жизни не бывает. Ты сразу обнаружила подлинный шедевр. Вот так-то лучше, ведь так?

Да, в центре коридора было явно лучше.

Подойдя к Ване, Саша сказала:

– Я не большой знаток Ван Гога, но стиль передан безукоризненно. У тебя определенно талант…

Молодой человек без тени скромности заявил:

– Ну да, я тоже так считаю!

И снова чмокнул ее в щеку.

Саша отстранилась – не потому, что ей было неприятно, а потому, что, наоборот, Иван Гогурин, этот Ваня Гог, ей нравился, несмотря на все его замашки, поведение и в особенности образ жизни.

Но ведь она только что рассталась с Федей, ее Федей – вернее, уже даже больше и не ее.

И не она с ним, а он с ней.

– Я что-то не так сделал, малышка? Ну ты уж извини!

И снова поцеловал.

И как мог такой пройдоха и повеса быть автором подобных талантливых подражаний Ван Гогу? Пути таланта неисповедимы.

Нет, он все сделал именно так, но как же ей все мучительно напоминало о Феде.

Но Федя был в прошлом – или нет?

– Ну, что такое? – Он привлек ее к себе. – Я тебе не нравлюсь? А я думал, что тебе приглянулся мой автопортрет в ушанке и с сигареткой.

Приглянулся, даже очень, она бы его даже купила – но речь же шла об оригинале, который тискал ее, явно намереваясь сделать одной из своих «баб», тех самых, по которым он только что ездил.

– Ну и как поездочка? – спросила она, и Ваня недоуменно уставился на нее. А потом расхохотался.

– А, все понял, я же по бабам ездил! Тебе доброхоты наверняка уже доложили. Что, думаешь, по своим пассиям поехал с эротическим визитом?

Ну да, именно так Саша и думала, точнее, была уверена.

И пусть даже отнекиваться не пытается!

Ваня и не пытался.

– Ну да, по бабам. Потому что все наши поставщики, так уж вышло, в самом деле бабы. Ну, извини за грубое слово, женщины. И где алкоголь дешевый беру, и где жратву для нашей почтенной и не очень публики. И одна, и другая, и третья, и даже четвертая – все бабы! Вот я по ним регулярно и езжу, потому что надо же обеспечивать работу «Вани Гога».

Саша в недоумении посмотрела на Ивана. Он что, не по каким-то там подружкам или даже проституткам ездил, а поставщиков навещал?

Вернее, поставщиц.

Тот, опять ее поцеловав, заявил:

– Ну да, кого ты из меня делаешь, маленького гиганта большого секса? Лестно, очень лестно. Впрочем, не постесняюсь сказать: да, я такой. Но не могу же я быть таким всегда и постоянно, кто-то же должен заботиться о том, чтобы у нас и жратва была, и водка, и даже, пардон, туалетная бумага. И кто, по-твоему, это делает? Ну то есть каждый божий день, вернее ночь, по бабам ездит?

Странно, но она ему сразу поверила – и позднее убедилась, что Ваня ее вовсе не обманывал, хотя объяснение было весьма надуманное.

Но правда, как оказалось, могла выглядеть как ложь.

– Малышка, может, поможешь мне все выгрузить? Понимаю, не самое умное предложение, что я могу сделать девушке, которая мне жутко нравится, но народ все съел и выпил, срочно требуется удовлетворить желания нашей почтенной и не очень публики.

Саша же спросила:

– Ты всем девушкам, которые тебе жутко нравятся, подобные предложения делаешь?

Ваня честно ответил:

– Нет, только тебе! Остальные, надо сказать, в основном ленивые, пьяные и в Ван Гоге ничего не понимают. А ты другая.

Ну да, и он был другим: не таким, каким она воображала себе своего друга, но у нее же был один, соответствовавший этим критериям, и где он теперь?

Судя по всему, в Москве.

А Ваня Гог был тут, в Питере, прямо около нее: и пусть шебутной, и пусть не внушавший особого доверия, но ведь именно таким он ей и нравился.

Нравился? Ну да, причем, кажется, даже очень.

Вернее, жутко.

– А я тебе жутко нравлюсь? – спросила Саша, и Иван ответил:

– Ну да. А я тебе? Только не говори, что нет! Я всем нравлюсь!

И это было так.

– Я не все.

Он захохотал:

– Но я тоже. А раз ты мне нравишься, значит, следуя логике, и я тебе. И вообще, не забывай, я спас тебя от маньяка!

Ну да, что правда, то правда. Однако маньяк напал на нее именно здесь, в «Ване Гоге».

Напади он где-то в ином месте, быть может, она была бы уже мертва. А так вполне себя живая и невредимая, стояла в коридоре между двух туалетов и вела беседу с человеком…

С человеком, который ей нравился: жутко.

– Ну что, будем разгружать то, что я привез, проехавшись по бабам, малышка? Долг платежом красен. Ну, опять болтаю что ни попадя. Ну, ты сама поняла!

И он опять ее чмокнул. А Саша вдруг взяла его в лицо в руки и поцеловала.

Раздалось улюлюканье и даже аплодисменты – это из туалета вывалили прокуренные рокеры.

– Горько, горько! Тили-тили тесто, жених и невеста!

Но Ваня и Саша никого не замечали.

«Ваня Гог» жил по своим правилам, странным и малопонятным, но вполне логичным. Почти все свое время Саша стала проводить тут, понимая, что этот пестрый мир вдруг стал ее вселенной, а она – ее частью.

Впрочем, этот мир быстро переместился через несколько недель и в квартиру ее родителей в Шкиперском протоке: именно там они с Ваней впервые занялись любовью.

Все было совершенно иначе, чем с Федором, но, странное дело (и этого она стыдилась более всего), находясь в объятиях своего нынешнего любовника, она думала о предыдущем.

Неужели она связалась с Иваном и даже оказалась с ним в постели, потому что пыталась таким образом найти замену Федору?

Ее Федору? Нет, больше явно не ее, потому что у нее, получается, был теперь ее Ваня.

Но только ли ее?

– Я человек свободолюбивый, малышка, – заявил он, голым куря на балконе. – И ты должна принять меня таким, какой я есть!

Улыбнувшись, Саша, чувствовавшая, что с Ваней Гогом ей хорошо, причем даже очень, поинтересовалась:

– Это значит, что ты все время будешь ездить по бабам, причем не только по поставщикам?

Иван, выпуская дым через ноздри, важно сказал:

– Ну, что-то в этом духе. Я же человек искусства, как ты понимаешь, и «Ваня Гог» – это, конечно, мое детище, и я очень его люблю, однако мое призвание – это другое!

Она подумала о картинах в подражание Ван Гогу, висевших в этом самом «Ване Гоге». Ну да, наводнившие Питер зарубежные туристы подобное любят – но, если уж на то пошло, что в этом нового?

Потому как стать вторым Ван Гогом Ивану Григорьевичу Гогурину явно не грозило: место было уже прочно занято первым.

А копия всегда хуже оригинала, пусть и гениальная.

Тут она подумала: а не был ли для нее самой и Ваня копией Феди, и девушку от этой мысли бросило в дрожь.

– Тебе принести что-то, а то ты вся дрожишь? Я мигом…

Он притащил ей мамину шаль, и Саша, кутаясь в нее, произнесла:

– Ты бы тоже оделся…

Иван возразил:

– Вот так всегда: все знают лучше меня, чего мне надо желать, а чего нет! Хочу курить голым на балконе – и буду. Или тебе неприятно?

Ну нет же, зрелище было весьма и весьма эстетическое.

– Но тебе же холодно, все же начало октября, – улыбнулась Саша, а Иван заявил:

– Да хоть середина февраля! Но вернемся к поездкам по бабам, малышка. Да, мне время от времени нужно взбодриться. Но по бабам, я тебе клятвенно обещаю, ездить буду только по тем, которые нам товар поставляют!

Но что тогда он имеет в виду? Саша знала, что именно: от нее не укрылось, что Иван не только пил и курил, как полагается, наверное, всяческой творческой личности (или себя таковой считающей), но и принимал эти жуткие таблетки и, кажется, кое-что покрепче и похуже.

– С этой мерзостью завязывай, – сказала назидательно Саша, и Иван, докурив, притащил на балкон коробочку с разноцветными таблетками и, горько вздохнув, высыпал их прямо с балкона на улицу.

– Ты что делаешь? – спросила в ужасе Саша, а Иван со смехом ответил:

– Голубей кормлю. Нет, ты посмотри, как они набежали и клевать стали. Шучу, шучу…

И, обняв девушку, заявил:

– Мне с тобой, малышка, так хорошо, как никогда еще не было! Но сразу говорю: время от времени я совершаю поступки, за которые мне самому стыдно и которые другим не нравятся. И ты или принимаешь меня, или нет!

Отбирая у него пустую коробочку и также бросая ее с балкона куда-то в крону дерева внизу, Саша сказала:

– Пока опять не начнешь с этой дрянью, все будет в полном порядке!

Иван со смехом заявил:

– Ну не буду, не буду, вот тебе честное пионерское! А теперь пошли в твою грандиозную хату обратно, а то в самом деле у меня все самые нежные части организма отмерзать стали!

Так и началась ее новая жизнь: между «Ваней Гогом» и квартирой в Шкиперском протоке. Впрочем, уже скоро «Ваня Гог», точнее некоторые его посетители, переместились и к ней в квартиру – ибо сам Ваня, снимавший на пару со своим старшим, болевшим диабетом братом угол где-то в Приморском районе, переселился к ней.

Она сама предложила.

А за Ваней потянулись и его кореша, которые не то чтобы к ним переехали, а просто захаживали.

Но тех, кто захаживал, выпроводить было крайне сложным делом. То один, то другой бородач храпел на софе, какая-то рыжеволосая девица плескалась в их ванне (причем не одна), группка иностранцев пила водку на кухне, а на балконе, который стал всеобщей курилкой, шли заумные беседы о судьбах России и современного искусства.

Еще пару недель назад Саша и представить себе не могла, во что превратится квартира ее родителей, а если бы и представила, то наверняка бы содрогнулась от ужаса.

Она и сейчас содрогалась, видя, как кто-то кладет грязные ноги на журнальный столик мамы или запахивает на волосатом животе шелковый халат отца, однако все попытки увещевать, призвать к порядку или хотя бы установить некоторые правила в собственной квартире терпели крах.

Конечно, она бы всех выгнала, в том числе и душу компании и центр этой пестрой вселенной Ваню, теперь, как выходило, ее Ваню, но, несмотря на весь кавардак, свинство и кромешный ужас, Саша понимала: такая жизнь ей определенно нравится.

Она так не соответствовала тому, к чему она привыкла, что ей было хорошо, и даже очень.

Или все дело было в том, что у нее появился человек, который ей крайне нравился? И которого она, не исключено, даже любила?

Любила ли Саша Ивана, она сказать не могла, как, впрочем, и не понимала отношения к ней Ивана. Но с ним отступили все черные мысли, все прежние горести и неприятности.

Она жила, ни о чем не думая, и это давало ей силы.

Однако гости, ставшие теперь постоянными обитателями ее квартиры, которую Ваня, похоже, уже давно рассматривал как свою собственную, могли бы быть все же поаккуратнее.

Все это компенсировалась невероятно занятными разговорами со всеми этими не склонными к порядку гостями, общением с людьми, с которыми она никогда при иных обстоятельствах не познакомилась бы, а также Ваней, ее Ваней.

Он был сумасшедший, всеми любимый, такой непредсказуемый – и ее. Они занимались страстной любовью, причем во всех мыслимых и немыслимых местах, даже там, где она раньше и поцеловаться-то не рискнула бы, и в один из таких моментов Саша вдруг подумала: а что, если Иван и есть мужчина ее жизни?

А вовсе не Федя?

Она давно уже не вспоминала того человека, который бросил ее, и это было явно хорошим признаком. Впрочем, тут разве вспомнишь: у нее забот был полон рот.

С утра разборки с особо уж ретивыми гостями в квартире, потом поездка по бабам вместе (или вместо) с Ваней, который часто просто исчезал, возвращаясь, когда ему взбредет в голову, подготовка к открытию «Вани Гога», томный вечер, переходивший в неистовую ночь, полную новых приключений и великолепного секса, – и под утро быстрый сон в своей кровати, которая часто уже была занята кем-то из гостей, так что приходилось перебираться в собственной же квартире на раскладушку.

И так каждый день снова и снова, с небольшими вариациями.

Самое удивительное заключалось в том, что такая жизнь Саше нравилась. Ее бешеный ритм позволял ей чувствовать то, что раньше было от нее скрыто, и не оставлял времени, чтобы задуматься: а то ли это, что ей требуется?

Именно этот вопрос и адресовал ей молчаливый коренастый лысеющий бородач, который каждый день приходил в «Ваню Гога», в основном просиживая в одиночестве в углу и что-то чертя в своем альбоме, который он вечно таскал с собой.

Саша даже не знала, как его зовут, но разве всех упомнишь!

– Это то, что тебе требуется? – произнес он ни с того ни с сего, подойдя к ней незадолго до открытия «Вани Гога», когда Саша была в запарке: по бабам вместе с их поваром, который был за рулем, проехалась, но того, что надо, не получила, так что пришлось импровизировать. А Ванечки, как обычно, не было: опять умотал по своим делам.

Вот уж на что у нее точно не было времени, так это на философские разговоры с завсегдатаем, о котором она решительно ничего не знала.

И вообще, как он сюда попал, они же еще закрыты? Вестимо как: друзья Ванечки заходили и выходили в «Ваню Гога» так же просто, как и в ее квартиру.

Мой дом – твой дом.

– Мы еще не работаем! – произнесла она в запарке, и бородач вздохнул.

– Ты очень даже работаешь, причем все время. Смотрю я на тебя и понимаю, что мне тебя жаль.

Саша едва не уронила груду тарелок, которые держала в руках. Этому бородачу ее жаль. Скажите на милость, отчего?

И она заинтересованно посмотрела на него.

– Не сделает он тебя счастливой, а, как всех людей вокруг себя, только использует. Весьма и весьма галантно, делясь радостью жизни и доставляя удовольствие, ну, во всяком случае, время от времени, но использует.

Грохнув тарелки на стойку бара (хотя их надо было отнести на кухню), Саша спросила:

– Кого вы имеете в виду?

Ну да, они ей все тыкали, а она еще не избавилась от привычки обращаться к незнакомым на «вы».

Бородач, словно не слыша ее, продолжил:

– Он человек неплохой, вероятно даже хороший, но свою жизнь я бы такому доверять не стал. Тебя он использует так же, как всех в своей веселой жизни, и меня в том числе.

Уже прекрасно понимая, о ком тот ведет речь, Саша холодно спросила:

– Вы пришли, чтобы меня поучать?

Бородач снова вздохнул.

– Да нет же, тем более все равно толку не будет. Все, кто слетается на него, как мотыльки на фонарь, ослеплены его сиянием и не в состоянии заметить элементарных вещей.

Саша нетерпеливо заметила:

– Если вам так не нравится в «Ване Гоге», то перестаньте ходить сюда!

Бородач скорбно заметил:

– Ну как перестанешь, это же мое заведение.

Присев от таких слов на стул, Саша, чувствуя, что голова у нее идет кругом, заявила:

– Что значит ваше? «Ваня Гог» принадлежит Ване…

Бородач, быстро сбегав на кухню и вернувшись оттуда с кофе, произнес:

– Да нет же, хотя мне прекрасно понятно, что именно так все и считают. Раз «Ваня Гог», то главный тут Ваня. Ну да, главный, я не отрицаю, потому что у него хорошо получается быть главным. Но принадлежит это заведение не ему, а мне. Оно на моих деньгах стоит, которые я в наследство от покойной бабушки получил – а бабушка-то моя, а не его.

Отпив кофе (на редкость вкусный), Саша оторопело спросила:

– Да кто вы такой, черт побери?

Ругаться в ее привычки не входило, но это был случай особый.

Бородач за все время их разговора впервые слабо улыбнулся.

– Тот, кто тебя тогда и спас от маньяка, хотя ты этого не помнишь, а Ваня утверждает, что это был он. Нет, не он, а я…

И в голове у Саши вдруг мелькнула напрочь забытая сценка: ну да, два бородача, и один из них именно этот, выходят в проулок.

– Элементы сталинской парадной эклектики… – пробормотала она, припоминая, о чем вели речь те два бородача.

А ведь он прав! Ваня появился позднее, когда она пришла в себя в «Ване Гоге», но в проулке его не было.

Бородач закивал.

– Ну да, ты помнишь, о чем мы вели речь! Конечно, я прекрасно слышал, как он везде утверждает, то это он тебя спас, но я уж спорить не стал, потому что Ване возражать – это себя не уважать.

Допивая кофе, Саша в растерянности сказала:

– Это вы готовили? Очень вкусный…

– Да, я. И Ваню тоже научил, хотя у него хуже получается. У него все хуже получается, а художник он вообще аховый.

Саша заявила:

– Ну нет же, вы видели его картины…

– Те, что в коридоре висят, в подражание Ван Гогу? Конечно, видел, только это не его, а мои. Я нарисовал, а он туда повесил, но я не против.

Это не работы Вани?

– Вы нарисовали? – уставилась на бородача Саша. – Но Ваня утверждал…

Бородач в который раз вздохнул.

– Он много чего утверждает и, что самое забавное, во все верит, хотя и знает, что это далеко не так. Такой уж он человек.

– Не верю! – заявила упрямо Саша. Откуда этот бородач вообще взялся: заявляется и несколькими словами разрушает всю ее жизнь.

Или все иллюзии ее жизни?

– Этот гениальный автопортрет Вани…

– Это не автопортрет, а просто портрет. Потому что он больше на Ван Гога похож, а я на Родена.

Ну да, определенное сходство со знаменитым скульптором у бородача имелось.

Саша сидела, таращась в пустую кофейную чашку. Итак, если верить бородачу, то это ему принадлежит «Ваня Гог» и он автор всех этих подражаний Ван Гогу.

А то, что он спас ее от маньяка, было непреложным фактом, она это теперь знала.

– Но почему Ваня… почему он говорит неправду?

– Ну, это не то чтобы неправда, хотя и не совсем верно. Просто он так видит реальность и так живет. Причем так будет всегда. Мне ли не знать. Поэтому я и спрашиваю: это то, чего ты хочешь?

Саша закричала:

– Да кто вы… кто ты такой?!

– Его брат.

Ну да, это был тот самый старший брат, пусть и сводный, страдавший с рождения диабетом, которого Ваня упоминал нечасто и неохотно и с которым она до сих пор не познакомилась. Оказалось, что все же видела его: брат-бородач приходил каждый вечер в заведение, ему и принадлежавшее, на стенах которого висели картины, им же и написанные.

Сводного старшего брата звали Илья.

Ваня, с которым она завела разговор о его брате, и слышать ничего не хотел.

– Ах, Илюха, ты с ним познакомилась наконец?

Ну да, они были знакомы, но односторонне: он ее знал, а вот она его нет.

Во всяком случае, до сегодняшнего дня.

– Почему ты меня ему раньше не представил? Я, в конце концов, твоя девушка? И вообще, он же твой брат и владеет «Ваней Гогом», а ты всюду твердишь, что это твое заведение.

Ваня, поцеловав ее, заявил:

– Ну, малышка, разве я твердил? Просто люди так считают, а я их не разубеждаю. Ты что, думаешь, было бы лучше, если бы Илюша стал лицом «Вани Гога»? Наш сумрачный, молчаливый бородач, от которого даже кошки в проулке шарахаются?

Ну да, Ваня был прав, как всегда. И это-то Сашу вдруг начало бесить.

Потому что Ваня всегда был прав: по крайней мере, по собственному убеждению.

– А зачем ты сказал, что картины твои?

Ваня мягко улыбнулся.

– Ну, они мои, потому что он мне их сам подарил. Я же не говорил, что я их автор.

У него на все был готов ответ.

– Ты сказал, что это ты… – Она запнулась. – Что ты спас меня, а на самом деле это был он…

Заключив Сашу в свои объятия, молодой человек заявил:

– Ну, разве я так говорил, малышка? Просто тебе так хотелось думать, потому что ты любишь меня, ведь так?

Ведь так?

Саша чувствовала, что на глазах у нее выступили слезы. Ну да, наверное, по-своему любит. Но как его можно было любить – и в то же время не любить.

Ваня тем временем утешал ее, целуя:

– Я же говорил тебе, что неидеален. Ну, иногда меня заносит, малышка, но тебе же все равно со мной хорошо. Или ты думаешь, что тебе было бы лучше с Илюхой?

Только сейчас Саша поняла, что брата-бородача зовут так же, как и ее отца и как дедушку.

Иван Гогурин – и Илья Гогурин.

Она пожала плечами, а Ваня заявил:

– Нет, не было бы! С ним вообще никому не хорошо. Он сам человек неплохой, но ему никто не нужен. А мне нужна ты!

И вдруг заявил:

– А выходи-ка за меня замуж! Ты ведь согласна?

И Саша, сама того от себя не ожидая, вдруг выпалила на это его внезапное предложение руки и сердца:

– И выйду!

А потом всю ночь думала, правильно ли она сделала, дав согласие стать женой Вани.

Ну да, она его любила, а вот он ее? Можно было спросить, конечно, и так: он ее любил, а она его?

Или даже: любили ли они друг друга?

Да, ей с ним было хорошо все эти прошедшие месяцы, но значило ли это, что так будет всю жизнь?

Только что вот есть вся жизнь: то она есть, то вдруг закончится.

Может, пора ей перестать ломать голову и просто начать жить?

Поэтому да, она выйдет за Ваню замуж.

Причем как можно быстрее.

Весть о том, что они сочетаются законным браком, вдруг сделалась в одночасье известна всей тусовке, и все посетители «Вани Гога» стали на разные лады поздравлять их.

Не поздравил только один: брат Илья.

Впрочем, он был не посетитель, а владелец.

Они подали документы в ЗАГС, и даже дата была уже назначена. Саша знала, что Ваня планирует грандиозное торжество, и делала вид, что ей ничего не известно.

Бородач Илья наконец принес свои поздравления.

– Вот мой вам подарок, – и он презентовал ей портрет Саши, на котором она была представлена на манер «Золотой Адели» Густава Климта.

– Вот это да! – произнесла девушка, поразившись проработке деталей и невероятной ауре собственного портрета. – Ты меня такой видишь?

Илья, потупив взор, внезапно произнес:

– Он не сделает тебя счастливой. Выходи лучше за меня.

Саша подумала, что ослышалась, но бородач упорно повторил:

– С ним будет хорошо, но недолго. Тебе нужен не он, а я!

Возвращая ему собственный золотой портрет, Саша заявила:

– Думаю, он тебе больше нужен, чем мне. Я, так и быть, не стану говорить Ване о твоем предложении, но сам понимаешь, что принять этот подарок я не могу.

– Но почему?

Вопрос застал ее врасплох. В самом деле, почему?

Почему она так скоропалительно выходит замуж за Ваню, как будто…

Как будто от чего-то бежит?

От своей тоски по Федору?

От своей необустроенной жизни?

От страха перед будущим и ужасов прошлого?

От чего?

– Ты ничего не понимаешь! – заявила она, и Илья тихо сказал:

– Думаю, что понимаю, но ты объясни. Почему он, а не я? Если тебе так надо выйти замуж, то выходи за меня, а не за него. Да, у меня диабет, но пусть тебя это не смущает…

Саша растерянно повторила:

– Ты ничего не понимаешь…

И, чувствуя, что слезы струятся у нее по щекам, развернулась и опрометью выбежала из «Вани Гога».

А что, если Илья понимал все как раз лучше всех и уж точно лучше ее самой?

Она направилась к себе домой, чувствуя, что у нее болит голова. Открыв дверь, она вдруг поняла, что в квартире – в кои-то веки! – никого нет.

Все гости, эти прелестные дармоеды, которые заполонили ее жилище с легкой руки Вани и при ее попустительстве, вдруг куда-то испарились.

Вот бы так было всегда!

И Саша подумала, что, если она выйдет замуж не за Ваню, а за Илью, никаких толп бездельников в их квартире не будет.

Вернее, в ее квартире.

Автоматически подбирая грязные безразмерные мужские трусы и соскребая с ковра втоптанную туда раздавленную темно-синюю, почти черную, губную помаду, Саша вдруг услышала приглушенные голоса из ванной.

Ну да, похоже, там снова кто-то плескался, поди очередная рыжеволосая наяда, и, судя по всему, даже не одна.

В самом деле, почему она должна терпеть это? Неужели если она станет женой Вани, то весь этот веселый, но такой утомительный карнавал жизни будет продолжаться, пока она не сойдет с ума?

Видимо, да.

Руки были в помаде, и Саша поняла, что настало время выпроваживать незваных гостей.

Надо же когда-то начинать. Почему бы, собственно, не сейчас?

Поэтому она рванула дверь ванной и зашла внутрь.

Так и есть, в ванной плескались два человека. Только отнюдь не рыжеволосая наяда и даже не блондинистая или чернобровая.

Это были два молодых человека, одним из которых являлся Ваня.

Ее Ваня.

Весь ее запал немедленно улетучился, Саша уставилась на двух сидящих в ванне и покрытых мыльной пеной мужчин.

– Здрасте. Меня зовут Саша, – произнес вежливо белобрысый молодой тип, которого нежно сжимал в мускулистых объятиях ее Ваня.

Или совсем даже не ее?

– Приятно познакомиться, Саша. Меня, не поверите, тоже зовут Саша!

Она выбежала из ванной, чувствуя, что ее душит – но не слезы, а смех.

Ну да, Ванечка был далеко не идеальный, и упрекать его было не в чем, он ее предупредил.

Так сказать, «неидеальный муж».

Муж, который объелся груш, ну или прочих плодов с древа сексуального познания.

В ее ванне.

– Малышка! Подожди! Черт побери!

Из ванной раздался грохот падения – видимо, Ваня, выкарабкиваясь, поскользнулся и упал.

Послышались причитания и вопли. Саша продолжала смеяться, вдруг осознав, что едва не плачет.

– Ой, я ногу сломал! Помогите!

С трудом заставив себя не смеяться и не плакать, Саша постучала в дверь своей ванной и спросила:

– У вас все в порядке?

Оказалось, что нет: в самом деле, имел место перелом ноги, только не у Вани, а у молоденького Саши, с которым он принимал ванну.

Причем перелом, как имела возможность убедиться Саша, приключился открытый, с торчащей костью. Пока она приводила молодого человека, лежавшего голым на коврике, в чувство при помощи коньяка, вокруг нее вился Ваня, все гудевший:

– Малышка, ну, это просто шалости! Поверь, я люблю тебя, и секс у нас такой клевый, ты ведь сама знаешь!

Ну да, что правда, то правда: пожаловаться она не могла. Но, не исключено, столь же клевый секс у Ванечки был и с тем самым Сашей, который, стеная и закатывая глаза, лежал на коврике в ее ванной.

– Малышка, да брось ты его! Нам надо поговорить!

Наверное, им в самом деле надо было поговорить, но бросать юного Сашу, который корчился в муках на коврике ее ванной, девушка не собиралась.

– Ему нужна помощь!

Ваня схватил ее за руку.

– А мне нужна ты – и только ты! Он сам ко мне лез и соблазнял, тут бы и мертвый не устоял! А я не мертвый, а молодой мужик!

Внезапно словно пелена упала с глаз Саши: она имела дело не только с очаровательным и полностью лишенным совести, но и с невосприимчивым к чужим страданиям субъектом.

При этом таким милым, страстным и всеми любимым – как ею самой, так и этим вот стенавшим на коврике в ее ванной Сашей.

Ну да, неидеальный, это факт, но зачем он ей нужен – такой. Как друг, быть может, да, но как муж…

Отчего-то Саша снова вспомнила о Федоре.

Нет, не ее Федоре и не ее Ване.

И почему ей так не везет с молодыми людьми?

– Твоему знакомому нужна помощь, – продолжила она. – Звони в «03».

Ванечка заявил:

– Забудь ты о нем, все дело только в нас!

Забыть о человеке с переломанной ногой, который лежал на коврике в ее ванной?

Саша, не слушая, что вещает Ваня, подошла к телефону и набрала нужный номер.

Нет, Ванечку она не разлюбила – если вообще любила. Наверное, все же больше да, чем нет.

Просто вдруг поняла, кем он является на самом деле. И то, что она увидела, не очень ей понравилось.

Вернее, даже совсем не понравилось.

Ну просто совсем.

И дело не в его водных процедурах с молодыми людьми. Наверняка он так же плескался с наядами – и не только рыжеволосыми.

Просто зачем ей черствый, любящий только самого себя и невосприимчивый к чужой боли муж?

Вот именно: ни за чем.

Ваня все пытался ее умаслить. Посыпал голову пеплом и пытался вернуть ее расположение. Не понимая, что относится она к нему точно так же, как и до этого.

Просто становиться его женой она на намеревалась – да и спать с ним тоже не хотела.

Точнее, хотела, но дала себе слово, что не сделает этого.

Потому что, не исключено, велеречивый Ванечка, у которого была альтернативная правда, по своей грандиозности превосходившая истину, сумеет-таки убедить ее, что черное – это белое, а белое – черное, и она, дав слабину, все же отправится с ним в ЗАГС.

Или, по крайней мере, позволит его знакомым-дармоедам вновь заполонить ее квартиру.

Их оттуда Саша выставила, однако, оставшись одна, ощутила грусть.

Ну да, что ни говори, у всей этой пестрой гоп-компании были свои прелести.

Поэтому после двухнедельного перерыва она наведалась в «Ваню Гога».

Ванечка, как она знала, снова поехал по бабам, а когда вернулся и полез с поцелуями, выяснилось, что у него появилась новая подружка, вечно матерящаяся юная рокерша.

– Но люблю я только тебя и брошу ее сразу же, как ты только захочешь! – признался он, пытаясь тискать Сашу в коридоре.

Она не сомневалась, что это так, но возвращаться к прежним отношениям не хотела.

– Думаю, что тебе нужен кто-то, кто будет следить за порядком в «Ване Гоге» и за тем, чтобы все шло своим чередом. Ты ведь не против, чтобы я взяла на себя эти обязанности?

Воссияв, Ванечка чмокнул ее и, уверенный, что это начало их нового сближения, унесся прочь со своей рокершей, показавшей Саше сразу аж два средних пальца (с обгрызенными, покрытыми черным лаком ногтями).

Никакого сближения не будет – и ЗАГСА, конечно, тоже.

Пусть идет туда со своей рокершей: может, ей понравится принимать ванну со своим мужем и его любовником.

Вспомнив, что ей надо навестить этого самого незадачливого любовника, которого на днях выписали из больницы, Саша, взглянув на часы, отправилась на кухню.

Что ни говори, но жизнь в «Ване Гоге» шла своим чередом.

– Ты правильно сделала, что отказалась стать его женой, – заявил Илья через некоторое время. С ним об отмене свадьбы она не говорила и точно не хотела этого делать.

Саша усмехнулась.

– Но все же твердят, что это Ванечка меня бросил ради своей рокерши, у которой отец, как выясняется, главный гаишник Питера. У Ванечки, как я вижу, губа не дура.

Ну да, если уж рокерша, то с отцом-главментом.

Бородач Илья ответил:

– Раз он так на каждом углу твердит, значит, все с точностью до наоборот.

Похоже, она предвзято относилась к бородачу: человеком он был явно прозорливым.

– А теперь со своей новой пассией носится, а она тебе в подметки не годится.

– Ты что, захочешь, чтобы я снова сошлась с твоим сводным братом? – спросила Саша, и Илья качнул головой.

– Ему, кроме него самого, никто не нужен, мы это оба знаем. Но ты теперь свободна, поэтому… – Он замялся и добавил: – Выходи за меня!

Час от часу не легче! Не один брат Гогурин, так другой прикладывал неимоверные усилия, чтобы затащить ее в ЗАГС.

– Спасибо за крайне лестное предложение, но лучше не надо.

Нет, если Ванечку она любила, хотя и понимая, что он пройдоха, то к бородачу Илье она не испытывала ровным чувством ничего.

А ведь жизнь ей спас именно он.

– Точно не надо? – спросил он, тяжело дыша, и Саше даже стало его жаль.

Ну, совсем чуть-чуть.

– Думаю, что точно. Но я польщена твоим предложением и благодарю тебя за него. Но, думаю, дружной семьей нам так вместе и не жить.

Нет уж, сначала Федор, потом Ваня, а теперь Илья.

Это было бы чересчур!

Потянулись месяцы, полные однообразных действий. Квартира – «Ваня Гог» – квартира. Саша подала документы на отчисление: нет, в Репинку она уже никогда не вернется.

Потому что зачем?

Город, бывший Ленинградом, стал официально опять Санкт-Петербургом, они дружно отпраздновали в «Ване Гоге» новый, 1993 год, а Ванечка расстался со своей рокершей, которой отец строго-настрого запретил выходить замуж за невесть кого и, по слухам, даже отобрал паспорт.

Вроде бы она не была несчастна – но была ли она счастлива? Впрочем, кого это интересует; живи себе, и все.

Вот именно, живи.

По ночам Саша часто лежала с открытыми глазами, вспоминая прошлое. И чаще всего к ней приходили мысли о Федоре.

Где он сейчас, как он?

И с кем…

После шумной и утомительной смены в Рождество Саша наконец, заявившись домой, приняла душ (в той самой легендарной ванне: другой-то не было) и упала в постель.

Телефонный звонок разбудил ее, и она, резко подскочив, вдруг решила, что звонит дедушка.

И поняла, что тот скоро уже год как мертв.

Дедушку убили.

На проводе был бородач Илья, причем такой, каким она его еще ни разу не слышала: плачущий и истеричный.

– Ваня, Ванечка… С ним что-то не так. Приезжай сюда…

И повесил трубку.

Она даже не знала, куда именно ехать, но, сразу же собравшись, направилась в «Ваню Гога».

И, завидев «скорую», почувствовала, что ей делается дурно.

К Ване ее пропустили, когда она сказала, что его невеста. Ну да, и без пяти минут жена.

И стала бы ею, не заявись она тогда в неурочный час домой. Или как раз в урочный?

Все эти мысли теснились в ее голове, когда она, продравшись сквозь гудящую толпу (отчего-то весть о том, что с Ванечкой что-то приключилось, мгновенно распространилась по Питеру), наконец оказалась в той самой комнате, где когда-то пришла в себя после нападения маньяка.

Там, на все той же продавленной софе, он и лежал: с голой грудью, растрепанными волосами и таким одухотворенным лицом: прямо как ангел с фресок Фра Анджелико или картин Антонелло да Мессина.

И абсолютно, ну просто полностью мертвый.

Она уловила разговор фельдшера и водителя из коридора:

– Ну, типичный передоз, когда мы приехали, он был по крайней мере два часа мертв. Тут уже ничего не поделаешь, вот она, позолоченная молодежь! Теперь вот ментов надо дожидаться…

Саша задела ногой коробочку, как две капли воды похожую на ту, которую она выбросила тогда с балкона.

Ванечка быстро нашел себе новую: он всегда в своей жизни находил себе все новое.

В жизни, которая так нелепо завершилась.

Опустившись рядом с ним на колени, Саша поправила его густые волосы и поцеловала в холодеющий лоб. А затем заплакала, положив голову на голую грудь.

Бородач Илья все никак не желал поверить, что его сводный младший брат умер. Спрашивал, что говорят врачи. Прерывал ее, когда Саша пыталась донести до него правду.

А потом (к тому времени тело уже забрали, а всех зевак она выпроводила вон, и они остались в «Ване Гоге» одни), усевшись за стол, вдруг опустил на него свои большие руки и заплакал как ребенок.

Саша не стала его утешать, только отправилась на кухню и сделала для него кофе. Ставя перед Ильей чашку, она сказала:

– Не могу обещать, что такой же вкусный, как у тебя.

Тот, все еще плача, отхлебнул и, скривившись, заявил:

– Отвратительный!

И заревел пуще прежнего.

Брата он, несмотря на все их разногласия и несхожие представления о жизни, любил, да еще как. И Саша вдруг ощутила, что испытывает к этому плачущему бородачу с диабетом симпатию.

Или даже больше?

– «Ваню Гога» сегодня придется закрыть, я позабочусь… – пробормотала она, а Илья заявил, сверкая глазами:

– «Ваня Гог» сегодня будет открыт, как и всегда!

Вздохнув, он произнес:

– Они ведь все равно придут и выломают дверь, если она будет на замке. Они его все любили, как и мы с тобой, ведь правда?

Саша кивнула.

– А ведь, что ни говори, Ванечка поступил гениально: просто взял и умер молодым.

– Что ты такое говоришь! – девушка была шокирована. – Ему не было и двадцати пяти!

– Было. Ванечка из клуба «27». Он о своем возрасте, как и обо всем прочем, врал. Получил удовольствие от жизни – и помер. Вот бы нам всем так!

Он снова заплакал, и Саша попробовала кофе, который сварила ему.

Ну да, Илья прав: отвратительный.

– Может, ты приготовишь, у тебя лучше получается, – попросила она, понимая, что ему надо чем-то заняться.

Он и приготовил. И, попивая чудный кофе, она вспоминала Ванечку: невыносимого, но такого любимого.

И теперь безвозвратно мертвого.

Похороны (уже третьи за последние месяцы в жизни Саши) превратились в грандиозный спектакль, который пришелся бы покойному по вкусу.

Его гроб на Северное кладбище эскортировали рокеры на мотоциклах, а перед открытой могилой прошел импровизированный рок-концерт.

А потом имела место грандиозная попойка в «Ване Гоге», и трезвыми под конец остались только два человека: Саша, которая всех обслуживала, и бородач Илья, который по причине своего диабета ни капли не пил.

Когда же все ушли и они остались среди Содома и Гоморры из грязных тарелок, пустых бутылок и разбитых рюмок, Илья произнес:

– Это финальный аккорд, больше «Ваня Гог» не откроется.

Саша, не веря своим ушам, заявила:

– Нет, ты не можешь так поступить! Это же… – Она запнулась, подбирая аргументы. – Это же память о твоем брате!

Бородач только качнул головой.

– О чем память? О том, что он тут в Рождество, приняв смертельную дозу наркотиков, умер в подсобке? Думаешь, я хочу, каждый раз проходя мимо двери, вспоминать о том, что нашел его там – мертвым, с пеной у рта?

Саша была уверена, что нет.

– Мы все тут переделаем, эту ужасную софу выбросим, подсобку закроем.

– Мы? – спросил удивленно Илья. – Кого ты имеешь в виду?

Девушка быстро ответила, потому что уже наметила план:

– Мы с тобой! Потому что тебе нужен кто-то, кто мог бы продолжить заниматься «Ваней Гогом», раз ты сам не можешь. А я могу! Я тут все знаю, я все умею. А чего не умею, тому научусь.

Он молчал, и Саша быстро заговорила:

– Если нужны деньги, чтобы войти в долю, то они у меня есть.

Ну да, у нее было много денег: доллары, которые лежали в банковской ячейке, вырученные от продажи двух квартир, питерской и московской.

Илья, внимательно глядя на нее, по-прежнему ничего не говорил.

– Думаешь, я не справлюсь? – смутилась Саша, и бородач произнес:

– Уверен, что ты сделаешь лучше, чем было при Ванечке. Но… – Он собрался с мыслями. – Ты уверена, что тебе надо от жизни именно это? Ты хочешь делать это, словно это твое задание. Он бы на твоем месте так не поступил!

Да, Ванечка, умри она сама или его брат, точно не стал бы пытаться вернуть прошлое.

А она, выходит, пыталась?

– Он был бы нами горд… – произнесла девушка, а Илья усмехнулся:

– Вот уж ни за что не поверю! Скорее счел бы, что мы лохи и дуралеи, раз тратим свою жизнь не на то, чтобы получать от нее сиюминутное удовольствие.

Ну да, Илья, как всегда, был прав.

– А так, выходит, мы будем его рабами даже после его смерти и станем хранить и лелеять память о нем, хотя он…

Саша знала, что он хотел сказать.

Хотя Ванечка этого не заслуживал.

– Значит, закроешь? – спросила она дрогнувшим голосом, и тот, подумав, сказал:

– Если ты мне поможешь, то нет!

Саша, конечно же, помогла, развив невероятно бурную деятельность. Конечно, отсутствие Ванечки компенсировать никто и ничто не могло, но она и не пыталась.

Нарисованный Ильей портрет Ванечки в стиле Ван Гога перекочевал теперь из коридора в зал, на самое видное место.

Ну да, это был своего рода храм Ванечки, и он был тут единственный святой. Даже софу, на которой он умер, из-за непонятного суеверия так и не выбросили.

Дела в «Ване Гоге», несмотря на кончину его звезды, шли как нельзя лучше, Илья в процесс не вмешивался, хотя каждый вечер приходил и, сидя в углу, что-то рисовал в альбоме.

Саша же, убедившись, что у нее все спорится, вдруг задумалась: а что дальше?

Ну да, против своей воли и сама того не желая, она вдруг стала рестораторшей.

Ну или как это там у настоящих бизнесвумен называется.

В течение последующих полутора лет к ней заглядывали серьезные и даже крайне серьезные люди, из тех, чья жизнь и деяния подробно освещались в криминальной хронике бандитского Петербурга ранее в «600 секундах», а теперь на Пятом канале. Они намекали, что не прочь стать ее компаньонами, а в действительности перекупить «Ваню Гога», но переговоры с ними на себя брал Илья – и каждый раз, выходя из подсобки, где и принимал этих самых серьезных и очень серьезных посетителей, сообщал ей, что все остается как прежде.

Но надолго ли?

Забытые и потерянные вещи были прерогативой Саши – их неукоснительно требовалось передавать ей, будь то портмоне, сумочка, новомодный мобильный телефон или даже пакет с жареной курицей.

И все это, включая пакет с жареной курицей, помещалось под замок (ну или в холодильник), где и дожидалось тех посетителей, которые забыли свое имущество в «Ване Гоге». Принцип был жесткий и соблюдался неукоснительно – ничего, даже малейшего пустяка, забирать себе было нельзя.

Увы, кое-кого из персонала, в том числе и классного бармена, быть может самого крутого из всех, что у них были, пришлось за это даже уволить: нечего прибирать к рукам то, что тебе не принадлежит.

В большинстве случаев посетители сами забредали в «Ваню Гога», дабы забрать свое имущество, кое-что находило хозяев через милицию, ну а в тех случаях, когда никто не появлялся и не получалось установить, кому это принадлежало, забытые вещи отправлялись в музей «Вани Гога», где ради хохмы собирались самые яркие экспонаты.

То, что в тот сентябрьский вечер после закрытия «Вани Гога» принес ей один из официантов, в разряд раритетов явно не входило: всего лишь толстый каталог какой-то выставки-аукциона, причем, как оказалось, иностранного.

Отложив каталог в сторону, Саша все посматривала на дверь подсобки, в которой шли очередные переговоры между Ильей и серьезными, на этот раз даже очень серьезными посетителями.

Те с некоторых пор осаждали «Ваню Гога», сначала предлагая и туманно намекая, а потом уже и открыто требуя дать им долю.

И при этом напропалую хвастаясь своими связями с администрацией и силовыми структурами.

Эти типы в черных костюмах и черных же очках (несмотря на ночь) не шутили, и отчего-то Саша испытывала сильный мандраж: вряд ли от них удастся избавиться, как от других.

Что-то засиделись они в подсобке, может, постучать в дверь и невинно осведомиться, не нужны ли им напитки?

Вряд ли это Илье понравится.

Чтобы снять напряжение, она стала листать принесенный ей каталог – ну да, выставка-аукцион в одной из художественных галерей Питера.

Наконец дверь подсобки распахнулась и появился мрачный Илья, за которым вышли господа в черном.

Они даже в подсобке черные очки снять не соизволили.

– А ты подумай, подумай, братан, но только недолго. Потому что, если долго думать будешь, котелок закипит! – заявил один из типов в черном и хлопнул Илью по плечу, будто вбивая его в пол.

Тот никогда не позволял подобной фамильярности по отношению к себе, но в этот раз стерпел.

Значит, дело обстояло далеко не лучшим образом.

От волнения Саша выпустила из рук страницы каталога, тот с мягким шелестом захлопнулся, и ее взор упал на обложку, которую она прежде рассмотреть не удосужилась.

Внезапно всё, даже эти братки в черном (и в темных очках, даже в подсобке ночью), отступило на задний план.

Потому что на обложке была фотография картины, ей отлично известной.

Девочка с лицом, словно сведенным зубной болью, в матросском костюмчике и с леденцом – портрет работы Пикассо.

Саша не помнила, как долго она пялилась на обложку, а потом стала лихорадочно листать каталог зарубежного аукциона.

Так и есть, лот 214, «Девочка в бескозырке», Пабло Пикассо, ок. 1907 года».

Девочка была ее прабабкой, и эта картина входила в коллекцию ее дедушки – и, как оказалось, была всего лишь подделкой.

Крупнейший западный аукцион продавал у себя подделку?

– В этот раз все серьезнее, – услышала она голос Ильи, который донесся до нее как будто через вату. – Были предельно вежливы и откровенны. Если не станут нашей крышей, что, по сути, означает, что они превратятся в подлинных хозяев, то у нас будут неприятности, причем очень и очень большие и очень-очень скоро.

Еще несколько мгновений назад эти слова, несомненно, заинтересовали бы Сашу, но теперь она, их даже и не слыша, все сидела и взирала на лот 214.

Но ведь картины на аукционах подобного уровня всегда проходят экспертизу. Они что, не распознали подделку?

А может, не распознали, потому что никакой подделкой портрет ее прабабки и не был?

Но как же так…

Саша принялась лихорадочно читать абзац, посвященный лоту 214. «Из частной коллекции (США), ранее на торги не выставлялась, упоминается в письме Пикассо Жоржу Браку осенью 1907 г.».

Из частной коллекции в США? Ну да, из частной – ее дедушки, а после смерти дедушки, выходило, из ее.

Только никому она картину Пикассо, конечно же, продавать на аукционе, тем более за рубежом, не поручала.

Потому что Пикассо, который, как она считала, вовсе таковым и не являлся, был похищен в позапрошлом году!

– Нам дали сорок восемь часов. Ну и нам придется принимать решение, Саша…

Та наконец взглянула на Илью и ткнула в репродукцию картины Пикассо в каталоге:

– Это она!

Тот, не понимая, о чем идет речь, присмотрелся.

– А, ну Пикассо «голубого» периода, причем я такого даже не знаю, хотя с его творчеством знаком хорошо. Наверное, один из частных заказов, который всплыл спустя почти сто лет на аукционе, – такое бывает.

Ну да, один из частных заказов: ее прапрабабка, портрет которой в свое время написал Репин, заказала портрет своей дочери Пабло Пикассо в Париже до Первой мировой.

И это была ее картина!

– Это она! – повторила Саша, вдруг понимая, что кричит, и Илья испуганно уставился на нее.

– Она? – переспросил бородач, и Саша выдохнула:

– Да, это все она, доктор искусствоведения Полина Аркадьевна Волкова-Красовская!

В художественную галерею Полины Аркадьевны на улице Чайковского, между Летним и Таврическим садом, той самой докторши искусствоведения, которая, как выяснилось, уже более не работала в Русском музее, предпочтя уйти в арт-бизнес Северной столицы, Саша буквально ворвалась – и ее тут же задержал охранник.

Ну да, у Полины Аркадьевны, которая решила отказаться от невысокой заплаты на престижной должности, теперь была своя шикарная галерея, специализировавшаяся на русском искусстве, и, как и у всех приличных людей, имелся охранник, который как две капли воды был похож на почтивших своим визитом «Ваню Гога» бандюганов: бритый череп, черный костюм и черные очки.

И бугрящийся от кобуры пиджак.

Ну да, как у всех приличных – но Саша отчего-то сомневалась, что Полина Аркадьевна принадлежала к категории таковых.

Очень сомневалась.

Или категория приличности в ее родном Питере за прошедшие годы несколько видоизменились, а она, грешным делом, этого не знала?

– Мне нужна ваша хозяйка! – заявила Саша без обиняков, осматривая галерею: все крайне стильно и явно доходно. У Полины Аркадьевны даже имелся собственный логотип: пасть волка, в которой зубы образовывали ее инициалы: ПВК.

К ней подоспел изящный мужчина в затейливых очках и с белым шарфом, который возжелал знать, кто она такая и назначено ли ей.

Ну да, вход в крутую художественную галерею зевакам с улицы был заказан.

– Мне нужна ваша хозяйка! – заявила Саша. – И не говорите, что ее нет, или что она в отъезде, или что у нее крайне важный клиент. Крайне важный клиент – это я!

Изящный мужчина, пытаясь понять, кто она, городская сумасшедшая или дочка олигарха, произнес:

– А вы касаемо какого объекта?

Усмехнувшись, Саша сказала:

– Пикассо, «Девочка в матросском костюме с леденцом».

И повторила это название по-французски – с великолепным (спасибо покойному дедушке и его парижской гувернантке мадемуазель Флоранс) выговором.

Явно оценив ее французский, изящный мужчина пропел:

– О, сожалею, но вы не по адресу, мы специализируемся исключительно на русском искусстве. По поводу Пикассо вам лучше обратиться к нашим конкурентам. Хотя сомневаюсь, что у них имеется Пикассо. Его шедевров в частных коллекциях и галереях Питера просто нет. Да и всей страны, вероятно, тоже. Вам лучше адресовать свой запрос за рубеж.

– Теперь нет, но были! – повторила Саша и, прикладывая усилия, чтобы не выглядеть уж слишком истеричной, сказала: – Думаю, если вы передадите Полине Аркадьевне мои слова, то она примет меня через пять минут.

Приняла через две.

Причем даже сама выплыла откуда-то из недр галереи – в изящном брючном костюме цвета фуксии, с ярким, безумно дорогим, малиновым шарфиком с золотой нитью и брендом известного парижского дома мод. Из брюнетки Полина Аркадьевна стала платиновой блондинкой – и вся мерцала бриллиантами.

Не самых маленьких размеров.

Ни дать ни взять гранд-дама арт-сцены Питера, каковой эта особа, вне всякого сомнения, и являлась.

А еще, судя по всему, воровкой и мошенницей.

Полина Аркадьевна явно тотчас узнала Сашу, потому что, замахав рукой, на которой цветомузыкой вспыхивали камни, мелодично пропела:

– Пройдемте в мой кабинет!

Хотя бы поздоровалась – вот тебе и манеры питерской интеллигенции.

Кабинет у Полины Аркадьевны оказался попросторнее президентского в Кремле, да и обставлен был получше и с большим вкусом.

Все же потрудился отличный декоратор.

Закрыв за Сашей дверь, ПВК (Саша именовала ее теперь исключительно так) грубо спросила:

– Кто давал вам право вваливаться в мою галерею и устраивать дебош?

Но голос у нее предательски дрожал.

Саша, пройдясь по кабинету, бросила взор на висящие на стенах шедевры русского искусства начала двадцатого века.

– Подлинники или копии? Думаю, подлинники, вряд ли вы будете у себя вешать копии. А вот у меня был подлинник, а вы сказали мне, что копия, вернее, подделка, помните?

Судя по дернувшемуся холеному личику, ПВК, конечно же, помнила.

– Понятия не имею, о чем вы ведете речь!

Врала: как сейчас, так и тогда. Саша еще по пути в галерею раскусила нехитрую аферу, которую провернула с ней ушлая работница Русского музея, а теперь «звезда» арт-сцены Питера: взяв на экспертизу два шедевра, заявила, что это подделки, а потом и эти якобы копии, которые все равно пришлось бы возвращать законной владелице, то есть Саше, вдруг взяли и похитили.

– Неплохо вы устроились, и, предполагаю, в том числе и благодаря «Девочке в матросском костюме с леденцом»? – спросила Саша, подходя к огромному, обтянутому белой кожей креслу за столом мореного дуба и опускаясь в него. – Как сидеть-то классно! Вам галерейный бизнес в копеечку влетел, но она у вас, скромной работницы Русского музея, что самое занятное, была. Получили от продажи за рубеж моего Пикассо, признанного вами подделкой и якобы похищенного?

Ну да, ПВК продала картину за большие деньги кому-то из иностранцев, а те, в свою очередь, предложили ее известному аукционному дому, за еще бóльшие деньги.

ПВК со злобой взирала на нее, тяжело дыша и сверкая бриллиантами.

– А Репина тоже сбагрили за рубеж или он у вас здесь висит? Если здесь, то я его заберу, потому что он мой!

Галеристка, наконец обретя дар речи, заявила:

– Понятия не имею, о чем вы говорите! Какой такой Пикассо, какой такой Репин.

Конечно же, имела.

– Какая у вас, однако, дырявая память, Полина Аркадьевна. Не Альцгеймер у вас, случаем? Ничего, правоохранительные органы как в России, так и за границей все выяснят, в том числе и вашу роль в этой истории. Никакого ограбления у вас на даче тогда ведь не было, вы все инсценировали?

ПВК заявила:

– Вы сошли с ума! Вам в психушке самое место!

– А вам в колонии строгого режима, где вы и окажетесь: я вам это гарантирую!

Саша, которой доставляло неслыханное удовольствие третировать эту несносную особу, укравшую у нее две самые любимые и важные картины ее жизни, крутанулась в кресле – и потеряла дар речи. Потому что на стене за ее спиной висел – нет, не портрет дедушкиной бабушки работы Репина, а шедевр Михаила Врубеля.

Вскочив, она подбежала к небольшому полотну и потрясенно произнесла:

– Это же «Демон изнывающий». Один из врубелевских демонов.

И единственный, который был в дедушкиной коллекции, тогда похищенный.

Развернувшись, Саша отчеканила:

– Вы не только причастны к похищению у меня Пикассо и Репина, но, выходит, и к краже коллекции моего дедушки?

Дедушки, которого при этом ограблении убили.

ПВК молчала, ничего не говоря, только губы у нее слегка дрожали: от страха.

– Вы хотите сделать чистосердечное признание? Если да, то теперь самое для этого время. Думаю, суд это учтет.

Саша попыталась снять со стены «Демона изнывающего», но не успела это сделать, потому что в дверь уже стучали.

– Полина Аркадьевна, сигнал тревоги, что кто-то двигает картину у вас в кабинете! Все в порядке?

Резко распахнув дверь, ПВК ткнула в Сашу, замершую с картиной в руках, и завизжала:

– Она пыталась ее украсть! Вызывайте ментов!

Оказать сопротивление охраннику Саша не смогла: тот ее выволок из кабинета ПВК и запер в женском туалете, окна которого были забраны решеткой.

Когда ее наконец выпустили, Саша узрела людей в форме и повеселела. Ну что же, если Полина сама напрашивается, то ей прямая дорога в тюрьму.

И еще до того, как ей задали хотя бы один вопрос, Саша заявила:

– Она пытается вас уверить, что я намеревалась украсть у нее в кабинете картину? Как бы не так! Эту картину украли у моего дедушки, академика Каблукова, вы ведь слышали о похищении его коллекции картин? Так вот, врубелевский «Демон изнывающий» – одна из картин моего дедушки.

ПВК, уже снова невозмутимая и надменная, пропела:

– Внучка покойного академика Каблукова, которую я когда-то знала, увы, под воздействием случившейся с ее дедушкой жуткой трагедии везде видит то, чего в реальности нет. Например, существование «Демона изнывающего» Михаила Врубеля известно только из переписки художника, а сама картина считается утерянной. Что же касается коллекции академика Каблукова, то, как писали в прессе, у него даже не было перечня картин: видимо, он все держал в голове, которую размозжили при ограблении. И, соответственно, так достоверно и неизвестно, какие именно полотна составляли эту коллекцию и что было похищено.

Она была права: Саша поняла, что оперативники верят не ей, растрепанной и нервной девице, зашедшей в престижную галерею с улицы, а уверенной в себе и давящей собственным авторитетом (и блеском бриллиантов не самого маленького размера) ПВК, владелице этой самой галереи.

– Но если, как вы утверждаете, «Демона изнывающего» в природе не существует, то что висит у вас на стене в кабинете?

ПВК широким жестом пригласила пройти в кабинет:

– А вот давайте вместе и посмотрим, что именно!

Они прошествовали в кабинет, и на той же самой стене, где до этого висел «Демон изнывающий», висел теперь какой-то урбанистический пейзажик.

– Они спрятали краденую картину и поместили на ее место другое полотно! – ахнула Саша. И, обращаясь к оперативникам, взмолилась: – Устройте обыск, «Демон» должен быть здесь…

Один из оперативников, что постарше, взяв Сашу за локоток, отвел в сторону.

– Ты того, не бузи! Полина Аркадьевна – дама серьезная, а ты кто такая? И вообще, нас вызвали, потому что ты пыталась украсть у нее ценную картину, свидетели имеются…

Раздался мелодичный голос ПВК:

– Я просто хочу, чтобы вы выпроводили эту истеричную молодую особу прочь. Нет, составлять протокол, умоляю, не надо, и подавать заявление я не намерена – не хочу калечить этой юной истеричке всю жизнь!

Какая, однако, добрая воровка!

Еще бы, если будет суд по обвинению в попытке кражи картины, пусть хотя бы даже этого пейзажа и нет (что наверняка подтвердит охранник ПВК, который во всем слушается хозяйку), то волей-неволей придется выслушать и версию Саши, и, кто знает, может, это еще выйдет ПВК боком.

Шума ей явно не хотелось, поэтому она и разыгрывала из себя милостивую хозяйку арт-галереи.

Арт-галереи, в которой висели ворованные картины.

– Она причастна к похищению коллекции моего дедушки! Одна из них висела у нее в кабинете! Задержите ее, увезите на допрос!

Но никто ни задерживать, ни тем более увозить на допрос ПВК не собирался.

Оперативники отбыли восвояси, а охранник вытолкнул Сашу из дверей галереи, прошипев вслед:

– Еще раз появишься и отчебучишь что-то подобное, я из тебя фарш сделаю и собакам скормлю.

Саша не сомневалась: скормит.

О произошедшем она взахлеб поведала Илье, который, выслушав ее сумбурный рассказ, подвел итог:

– Итак, ты проникла в чужую галерею, попыталась снять со стены подключенную к сигнализации картину и едва не оказалась арестованной?

Саша мрачно кивнула.

Бородач, потрепав ее по плечу, сказал:

– Обещай мне, что больше такого делать не будешь!

Саша отрицательно качнула головой.

Вздохнув, Илья сказал:

– Ладно, верю и понимаю. Ну да, эта тетка причастна к краже коллекции твоего дедушки, но доказать ты это все равно не можешь.

Саша заявила:

– И Репина с Пикассо прикарманила, а за счет выручки наверняка свою галерею и открыла. Выходит, это моя галерея!

Илья пробормотал:

– Ну, галерея ее, а у нас есть «Ваня Гог». Но и того лишимся, если не примем правильное решение.

Саша вспомнила об ультиматуме очень серьезных людей.

– Почему все приходят и хотят забрать то, что принадлежит другим?

Вопрос, как она понимала, был наивный.

– Потому что так устроена жизнь, Саша. Так что же делать с предложением?

Девушка воинственно заявила:

– То же, что и с предыдущими: отвергнуть! Пусть все эти любители чужого добра катятся отсюда прочь!

Илья с сомнением взглянул на нее.

– Ну, они обещали, что если я откажусь, то будут последствия.

– А если примешь, то нет? Нет, с бандитами на сделку идти нельзя!

Илья вдруг поцеловал ее.

Все эти полтора года после двух его неудачных предложений руки и сердца, отвергнутых ею в самом начале, Илья никаких попыток к сближению не предпринимал.

И вот теперь он просто взял и поцеловал ее.

– Извини, – он был явно смущен.

– Да ничего! – заявила Саша, вдруг осознавая, что… что этот поцелуй ей понравился.

– Ты точно меня простишь? – все еще допытывался он, а Саша, несколько мгновений подумав, ответила:

– Прощу, если поможешь мне в одном деле.

– В каком? – спросил тот, и Саша усмехнулась:

– Проучить Полину Аркадьевну.

Саша знала, что Илья был гениальным копиистом. Более того, он не просто копировал, он создавал шедевры в стиле того или иного художника, которые этот мастер вполне мог бы создать сам.

Особого дохода это не приносило, хотя Илья и продавал кое-что туристам и регулярно подавал заявки на зарубежные гранты и стипендии.

Да и «Ваня Гог» поглощал слишком много времени, потому что после смерти Вани все изменилось и у Ильи не было больше возможности сидеть в углу и черкать в альбоме – надо было заниматься заведением.

И в том числе ездить по бабам.

Но свои занятия живописью он не забросил, и теперь это было Саше только на руку.

Разложив в одной из подсобок, где он держал свои причиндалы, большой постер, на котором была изображена группка красных и зеленых коней, купающихся в желтом пруду, Саша спросила:

– Ты сможешь скопировать это?

Окинув профессиональным взглядом постер, Илья возразил:

– Ну, это не так-то просто! Надо сначала изучить оригинал. Потом детали оригинала, потом репродукции с оригинала, надо быть знакомым с техникой художника, с его манерой письма и…

Саша бухнула перед ним большой фотоальбом и сказала:

– Вот и изучишь! «Кони на водопое в желтом пруду» Петрова-Водкина.

Илья кивнул и ответил:

– Ну да, я сразу понял, чья работа. Но полотно не особо известное…

Саша подтвердила:

– Созданное им в 1912 году, пережившее революцию, Гражданскую войну, сталинские чистки и сменившее ряд владельцев. Последней из которых была вдова легендарного советского маршала, скончавшегося не так давно, а вот нынешней владелицей картины стала кто? Ну, предположи?

Илья пожал плечами, а Саша, уже знавшая эту историю из прессы, сказала:

– «Коней на водопое в желтом пруду» заполучила теперь наша старая знакомая, Полина Аркадьевна. Уж как она убедила старушку продать ей полотно и за какую сумму, неведомо. И убедила ли… Старушка теперь уже все равно сказать ничего не может, так как отдала богу душу. Может, и не без помощи Полины Аркадьевны, я это вполне допускаю.

Саша в самом деле это допускала: кто украл, тот и убьет, чтобы украсть.

Ее дедушку тоже убили ради картин.

– Но факт остается фактом: ПВК на вполне законных основаниях стала единственной наследницей небольшого собрания картин старушки, а жемчужиной этой коллекции являются, конечно же, «Кони на водопое в желтом пруду».

Илья кивнул, слушая ее вполуха, явно уже увлеченный новой художественной задачей, перед ним поставленной.

– Но нам-то что? Ведь «Кони» не входили в коллекцию твоего дедушки?

– Не входили, – ответила Саша, – но Полина забрала у меня Пикассо и Репина, а я заберу у нее «Коней».

Уставившись на нее, Илья спросил, почесывая бороду:

– Но как, украдешь? Будет же следствие, это станет новым резонансным питерским ограблением…

Саша, уже все продумавшая, ответила:

– Украдем, но так, что никто ничего не заметит, до поры до времени во всяком случае, и заодно проучим Полину. Мы подменим «Коней»: подлинник на копию.

– Копию? – спросил, морща лоб, Илья. – Но откуда она возьмется?

Саша с триумфом ответила:

– Ты нарисуешь. – И поцеловала его.

Убедить Илью создать копию «Коней на водопое в желтом пруду» оказалось проще, чем она думала. То ли поцелуй помог, то ли просто в нем взыграло творческое самолюбие.

– Знаешь, ведь то, что мы планируем, это преступление!

– Да, знаю.

– Даже не одно, а сразу целая цепь: подделка, замена, кража…

– Ну да. Если поймают, то срок навесят большой.

– Гм, и ты, внучка академика, говоришь об этом просто так, как о пустяке?

– Да, говорю. Потому что и внучки академиков, если уж на то пошло, сидят в колониях. Но наша задача – не самим туда попасть, а Полину упечь.

То, что дедушкиных картин уже не вернуть, Саша поняла и смирилась с этим. Даже «Демона изнывающего» Полина наверняка уже вывезла из галереи. А другие полотна наверняка давно осели в частных коллекциях и даже оказались на аукционах за рубежом.

Полина была права: списка картин, украденных у дедушки, элементарно не существовало, а даже если и был, то что дадут одни названия картин? Требовались фотографии, документальные свидетельства того, что эти полотна были частью коллекции академика Каблукова, возможно, заключения экспертов.

А ничего этого предъявить Саша, конечно же, не могла.

Нет, она не была воровкой или грабительницей – она всего лишь пыталась вернуть себе то, что украли у нее.

И украла Полина, кто же еще!

– А как ее упечь? Ну, подменим подлинник на точную копию, и что?

– Думаешь, не вскроется? Конечно, вскроется. Потому что следующий владелец наверняка затребует новую экспертизу. А если нет, то можно анонимно намекнуть, что ему продали отнюдь не оригинал. И выяснится, что ему всучили подделку. Тем более копия будет хоть и высококлассная, но легко выявляемая. Потому что времени, чтобы делать высококлассную, не отличимую от оригинала, нет, да это и не входит в наши задачи. Надо, чтобы тайное стало явным. А когда так случится, причем скоро, то все зададутся простым вопросом: а кто был предыдущим владельцем? Наша красавица Полина Аркадьевна!

Илья, с явным страхом глядя на нее, произнес:

– Да ты целый криминальный план разработала!

Саша улыбнулась.

– Ну да. Если уж идти на дело, то до конца. Или… Или ты не хочешь?

Она знала, что захотел. Чтобы испытать и самого себя, и свое мастерство.

И потому, что она попросила.

– Нет, хочу. Так что если на скамье подсудимых окажемся, так вместе.

Саша снова поцеловала его – и не в знак благодарности или, боже упаси, стимула, а потому, что ей так хотелось.

И, наблюдая за тем, как Илья изучает фотоальбом, в котором имелись репродукции «Коней» Петрова-Водкина, Саша вдруг поняла: а ведь она его тоже любит.

Наверное, уже давно.

Нет, не так, как Федора и иначе, чем Ванечку.

Но любит.

Илья был такой… надежный. Добрый. Хороший.

Человек, на которого можно положиться в любой ситуации. Тот, кто тебя всегда спасет и выручит.

В общем, идеальный муж?

Чтобы не отвлекать мастера от творческого процесса, разговор с посланцем очень серьезных людей, заявившимся в «Ваню Гога» в условленное время, она взяла на себя.

Тип в черном сверлил ее грудь взглядом, и Саша, чувствуя, что ей с каждым мгновением делается все неприятнее, решила не затягивать криминальное рандеву.

Потому что буквально в паре метров их ждал криминал покруче – в подсобке, где Илья трудился над «Конями».

– В общем, я встретилась с вами сегодня, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие: у вас вышел полный облом. Надеюсь, я правильно сформулировала на понятном вам языке, милейший?

Милейший, дернувшись, заявил:

– Ты того, мужика сюда своего бородатого давай, с бабами мы не говорим!

– О, вы, я смотрю, не приверженец гендерного равноправия. Какая, однако, беда. Так вот, мой, как вы изволили выразиться, бородатый мужик велел вам передать: идите вы в баню!

Тип оскалился.

– А если ваша шарашка вдруг сгорит?

В тон ему Саша ответила:

– А если вам на голову кирпич упадет? Ведь всяко бывает…

Осмотревшись по сторонам, словно считая, что их могут подслушивать, тип заявил:

– И вообще, вас предупреждали! Пеняйте на себя! Даем вам еще двадцать четыре часа, чтобы передумать, а потом…

Саша любезно добавила:

– А потом суп с котом, хотя крайне мило с вашей стороны. Кстати, супа с котом предложить не можем, но не хотите чего-либо за счет заведения?

Отшив представителя очень серьезных людей, Саша зашла в подсобку и долго наблюдала, как Илья работает над эскизом «Коней», ощущая, что присутствует при создании шедевра.

Хотя бы и фальшивого.

– А они точно нам неприятностей не доставят? – поинтересовалась Саша, и Илья ответил:

– Точно, потому что я говорил с кем надо из наших других друзей, они уверили, что мы смело можем отвечать отказом.

И добавил:

– А вот тут я бы вместо кобылы нарисовал жеребенка. Как думаешь, может, поправить Петрова-Водкина?

Поцеловав его в затылок, Саша ответила:

– Лучше не надо, а то план провалится.

– Знаешь, скучно рисовать то, что уже есть, лучше нарисовать то, чего не было, но вполне могло бы быть!

Вновь чмокнув его, Саша заявила:

– Знаю, что ты любишь дорисовывать великих мира сего, но в этот раз нужно всего лишь скопировать. Так что безо всяких жеребят!

Предстояло заняться вопросом подмены. Ни она сама, ни Илья осуществить такое были, конечно же, не в состоянии, но имелся на примете у Саши один завсегдатай «Вани Гога», который обладал определенными познаниями в подобного рода делах.

Она не стала ходить вокруг да около, так ему и сказала:

– Нужно одну картину в хорошо охраняемой арт-галерее заменить на другую. Это реально?

Тот, попивая свое любимое темное пиво, промолвил:

– В этом мире все реально, даже то, что фантастично.

Саша вздохнула.

– И во сколько… во сколько это обойдется?

– Думаю, в пожизненное право бесплатно у вас столоваться. А что, деньги мне не нужны, а выпивон у вас классный!

Не веря его словам, Саша уставилась на этого хлипкого невысокого мужичонку, на которого возлагала такие надежды.

И с которым обсуждала план, как это называется, гоп-стопа.

Ну да, художественного гоп-стопа. Можно даже сказать, искусствоведческого.

– И все? – растерялась она. – А как же гонорар?

Поставив на стол пустой бокал, тип ответил:

– А налей-ка ты мне снова, вот это и будет мой гонорар. Так что вам надо, когда и где?

Копия вышла потрясающая – Саша даже была уверена, что лучше оригинала. Ну, во всяком случае, поярче и поновее, что неудивительно: оригиналу работы Петрова-Водкина было восемьдесят с лишком лет, а вот этому полотну после завершения всего лишь три часа.

– Надо бы состарить, – заявил Илья, – и это мы тоже сумеем сделать. Помнишь моего тезку, реставратора Эрмитажа Илью?

– Давно не заходил, – ответила Саша. – С ним все в порядке?

– Болеет. У него рак поджелудочной, немного осталось. Но он человек бедовый и не откажет в небольшой услуге – состарить за одну ночь наших «Коней».

Саша поправила своего бородача – да, ее и только ее:

– Твоих «Коней», Илюша…

Она назвала его Илюшей, хотя раньше избегала это делать. Но теперь они все равно сидели в одной лодке – точнее, в случае чего вместе будут тянуть лямку на одной и той же каторге.

Хотя, вероятно, все же порознь: мужчин и женщин держали на разных зонах.

– А знаешь, – улыбнулся он, запуская пятерню в бороду, – я ведь позволил себе небольшую шутку. И в самом неприметном месте, вот здесь, оставил свой автограф!

Саша закричала:

– С ума сошел? А убрать можно?

– Можно, но я не буду. Знаешь, как я подписался? Ван Гог, причем по-голландски. Вот пусть следствие и кумекает, что к чему. На нас уж точно не выйдут.

Ну да, вряд ли спрятанная в мазках подпись van Gogh приведет оперативников в питерское заведение «Ваня Гог».

Саша все смотрела на новых «Коней на водопое в желтом пруду», и ее переполняли восхищение и гордость.

От того, что она была знакома с человеком, который создал это.

– Ты бы мог стать вторым Петровым-Водкиным!

– Мог бы, но второй всегда хуже первого.

– Зато два больше, чем один.

– С этим не поспоришь! Но из двух Петровых-Водкиных выбираешь того, который оригинал, а не копия.

В голове у Саши мелькнула странная мысль.

– А если оба оригиналы? Если есть другие «Кони»? На водопое в синем пруду? Или на выпасе на оранжевом лугу?

Илья оживился, начав ей выдавать идеи сюжетов картин, которые бы мог написать Петров-Водкин.

Но не написал.

– Он не создал, но ты можешь создать!

– Да ты что! Нас же раскусят! Одно дело создать простую копию, а другое – такую, которая должна сойти за оригинал. И вообще, это такая работа, которая не только за мольбертом, надо же придумать легенды, картина ведь просто так из воздуха не возьмется, надо организовать экспертизу, продажу нужным клиентам…

– Наверняка непросто, ты прав, но что легко? Вот «Ваней Гогом» управлять тоже не фунт изюма, и ничего, получается.

– Ну ты сравнила…

Разговор так ничем и не закончился, но Саша была уверена: как и любой творец, Илья был бы не прочь помериться силами с другими гениями, пусть и давно мертвыми.

И создать за них то, что они создать так и не удосужились.

Подмена «Коней» произошла в ночь на четверг, когда и должен был состояться аукцион в галерее Полины Аркадьевны.

Состаренные реставратором Ильей поддельные «Кони» вдруг стали выглядеть как самые настоящие.

Хотя нет, различия были, но крайне мелкие. И если все уверены, что это подлинник, то вряд ли будут искать в нем черты подделки.

Утром в четверг в дверь «Вани Гога», уже закрытого после ночной смены, осторожно постучались с черного хода.

Открыв, Саша увидела щуплого типа, который держал в руках нечто, замотанное в тряпки.

– «Коней» заказывали? – спросил он, вручая картину Саше. – И можно небольшой завтрак?

Только организовав раннему гостю роскошное пиршество, Саша отнесла подлинник Петрова-Водкина в подсобку и наконец-то размотала тряпки.

Вот она, ее компенсация за дедушкину коллекцию, пусть и маленькая! У дедушки похитили около трехсот картин, а они выманили у Полины только одну.

И что ей с «Конями» делать, не с копией, а с подлинником, об этом она еще и подумать не успела.

От греха подальше Саша хотела отнести сначала картину из «Вани Гога» на квартиру, но потом передумала: ресторан и был тем местом, где подлинник «Коней» лучше всего спрятать.

И она просто повесила их в неприметном углу около мужского туалета: все стены и так были увешаны шедеврами Ильи.

Так пусть и Петров-Водкин тут тоже повисит, пока она не придумает, что с ним делать.

Аукцион, как она узнала из СМИ, завершился приятной сенсацией: известный московский банкир, большой поклонник русского авангарда, выложил за «Коней на водопое в желтом пруду» рекордно высокую сумму.

И по Пятому каналу даже показали сияющую (как от счастья, так и от своих не самых маленьких бриллиантов) ПВК, которая вместе с солидным банкиром демонстрировала на камеру «Коней».

Только не «Коней» Петрова-Водкина, а «Коней» Ильи Гогурина.

С подписью «Ван Гог».

В ту ночь они с Ильей впервые занялись любовью.

Саша все ждала в последующие дни, что вот-вот разразится скандал и Полину арестуют, но этого не случилось.

А что, если Илья создал настолько хорошую копию, что ее отныне все будут считать оригиналом?

Ну, тогда у «Коней» будет два оригинала, как у многих картин, например «Крика» Эдварда Мунка или «Подсолнухов» того же Ван Гога.

Решив выждать еще недельку, Саша дала себе слово, что если ничего не вскроется, то она отправит банкиру послание о том, что у него отнюдь не оригинал.

Как вот только подписаться?

Точно не Ван Гог!

Илья переехал к ней в Шкиперский проток, и Саша знала, что так оно и должно быть. Она искала человека, который мог бы сделать ее счастливой, а нашла того, кого осчастливила сама.

Потому что Илья ее любил, не исключено, с самого начала, когда она была еще подругой Ванечки.

А любила ли его она?

Вот что точно: восхищалась.

А затем события вдруг понеслись, словно принимали участие в гонках на опережение. В начале октября один из завсегдатаев обмолвился, что его хорошего знакомого сбила машина и что хоть его и доставили в НИИ имени Джанелидзе, он там скончался.

Знакомым был тот самый спец, который подменил «Коней» в арт-галерее Полины. И который получил право бесплатно есть и пить в «Ване Гоге» до конца жизни.

Этим своим эксклюзивным правом он пользовался неполных две недели.

На следующий день Илья сумрачно сказал:

– Мой тезка-реставратор сегодня утром умер. Причем не от рака, просто сердце во сне отказало. Наверное, так даже лучше…

Саше даже стало не по себе: словно смерть решила подбирать одного за другим тех, кто имел прямое отношение к афере с «Конями».

А вечером того же дня (она еще даже не успела отправить банкиру анонимку) и по местному, и даже по федеральным каналам сообщили о задержании известной арт-галеристки Полины Волковой-Красовской по обвинению в мошенничестве. Саша, глядя кадры милицейской хроники, наслаждалась перепуганным видом закутанной в меха (и сверкавшей своими немалыми бриллиантами) ПВК, которую вывели из ее галереи на улице Чайковского под белы рученьки и запихнули в милицейский «уазик».

И показали интервью с осунувшимся и явно огорченным банкиром, который, демонстрируя «Коней на водопое в желтом пруду», поведал неслыханную весть о том, что приобретенная им у Полины картина Кузьмы Петрова-Водкина – талантливая подделка.

Саша сбегала в магазин, купила самое дорогое шампанское и сунула его в морозилку. Надо будет отпраздновать с Ильей, который все задерживался, переняв ночную смену в «Ване Гоге».

Ожидая его, Саша прикорнула на софе, а когда открыла глаза, то поняла, что уже утро. Бросившись на кухню, уверенная, что Илья уже там, она его не обнаружила.

Зато вспомнила о шампанском в морозильнике и вынула промерзшую и лопнувшую бутылку.

Вот ведь растяпа! Придется вторую покупать.

Не появился Илья ни утром, ни днем. К тому времени Саша уже дважды побывала в «Ване Гоге» и узнала, что Илья ушел оттуда в начале третьего ночи.

Ушел, но домой так и не пришел.

Во всяком случае, к ней.

Отчего-то Саша вспомнила эротические похождения его брата Ванечки: может, Илья тоже загулял – и пошел по бабам.

Или даже не только по ним.

Ну нет, не такой Илья был человек, он ее любил – и только ее.

Ему она, в отличие от Ванечки, верила.

Но что же тогда случилось?

В голову полезли дурные мысли о смерти, которая подбирала всех, кто был причастен к афере с подменой «Коней».

Одного сбила машина, другой умер во сне.

А что, если и с Ильей…

Она как раз просчитывала ужасные возможности, собираясь с духом, чтобы звонить по больницам, как вдруг ожил телефон.

– Задаешься вопросом, где твой хахаль? – донеслось до нее. – А где-где, у нас! Хочешь его услышать?

И до нее донесся звук глухого удара и стон.

– Немедленно прекратите! – запричитала Саша. – Что вам надо, кто вы?

Хотя она уже знала кто: те самые очень серьезные люди в черных костюмах и в темных очках, которые положили глаз на «Ваню Гога».

– Да не так много нам нужно, красавица. Но ни ты, ни твой хахаль нам этого дать не пожелали. Хотя к вам с добрыми намерениями пришли. Респект проявили, как с нормальными людьми поговорили, а вы нас в баню послали…

Ну да, в баню: значит, их посланец все дословно передал.

– А знаешь, где мы сейчас? В бане!

Тип хохотнул.

– Мы водку жрем, а твой хахаль своей кровью захлебывается. Больно ему, очень больно…

Саше стало дурно.

– Что вам надо? – спросила она быстро. – Хотите войти в долю?

– Эх, красавица, как это давно было! Приняли бы наше предложение, мы бы вас не тронули. Кто же отрезает курице золотые яйца!

Он снова хохотнул, явно довольный своей грязной остротой.

– Но эти времена прошли, надо было сразу соглашаться. Ставки теперь значительно повысились. Убеди своего хахаля подписать документы, которые наш нотариус уже подготовил, чтобы ваше заведеньице стало нашим, и отпустим мы твоего бородача. Живого и почти что невредимого. А не подпишет… Так яйца, которые можно разбить, есть не только у куриц…

Саша не сомневалась, что угроза была не пустая.

Ей позволили поговорить с Ильей, хотя разговором это было назвать сложно. Отвечал он односложно и свистяще, словно у него не было нескольких зубов.

Так и в самом деле, наверное, не было: выбили.

– Прошу тебя, подпиши, мы потеряем «Ваню Гога», но ты останешься в живых…

Илья устало произнес:

– Я их всех видел. И даже примерно понял, куда повезли. Они ничуть не прячутся, значит, не боятся, что я их потом опознаю. Убьют так или иначе, не сейчас, так когда документы подпишу.

И совсем тихо добавил:

– Меня не жди, я уже не вернусь, беги…

Трубку у него отняли, недовольный голос заявил:

– Тебе дали возможность с ним поговорить, чтобы мозги вправить, а вы тут планы побега обсуждаете. Даем вам время до полуночи. Если не подпишет, будет очень страдать. Просто очень-очень. А потом твоя очередь придет. В шесть позвоню, ты еще раз с ним поговоришь и убедишь, чтобы сделал, как мы говорим. Иначе…

Телефонный разговор оборвался. Сидя на стуле с прижатой к груди пищащей трубкой, Саша думала об одном: ей надо спасти Илью.

Было начало третьего дня.

Ворвавшись в кабинет одного из шапочных знакомых, чьи отпрыски любили посещать «Ваню Гога», не самого крупного, но и не самого мелкого чина полиции Петербурга, Саша заявила:

– Мне надо найти мужа, которого похитили бандиты!

Она разве так и сказала: мужа? Да, так и сказала. И какая разница, что оговорилась. Или даже не оговорилась вовсе.

Да, мужа.

Чин, закрыв за ней дверь, быстро спросил:

– Кто похитил? Когда? Как?

Саша поведала все, что знает, и чин почесал лысину.

– Ну да, судя по всему, это из бригады Мерина…

Мерина? Ну да, такая была кличка у преступного авторитета. Конечно же, раз «Кони», то должен быть и Мерин.

И вдруг добавил:

– И вообще, лучше с ними не конфликтовать, они ребята серьезные…

Это она уже прекрасно знала.

– Вы органы правопорядка, я требую, чтобы вы начали искать моего… мужа! Над ним издеваются, его избивают, вымогают подпись под документами.

Чин вздохнул.

– Ну, говорю же, с ними шутить не надо…

Саша едва не плакала.

– Я официально подам заявление, вы этого хотите?

Чин налил ей в стакан воды из графина.

– Не надо никаких заявлений. Если узнают, а они тотчас выяснят, у них везде есть информаторы, то вашему мужу будет только хуже. Да и если к полуночи все завершиться должно, то мы его найти все равно не сможем…

И продолжил:

– Вам нужны платные профессионалы. Деньги у вас есть? Причем большие? Пятьдесят тысяч долларов?

Саша, вспомнив о банковской ячейке, забитой долларами от продажи двух квартир, медленно кивнула.

Там было даже больше.

– Обычно они берут в районе двадцати, но за срочность вдвойне. Я сейчас им позвоню, это крутые ребята, все сделают как надо, только заплатить не забудьте, иначе пожалеете, что не оказались в руках тех, у кого находится ваш муж.

Да хоть втройне, деньги у нее были, лишь бы Илью вызволили!

Живого и по большей части невредимого.

Профессионалы (мало чем отличавшиеся от бандитов, тоже все в черном и в темных очках) подъехали буквально через четверть часа. Саша только вышла из здания, в котором сидел милицейский чин, как к ней подкатил бронированный джип. Дверь распахнулась.

– Садитесь!

Она послушно села. А что, если это не профессионалы, а бандиты?

– Мы найдем вашего мужа, но тариф будет двойной, с учетом особых обстоятельств.

Саша кивнула.

– Мне сейчас или потом…

– Не перебивайте. Все потом, еще не было такого, чтобы клиент нам не заплатил за выполненную услугу. Так вот, мы найдем, но обещать, что он будет живым, не можем, это зависит не от нас.

Саша всхлипнула.

– Но если он жив, то и останется в живых. Итак, а теперь без лишних деталей рассказывайте!

Саша изложила все, что ей было известно, и сидевший за рулем джипа отдал приказания по наушнику:

– В восемнадцать ноль-ноль должен быть телефонный звонок, надо засечь дислокацию. Возможно, что будут глушить трекинг, хотя не думаю.

И, обращаясь к Саше, добавил:

– А теперь я отвезу вас домой, уже без двадцати шесть, скоро должны позвонить.

Они действительно позвонили, только не в шесть, а без десяти восемь. Саша от волнения чуть с ума не сошла, а один из типов в черных очках, сопровождавший ее в квартиру, невозмутимо восседал на стуле, как будто ему каждый день приходилось переживать подобные драмы.

Может, в самом деле приходилось?

Пьяноватый голос произнес:

– Что, красавица, разволновалась, что я вовремя не позвонил? Ну, так вышло, мы твоего хахаля метелили!

У Саши сжалось сердце. Нельзя ли приплатить этим профессионалам, чтобы они, отыскав похитителей, сделали с ними то же, что те с Илюшей?

Ее Илюшей.

– Крепкий он у тебя орешек, надо сказать, но мы-то скорлупку чпокнули.

Что они с ним сделали?

– Правда, тут перестарались, так что твой хахаль сейчас в отключке и подписать ничего не может. А должен. Сейчас в чувство приведем, ты уж его убеди. Эй, суньте ему под ребра электрошокер.

Саша закрыла глаза, вдруг поняв, что начала про себя молиться.

Хотя не знала ни одной молитвы.

Когда разговор закончился, то присутствовавший тип с портативным компьютером поднял вверх палец и произнес:

– Сигнал пойман!

Саша все порывалась ехать вместе с крепкими ребятами, но их шеф остановил ее одним жестом:

– Нет, вы останетесь здесь, с двумя моими хлопцами. Потому что всякое возможно, не исключено, что следующая жертва похищения – это вы!

Саша никогда бы не поверила, что время может тянуться так бесконечно долго. Не зная, чем себя занять, она сначала ходила по квартире, а сообразив, что тем самым действует на нервы двум типам в черном (солнцезащитные очки они все же додумались снять), вышла на балкон.

Было уже холодно, в Питер пришла осень. Кутаясь в мамину шаль, Саша вдруг подумала о том, что будет, если она Илью больше никогда не увидит.

И если, как его сводный брат Ванюша, он умрет молодым.

Да что же у нее все так получается: чуть за двадцать, а один мужчина бросил ее, отбыв невесть куда (вообще-то весть, в Москву, но это с питерской точки зрения было примерно одно и то же). Второй просто взял и умер, а третий…

Ушел из дома, чтобы никогда больше не вернуться? Во всяком случае, живым…

Наконец уже под утро (Саша хоть и чувствовала, что у нее режет в горле, но не уходила с балкона, правда надев куртку и шапку) она заметила свет фар: перед домом остановились три черных джипа.

Они кого-то вывели с заднего сиденья или ей показалось?

Саша бросилась из квартиры прочь и даже оттолкнула одного из телохранителей, приставленных к ней, да с такой силой, что тот отлетел к стене и затылком об нее ударился.

– Ой, извините, – пробормотала она: вот тебе и внучка академика!

А в двери уже скрежетали ключи, которые были только у Ильи. Значит, он жив?

Или мертв, а ключами воспользовался один из его «спасителей»?

Дверь распахнулась, и она увидела на пороге Илью: живого, но с заплывшим глазом, рассеченной губой и отчего-то бордовым ухом.

Ее Ван Гог – и только ее!

Его поддерживали под обе руки два типа в черном, потому что перемещался Илья, еле ковыляя.

– Илюшенька! – воскликнула Саша, бросаясь к нему и покрывая поцелуями, а молодой человек скривился от боли:

– Ой, ну не так же сильно!

И сухими губами быстро поцеловал ее.

Когда Илью уложили в кровать, напичкав болеутоляющим и снотворным, шеф спасителей произнес:

– Наш доктор к вам уже едет, он человек надежный, болтать никому не будет и поставит вашего мужа на ноги. Но рассчитываться с ним будете отдельно, это в наш гонорар не входит.

Намек был более чем прозрачный: люди в черном, победив других людей в черном, свою миссию успешно выполнили, теперь речь шла об оплате их услуг.

– Мне надо в банк, во сколько он открывается? Ох, я забыла там побывать, чтобы вам прямо сейчас вручить…

Саша даже заплакала, хотя, конечно, не из-за того, что не побывала в банке и не опорожнила ячейку с долларами от продажи квартир, а потому, что ее наконец проняло.

Скупо усмехнувшись, шеф заявил:

– Никуда наш законный гонорар не убежит, ведь так? Подъезжайте завтра, скажем, к двум часам дня ко мне в офис на Караванную, вот моя визитка с адресом.

В дверь позвонили – это прибыл чудо-доктор.

Тот действительно оказался чудом, потому что, осмотрев спящего Илью, обработал его многочисленные раны, наложил несколько повязок и даже парочку швов – причем пациент как дрых, так и не проснулся: стресс в сочетании со снотворным подействовал.

Саша предложила ему чаю (блеклая заря занималась над Питером), и доктор, предпочтя кофе, вытащил завибрировавший пейджер.

– Я к вам заеду сегодня около шести вечера. Нет, скорее около семи. Пусть пациент принимает вот это… – Он достал из своего чемоданчика несколько различных упаковок. – Дозировку я вам тут написал. Будет слишком болеть – дадите вот это, но строго по инструкции. И вообще, хорошо бы сделать рентген и МРТ!

Что такое МРТ, Саша имела смутное представление, но звучало весомо.

От денег доктор отказался, заявив:

– Оплатите после завершения лечения. Предпочитаю наличными, желательно долларами.

Саша просияла и заверила его:

– Это не проблема!

Доктор, пожелав ей хорошего дня, уехал, вероятно к следующему частному пациенту.

Вот чего-чего, а долларов у нее было пруд пруди!

Именно эти доллары, вынув их из банковской ячейки, Саша поместила в большую хозяйственную сумку: с такой раньше Ванечка, а теперь Илюша ездили по бабам.

А теперь, стало быть, она с более чем солидной суммой, за которую ей вполне могли оторвать голову, поедет по мужикам.

Саша боялась оставить Илью одного, но тот, проснувшись, заявил, что с ним все в порядке и что он не маленький, выдул три бокала чаю с лимоном и, повернувшись на другой бок, мгновенно снова заснул.

Ну да, оставаться с ним, как булгаковская Маргарита у постели своего Мастера, и стеречь его сон смысла не было: если похитившие его бандюганы решат нанести новый удар, то ее присутствие в квартире их уж точно не остановит.

Но все равно Саша хотела побыстрее расплатиться с «ангелами», вызволившими Илью из лап этих нелюдей методами, о которых она и знать не желала.

Шеф встретил ее, как всегда, с бесстрастным выражением лица, пригласил сесть, но ничего выпить не предложил: ну да, она не светскую беседу вести к нему в офис на Караванную приехала.

– Пятьдесят тысяч долларов, ведь так? – спросила Саша и, водрузив сумку на стол прямо перед шефом, стала выгружать из нее пачки с долларами.

Саша заметила, как лицо шефа несколько порозовело: наверное, не ожидал, что у нее такая куча, как принято говорить в подобных кругах, бабла.

Отсчитав пятьдесят пачек (около тридцати еще осталось), Саша, пододвинув горку денег к шефу, произнесла:

– Насколько я помню, еще толком вас не поблагодарила: спасибо вам огромное!

Шеф, кивнув, взял в руки одну пачку, рассмотрел ее, потом, чуть нахмурившись, сказал:

– Вы же не против, если мы при вас пересчитаем и проверим на подлинность?

Саша пожала плечами: понятно, что верить на слово ей никто не намеревался.

Появились два типа, один с машинкой для счета денег, другой с неким подобием рефлекторной лампы.

Шеф, взяв одну пачку, разорвал обертку и положил купюры веером на стол. И, к своему ужасу, Саша увидела, что только несколько верхних и нижних были долларами, а большая часть того, что посередине, серо-зеленой бумагой.

– Так… – процедил шеф, принимаясь за вторую пачку, с которой была точно такая же история. – Та-а-а-ак…

Тип с «рефлекторной лампой», посветив ею купюры, хмыкнул:

– Сами видите, красный! Были бы настоящие, светились бы синим!

Чувствуя, что ей делается дурно, Саша, не в состоянии пошевелиться, наблюдала за тем, как шеф и его люди вскрыли все пятьдесят пачек – и они все оказались, как опять же принято говорить в подобных кругах, куклой.

То есть подобием денежных пачек, содержавшим по большей части бумагу, а также некоторое количество долларов, только фальшивых.

– Так… – произнес зловеще шеф, когда процедура была завершена. Затем он резким жестом подвинул гору нарезанной бумаги к Саше и произнес: – Только не говорите, что сегодня первое апреля!

Сашу трясло: перед ней был набыченный шеф, а за ней – два его накачанных сотрудника.

А между шефом и ею – куча фальшивых долларов.

– Если чего я не люблю, точнее, если что я ненавижу, так это когда меня считают за дурака и пытаются обуть. А вы пытаетесь обуть меня самым наглым и идиотским способом, который только можно выдумать!

Если бы деньги куда-то унесли и потом сообщили, что там была фальшивка, перемешанная с бумагой, она бы не поверила, сочтя, что ее элементарно, как выражался шеф, обули.

Но вскрытие ею же самой вынутых из сумки денежных пачек и осмотр купюр проходили в ее присутствии, и комнату она не покидала ни на секунду!

Значит, остался кошмарный вывод: это долларовые куклы она привезла из банка.

Неужели кто-то заполучил доступ к банковской ячейке и, изъяв настоящие, поместил туда фальшивые доллары?

Но если кто-то и получил доступ, то зачем вообще что-то помещать? Можно просто забрать, и дело с концом.

– Значит, так, – заявил шеф, – счет не оплачен, а тариф повысился, ровно в два раза. Сто тысяч долларов, причем до девяти утра завтрашнего дня. Или нам придется сделать с вашим мужем и с вами то, что с ним планировали сделать его похитители, но так и не осуществили. Удовольствия это нам не доставит, но рисковать своей репутацией я не могу.

Саша порывалась что-то сказать, но слушать ее, конечно же, никто не стал.

Поднимаясь, шеф заявил:

– Бежать и не пытайтесь, мои ребята с вас глаз не спустят. А если все же попробуете, то тариф увеличится в три раза. Менты вас не спасут, потому что они в доле. В девять мы приедем к вам на квартиру. И если ста тысяч долларов, причем настоящих, не будет…

Он вышел прочь, а один из людей в черном, тронув Сашу за руку, произнес:

– Соберите хлам и выметайтесь. Давно я не видел шефа таким взбешенным.

Страшно напуганная произошедшим, Саша принесла долларовую куклу обратно домой, все пытаясь разобраться в произошедшем.

Но кто имел доступ к деньгам? Только покупатели обеих квартир, нотариус и…

И Федор!

Пол ушел из-под ног Саши. Фальшивые доллары покоились в банковской ячейке изначально, ею самой туда старательно помещенные.

Значит, ее обули, но кто? Покупатели квартир с нотариусом? Это не исключено, но ведь деньги пересчитывали и проверяли на подлинность при ней.

И в сумку клали настоящие пачки долларов.

А в банковской ячейке оказались фальшивые.

И тут она вспомнила: сумка все время была при ней, но во время поездки на автомобиле из Москвы в Питер, чтобы продать бабушкину квартиру, она, конечно, какое-то время спала: за рулем был Федор.

И сумку, в которую положили деньги, принесли с собой покупатели: значит, могла иметь место идентичная, в которой ловким движением руки оказались долларовые куклы.

И сделал это не преступный нотариус и не криминальные покупатели, которые в Питер с ними вместе уж точно не возвращались и в багажнике автомобиля не прятались, а тот человек, который был с ней все время.

Федор.

И та же нехитрая манипуляция произошла во время продажи дедушкиной квартиры в Питере: если к сумке кто и имел доступ и мог подменить ее, так только Федор.

А он имел.

И подменил.

Ее трясло: и от страха, и от боли, и от унижения, и от ярости. Понятно теперь, отчего Федор так быстро смотался прочь: обув ее, он понял, что внучка академика ему больше не нужна.

Он получил от нее все, что она имела.

Размышляя об этом, Саша, уже стоящая на пороге собственной квартиры, вдруг кое-что осознала, и сумка с долларовыми куклами плюхнулась на коврик.

Следствие же так и не пришло к однозначному выводу, как грабители, укравшие коллекцию дедушки и при этом его убившие, получили доступ к сигнализации, отключили ее и открыли все многочисленные замки, не взламывая бронированной двери.

Теперь понятно как.

Федя, ее Федя, работал на них, вероятно являясь одним из грабителей. Ибо едва она с ним познакомилась, как дедушку и ограбили.

И убили.

А Федя, ее Федя, вполне мог и слепки ключей сделать, и о сигнализации разузнать.

И с коллекцией дедушки ознакомиться.

Дверь открылась, и Саша увидела Илью в семейных трусах.

– Привет, проходи, что стоишь как неродная!

Он поцеловал ее, и девушка отметила, что выглядит от, несмотря на опухший глаз и бордовое ухо, получше и явно жизнерадостнее.

Даже хромает уже гораздо меньше.

Все же чудо-доктор помог. Ну да, чудо-доктор, с которым она тоже хотела расплатиться долларами из банковской ячейки.

Теперь уже больше не расплатится.

Ибо вряд ли эскулап пожелает получить в качестве оплаты своих услуг долларовую куклу.

На деревянных ногах проследовав на кухню, девушка упала на табуретку. Илья, кряхтя, довольно сноровисто колдовал у плиты. Он поставил перед ней чашку ароматного черного кофе.

– Что ты такая бледная и словно язык проглотила? Саша, все прошло, ты меня спасла! А я тебя за это еще толком не поблагодарил.

Он попытался поцеловать его, но губы у Саши словно окаменели.

– В чем дело? Что-то не так? Я как-то обидел тебя? Если да, то я готов тут же, на месте…

Подняв на него взор, Саша сипло сказала:

– Они приедут в девять утра.

А был уже вечер.

– Ну, пусть приезжают, я им тоже кофе приготовлю. Думаешь, в «Ваню Гога» позвать стоит?

Девушка столь же сипло продолжала:

– Они за деньгами приедут.

Илья охнул.

– Черт, ну да, как я мог забыть! Сколько они хотят за услуги? Тысяч десять долларов? У меня около двух с бабкиного наследства осталось. Черт, что же делать…

Десять тысяч. Не десять, а в десять раз больше.

– Они хотят сто. Тысяч. Долларов. Наличными. Завтра в девять утра.

Шумно втянув носом воздух, Илья заявил:

– Ну уж нет, это грабиловка какая-то! Столько их услуги не стоят!

Саша прервала его:

– Стоят. Я была готова заплатить изначальную цену, но…

Она заплакала.

Ей потребовалось какое-то время, чтобы прийти в себя и поведать Илье всю историю.

Потому что о Федоре он не имел ни малейшего понятия.

Она как раз завершила свой рассказ, как прибыл чудо-доктор.

Наблюдая за тем, как он измеряет пациенту давление, проверяет рефлексы и меняет повязки, Саша подумала, что чудо-доктор превратится в монстра-доктора, когда она ему скажет, что платить нечем.

– Отличненько! Я завтра опять часиков в семь заеду, устроит? И вот еще что…

Он протянул Саше бумажку, на которой была написана сумма.

С учетом ее капиталов, хранившихся в банковской ячейке, проблем никаких не было.

Не было бы, если бы эти капиталы у нее имелись.

Но их не было.

Так откуда она возьмет почти тысячу долларов для оплаты услуг чуда-доктора?

Илья сам проводил доктора и, закрыв дверь, мрачно сказал:

– Я займу! Знаю одного человека, точнее, не сам, но знаком с тем, кто его знает. Сто тысяч для него не проблема.

– Нет! – закричала Саша. – Под грабительские проценты, так что через месяц надо будет вернуть двести?

Илья кивнул, теребя бороду.

– Ну, что-то в этом духе, да. Но другого выхода у нас нет. Потому что взять под «Ваню Гога» кредит не получится, за него мало что дадут, он же хоть и посещаемый и прибыль приносит, но не шикарный ресторан, а забегаловка для своих. Да и место мы арендуем, что еще закладывать, старую мебель или мои картины на стенах? А если и дадут, то надо же показывать, упрашивать, обосновывать…

Картины на стенах…

– Ты останешься здесь, а я поеду в «Ваню Гога» и кое-что привезу! – заявила Саша, а Илья непонимающе спросил:

– Но что?

Ну конечно же, подлинник «Коней на водопое в желтом пруду» Петрова-Водкина.

Именно его она и презентовала шефу, который уже без десяти девять вошел к ней в квартиру.

– Наличности нет, но эта картина стоит намного больше. Вы же слышали о случившемся с известной галеристкой, которая продала московскому банкиру поддельного Петрова-Водкина? Причем за почти два миллиона долларов. Так вот, это оригинал.

Ну да, что она могла еще предложить в качестве уплаты по счету?

Шеф, ковырнув ногтем картину (отчего Сашу передернуло, но замечания ему делать она не стала, уж слишком зло смотрели заполонившие квартиру подчиненные шефа), произнес:

– Кто гарантирует, что это тоже не подделка, а оригинал?

Саша запальчиво заявила:

– Любой эксперт! Это подлинник, берите, он ваш!

Шеф явно не торопился забирать Петрова-Водкина.

– Как она оказалась у вас, не спрашиваю, хотя было бы весьма интересно узнать. Но если подлинник купил этот московский банкир, то картина ему и принадлежит, ведь так?

Выходило, что так.

– Он миллиардер и в списке «Форбс», потерю двух миллионов переживет.

Нехорошо, конечно, распоряжаться чужим имуществом, но банкир и в самом деле может прожить и без «Коней», тем более что у него полно других картин периода русского авангарда.

А вот она с Илюшей – нет, не проживут.

Даже не выживут.

Усмехнувшись, шеф заявил:

– Думаю, он так не считает. Картина, выходит, краденая. И какой резон мне с этим связываться?

Саша быстро возразила:

– Два миллиона – это в двадцать раз больше ста тысяч, ведь так?

Шеф ответил:

– Два миллиона на аукционе, но не в том случае, если продавать по черным каналам. И вообще, картину сначала должен осмотреть человек, который знает в этом толк.

Ага, клюнул!

– Да хоть два. И он вам подтвердит, что вы просто озолотитесь на этом Петрове-Водкине. У вас его даже по черным каналам меньше чем за миллион не возьмут. А миллион – это в десять раз больше ста тысяч, так ведь?

Илья, сидевший на диване и участия в их разговоре не принимавший, только хлопал глазами и теребил бороду.

Шеф, подумав, сказал:

– Ну хорошо, я возьму ее. Но если это подделка, то я отрежу ему оба уха. Заставлю его их съесть, а вы будете смотреть на это. После чего мои люди вас изнасилуют, убьют, а расчлененные трупы выбросят в Финский залив. Вы согласны?

Все эти изуверства он перечислил обыденным, даже каким-то бухгалтерским тоном. И часто ему приходилось сообщать, что кто-то будет есть собственные уши, а потом в расчлененном виде опустится на дно Балтики?

Вероятно, определенный опыт имелся.

Илья издал странный звук, а Саша, душа которой ушла в пятки, спокойно возразила:

– У меня просьба и вопрос. Просьба: уши, прежде чем отрезать и заставлять есть, пусть он вымоет. И вопрос: насиловать ваши орлы будут только меня одну или и моего мужа также?

Первый раз на лице шефа возникло некое подобие улыбки, впрочем столь же быстро погасшее, как и появившееся.

Улыбка его не красила, делая только более пугающим.

– Вижу, вы не из тех, кто будет валяться в ногах и просить о милости. А таких абсолютное большинство. Поэтому, так и быть, умрете безболезненно и насиловать вас никто не будет. А вот вашему мужу придется помучиться, и вы будете на это взирать, прежде чем отправитесь за ним. Так устроит?

Саша холодно кивнула – а что еще оставалось: завывая, пасть ниц и целовать подошвы элегантных кожаных мокасин шефа?

Нет, лучше тогда пусть насилуют.

Но ей было страшно так, что икать хотелось.

А в голове билась только одна мысль: «А что, если и то, что умыкнули из галереи ПВК и что она, считая оригиналом, теперь пытается вручить шефу, является подделкой?»

Ведь Полина была еще той дрянью, запросто могла всучить банкиру копию – которую они опять же заменили на другую подделку.

Что тогда?

Нет, наверное, все же придется падать ниц и целовать подошвы элегантных кожаных мокасин.

– Ну что же, одну половину долга вы, если картина подлинная, считайте, отработали. Осталась другая половина.

Уставившись на шефа, Саша прошептала:

– Но она стоит два миллиона долларов, а мы должны вам сто тысяч!

Шеф протянул:

– С учетом специфики оценим ее в пятьдесят. Половину, повторюсь, вы погасили, где другие пятьдесят?

Илья наконец выпалил:

– Забирайте «Ваню Гога»!

Ну да, спасали Илюшу, чтобы не отдавать «Ваню Гога» одним бандитам, а теперь преподносят его другим.

Но тоже бандитам.

– Ваша крысиная забегаловка? Нет, чем-чем, а ресторанным бизнесом я заниматься никогда не буду: терять деньги я могу и иным, более разумным способом!

Шеф, пройдясь по комнате, вышел на балкон и сказал:

– Хорошая квартирешка. Ваша ведь?

И он уставился на Сашу.

Она не сомневалась: точно ведь знает, что ее.

– Думаю, ее как раз хватит для уплаты второй половины вашего долга. Документы на квартиру ведь здесь есть?

Саша беспрекословно вытащила их из стенного бара.

И пусть квартира стоила больше, но спорить с шефом было бессмысленно.

А то в самом деле заставят есть уши друг друга, убьют и выбросят расчлененные трупы в Финский залив.

Предварительно изнасиловав.

– Саша, не делай этого! – крикнул Илья и осекся. Ну да, у него было около двух тысяч долларов из бабкиного наследства – вряд ли шеф был бы согласен умерить свои аппетиты.

Просмотрев документы, шеф сказал:

– Мой юрист все оформит и к вечеру привезет на подпись. Нужен ваш паспорт, так что принесите. И даю вам двадцать четыре часа, чтобы убраться отсюда.

Какой, однако, добрый. Паспорт Саша принесла: как будто у нее было выбор.

Ну да, Финский залив.

– А заодно и эту картину специалист осмотрит, результат тоже будет к вечеру. Вот к шести и встретимся, подойдет?

Вопрос был издевательский: как будто у них имелся выбор.

Шеф кивнул двум своим людям.

– Останетесь и проконтролируете, чтобы никто не делал никаких глупостей.

Ну да, он боялся не того, что они позвонят в милицию (что абсолютно бессмысленно), а того, что сбегут.

Поэтому и оставил охрану.

Когда шеф и большая часть его людей, прихватив Петрова-Водкина и документы на квартиру, удалились, Илья, вытащив Сашу на балкон и закрыв стеклянную дверь, сквозь которую за ними внимательно следили люди шефа, но хотя бы не слышали, о чем они шушукаются, заявил:

– Ты отдала ему все, что у нас есть!

Саша отрицательно качнула головой.

– Нет, не все. Самое ценное я ему не отдам.

Илья горячо зашептал:

– Ты имеешь в виду мою пару штук долларов?

Вряд ли шефу они были так важны.

– Тебя, – ответила Саша и на глазах их тюремщиков наградила Илью долгим страстным поцелуем.

Шеф прибыл в начале шестого: веселый и милостивый. С ним пожаловал и молодой очкастый тип с большим кадыком: юрист, который разложил перед Сашей кипу документов, веля подписать то в одной графе, то в другой.

Когда Саша выполнила все, что от нее требовали, понимая, что расстается, причем безвозмездно, с третьей квартирой (но и за две предыдущих она, как выходило, ничего не получила – кроме нескольких фальшивых долларов и кипы серой бумаги), шеф проинформировал ее:

– Кстати, мазня настоящая, это мне человечек подтвердил.

Нет, не все в этом мире поддельное!

Посмотрев на часы, шеф заметил:

– Двадцать четыре часа. Чтобы к шести вечера завтра вас тут не было. А если будете…

Саша вежливо добавила:

– Изнасилуете нас и съедите, я это уже поняла. – И добавила: – Спасибо вам, несмотря ни на что!

Шеф вытаращился на нее: впервые она увидела его растерянным.

– За что?

Подойдя и поцеловав молчавшего Илью в щеку, Саша ответила:

– За него.

Когда делегация удалилась, Илья, вытащив из стенного бара бутылку коньяка, заявил:

– Надо это дело спрыснуть. Еще бы, из-за меня потеряла квартиру, все деньги – в общем, все, что у нас было…

– Тебе не стоит, у тебя диабет, а алкоголь при диабете…

– Да, мамочка! Нет, мамочка! Может, один раз можно сделать исключение, ведь повод наличествует!

Ну да, как ни крути, повод.

Саша улыбнулась: ну да, оно все так. Но отчего-то на сердце не было ни тяжести, ни горя.

– А где жить будем? – спросил Илья, протягивая Саше бокал, до краев наполненный коньяком. – На мою съемную, увы, нельзя: хозяйка – страшная ханжа. Придется искать новую, но не знаю…

Он смолк, и Саша поняла: он не знал, хватит ли у них денег.

– В «Ване Гоге», там же софа имеется! Я на ней лежала, спать можно.

Софа, на которой умер Ванечка.

Раздался звонок в дверь, и Илья едва не выпустил из рук бутылку, из которой как раз наливал коньяк себе в бокал.

– Это они? Решили еще что-то прихватить?

Саша вздохнула.

– Это наверняка чудо-доктор. Кстати, где ты держишь остатки своих капиталов, ты же не хочешь, чтобы он нас разрезал скальпелем на лоскутки?

Брать с собой из квартиры, теперь уже не ее, Саша практически ничего не стала: только нижнее белье, шефу вряд ли требующееся, кое-какие зимние вещи, а также очки отца, шаль мамы и монографию дедушки.

А все остальное у нее уже было. Она имела в виду Илью.

После оплаты услуг чудо-доктора их капиталы достигали астрономической суммы в семьсот двадцать долларов.

Ну и небольшого количества рублей, что общего расклада не меняло.

На эти деньги они купили две раскладушки и вешалку на колесиках, которые были помещены в их новое жилище: в подсобку с софой, на которой умер Ванечка.

Красота!

От софы они по требованию Ильи избавились, хотя Саша была против: софа хоть и старая, но удобная, а что до того, что на ней кто-то умер… и пусть даже Ванечка… Сидеть на ней было гораздо удобнее, чем на раскладушке.

И заниматься сексом. Хотя сексом они после всех событий занимались всего один-единственный раз – и то вспоминать о нем не хотелось.

Однако спорить с Ильей она не стала.

О том, что они потеряли все, что у них было, едва не поплатившись за это жизнями, никто из персонала и посетителей «Вани Гога», естественно, не знал.

От работников не утаилось, что Саши и Илья живут в подсобке, но они объяснили это тем, что их квартиру затопило и им на время ремонта, вероятно затяжного, надо где-то перекантоваться.

Крайне затяжного.

Саша все думала о том, что на шефа она, в сущности, зла не держит: он ободрал их как липку, потому что она сама дала повод.

Капитализм, даже в криминальной среде, был такой.

Если бы заплатила ему изначально настоящими долларами, отбирать у нее квартиру он бы не стал.

Но у нее не было настоящих долларов, потому что Федя, ее Федя, лишил ее их.

И что ей оставалось: обратиться в милицию? Ту самую, которая была заодно с бандитами? А если даже и не заодно, что она им скажет?

Поведает, что откупилась от шефа квартирой и похищенным из галереи ПВК подлинником «Коней» Петрова-Водкина?

Да, срок будет мотать на одной зоне с Полиной, и, не исключено, в одном бараке.

Или, к примеру, предложение Ильи отыскать Федю, ее Федю, вытрясти из него душу, а заодно и ее доллары – на этот раз настоящие.

Только где она Федю найдет: в Москве? А если он на Дальнем Востоке? На Марсе? В тридесятом королевстве?

Даже если и найдет, он что, испугавшись ее визита, сразу вручит ей чемодан с долларами?

Ага, так оно и будет: скорее их с Илюшей расчлененные трупы выкинут не в Финский залив, а в Истринское водохранилище.

Вот и вся разница.

Ну, может, до того, как убить, насиловать не станут.

Потому что если Федя, ее Федя, и причастен к похищению картин дедушки (а в этом она уже не сомневалась), то он свой в криминальной среде.

А церемониться с внучкой академика, качающей свои жалкие права, никто в этой среде, естественно, не станет.

Получалось, что у них с Илюшей забрали все – и они остались с новой раскладушкой и вешалкой на колесиках.

А также с баснословной суммой в семьсот двадцать долларов.

Теперь уже, с учетом текущих трат, в пятьсот шестьдесят.

Илья переживал больше ее, причем значительно: сама Саша спала отлично, и кошмары ее не мучили.

А вот ее любимый просыпался с криком и в холодном поту – сказывались последствия его пребывания в лапах похитителей.

Ну и весь последующий стресс.

Он ведь уверял себя, что раз мужчина, то должен защитить свою любимую женщину.

А он не смог.

Не понимал только одного: он остался в живых, неприятности ушли из их жизни вместе со всеми бандитами, грабителями и мошенниками (как и с квартирами, картинами и долларами в банковской ячейке).

Может, оно и к лучшему?

Потянулись унылые дни, которые завершались одинаково: после ночной смены в «Ване Гоге» они без задних ног валились на раскладушки и засыпали.

Впрочем, это Саша засыпала, а Илья мучился бессонницей, а если ему удавалось заснуть, то просыпался от очередного кошмара.

Ей было крайне тяжело видеть его таким: страдающим.

Но как она могла изменить ситуацию?

Как?

«Ваня Гог», который она нежно любила, вдруг стал ей ненавистен. Как будто это он был виноват в том, что произошло.

Нет, не виноват, конечно, но если подсобка с двумя скрипящими раскладушками и софа, на которой они занимались (вернее, именно что теперь не занимались) любовью, и стала теперь их уделом, причем вечным, ибо выхода из сложившейся ситуации не наблюдалось, то это был восьмой круг ада.

Софа, на которой умер Ванечка.

Поэтому Саша не стала больше сопротивляться и сама помогла Илье вытащить софу к мусорным бакам.

– Тебе ведь со мной плохо? – спросил Илья уныло, и Саша заверила его:

– Очень, очень хорошо!

Но все дело в том, что ему самому было с собой плохо, и помочь ему Саша, несмотря на всю любовь, была не в состоянии.

– Может, тебе вернуться к живописи? – предложила она, а Илья заявил:

– Нет, у меня голова занята другим…

Похоже, они так и застряли в прошлом, наблюдая за тем, как будущее проносится мимо них со скоростью почтового экспресса.

Саша страшилась Нового года – ну да, все будут веселиться, желать друг другу счастья, надеяться на лучшее.

А Илья будет знать, что их лучшее уже закончилось и никогда больше не вернется.

Она несколько раз заставала его навеселе, и это ужасало ее больше всего: он начал пить, а все это быстро могло привести к тому, что Илюша, ее Илюша, превратится в злого бородатого алкаша.

– Тебе нельзя, у тебя диабет, – заявила Саша, вырывая во время одной из таких сцен у него из рук бутылку коньяка, а Илья ответил:

– У меня всю жизнь диабет. Всю жизнь до смерти. А раз так, то сам себе скажу: можно и даже нужно! Брат умер, любимая девушка ради меня отдала бандюганам квартиру, мы спим на раскладушках.

В его голосе звенела вселенская тоска.

Обнимая и целуя его, Саша спросила:

– Хочешь, купим кровать с балдахином и поставим ее посреди кухни?

Он хоть и усмехнулся, но Саша знала: еще немного – и она потеряет своего третьего любимого мужчину.

В предпоследний день года Илья оглушил ее радостным криком, ворвавшись в «Ваню Гога», где полным ходом шли приготовления к анонсированной новогодней вечеринке.

Помахивая пестрым конвертом из толстой бумаги с иностранными марками, он заявил:

– Пришло на старый адрес, причем еще в октябре! А старая мымра, моя бывшая хозяйка, только сейчас об этом вспомнить изволила. И знаешь, что это?

Саша заинтересованно стала рассматривать письмо на английском, пришедшее, однако, из Франции.

– Я же все время подавал на гранты и стипендии, и вот одна из заявок выстрелила! Они приглашают меня в Ниццу. Ты представь, на виллу Арсон, на годовую творческую стажировку – с оплатой пребывания приглашающей стороной!

Саша, одобрительно хмыкнув, стала вчитываться в послание: вилла Арсон, располагавшаяся в Ницце, служила штаб-квартирой Национальной школы изобразительных искусств, была одним из наиболее известных центров французской культуры.

И Илюшу, ее Илюшу, звали туда аж на целый год.

Пробежав глазами письмо, Саша воскликнула:

– Но письменное согласие надо дать до тридцать первого декабря, а это завтра!

Илья побледнел:

– Как я дам? Даже если вышлю экспресс-почтой за границу, то до завтра не дойдет!

Саша, понимая, что это не просто шанс, а будущее, его будущее, заявила:

– Звони им, все объясни! У них сейчас на два часа меньше, Европа же, значит, еще работают. Тут вот и телефон имеется.

Илья побледнел еще больше.

– Я в школе немецкий учил, а английский у меня примитивный, который я из песен «Лед Зеппелин» и «Квинз» почерпнул. По-французски я вообще ничего не понимаю!

Саша попыталась припомнить, когда в последний раз говорила на французском. Ну да, давненько, общалась с аспирантской по академическому обмену из Эльзаса, и та все нахваливала ее парижское произношение, которым сама не обладала.

– Звонить будем прямо из «Вани Гога»?

Милая дама, которая сначала не могла поверить, что ворковавшая с ней молодая особа звонит из России, считая, что это чей-то розыгрыш («Мадемуазель, ваш французский лучше, чем у моей дочери!»), когда вошла в курс дела, постаралась оказать им всю посильную помощь.

И непосильную тоже.

В итоге заполненный формуляр ответа со всеми нужными данными ушел в Ниццу по факсу одного из постоянных клиентов их заведения, по совместительству владельца салона бытовой техники: ну да, это ведь тоже в бумажной форме.

И положительный ответ, также по факсу, пришел утром тридцать первого декабря. Приглашение для получения визы во французском посольстве и прочие необходимые документы были отправлены экспресс-почтой на адрес «Вани Гога».

Новый год они встречали весело – точнее, Саша, с учетом неожиданно изменившихся обстоятельств, радовалась, а вот Илья был смурной и задумчивый.

– Что-то не так? – спросила его Саша, когда до Нового года оставались считаные минуты.

– «Ваню Гога» придется закрыть, если я уеду.

– Нет, не придется. Ты уедешь, но на год, а я останусь и буду всем тут заправлять.

Ее ответ не убедил Илью.

– Думаешь, не справлюсь?

– Не думаю – уверен, что справишься. Он и так больше твой, чем мой. Но я не могу уехать без тебя.

Чувствуя, что в уголках глазах предательски защипало, Саша сказала:

– Это всего лишь год… Я могу к тебе приехать…

– У нас денег на две раскладушки хватило, а ты говоришь о поездке в Ниццу!

– Ну, пятьсот с чем-то долларов ведь еще осталось, этого за глаза хватит…

– Нет, уже не осталось.

– Ты их потратил? Извини, а на что?

Ладно, не все ли равно на что: у него ведь еще будут траты в связи с предстоящей поездкой на стажировку в Ниццу.

Саша глубоко вздохнула – она тоже не хотела отпускать Илью, но если он останется, то или будет глубоко несчастен, или сопьется.

Хотя почему, собственно, или?

– Они приглашают тебя, а не меня, потому что у тебя есть дар, и мы все знаем, что уникальный. Правда, об эпопее с «Конями» Петрова-Водкина там лучше никого не информировать, французы – люди тонкой душевной организации, еще не так поймут и в полицию обратятся…

Она шутила, стараясь под смехом скрыть тоску.

Тоску по своему любимому человеку, который в ближайшие дни (официально стипендия начиналась с середины января) покинет Питер и отправится в Ниццу.

Без нее.

– А ты видела пункт о том, что в особых случаях супруги стипендиатов тоже могут получить приглашение и приехать, но за свой счет?

– Видела, но мы что, супруги? И что за особый случай?

Илья, откашлявшись, вдруг застучал по металлическому столу (они разговаривали на кухне, где дым стоял коромыслом: «Ваня Гог» в новогоднюю ночь был забит под завязку).

– На правах хозяина сего заведения прошу минуту тишины!

И когда все более-менее стихло, неуклюже опустился перед ней на колено и произнес:

– Ты выйдешь за меня замуж?

И преподнес ей красный футляр, в котором Саша с бьющимся сердцем обнаружила кольцо с бриллиантом.

Не таким, надо сказать, солидным, какие предпочитала ПВК, а даже, надо отметить, совсем крошечным бриллиантиком, однако какая разница.

Саша тихо произнесла:

– Это ведь четвертое предложение, которое ты мне делаешь?

– Всего лишь третье. Но будет и четвертое, если отвергнешь это. И первое с обручальным кольцом.

– Ты предлагаешь нам стать мужем и женой, чтобы… чтобы я имела возможность поехать с тобой?

Илья глубоко вздохнул.

– Ну и для этого тоже, но не только для этого! Я люблю тебя, черт побери!

И из-за этого «черт побери!» она и любила его.

Поцеловав Илюшу, ее Илюшу, в губы, Саша сказала:

– Ты стоишь коленом в раздавленном помидоре. Может, встанешь?

– Только если ты скажешь «да»!

Персонал вокруг зааплодировал – они решили, что Саша уже сказала «да».

– Ну, не могу же я расстраивать людей, раз они аплодируют. Ну конечно же, да! Только встань с помидора, тебе джинсы еще в Ницце понадобятся.

И уже после того, как выступил президент и пробили куранты, Саша спросила:

– Но что за особые обстоятельства? Ты уверен, что они мне выдадут приглашение?

– Уже выдали! Я звонил туда и все уладил.

Он звонил в Ниццу, хотя накануне едва в обморок не упал от мысли, что ему надо говорить по-английски?

– И что ты им сказал?

– Что ты требуешься мне по медицинским показаниям. Там такой хитрый пункт есть. У меня диабет, а ты делаешь мне уколы, если что. Иначе я в диабетическую кому впаду и умру, а им там такое не нужно. Пришлось соврать, что ты медсестра, но ты ведь, если что, изобразишь?

Саша с улыбкой проронила:

– Есть собаки-поводыри или, как я читала, даже собаки, которые могут чуять, повышается ли у больного диабетом как раз уровень сахара в крови. Значит, я – собака?

– Нет, это я больной. Причем не только диабетом. И слепой. И без тебя мне нельзя, ну никак. И дама, ну, та самая, которая в восторге от твоего французского, заверила, что мы получим два приглашения!

Саша расхохоталась.

– И ты все это провернул у меня за спиной?

Ну да, и в Ниццу позвонил, и второе приглашение выбил, и обручальное кольцо на последние деньги купил.

Вот почему в кубышке у них ничего не осталось.

– А как ты говорил, по-английски?

– Ну, у нее английский чуть лучше моего, как я понял. Пришлось организовать из рядов наших клиентов того, кто понимает по-французски. Помнишь того доцента с романской кафедры?

Саша обняла Илью, и тот гордо спросил:

– Ну что, не сожалеешь, что намерена выйти за меня замуж?

– За человека, который подарил мне Ниццу? Всенепременно. Кстати, нам бы хорошо озаботиться подачей документов в ЗАГС, ведь если у тебя стипендия пойдет уже с пятнадцатого… Когда мы успеем стать мужем и женой?

И тут Илья огорошил ее больше всего:

– А прямо сейчас! Потому что я это тоже уладил. Ну, прямо в «Ване Гоге» и распишемся. Вот и наша регистраторша.

И в самом деле, в костюме Снегурочки (правда, поистине тициановских габаритов) у стойки «Вани Гога» возвышалась дама, державшая в руках красную папку. Она громовым голосом провозгласила:

– Уважаемая Александра Ильинична! Уважаемый Илья Георгиевич! В первый день и первый час Нового года мы собрались в этом уютном питейном заведении, дабы вы стали мужем и женой…

Остальное потонуло в одобрительном улюлюканье гостей.

Все документы по экспресс-почте пришли вовремя, все договоренности с французским генеральным консульством на Невском, несмотря на праздники, прошли без сучка без задоринки, даже билеты на «Эр Франс» были куплены: к старому Новому году все было окончательно улажено.

Оставалось разобраться с «Ваней Гогом».

Собрав команду заведения, Илья, явно волнуясь, заявил:

– Ну, вы тут уже, конечно, слышали, что мы едем во Францию…

– В Ниццу, Илюша, в Ниццу! – сказал кто-то с белой завистью.

Илья прочистил горло.

– Хоть я и владелец, но ресторатор никудышный.

Сотрудники одобрительно загудели.

– Когда был жив Ванечка, заправлял всем он. Когда он умер, то бразды правления перешли к Саше, теперь моей жене.

– Горько! – протрубил кто-то. – Свадьбу вы ведь зажали, хоть и расписались!

Илья, окончательно смутившись, заметил:

– Ну зажали, тут ничего не попишешь. Просто мы уезжаем – и весь вопрос в том, кто останется за главного. И сможет ли заведение выжить без Саши.

Все разом смолкли, а Саша быстро сказала:

– Сможет! Ездить по бабам не одна я могу!

Сотрудники громогласно грохнули, а Илья похлопал по плечу бармена.

– Давно к тебе присматривался…

– Надеюсь, не с гнусными намерениями? – спросил тот, и Илья вздохнул:

– Это как посмотреть. Ты прирожденный администратор и ресторатор. И не отнекивайся!

Бармен пожал плечами.

– Вроде и не пытаюсь…

– Лучше человека, чем ты, и не найти! Вот, получай! – Илья вручил ему ключи от «Вани Гога». – Но чтобы ты не зазнавался, мы поступим так: вы все станете членами ЗАО «Ваня Гог». Бумаги готовы, надо только подписать. Он будет главный, но если не понравится, возьмете себе другого.

– Прямо кухонная демократия! – возликовал кто-то.

– Теперь и управлять, и заправлять всем будете именно вы. А мы с Сашкой, когда вернемся, с удовольствием к вам зайдем в гости.

Это Саша предложила поделить ответственность на всех, а не выбирать преемника и кронпринца, который мог оказаться последней сволочью.

Как Федя, ее Федя – нет, к счастью, давно уже не ее.

– Ну что, кто-то против?

Таковых среди притихшего и явно проникшегося уважением к словам уходящего шефа не нашлось.

– А если все «за», то уладим бумажные формальности. Но сначала… сначала мы отпразднуем нашу свадебку! На французский манер, раз мы в Ниццу едем, а-ля фуршет. Итак, шампанское для всех за счет заведения!

В последнюю ночь перед вылетом в Париж (откуда шла пересадка на Ниццу) Саша спала плохо. Нет, она ничего не боялась и знала, что поступает верно.

Единственно верно.

Причем не ради себя, а ради Илюши – ее Илюши, который в кои-то веки спал без кошмаров и холодного пота.

Нет, как же она его все-таки любила!

А двух других?

О первом и воспоминать без слез не хотелось, а о втором хотелось, но отчего-то накатывали слезы.

И почему так вышло? Она понятия не имела. Кто-то вышел, кто-то вошел. Ванечку она любила, несмотря ни на что, однако быть с ним вместе, даже если бы он тогда не умер, ни за что бы не смогла.

А что касается Федора… Ну да, его она тоже любила, первого мужчину в своей жизни, лишившего ее девственности.

А также двух квартир и двух картин. Не считая двух или трех сотен из дедушкиной коллекции.

Ненавидела ли она его? Нет. Но любила ли все еще? Тоже нет.

И пусть первый жив, а второй умер (хотя, если честно, должно было быть ровно наоборот), третий, сделавший ей в третий раз предложение, которое она приняла, и стал главным мужчиной ее жизни.

Вот только что ждало их в Ницце?

В Ницце их, несмотря на середину января, встречали яркое солнце, вечнозеленые кипарисы, затейливой формы средиземноморские сосны и пинии, распускающаяся верба и мимоза, непривычные запахи и семнадцать градусов тепла: даже по меркам Лазурного Берега для этого времени города многовато.

А помимо этого, сверкающее Средиземное море, горы, покрытые зеленью, среди которой вился серпантин, обжигающий терпкий кофе в уличных кафе под шуршащими тентами и вилла Арсон на холме Сен-Бартелеми, похожая на сказочное королевство, ворота в которое вдруг распахнулись перед ними.

Вернее, перед Ильей, конечно: она была сбоку припека: в медицинских целях, как гласила запись на пунктирах официального формуляра.

Вилла, принадлежавшая когда-то одноименной семье и сохранившая это название, когда перешла в собственность Французской Республики, была задумана как центр современного искусства для молодых и малоизвестных деятелей культуры.

Не только французских, но со всего света, в том числе и по особым грантам поддержки дарований, по которому в Ниццу приехал и Илья.

Вместе с Сашей.

Отчего-то она представляла себе виллу именно как импозантное здание в стиле классицизма, быть может рококо или барокко, эдакий небольшой (ну или большой, кто их там разберет) замок, наподобие тех, которые раскиданы по реке Луаре и привлекают своей помпезной архитектурой и уникальной обстановкой миллионы туристов.

Вилла Арсон, спрятавшаяся на холме на окраине Ниццы, была похожа на древнеримскую усадьбу – только завораживающего красно-бордового цвета. Хоть и выстроенная по старинным образцам, вилла была построена из бетона одним известным французским архитектором всего лишь двадцать лет назад.

К древнеримской бетонной вилле примыкал сад, полный кипарисов, средиземноморских кустарников и пальм, однако не выпестованный садовниками, строго за всем следящими и нещадно все подрезающими. Это был сад – произведение искусства, само себя генерирующее.

Занимающий почти двадцать гектаров, сад походил на лабиринт из причудливых растительных композиций, тропок, ведущих в никуда, и запрятанных в самых неожиданных местах произведений современного искусства. Внезапно взору открывался то гигантский синий куб, из одной стороны которого торчала розовая стрела, то группка шахматных фигур в виде людей, но без лиц, вместо которых виднелись внушавшие трепет черные и желтые точки, то просто копия Венеры Милосской, но выкрашенная в кричащие цвета и с руками, с наушниками на голове, с баночкой известного американского напитка и с пластиковой трубочкой, тянущейся к губам в карминной помаде.

Эта небывалая, на первый взгляд противоречивая, но на второй и третий единственно верная арт-микстура из бетона, камня, щебня, стекла, средиземноморской флоры и буйства современного поп-арта помещалась на зеленом холме, с которого открывался завораживающий вид на крыши Ниццы.

Микстура, которая являлась своего рода взбадривающим средством для молодых (ну или не очень) художников, скульпторов, инсталляторов и ивент-перфоманс-мейкеров, которые обучались и обучали, творили группами и в полном одиночестве, обменивались идеями и опытом или намеренно ни с кем не общались и, живя каждый в своем творческом мире, черпали вдохновение, образы, образцы для подражания и негативный опыт у себе подобных, собравшихся на вилле из трех, если не из всех четырех десятков стран.

На самой вилле, превращенной в семинар-центр, где везде проходили мини-выставки, зачастую мегаобъектов, не жили: стипендиаты и гости виллы Арсон обитали в Ницце и ее предместьях.

Илью и Сашу разместили в небольшой квартирке в узкой улочке неподалеку от виллы: оттуда рукой было подать до центра современного искусства.

Илья сразу же почувствовал себя как рыба в воде, воспрял духом и, на глазах совершенствуя английский и с ходу уча французский, с головой погрузился в семинары, лекции, диспуты, вернисажи, экскурсии, выставки…

И хотя при таких мероприятиях алкоголь, хотя бы и легкий (ну кто же устоит против бокала нежного розового вина в теньке?), был даже не нормой, а просто неизбежным спутником, он и думать забыл о спиртном – потому что теперь у него были свобода, возможность творить, среда себе подобных.

Он уже через пару недель заполнил их квартирку законченными и незаконченными новыми полотнами и, как поняла с первого же дня Саша, был счастлив – вероятно, как никогда в своей жизни.

А вот она сама – была ли она счастлива?

Саша также имела полный доступ на виллу и ко всему на ней происходящему, и сначала ей было жутко интересно: еще бы, ведь все то волнительное, яркое и уникальное, что происходило тут, так резко отличалось от теоретической и занудной учебы в Питере.

А потом она поняла, что учеба в Питере не была такой уж занудной, а всяких заумных теорий и концепций хватало и на вилле Арсон.

Все дело в том, что, в отличие от Ильи и всех этих говоривших на разных языках, таких непохожих и нестандартных стипендиатов, гостей и прибывавших на виллу «звезд» культурной сцены, она была тут чужая.

И вовсе не потому, что не выставляла свои работы, которых у нее попросту не было, не презентовала свою арт-концепцию, которую не успела развить, и не делилась гениальными (или не очень) мыслями относительно того или иного современного или давно умершего деятеля культуры.

Просто у нее не было таланта. Ну, ни капельки не было – просто вообще.

Да, она разбиралась, причем, как считала, неплохо, в истории живописи и генезисе костюма – в отличие от очень многих, с кем она сталкивалась на вилле Арсон. Она обожала подлинных предшественников Рафаэля и ненавидела вычурных поздневикторианских прерафаэлитов, имела некоторое представление, чем Моне отличался от Мане, могла поддержать серьезную беседу о Марке Шагале или о Джеффе Кунсе (ну и, само собой, о Пикассо и Петрове-Водкине) – на вилле были и те, для кого эти имена были пустым звуком. Она быстро находила общий язык буквально со всеми, и некоторые из новых друзей обращались к ней за советом или именно ей первой показывали свое новое арт-детище.

Но даже от самого невежественного, малообразованного и плохо воспитанного стипендиата или гостя виллы Арсон ее отличало одно: они могли творить, а она, как ни пыжилась, как ни ломала голову, как ни пыталась что-то выдавить из себя – нет.

А вот Илья творил, да еще как: вдохновение как накрыло его, будто волной, так и не отпускало. Саша в волнении рассматривала работы мужа, в которых тот переплетал темы и стили известных мастеров, насыщая их новыми деталями и неожиданными реалиями современного дня.

Вот это и был талант, вот это и был гений.

А она… Ну да, ценить гениальность она была в состоянии, а вот сама являлась заурядным потребителем искусства: впрочем, как и миллиарды прочих людей на планете Земля.

Она утешала себя тем, что не всем можно и даже нужно родиться творцами, кто-то должен восхищаться (или критиковать) этих самых творцов.

Вот она была из их числа.

Как-то (накатывало терпкое средиземноморское лето) она, вернувшись в их квартирку, вдруг увидела, что Илья пакует свои картины.

– Неужели их купили? – возликовала Саша.

Ну да, плох тот солдат, который не желает стать генералом, – и тот художник, который не хочет продать свои работы.

Илья отрицательно качнул головой, и Саша в недоумении спросила:

– У тебя будет выставка?

Илья, в руке которого вдруг мелькнул нож, всадил его в центр одной из своих картин и с резким звуком разрезал полотно сверху вниз, а потом еще резче снизу вверх.

И только после этого Саша увидела, что все картины уже бесповоротно погублены их создателем.

– Что ты делаешь? – воскликнула она, бросаясь к мужу и стараясь удержать его руку с ножом.

– Уничтожаю мусор, – ответил тот и продолжил кромсать свои картины.

Саша оторопело произнесла, беспомощно наблюдая за тем, как он уничтожает то, над чем трудился несколько последних месяцев:

– Но это не мусор, это же гениально, я чувствую это!

Илья, хмыкнув, ответил:

– Я тоже чувствовал, но это самообман. Да, работы неплохие, но вся проблема в том, что они и не хорошие. Так, серединка на половинку: все это давно было, все это сделали до меня, я не в состоянии привнести ничего нового – в отличие от ребят, которые на вилле творят подлинное, новое, сбивающее с ног и лишающее разума искусство. А это разве искусство? Это всего лишь ширпотреб, к тому же никому не нужный!

И он принялся за другую картину.

Оттащив полотно от мужа, который с зажатым в руке ножом, тяжело дыша, стоял напротив нее, Саша воскликнула:

– Ты пил? Скажи, ты пил?

Илья заявил:

– Ну, совсем немного! Но если думаешь, что я напился и стал кромсать свои же гениальные работы… Я напился и стал кромсать свои же бесталанные работы, вот и все.

Пряча картину за спину, Саша сказала:

– Ван Гог, как ты прекрасно знаешь, при жизни продал одну-единственную картину. А если бы он, как ты, все уничтожил, то чем бы теперь человечество восхищалось?

– Ван Гог себе ухо отрезал, потому что был псих, но одновременно гений. А я даже если и отрежу что, то рисовать, как он, не смогу!

Илья поднес нож к уху, и Саша метнулась к мужу. Тот, вздохнув, бросил нож на пол:

– Я хоть и напился, но не до такой степени, чтобы ухо себе оттяпывать. Даже в этом я не Ван Гог. Хотя вот в этом и проблема: я могу рисовать как он, я могу копировать его, я могу написать то, что он мог бы, но не создал, – но это все равно будет его, а не мое!

Саша упорно заявила:

– Ну, не все же ван гоги! Если бы все рисовали как он, тогда бы все быстро вышло в тираж.

Илья горько произнес:

– А я вышел в тираж, даже не рисуя как он. Я могу копировать или домысливать других, но на свои оригинальные собственные идеи я не способен. А если что и получается, так вот эта третьесортная мазня, которую так любят вешать себе в гостиную почтенные буржуа, почитающие себя великими знатоками искусства.

Топнув ногой, Саша заявила:

– Неправда! «Коней на водопое в желтом пруду» ты создал не просто как Петров-Водкин, а даже лучше его!

– Но без Петрова-Водкина я бы сам до такого не допер, это-то понятно? И без Ван Гога, и без всех, кто, живой или уже мертвый, творит. Я же могу только копировать.

– А что копия и что оригинал? Вот ты же слышал эту байку на вилле, что даже «Мона Лиза» в Лувре – всего лишь копия, а оригинал невесть где и у кого. И ведь все равно ею восхищаются миллионы и миллиарды уже какой век подряд – ею, не исключено, копией, которая для всех единственно возможный оригинал!

Илья, все же изловчившись подойти сбоку, быстро поднял с пола нож и вонзил в картину, которую пыталась спасти от него Саша.

– Но это же, согласись, не «Мона Лиза»!

И, уничтожив все, что так бешено создавал, удовлетворенно заявил:

– Вот теперь можно начать.

– Что начать? – спросила встревоженно Саша: не хватало, чтобы депрессивное состояние к мужу вернулось и он снова впал в уныние. Но, судя по его сияющему виду, это было далеко не так.

– Разработку собственной концепции: не попытку копировать или комбинировать уже имеющееся, а способ создать свое собственное, уникальное и оригинальное!

Но с этим, как показало время, были проблемы: все, что Илья, резко снизивший темпы работы, переносил на холст или бумагу, было всего лишь очередной вариацией его предыдущих работ.

Но он не унывал, усилил и без того плотное общение с обитателями виллы Арсон и пытался нащупать свою стезю.

Саша же чувствовала: даже эта изнурительная и, кто знает, может, в итоге и бесплодная работа по поиску своего эксклюзивного пути в мире искусства ей недоступна, ведь у нее вообще не было никакого пути.

Но это, как ни странно, ее не угнетало и не печалило.

Тусуясь со всеми на вилле, она очень расширила свой кругозор, многое узнала, многое пересмотрела.

Пусть они творят, а она станет гениальным критиком: для этого тоже талант нужен!

В августе на вилле были каникулы, как и по всей Франции, и Саша и Илья на взятом напрокат автомобильчике с откидным верхом отправились в путешествие: особой цели не имелось, в их распоряжении были целых пять недель, и они хотели познакомиться с Францией поближе.

Увидели на своем пути они многое (порт Марселя, папский дворец в Авиньоне, акведук в Монпелье, Смерть с Косой на кладбище в Бордо, Музей изящных искусств в Нанте), но более всего поразил Сашу дикий пляж в Бретани, в окрестностях Лармор-Плаж, со стороны Бискайского залива. Погода в тот вечер была ветреная, пасмурная, хотя дождя и не было, в лицо били соленые брызги, вода, переваливаясь и шипя, походила на расплавленное темное стекло.

Подставив лицо ветру и океану, Саша, стоя на заросшем, диком берегу с Ильей и крепко держа его за руку, поняла, что с этой необузданной стихией, неукротимой, зловещей и внушающей трепет, ничто не может сравниться: ни лазурное теплое море в Ницце, ни живописные деревушки Жеводана, ни мощь и нарочитая, несколько приторная романтика Парижа.

Эти волны, которые могли бы, будь ветер сильнее, попросту смыть их, да так, что никто и никогда бы не нашел их тела, были подобны вдохновению и таланту: накатывая, они терзали камни прошлого, каждый раз образуя уникальный пенистый узор будущего.

Может, поэтому и Илью, и ее саму так тянуло к этим сумрачным водам?

А потом здесь же, на берегу, они занимались любовью – столь же дикой и необузданной, как и стихия, бушевавшая вокруг них.

В сентябре все пошло своим чередом, а в октябре Илья сказал:

– Знаешь, мне ведь поступило предложение.

– Какое? – спросила с бьющимся сердцем Саша, и муж ответил:

– Мне предлагают двухгодичный контракт в качестве модератора семинаров и ассистента по организационным вопросам на вилле.

Предложение было лестное, тем более что оно позволяло им остаться в Ницце на два последующих года.

Питер Саша любила, причем очень, но с ним было связано так много трагических и неприятных воспоминаний…

Да и не возвращаться же им в «Ваню Гога», который к тому же больше Илье и не принадлежал.

Ницца была как мечта: о прорыве в искусстве, о гениальной идее, о шедевре, которым удастся восхитить весь мир.

Конечно, не о ее прорыве, идее и шедевре, а о прорыве, идее и шедевре Илюши.

Но что-то ни прорыв, ни идея, ни тем более шедевр пока что не появились.

– Гм, неплохо, конечно, но я думала, что у тебя будет своя персональная выставка или…

Илья, обняв ее, ответил:

– Я уже дал согласие. Потому что никакой персональной выставки у меня, естественно, никогда не будет. Лучше бы у меня вовсе не было таланта, а то есть, но немного и вообще не в той сфере!

Ну да, не будь и вовсе, тогда бы Илюша был как она – и его бы точно не пригласили на виллу Арсон.

– А вот с местной публикой работать у меня получается, и мне это нравится. Может, от них чего-то и почерпну. Так что пойду в преподы и ассистенты по организационным вопросам, то есть стану «мальчиком на побегушках», раз нового Петрова-Водкина из меня не получилось!

– Может, еще получится? – спросила Саша, однако в душе у нее было неспокойно: муж, кажется, как всегда, был прав.

Приступ резкой боли где-то внизу живота случился у нее ночью в середине октября, и Илья, переполошившийся не на шутку, сам отвез ее в госпиталь. К тому моменту боль прошла, и Саша уверяла, что это было несварение желудка или что-то такое.

Оказалось, что нет.

– Вы беременны! Поздравляю! – провозгласил пожилой темнокожий доктор, входя в палату и демонстрируя результаты экспресс-анализа.

Илья, явно расчувствовавшись, обнял доктора, а в мозгу у Саши, которая была еще не в состоянии привыкнуть к мысли о том, что станет матерью, потому что это отнюдь ими не планировалось, вдруг вспыхнула сценка их неистовой любви на безлюдном диком пляже, около разъяренных вод Бискайского залива.

Она не сомневалась: их малыш именно там и был зачат.

Интересно, будет мальчик или девочка?

Оказалось, что мальчик. Илья уже знал, какое имя он получит.

– Иван, конечно! В честь моего покойного брата!

Иван Ильич? В голову Саше вдруг полезли ассоциации с философской повестью Толстого «Смерть Ивана Ильича» и жутковато-чарующий надгробный памятник в виде Смерти с Косой на Картезианском кладбище в Бордо.

Но при чем тут смерть, если они ожидают рождения нового человечка – их человечка.

Их Ванюши.

Приступ повторился в конце ноября, причем было так больно, что Саша даже потеряла сознание. Но до того, как это произошло, думала только об одном.

Неужели она потеряет их Ивана Ильича?

Доктор в госпитале, на этот раз молодая дама, но уже профессор, после ряда обследований поставила их в известность:

– К сожалению, с вашим плодом имеются кое-какие проблемы…

С ее плодом? Это не плод, а их сын – Иван Ильич!

Словно в прострации, Саша слушала юную профессоршу, сыпавшую медицинскими терминами, но все куда-то проваливалось, так до конца и не осмысленное.

У Ивана Ильича, их Ивана Ильича, был тяжелый порок сердца, и, вероятно, она даже не сможет выносить – нет, не плод, а их малыша, потому что у нее случится выкидыш.

А если не случится, то ребенок родится нежизнеспособный.

А если и будет жить, то станет инвалидом и протянет от силы пять лет.

А если…

Слушать все эти кошмарные «а если» было выше ее сил. Но когда юная профессорша заговорила о прерывании беременности, Саша вскочила и, держась за живот, яростно закричала:

– Убить моего сына? Ни за что!

У нее снова возникли боли.

Илья, держа ее за руку, произнес:

– Ты же мучаешься.

– Нет.

– И врачи советуют, чтобы…

– Я же сказала: нет!

– Но так будет лучше и тебе, и ему…

– Нет, нет, нет!

– А если я потеряю не только его, но и тебя? Как я должен после этого жить?

Он уткнулся бородатым лицом ей в живот, и Саша ощутила, что ее больничный хитон промок от его слез.

– Аборта не будет. Если мне суждено умереть, значит, так и будет. Убивать Ивана Ильича я не стану.

Подняв на нее заплаканные глаза, муж заикнулся:

– И все же, быть может?..

Саша откинулась на подушку.

– Нет!

Роды случились почти на три месяца раньше: в начале марта вместо конца мая – новый приступ едва не стоил им обоим жизни, и Ивана Ильича извлекали при помощи кесарева сечения.

И ей предлагали убить вот это крошечное, красное, сморщенное, но такое любимое существо, которое, закутанное в трогательные одежки, лежало в специальном инкубаторе в отделении для родившихся раньше срока грудничков.

Первый раз Саша увидела Ивана Ильича, их Ивана Ильича, через стекло специализированной палаты, а когда ей наконец позволили прижать его к себе и даже дать грудь, она ощутила, с каким остервенением их малыш впился в ее сосок.

А что, если смерть заберет-таки их Ивана Ильича – как и героя из повести Льва Николаевича?

Но он не умер ни до, ни после рождения, оказавшись крайне крепким и охочим до жизни малым, выцеживал из нее молоко будь здоров, даже начал удивительно быстро набирать вес.

Однако когда их ознакомили с вердиктом консилиума врачей, то Илья и Саша, не просто надеявшиеся на чудо, но уверенные, что оно уже произошло и ребенок оказался здоровым, несмотря на все панические диагнозы, поняли: нет, смерть не отступила, она шла за их Иваном Ильичом по пятам.

– Вашему сыну требуется ряд комплексных операций, вот примерный план. И то, конечно же, никто не может гарантировать, что он достигнет взрослого возраста, но если операций не будет, то он умрет в возрасте от трех до шести лет.

От трех до шести?

– И когда будет первая операция? – спросила с вызовом Саша: врачи ведь уже со многими вещами ошиблись, отчего она должна верить им сейчас?

Доктор, на этот раз пожилой лысый профессор с брежневскими бровями, кашлянул и пододвинул к ним с Ильей прозрачную папку.

– Первую лучше провести в возрасте до года. Ваш малыш удивляет всех нас своими витальными показателями, и это хороший признак. Однако кое-какие анализы дают повод для беспокойства. И пока не произошло ухудшения, надо использовать этот временной интервал. Так что лучше всего прямо сейчас!

Даже не читая документы, Саша заявила:

– Так чего вы ждете? Вам нужно наше согласие?

Профессор снова кашлянул и повел бровями в сторону прозрачной папки.

Илья, хоть уже и прилично болтавший на французском, все же не успевал за темпом их беседы, весьма напряженной. Он шепнул Саше на ухо по-русски:

– Они сделают это хоть сейчас, но операция платная. Не забывай, мы же граждане чужой страны, наша медицинская страховка таких операций не покрывает.

Ах, дело всего лишь в деньгах, как же все просто в мире капитализма!

Небрежно взяв прозрачную папку, Саша пролистнула документы, и ее взор упал на конечную цифру примерных расходов.

И это только на первую из ряда операций.

Сто сорок тысяч франков.

Господи, она нули верно посчитала?

– А в рассрочку… – произнесла она сипло, сама удивляясь, как жалко звучит ее голос, – …в рассрочку можно?

Профессор уверил ее, что юристы клиники разработают для них оптимальную программу оплаты, причем как можно быстрее.

Ну да, разработали за день: первый взнос составлял семьдесят тысяч франков, а вторые семьдесят можно было выплачивать под грабительский процент в течение пяти лет.

– Даже если не семьдесят, а пятьдесят или двадцать – откуда у нас такие деньги? – повторял Илья, когда они снова оказались в их квартирке.

Нет, не их, а выделенной им виллой Арсон.

Все их знакомые собрали им на более чем солидный запас подгузников, приобрели детскую ванночку, коляску, одежду для их сына.

Милые ребята, но зачем все это Ивану Ильичу, если он не жилец?

Ну да, она не работала, он до недавнего времени был на правах стипендиата, получая немного наличности на карманные расходы, правда работая теперь на вилле Арсон (им даже разрешили, с учетом обстоятельств, остаться жить, не внося квартплату, на старой квартире, предназначенной вообще-то для новых стипендиатов) по двухлетнему договору.

В качестве «мальчика на побегушках» Илья зарабатывает теперь столько, что втроем они смогут не протянуть ноги – но оплатить операцию Ивану Ильичу…

Это было исключено.

Причем не одну операцию, а в течение нескольких лет жизни как минимум четыре…

И если каждая стоила по сто сорок тысяч франков (а вдруг дороже?), то им требовалось около шестисот тысяч франков.

Может, сразу для уверенности в завтрашнем дне миллион?

Взглянув на мирно спящего в особом коробе для младенцев Ивана Ильича, их Ивана Ильича, Саша дала себе слово, что не позволит смерти забрать у них сына.

По крайней мере, в ближайшие восемьдесят лет!

Ну или хотя бы в два или три года.

Только весь вопрос был в том, как.

Требовался сущий пустяк: не менее полумиллиона франков, вернее, для начала хотя бы эти чертовы сто двадцать тысяч.

– Вернуться в Питер? В России все же операции бесплатные.

– Я узнавал: такие – нет. На бумаге да, а фактически нет. Тебя поставят в очередь на бесплатную операцию, но наш сын умрет раньше, чем она подойдет. И специалистов нужного профиля в России меньше, чем на Западе, да и они сами предпочитают работать за валюту здесь, а не оперировать за более чем скромную зарплату российского врача там.

Значит, и этот вариант не подойдет.

– Я читал, что в Южной Америке люди в подобных случаях продают свою почку, – произнес грустно Илья. – Жаль, что я диабетик и моя никому и даром не нужна!

– Я свою продам! – заявила Саша, и муж, нахмурившись, явно устроил бы ей головомойку, но не рискнул, боясь разбудить Ивана Ильича.

– Ну да, еще чего! Это не ты почку продавать должна, а я свои картины! Помнишь Энрике из Уругвая? Так вот, он продал сразу шесть картин через престижную парижскую галерею. И каждую за сто тысяч или даже больше!

– Как раз шестьсот тысяч, нам бы хватило на все операции разом, – подсчитала Саша.

Муж продолжал:

– Да, на все! А Кристина из Польши выставляется в Америке, а Андреас из Австрии в Лондоне. Наверняка тоже в итоге продадут свои картины и получат кучу денег. Нет, я не завидую, они все крутые ребята, но почему у тебя муж такой бездарь, что не может нарисовать картину, продав которую мы бы смогли оплатить необходимые ему операции?

В голове щелкнуло, и Саша медленно произнесла:

– Мой муж отнюдь не бездарь. Твоя картина гениальна.

Илья шепотом прогудел:

– Забудь об этом хламе, который я искромсал и выбросил на свалку. Кстати, думаешь, если ребятам рассказать, захотят ли те из них, кто сейчас находится на пути к успеху и получает первые большие гонорары, нам помочь? Понимаю, что это попрошайничество, но ради нашего сынка я готов на все! В рабство тому, кто денег даст, продамся!

Саша ответила:

– Может, даже и дадут, а если понадобится еще? Ивану Ильичу даже после успешных операций нужны будут дорогостоящие медикаменты, причем всю его жизнь. Почему кто-то обязан давать нам полмиллиона или даже целый миллион? Или два? Да и не дадут, скорее всего, и тут трудно кого-то осуждать. Но нам и не нужна чужая помощь.

Илья запустил обе руки в бороду.

– В лотерею выиграть планируешь? Или банк ограбить? Нет, лучше ювелирный магазин! Тут до Монте-Карло недалеко, может, напасть на какую-нибудь тамошнюю дамочку, изъять у нее ожерелье и пару перстней…

Представив мужа в виде гангстера, Саша слабо улыбнулась. Увы, не его амплуа.

– Ты не так меня понял. О гениальной картине я подумала, когда вспомнила твоего Петрова-Водкина.

Воцарилась тишина, в которой было только слышно мерное сопение Ивана Ильича.

– Помнишь, банкир-миллиардер из Москвы заплатил за нее почти два миллиона долларов. А два миллиона долларов – это, если я не ошибаюсь, десять миллионов франков или даже чуть больше.

Муж судорожно сглотнул.

– А десять миллионов франков не просто решат все проблемы и спасут нашего Ивана Ильича, но и обеспечат ему должный медицинский уход на всю жизнь, причем долгую, здоровую и комфортную. И это, заметь, цена всего лишь одной картины, к тому же далеко не самого ходового на Западе русского художника.

Илья снова сглотнул и, переставив коробок с сыном, словно младенец мог их понять, спросил:

– Да, но подлинник «Коней на водопое в желтом пруду» ушел в качестве оплаты за мое освобождение, а что стало с моей копией, понятия не имею! Наверное, приобщили в качестве доказательства к уголовному делу этой галеристки, как ее там…

Полины Аркадьевны Волковой-Красовской, получившей, как сумела выяснить Саша через сотрудников виллы Арсон, интересовавшихся миром искусства современной России и тамошними скандалами, четыре с половиной года колонии общего режима.

Негусто, но наверняка пойдет ПВК на пользу.

Жаль, что свои не самые мелкие бриллианты и собольи палантины она взять туда не сможет.

Вот бы еще и Федю, нет, уже давно не ее Федю и никогда, собственно, таковым не являвшегося, отправить в подобное место: только, с учетом гораздо большей ценности похищенной дедушкиной коллекции, а также причастности к убийству самого дедушки, на срок весомее.

На порядок весомее.

Но тратить мысли на ПВК и Федю, не ее Федю, она не намеревалась: были дела поважнее.

Например, сопевший в детском коробе Иван Ильич.

– Так в чем проблема, Илюша? Нарисуй новую!

План они стали разрабатывать той же ночью, и все детали стали ясны еще до того, как золотистое солнце взошло над крышами Ниццы, ее кипарисами, пиниями, средиземноморскими соснами и пальмами.

Они даже не стали обсуждать то, что планируют, с моральной точки зрения.

Ну да, они образовали организованную преступную группировку, пусть и всего из двух членов (вряд ли французская Фемида, если они попадутся, запишет Ивана Ильича в пособники), и ни Сашу, ни Илью угрызения совести не терзали и перед этической дилеммой они не стояли.

Они намеревались подделать картину и, выдав копию за оригинал, получить кучу денег.

Получить, чтобы спасти жизнь сына.

Это было само собой разумеющимся. И незачем было обсуждать прописные истины («Как же так, Илюша, можем ли мы преступить закон, юридический и моральный, попрать его букву, плюнуть на его же дух, свершить ряд криминальных деяний, цель которых изначально заключается в получении незаконной выгоды от мошеннических действий в отношении несчастных толстосумов, помешанных на искусстве»).

Нет, ни малейших угрызений совести не было ни у нее, ни у него: кто бы, обладая на их месте такой возможностью, поступил иначе?

Может, и нашлись бы идиоты, но Саша с Ильей не были из числа таковых.

Даже ехать в Монте-Карло, чтобы снимать с богатеньких дамочек колье и перстни, не потребовалось.

Расфуфыренные фурии имелись, если уж на то пошло, и в самой Ницце, но у них теперь был другой план – и они занимались его реализацией.

Весь вопрос был в том, как быстро Илья сможет создать новый шедевр.

Причем на этот раз не просто легко распознаваемую подделку, а шедевр, являющийся оригиналом.

– Гм, ну, если знать, что рисовать, то дело спорится быстро. Но все же есть некоторая разница в том, рисовать Леонардо или Пикассо.

Да, вопрос заключался в том, кого из мастеров, конечно же покойных (с живыми мороки не оберешься: еще узнают о новом «собственном» шедевре, тогда точно пиши пропало), выбрать в качестве образца для подражания.

– Пикассо, конечно, легко, он сам хвастался, и небезосновательно, что создает двадцать шедевров до завтрака, но если презентовать нового Пикассо, то будет серьезная экспертиза, да и имеются его потомки и наследники, которые наверняка что-то заподозрят. Да и откуда можно взять неизвестного Пикассо – купить на блошином рынке, что ли?

Илья кивнул, поглаживая бороду.

– Да, Пикассо нельзя, не стоит связываться с художниками первого ряда. Ну, с теми, у которых одна работа стоит двадцать, пятьдесят, а то и все сто миллионов. Чем выше ставки, тем пристальнее внимание. Значит, никакого тебе Ренуара и Сезанна, Моне с Мане, Писарро да Матисса и Дега с Гогеном.

– Ван Гога, думаю, тоже стоит исключить, – сыронизировала Саша.

– Было бы прикольно, уверен. И я даже потяну, но неизвестный Ван Гог – это сенсация мирового масштаба, одни нескончаемые экспертизы, друг другу противоречащие, будут длиться лет пять.

А Ивану Ильичу отвели от двух до шести лет жизни.

– Старых мастеров тоже подделывать сложно: и неизвестный доселе Рембрандт, и тем более Рафаэль или хотя бы даже Тициан с Караваджо привлекут всеобщее внимание, да и копировать их стиль – работа трудоемкая и, что хуже всего, долгая. И вопрос со старением картины, которой лет триста-четыреста, тоже так быстро не решить.

– Мне хватит моего портрета в виде Моны Лизы, – согласилась Саша: его она взяла с собой, и по причине полного отсутствия культурной значимости его позволили вывезти из России беспрепятственно.

– Значит, надо взять кого-то из второго или даже третьего ряда: тоже востребованных, известных, продаваемых за миллионные суммы, но однозначные или в самой нижней шкале двузначных. Тут вариантов много. Можно и немецких экспрессионистов, и французских кубистов, и итальянских футуристов, и скандинавских реалистов…

Саша прервала мужа.

– А зачем, собственно, экспериментировать? Ты одного Петрова-Водкина нарисовал – нарисуешь и второго! Даже если дадут не два миллиона, а миллион долларов, даже полмиллиона, нам этого за глаза хватит!

– Новых «Коней на водопое в желтом пруду»?

– Ну нет, ты не копию создаешь, а уникальное произведение, доселе не существовавшее, но которое Кузьма Сергеевич (она имела в виду Петрова-Водкина) мог бы создать, но не удосужился.

– Гм, додумать за гения – что может быть интереснее! И Петрова-Водкина я хорошо знаю, я по нему диплом защищал… Но что именно? «Кони на водопое в синем пруду»? Или в красном? Или в зеленом?

Саша, услышав ворчание проснувшегося Ивана Ильича, вынула его из коробка и дала ему грудь. И, кормя сына, сказала:

– Помнится, на вилле в библиотеке были роскошные фолианты с цветными репродукциями работ Кузьмы Сергеевича. Надо прямо с утра их взять, внимательно прошерстить, выбрать нужные детали, образы и мотивы – и скомпоновать новый шедевр. Думаешь, Кузьма Сергеевич, наблюдая за нами с небес, в ужасе хватается за голову?

– Думаю, да, но с небес же нельзя телефонировать на грешную землю?

Телефакса, к счастью, тоже не было.

В итоге после недолгих дебатов и сортировки списка возможных новых сюжетов Петрова-Водкина затерянный шедевр мастера получил название «Вечерний натюрморт».

Ведь у него имелся уже известный «Утренний натюрморт»: с букетиком полевых цветов, стаканом чая и яйцами, на этот самый завтрак и предназначавшимися.

– Коней трогать пока не будем…

– Что значит пока? Я нарисую только одного Петрова-Водкина, и все тут!

– Разреши напомнить, Илюша, что ты уже нарисовал одного.

– Этот не в счет, проба пера, так сказать!

– Хорошо, убедил. Просто если денег на лечение Ивана Ильича не хватит, то придется тебе снова взяться за кисть.

– Хватит – два миллиона вполне приличная сумма, причем в долларах.

– Это за «Коней» и в России. А за «Вечерний натюрморт» во Франции может быть гораздо меньше.

– Говорю же, надо опять что-то с конями! Любил он красных коней…

– Любил, но это опасно: надо начинать с не особо приметного, но все равно прибыльного. Посему «Вечерний натюрморт», как пара к «Утреннему», что вполне логично.

Изображали сей созданный (с учетом недельной подготовки всего за три дня) «Вечерний натюрморт» тот же, что и в «Утреннем» (только в красно-синих сумерках) столик, на котором помещались все тот же букетик, правда привядший, все тот же металлический чайничек, но повернутый другим боком, половина сайки черного с глазастой докторской колбасой, надкусанный зеленый огурец и на самом краю – срезанная краем бутылка водки.

На колбасе сидела изумрудно-зеленая, но с пламенеющими, словно от отражения в ее крылышках пролетарского заката, муха.

– Красная муха! – восхитилась Саша. – Не конь красный, а муха! Илюша, ты гений – именно такие детали им и свойственны. Вспомни «Сикстинскую мадонну»: кто помнит ее саму и окружающих ее святых, зато два бедовых херувимчика в самом низу известны даже в Японии!

Илья смущенно заметил:

– Думаешь, не переборщил? Может, муху убрать?

– Муху оставь! Красная муха на куске колбасы как символ триумфа коммунизма! Господи, как же я тебя люблю!

Чмокнув мужа в лоб, Саша заметила:

– Тебе понятно, что у тебя талант имеется?

– Ну да, имеется, только в чем? В подделке чужих шедевров?

– Ты ничего не подделывал, потому что никакого «Вечернего натюрморта» у Петрова-Водкина, конечно же, нет. А благодаря тебе появился. Скопировать его «Коней» может мало-мальски средний художник. А создать вот этот «Вечерний натюрморт», да еще с красной мухой, способен только тот, кто обладает талантом!

– Думаешь? – спросил смущенный муж, и Саша, снова его целуя, заявила:

– Знаю!

Картину пришлось состарить, и для этого пригодились рецепты покойного реставратора Эрмитажа Ильи, который научил своего тезку кое-каким простым, но более чем эффективным трюкам. Потом пришлось подбирать соответствующую старую раму, уйма которых имелась в запасниках виллы Арсон, и наконец все было готово.

Вся работа заняла тринадцать дней – и, взирая на помещающийся в не самой лучшей (как и надлежит затерянному шедевру), облезлой, с трещиной и сколами раме «Вечерний натюрморт», Саша, насладившись зрелищем, сказала:

– Прямо хоть в Русский музей отдавай на реставрацию!

Илья же гордо заметил:

– И они бы тоже не распознали, что это не оригинал? На чем ловят тех, кто специализируется на подделках? Нет, даже не на несоответствиях в деталях, стиле или общем замысле. Это всего лишь косвенные улики, но мастер мог ведь отойти от собственного канона: кто ж гению запретит. Нет, ловят на том, что краски, которые используют нерадивые создатели подделок, содержат компоненты, которых в помине не было в эпоху того или иного мастера, ими подделываемого. Их разоблачает не искусствоведческая, а химическая экспертиза.

– Ты, надеюсь, это учел?

– Саша, я же все-таки стипендиат виллы Арсон. И, кстати, я тебе говорил, что у них, кроме потрясающей библиотеки, имеется обширнейшая коллекция разнообразных компонентов красок различных эпох, причем подлинных, которые использовались в те или иные века живописцами?

Саша обняла мужа, чувствуя за него неимоверную гордость.

Ну да, они преступники, ну и что с того?

Мир получит затерянный шедевр Петрова-Водкина, а их сынок будет жить.

А не умрет в возрасте от двух до шести.

– Арт-объект имеется, но как мы презентуем его изумленной общественности? Не с собой же мы его из Питера в ручной клади привезли.

Саша усмехнулась: над этим вариантом она тоже ломала голову, но недолго.

– Ну не томи, скажи, где мы его «обнаружим»? На чердаке заброшенной виллы? В коллекции таинственной, бежавшей от революции графини, умершей в Ницце в возрасте ста сорока трех лет? Ну, не говори только, что на блошином рынке купим!

– А как ты угадал?

Интервью с «крайне удачливой русской парой молодых художников, стипендиатов виллы Арсон», напечатали не только в локальной прессе, но и во «Франс-Суар», «Паризьен» и «Фигаро». И даже телевидение понаехало, но Саша и Илья, являвшиеся этой самой «крайней удачливой русской парой молодых художников, стипендиатов виллы Арсон» (что было неправдой: стипендиатом был только Илья, а не она), отказались говорить на телекамеру, сославшись на то, что не хотят шумихи.

Похоже, они недооценили, какой резонанс вызовет весть о том, что эта самая «крайне удачливая русская пара», посещая работавший только по понедельникам блошиный рынок на площади Шарля Феликса, приобрела там за двести франков (земной поклон портрету прабабушки кисти Пикассо!) натюрморт, в котором их тренированный глаз заподозрил картину своего земляка Петрова-Водкина.

«– Мне сразу показался знакомым этот стиль. И в особенности эта трогательная деталь – красная муха. Поэтому я убедила мужа купить натюрморт, который является парным к известному «Утреннему натюрморту» художника. Так что его, с учетом того, что мы видим явно чей-то ужин, можно назвать «Вечерним натюрмортом». Разве плохой вариант?»

Самое занятное, что после этой истории в полиции Ниццы объявился пожилой, крайне респектабельный месье, местный антиквар и регулярный продавец на блошином рынке, который требовал вернуть ему купленный у него обманным путем шедевральный натюрморт.

Саша и Илья, ознакомившись с заявлением антиквара, заявили, что купили картину не у него, а у продавца женского пола. И что если она имеет к ним претензии, то пусть объявится.

Они все ждали, что появится еще одна самозванка, которая, подобно антиквару из Ниццы, решит погреть руки на чужом костре, в котором весело потрескивали пачки франков и долларов, но никто так и не объявился.

Но, как объяснил им адвокат (пришлось и ему врать о покупке натюрморта на блошином рынке за двести франков), с юридической точки зрения им ничего не грозило.

– Несколько лет назад на блошином рынке купили картину, автором которой теперь считают самого Альбрехта Дюрера и оценивают в сто пятьдесят, а то и двести миллионов долларов – причем приобрели ее еще за меньшую сумму, чем вы своего русского месье, как вы сказали, Водкинска?

– Петрова-Водкина, – любезно подсказала Саша.

– Ах да, ах да, искусство – не мой конек, тем более русское. Хотя у моего тестя имеется закопченная русская икона, которую он выиграл в покер. Может, она тоже безумно дорогая?

Саша посоветовала обратиться к специалисту по иконам и вернула словоохотливого юриста к щекотливой теме правообладания.

– Сделка заключена легально, и на блошиных рынках иногда такое происходит. Вы, подозревая, что имеете дело с гораздо более дорогой картиной, чем считает продавец, имели полное право не информировать его об этом и купить за низкую цену.

– Мы готовы выплатить владелице половину стоимости, которую получим после продажи натюрморта, – заверила его Саша.

– О, вы крайне щедры, но смотрите, как бы все дамы, торговавшие в тот день, не заявили, что это вы у них купили. Искать вы никого тоже не обязаны, вы сделали устное заявление, растиражированное СМИ, и этого вполне достаточно.

История с блошиным рынком сработала, причем еще проще, чем они предполагали. Ну да, время от времени на них продавались шедевры – в этом-то и заключалась особая притягательность подобного рода мест.

Оставалось самое трепетное: экспертиза.

Вилла Арсон свела их с одним из наиболее известных французских экспертов по русскому авангарду, который к тому же сам являлся потомком белоэмигрантов.

Тот, белогривый педант в галстуке-бабочке и старомодном пенсне, сначала долго осматривал натюрморт, а потом произнес:

– Мне потребуется время для детальных выводов, кроме того, я закажу химический анализ, если вы не будете иметь ничего против.

Саша и Илья, естественно, не имели.

Выпрямившись, эксперт снял пенсне и картаво произнес по-русски (хотя до этого говорили он исключительно по-французски):

– Я узнаю руку мастера! Это, вне всяких сомнений, Кузьма Сергеевич.

Саша, которая была ни жива ни мертва, все ожидая, что эксперт распознает подделку (и тогда все мирно разойдутся, а газеты проинформируют своих читателей о «крайне неудачливой паре русских художников, чья сенсационная находка обернулась сплошным разочарованием»), резко выдохнула.

Театрально жестикулируя пенсне, эксперт снова перешел на французский и спросил:

– И знаете, что меня сразу убедило, что это оригинал?

Он осторожно ткнул пенсне в центр картины.

– Вот эта красная муха! Это рука великого мастера!

Дома Саша все гудела:

– Покажи мне руку великого мастера, нарисовавшую эту красную муху! Покажи мне ее!

Показав ей в шутку кулак, Илья сказал:

– Я уж думал, что этот потомок белоэмигрантов нас разоблачит. А выходит…

– Выходит, Илюша, что ты у нас гений!

Через два месяца натюрморт был выставлен на престижный французский аукцион (хотя им интересовались и «Кристи», и «Сотби», но Саша убедила мужа не испытывать судьбу), однако максимальное предложение, несмотря на всю шумиху, составило пятьсот восемьдесят тысяч франков.

А они рассчитывали как минимум на миллион.

Они могли принять решение: отозвать картину с торгов или согласиться на предлагаемую максимальную ставку.

– Это даже не шестьсот тысяч! – заявила Саша. – А ведь и аукционный дом еще свою долю заберет, что останется?

Не им – на операции Ивана Ильича.

– Нам для начала нужно сто сорок тысяч, и они у нас в кармане. Даже на вторую и третью хватит. А четвертая, может, и не понадобится.

– Давай отзовем и свяжемся с банкиром из Москвы, который купил у Полины «Коней»?

– Ну да, и он с радостью нам, уже однажды став жертвой обмана, отвалит за сей натюрмортик два миллиона? Просто не идет тут Петров-Водкин, ничего не поделаешь. Надо было рисовать Ренуара…

Это, конечно же, было ироническое замечание: на Ренуара замахиваться было рано.

Рано?

– Но ведь ты еще нарисуешь?

– Что? Еще одного Петрова-Водкина? Саша, ты видишь, тут он не особо котируется, несмотря на все мое безграничное уважение и нежную любовь к творчеству Кузьмы Сергеевича. В каждой стране свои национальные особенности и художественные приоритеты.

– Ты, как водится, прав. Значит, Петрова-Водкина больше рисовать не будем. Извини, Илюша, конечно же, не будешь. В следующий раз надо выбрать кого-то, кто пользуется здесь спросом.

– В следующий раз?

Но долго препираться они не могли, надо было принять решение о судьбе лота: и тот в итоге ушел за заявленную максимальную ставку в пятьсот восемьдесят тысяч франков.

С учетом доли аукционного дома и налогов у них осталось триста пятнадцать тысяч.

– С паршивой овцы, вернее мухи… – подвела итог Саша, – но я уже подала заявку на первую операцию!

Первая операция прошла успешно, дата второй пока не была назначена: требовалось наблюдать за состоянием ребенка.

А в августе втроем, уже на собственном автомобиле, получше и побольше, они отправились в новое путешествие по Франции.

Заехали в том числе и на тот пляж у Бискайского залива, где – Саша в этом нимало не сомневалась – зачали Ивана Ильича.

Даже место нашли и, поставив на него переносную люльку с сыном, смеясь, сказали угукающему младенцу:

– Этой твой пляж, сынок!

Правда, на этот раз погода стояла отличная, был почти полный штиль, невыносимо сияло солнце, а на пляже, жаря на переносных жаровнях сосиски, расположилось сразу несколько больших семей, оглушительно говоривших по-немецки и прибывших на внушительных автокараванах.

С пляжа, потерявшего свое былое очарование, они быстро ретировались. А потом обнаружили, что во время путешествия с трассы по каменистой дороге на пляж пробили покрышку, причем заметили это только тогда, когда опять выехали на асфальт.

Запаски у них, как назло, не было, и они медленно порулили к ближайшей автозаправке, надеясь, что там им помогут.

А если нет?

До автозаправки было около пятнадцати километров, и пока они с минимальной скоростью, хлопая по асфальту сдувшейся шиной, плелись в нужном направлении, множество автомобилей сигналили им, указывая на то, что у них с колесом непорядок.

Спасибо, конечно, но они и сами в курсе.

На небольшой заправке запасок в продаже не было, да еще Иван Ильич разошелся, явно утомленный событиями жаркого августовского дня.

– И что нам делать? Может, позвонишь в службу автопомощи? – спросила у мужа Саша, а тот почесал бороду:

– Гм, дельная мысль! Только вот куда я документы со всеми номерами сунул?

Они перерыли весь автомобиль, но ничего так и не нашли.

– Наверное, я их на столе оставил, – произнес виновато Илья, и Саша, не в состоянии успокоить сына, вспылила:

– Наверное, да. Может, в Ниццу смотаешься и привезешь?

Муж виновато заморгал, и Саше стало его жаль.

– Извини, я не права. Просто уже вечер, ребенок проголодался и устал, да и нам бы неплохо где-то заночевать. Так, держи Ивана Ильича, я спрошу у них, где мотель. Или пусть кто-то смотается и купит нам запаску, мы заплатим!

Сбоку раздался вежливый женский голос на витиеватом французском:

– О, если вы не соблаговолите отвергнуть мою, без сомнения, неуместную просьбу, то я бы могла подержать вашего очаровательного малыша!

Обернувшись, Саша заметила пожилую даму в розовом костюме от «Шанель», с непомерно белым и непомерно крупным жемчугом вокруг утянутой пластическими хирургами шеи и в мочках ушей: остановившись на заправке напротив них, она сидела в огромном темно-зеленом «Ягуаре» и явно подслушала их разговор.

Только вот говорили они на русском.

– Вы нас поняли? – спросила Саша по-русски, а дама на не менее витиеватом русском ответила:

– Не серчайте на меня, милочка! Я не возжелала вызвать ваш гнев, однако не могла удержаться, заслышав русскую речь и завидев ваше бедственное положение. О, какой чудный малыш!

Она приблизилась к ним, улыбаясь, склонилась над Иваном Ильичом – и тот, вопивший на всю заправку, вдруг разом прекратил орать и с нескрываемым любопытством уставился на явно богатую даму, лихо управлявшую «Ягуаром» без шофера.

Дама же срывающимся голосом спросила:

– Верно ли мое дерзкое предположение, что вашего малыша зовут Иван Ильич?

Саша подтвердила, что да, верно, и тут заметила, что по щекам дамы, покрытым толстенным слоем макияжа, текут слезы.

Водительница «Ягуара» произнесла:

– Прошу покорнейше извинить мою сиюминутную слабость, однако ваш сын… Он так похож на моего братика, которого также звали Иван Ильич и который умер – из-за меня.

Сказала она это совсем тихо, практически еле слышно, и Саша поняла: эта обладательница костюма от «Шанель» и небывалого жемчужного ожерелья страдает.

В этот момент к ним почтительно приблизился работник заправки, который, едва ли не поклонившись, протянул даме ее перчатки и заискивающе произнес:

– Мадам герцогиня, вы их забыли.

Как он ее только что назвал – действительно ли мадам герцогиня? Саша была уверена, что не ослышалась.

– Ах, милейший, вы крайне любезны. Вот, держите!

Она извлекла из сумочки, конечно же также от «Шанель», стофранковую купюру.

И это в качестве чаевых за то, что работник заправки принес ей перчатки?

Эта сценка разрядила обстановку, и та, к которой обращались «мадам герцогиня», взяв себя в руки (хотя в глазах еще стояли слезы), покосилась на пробитое колесо их автомобиля.

– Вам, если разрешено мне будет заметить, требуется помощь.

– Да, это так… – подтвердила Саша, сделав короткую паузу – она действительно раздумывала, стоит ли добавлять «…мадам герцогиня».

Не добавила.

– А также вашему очаровательному малышу, Ивану Ильичу, явно требуется отдых и новая пеленка!

Ну, почти угадала: отдых и новый памперс.

– Да и вам, мои дорогие, нужен отдых…

Ну, хорошо что хоть не новый памперс!

– А с техническим обслуживанием здесь, надо отметить, дела обстоят весьма и весьма дурственно… Хотя сама не сталкивалась, но мне говорили…

Еще бы, ведь, похоже, жители окрестностей были готовы на все, лишь бы угодить мадам герцогине.

А она что, в самом деле носительница этого пышного титула? Саше пришла на ум Герцогиня из «Алисы в Стране чудес», которая считала, что в случае «когда ребенок твой орет часов по восемь с третью, ну как его не угостить дубиной или плетью?».

Тут, как назло, Иван Ильич подал голос и снова принялся орать, и мадам герцогиня, протягивая к нему руки в перстнях, произнесла:

– Разрешите мне? Меня дети любят, хотя своих у меня, увы, нет…

А что, если эта герцогиня придерживалась касательно воспитания орущих детей точно таких же принципов, что и та, что из сказки Льюиса Кэрролла?

Но, о чудо, стоило только особе в костюме от «Шанель» взять малыша на руки, как тот, вертя головой и хлопая глазами, тотчас затих и даже стал улыбаться.

Более всего Саша опасалась, как бы он не испортил шикарный дизайнерский костюм мадам герцогини, сходив на нее по-маленькому.

А то, кто знает, и по-большому.

А то им, чтобы компенсировать загубленный наряд, придется не одного, а двух Петровых-Водкиных подделывать!

Или даже двух с половиной?

– Вы проездом из Ниццы? У вас номера тамошние. Ну что же, разрешите пригласить вас и Ивана Ильича в гости в наш домик – в себя придете, поужинаете, а автомобиль вам починят, я распоряжусь!

Ну да, в местности, где никто не торопился к ним на помощь, видимо, одного изгиба бровей мадам герцогини было достаточно, чтобы все ее желания тотчас были исполнены.

«Слушаю и повинуюсь, моя герцогиня!»

Саша с Ильей переглянулись – им обоим было не по себе. Ехать к абсолютно незнакомой мадам герцогине, к тому же с ребенком…

Который, однако, был без ума от нее, и Саша решила довериться младенческой интуиции сына.

– Ах, как же мне не хочется отдавать его вам, но придется! Или, быть может, вы сядете за руль, милейший?

Илья, к которому она обратила свои сладкие речи, буркнул:

– Уж нет, лучше вы – я дороги не знаю.

Вздохнув, мадам герцогиня с явной неохотой рассталась с Иваном Ильичом, и тот, оказавшись на руках матери, вдруг снова захныкал.

Дама в костюме от «Шанель», отдав несколько крайне вежливых распоряжений, которые, однако, звучали как приказания, указала на заднее сиденье «Ягуара».

– Думаю, вам там будет удобно – и, главное, Ивану Ильичу!

Водила мадам герцогиня, надо отдать ей должное, лихо: обгоняла по всем правилам, однако нога ее так и не уходила с педали газа.

Илья задал вопрос, явно его терзавший:

– А это ваш «Ягуар»?

Мадам герцогиня рассмеялась:

– Хотите знать, отчего я не довольствуюсь автомобилем поменьше? Нет, не мой, а моего мужа, но так как водить он сам уже не может, то приходится мне.

А потом Саша спросила то, что интересовало ее в данный момент более всего:

– А вы действительно… герцогиня?

Их водительница рассмеялась еще громче.

– Жена герцога – герцогиня, а мой муж – действительно герцог, следовательно, и я ношу этот титул. Но он – урожденный герцог, а я всего лишь по замужеству.

Ну да, судя по всему, в кругах, в которых вращалась мадам герцогиня, это было не комильфо.

– Прямо как Монморанси или де Гиз? – не удержался от несколько ехидного замечания Илья, а дама охотно пояснила:

– Нет, он не из знати «старого режима», а всего лишь потомок наполеоновского герцога. Его предок – маршал Франсуа Келлерманн, который был возведен императором за свои воинские заслуги в герцоги де Вальми.

– Но вы же русская! – вырвалось у Саши, и дама, идя на обгон, заявила:

– Думаете, негоже было выходить за потомка наполеоновского маршала, который принимал участие в походе на Россию?

Саша смутилась.

– Нет, что вы, я не это имела в виду. Вы же по происхождению русская.

Дама вздохнула.

– Ах да, я же совершенно пренебрегла хорошим тоном и забыла вам представиться. Мое девичье имя – Анна Ильинична Зябликова. Но хоть у меня фамилия русская и даже отчество имеется, я сама не русская.

– Разве нет?

– Нет, думаю, что нет. Потому что родилась я и выросла во Франции, куда мои родители бежали после революции. И хоть русский для меня – второй родной, я отнюдь не русская.

И с горечью подчеркнула:

– Отнюдь.

Домик оказался настоящим, затерянным в бретонской глуши шато: величественным, в стиле ампир, небольшим замком с чугунными воротами, украшенными золоченой герцогской короной над фамильным гербом.

Когда-то Саша по глупости именно так и представляла себе виллу Арсон, куда пригласили Илью. Та вилла оказалась совершенно иной, а вот это шато, в котором обитали герцогиня со своим герцогом, потомком наполеоновского маршала, было словно из ее тогдашних мечтаний.

Когда они подъехали к величественной лестнице, из шато вышел благопристойный, внушающий трепет человек.

Только это, как оказалось, был вовсе не муж мадам герцогини, а дворецкий.

– Месье опять забыл принять таблетки, – доложил он подобострастно, а мадам герцогиня, уже сама забирая у Саши Ивана Ильича, ответила:

– Жорж, у нас гости!

Саше не понравилось, что она просто так взяла и забрала у нее ребенка, но еще больше ей не нравилось, что Ивану Ильичу компания этой богатой старухи крайне нравилась.

Оказавшись в просторном холле, Саша словно попала в Эрмитаж или Лувр: позолота, мрамор, паркет, хрусталь, бархат.

И картины, картины, картины – они занимали все пространство стен, с пола до потолка.

Причем, как мельком оценила Саша, все это были известные мастера и подлинные шедевры.

– Жорж вас проводит в комнаты для гостей, хотя у нас тут никогда таковых не бывает. Чувствуйте себя как дома!

Вот уж как дома Саша себя здесь точно не чувствовала, но выбирать особо не приходилось.

Когда они оказались в гигантской спальне, посреди которой стояла древняя кровать с балдахином, Илья, сходив в ванную, произнес:

– Там ванна, похоже, из цельного куска черного гранита выдолблена и на позолоченных медвежьих лапах. Или, кто знает, золотых!

Рассматривая висящую на стене картину, Саша спросила:

– Вряд ли настоящие золотые выдержали бы, под тяжестью просели бы. А ведь это Робер Делоне?

Она имела в виду основоположника нового художественного стиля, так называемого орфизма: его манеру нельзя было спутать ни с какой другой.

Илья кивнул:

– Да, я тоже обратил внимание. Думаешь, это подлинники?

Саша усмехнулась:

– А вот кто знает – не исключено, что в коллекции мадам герцогини есть несколько подделок!

В дверь постучали, и гостеприимная хозяйка, не ожидая их ответа, вошла и сказала:

– Как дела у Ивана Ильича? Может, послать за врачом? Он тут недалеко, в двух километрах живет…

Недалеко – у мадам герцогини были свои представления о расстояниях.

Анна Ильинична склонилась над лежащим на кровати и дрыгающим руками и ногами голым мальчиком, и тот, явно узнав ее, стал радостно пускать пузыри.

А потом все же исхитрился прямо с кровати обдать мадам герцогиню янтарной струей с головы до ног.

– Ах, ничего страшного! Какой милый малыш!

И заплакала.

Саша бросилась к Анне Ильиничне с чем-то в руке, вдруг поняв, что это подгузник сына – ну да, загубили костюмчик.

– Мне так жаль, мы все вам компенсируем, если надо, мы купим новый…

Мадам герцогиня сквозь слезы усмехнулась:

– Думаете, я по этой тряпке плачу? Нет, по своему младшему братику, Ивану Ильичу! Если бы не я, то он, кто знает, был бы еще жив.

А затем, снова превращаясь в светскую львицу, произнесла:

– А теперь разрешите представить вас моему супругу, герцогу…

Потомок наполеоновского маршала оказался дряхлым, прикованным к инвалидной коляске, но весьма импозантным стариком, который, как сразу уяснила Саша, во всем слушался своей жены.

– Второй жены, – уточнила мадам герцогиня. – Первая подарила ему детей, вторая, то есть я, семейное счастье. Ну или разбила фамильную идиллию, это уже от точки зрения зависит.

Ужин прошел за гигантским, застеленным многометровой накрахмаленной скатертью столом, причем ели они с массивного серебра с фамильными гербами.

От этого Саше стало еще больше не по себе, как и от вышколенного дворецкого, который, беззвучно подавая блюда, скользил от гостей к хозяевам и наоборот.

Оказалось, что герцог де Вальми глух, но при этом не желает пользоваться слуховым аппаратом. Поэтому жене приходилось разговаривать с ним криком.

– Франсуа, какой у наших дорогих гостей чудный малыш!

– Дорогая, что ты говоришь? – переспрашивал супруг.

Анна Ильинична, улыбнувшись, сказала:

– Ах, вы думаете, что жизнь в глуши с инвалидом – сущая пытка? Но нет же, я так люблю своего Франсуа! Как жаль, что судьба не наградила нас таким малышом, как у вас…

Она так и прилипла к ребенку, а Саше подобная назойливость не нравилась. После ужина герцога в кресле укатили в его апартаменты, а Анна Ильинична, заметив, с какой жадностью Илья рассматривает картины, развешенные по стенам, произнесла:

– Ах, если честно, я в этом мало что понимаю, это все коллекция моего мужа и его предков. Когда муж был здоров, он был завсегдатаем аукционов. Я же сама к этому равнодушна. Но, думаю, Ренуара от Шагала отличить все же смогу. Кстати, у нас есть и тот и другой – не желаете ли увидеть?

Илья тотчас возжелал, Саша, заинтригованная этим сказочным дворцом, забитым сокровищами, тоже, а мадам герцогиня лукаво заявила:

– Но только если вы разрешите мне взять Ивана Ильича на руки!

Отказывать хозяйке шато было бы крайне грубо, поэтому Саша, косясь на то, как сын веселится, прильнув к Анне Ильиничне (на той был костюм от «Шанель» – но, конечно же, другой), следовала за ними и бросала взгляды по сторонам.

Вот Жорж Брак, вот Мари Лорансен, вот Андре Дерен, вот Фернан Леже. Еще один Брак и, несомненно, Генрих Кампендонк.

Вот и Ренуар. А вот и Шагал. И сразу два Дега. А между ними вот Матисс. Впечатляет ведь?

Илья стал рассматривать сначала одного, а потом другого, а Саша, чувствуя, что навощенный паркет уходит у нее из-под ног, ухватилась за колонну, на которой возвышался античный бюст.

Если опрокинет и разобьет его, придется рисовать четырех Петровых-Водкиных.

Ее не занимали ни Ренуар, ни Шагал. И все потому, что в углу, несколько задрапированный занавесом, висел небольшой портрет работы Пикассо.

Это был портрет ее прабабки, «Девочка в матросском костюме и с леденцом».

Ее любимая картина, которая входила в коллекцию ее дедушки-академика и была украдена у нее Федором и ПВК.

Как и все прочие картины дедушки.

С гулко бьющимся сердцем Саша уставилась на картину и даже протянула к ней руки.

– Не советую, они все под сигнализацией, ведь живем мы, как сами заметили, в глуши. Но полиция приедет через пять минут.

– Откуда… – голос у Саши дрогнул. – Откуда она у вас?

Анна Ильинична, убаюкивая уже заснувшего у нее на плече Ивана Ильича (и это притом что у родителей на плече он засыпать упорно никогда не желал!), произнесла:

– Ах, «Девочка в бескозырке» Пикассо? Одно из последних приобретений моего мужа. И, надо сказать, одно из самых дорогих: можно ли себе представить, что лет тридцать назад Пикассо стоил всего лишь десятую часть того, сколько за него дают сейчас! Рынок предметов искусства явно сходит с ума!

– Нет, это «Девочка в матросском костюме и с леденцом», – заявила Саша, не веря своему счастью: вот кто купил ее любимую картину, вот чей дом она теперь украшала.

Вернее, шато герцога, потомка наполеоновского маршала.

Анну Ильиничну передернуло, и она сипло сказала:

– Нет, нет, не с леденцом! Только не с леденцом! Терпеть их не могу!

Что с ней, мадам герцогиня сидит на бессахарной диете? Но не плакать же от этого?

Их хозяйка, придя в себя после недолгой паузы, ровным тоном, как будто ничего не было, продолжила:

– Гм, как я сказала, я далеко не специалист, но в каталоге аукциона она значилась именно так…

Саша кивнула – она помнила эту репродукцию в каталоге, на который наткнулась тогда в «Ване Гоге».

Было это два года назад, а такое чувство, будто в прошлой жизни.

Те, кто оказался промежуточными владельцами картины, конечно же, не могли знать его подлинного названия: оно было известно только самой Саше, ее покойным родителям и дедушке.

Тоже покойному.

Поэтому наверняка все эти аукционисты и эксперты-искусствоведы дали картине Пикассо, когда она оказалась у них в руках, новое имя.

После того, как портрет прабабушки у нее украли Федя и ПВК.

– Нет, она называется именно так! – настаивала на своем Саша, и Анна Ильинична полюбопытствовала:

– Верю вам на слово, потому что вы разбираетесь в живописи явно лучше меня. Вас потрясла эта картина? Но почему?

– Потому что, – просто ответила Саша, – на ней изображена моя прапрабабушка.

Стояла черная летняя ночь, все давно спали (Илья с Иваном Ильичом в унисон похрапывали на кровати под балдахином с вытканным золотой нитью герцогским гербом). А вот мадам герцогиня и Саша, сидя на террасе, разговаривали. Вокруг стоящего на столе фонаря вились мириады ночных мотыльков.

Саша рассказала ей – не все, конечно, и уж точно не про подделку двух Петровых-Водкиных – историю с похищением коллекции своего деда.

И того, как они оказались в Ницце.

А потом и на побережье Бискайского залива. А в итоге – в шато герцога, потомка наполеоновского маршала.

– Значит, эта картина ваша? – спросила по-русски Анна Ильинична и вдруг по-французски добавила: – Забирайте ее!

Саша мотнула головой.

– Ваш муж ее купил, причем, как я понимаю, за какое-то количество миллионов. У нас нет возможности выплатить их вам.

Мадам герцогиня отмахнулась.

– Мой герцог переживет, я смогу его убедить. А деньги – что они? Все капиталы, шато и коллекция картин все равно после смерти моего герцога достанутся его алчным и ненавидящим меня детишкам. Даже его «Ягуар». Без гроша в кармане я не останусь, но этот ставший мне родным за последние десятилетия дом придется покинуть в течение считаных часов.

Саша понимающе кивнула.

– Так что пока жив мой герцог – забирайте! Потому что потом будет гораздо сложнее, его детишки вас измотают нескончаемыми судебными процессами, это они обожают.

– Не могу! – заявила Саша, а Анна Петровна фыркнула:

– Всенепременно можете! У вас прекрасный муж, очаровательный малыш, вы любите друг друга…

Ну да, и временами занимаются подделками предметов искусств – чтобы спасти этого самого очаровательного малыша от смерти.

А картина Пикассо спасет: на выручку от нее с любого престижного аукциона Ивану Ильичу можно будет сделать два десятка самых сложных операций.

– Нет, она принадлежит вашему мужу, и не стоит к этому возвращаться, – заявила Саша, хотя ей так хотелось снять картину со стены и увезти с собой.

Но картина, как и ее прошлое, не принадлежала больше ей, а, как водится, была собственностью кого-то другого. Наверное, как и будущее тоже.

Но кто хозяин будущего?

– Гм, вы, милая моя, упрямая – прямо как я. Уж извините, что я так ношусь с вашим очаровательным малышом, но разве с ним можно не носиться? Вы поведали мне свою тайну – я расскажу вам свою…

И она изложила бесхитростную историю, как много-много лет назад юная Аня Зябликова, гуляя по Марселю, где она жила вместе с родителями, зашла в лавку, чтобы купить леденец – себе и братику. А ее младший братик Ваня, шустрый и непоседливый мальчик, выбежал на проезжую часть, где его сбил автомобиль.

Иван Ильич скончался на месте.

Их Иван Ильич.

– Теперь вы понимаете, отчего я ненавижу леденцы? Думала, что когда у меня будет сын, назову его Ваней. Ну или хотя бы Жаном. Но судьба детьми не наградила.

Они провели в шато герцога, потомка наполеоновского маршала, еще два дня (хотя автомобиль был доставлен в полной исправности уже наутро после их ночных бдений), и Саша заметила, что сыну пребывание в шато идет на пользу: он резвился, веселился и явно наслаждался обществом Анны Ильиничны.

На прощание та спросила:

– Относительно «Девочки в матросском костюме и с…

Она запнулась, а Саша быстро добавила:

– «…и в бескозырке», пусть называется именно так.

Анна Ильинична продолжила:

– Я говорила с моим герцогом, что, как сами слышали, занятие весьма шумное. И он согласен. Вы разрешите нам подарить вам ее?

Саша подняла руку.

– Нет, не позволю.

Анна Ильинична, словно и ожидавшая такого ответа, обняла ее на прощание и сказала:

– А приезжайте к нам на православное Рождество!

Их странная дружба с мадам герцогиней и ее глухим герцогом стала, однако, именно той отдушиной, которая требовалась и Саше, и Илье, но в первую очередь Ивану Ильичу.

Наблюдая в августе следующего года, как малыш резвится по зеленой траве, гоняясь за специально купленным стариками для него разноцветным мячом, косолапо переваливаясь между облаченной, как водится, в «Шанель» и жемчуга мадам герцогиней и ее герцогом, пускавшим слюни под пледом в инвалидном кресле, Саша заметила:

– У него нет ни бабушки, ни дедушки.

У нее самой тоже – ее дедушку убили.

– А у них нет внуков, ведь его дети не позволяют им общаться со своими отпрысками, так как претендуют на часть наследства уже при жизни отца, – добавил Илья.

– Но Иван Ильич к ним сердцем прикипел.

– И они, во всяком случае она, тоже его любит.

Любит – или замаливает грехи детства? А не все ли равно?

Вдруг сын упал, как это было уже много раз, и Саша ждала, что он поднимется и снова бросится за мячом.

Но Иван Ильич не поднялся.

В клинике Нанта, куда доставили ставшего вдруг вялым малыша, детский кардиолог, ознакомившись с пачкой медицинских документов, которые Саша всегда возила с собой, после ряда анализов вынес неутешительный вердикт:

– Вам надо посоветоваться с вашим лечащим врачом, но, думаю, настало время второй операции.

А лечащий врач через неделю объявил:

– И второй, и самое позднее через полгода – третьей.

Саша окаменела.

– Это точно? – спросила она срывающимся голосом. Ей было так жаль своего сыночка.

И еще: деньги у них были только на одну операцию.

Совещание проходило в булочной, за кофе с круассанами, только говорили они не о семейных пустяках, а о жизни сына.

– Думаю, мадам герцогиня и ее герцог окажут финансовую поддержку, если их попросить… – произнес неуверенно Илья, и Саша его поправила:

– Даже если не просить. Она ведь нам домой уже звонила сколько раз и даже три письма прислала…

Она показала длиннющие послания на смеси французского и русского в дореволюционной орфографии, пришедшие за последние дни в Ниццу.

– Но ты хочешь, чтобы его операцию оплатили нам герцог и его жена?

Илья, опустив голову, спросил:

– Разве это плохо?

– Нет, это очень даже хорошо, они отличные люди, и она заменяет ему бабушку, которой у него нет и не будет.

Бабушка не в платке, лузгающая семечки на лавочке у подъезда, а в костюме от «Шанель», солнцезащитных очках и за рулем «Ягуара». А если и в платке, то из шелка и от Ива Сен-Лорана.

– Но мы станем им обязаны. И мы будем знать это, и они тоже. Это сейчас она считается с нашим мнением, мы же родители, но если они оплатят нам операцию, то запросто могут предложить переехать жить к ним в шато – чтобы мадам герцогиня имела возможность играть с нашим сыном в любой момент, когда ей заблагорассудится.

На это Анна Ильинична, настоятельно предлагая, даже требуя принять деньги на операцию для Ивана Ильича, уже намекала в своих посланиях – ведь у очаровательного малыша там будет все.

В особенности всевластная бабушка в костюме от «Шанель» и за рулем «Ягуара». И шато герцога, потомка наполеоновского маршала, превратится в тюрьму, пусть и забитую сказочными сокровищами.

Илья потер уши и спросил:

– Значит, надо срочно раздобыть денег, причем много?

Саша подтвердила:

– Значит, надо срочно раздобыть денег, причем много.

И, глядя друг на друга, они уже знали, как поступить.

А вечером, по дороге домой из клиники, где находился их сынок, словно играя в искусствоведческий вариант «Городов», приняли решение, кого на этот раз.

Кого на этот раз осчастливить созданием шедевра, который данный художник мог бы написать, но не сделал этого.

В общем, решали, кого будут подделывать.

– Пикассо, Сезанн, Матисс?

– Ну нет, слишком опасно.

– Кес ван Донген, Андре Дерен, Робер Делоне?

– Уже горячее, но ты уверена, что это покроет расходы?

– Не говори, что снова Петров-Водкин!

– Ну нет, но уже очень горячо. Русский, но котирующийся за рубежом и особенно во Франции.

– Поняла, Марк Шагал!

– Да, это один из вариантов, но до Шагала я не дорос – еще, во всяком случае. Я вот думал о Кандинском…

– Ага, Василий Кандинский… Ты прав: за него платят миллионы, и композиции у него не самые сложные.

– Ну, не охаивай Кандинского, но ты права.

Значит, Кандинский!

Илья даже уже знал, что именно будет создавать: «Красное пятно III».

– Именно номер 3?

– Ну да, номер два висит в мюнхенском Ленбаххаусе, как и номер один, впрочем.

– А номер 3 в природе не существует?

– Пока что не существует!

Эскиз был готов за два дня, и пока Илья подбирал нужный старый холст и краски, Саша задалась вопросом: а откуда они возьмут это самое «Красное пятно III»?

– Гм, вопрос, конечно, интересный. – Илья, столь увлеченный созданием нового шедевра, пусть и чужого, явно не задумывался об этом пустяке.

Пустяке, от которого зависело буквально все.

– Сам знаешь, что вопрос провенанса в арт-бизнесе наиглавнейший. А мы, как ни крути, уже по самые уши вляпались в арт-бизнес.

Она имела в виду документированную и безупречную, исключающую возможность криминала, подделки и прочих нечистоплотных вещей, историю владения художественным произведением.

В данном случае «Красным пятном III», которое будет датироваться примерно 1913 годом, но никакого провенанса, конечно, не имеющим.

Кроме импровизированной мастерской Ильи в их квартирке.

Но это было явно не то, что желали слышать маститые эксперты, щепетильные работники аукционов и помешанные на произведениях топ-художников богатеи.

– Опять на барахолке купим? Думаю, один раз такое могло сработать, но вот если мы обнаружим еще один шедевр, то нами явно заинтересуется полиция…

– Но есть же люди, которые выигрывают в лотерею несколько раз подряд, причем миллионные суммы. А это примерно одно и то же.

– Есть, – подтвердила Саша, – но к ним полиция если и захаживает, то чтобы обеспечить им охрану. К нам, боюсь, наведаются по совершенно иному поводу.

– И что тогда? – спросил упавшим голосом Илья.

Саша, долго ломавшая голову и внезапно додумавшаяся до крайне элегантного хода, заявила:

– Думаю, мне придется нарядиться в «Шанель».

После новой операции, которую они оплатили сами, Саша созвонилась с мадам герцогиней.

– Как дела у моего очаровательного мальчика? Я так скучаю по нему!

Саша знала, что это так, и не хотела лишать сына общества Анны Ильиничны. Но в данный момент у нее имелся план, причем крайне криминальный и ужасно подлый, в отношении мадам герцогини.

И шато ее мужа-герцога, потомка наполеоновских войн.

Ведь если эксперт пожалует к ней в шато и, продефилировав мимо стен, увешанных работами гениальных художников, получит задание подтвердить подлинность доселе неизвестного Кандинского, то сделает он это с гораздо большей уступчивостью, чем если Саша с Ильей сами придут к нему с историей о том, что нашли картину на чердаке своего дома.

С гораздо большей.

– Я так волнуюсь за моего очаровательного мальчика! Мы даже хотим отменить поездку в США, чтобы вместо этого приехать к вам.

Саша прекрасно знала, что в сентябре герцогская черта намеревалась, как обычно, на четыре или пять недель отбыть в Нью-Йорк, чтобы погостить у кузины герцога, вдовы одного из членов клана Рокфеллеров, в ее поместье в Хэмптонс.

– Летите! – заявила Саша. – Мы приедем к вам сами.

Она запнулась. Нет, они, конечно, мерзавцы, но делают все не для своего обогащения. А ради спасения сына.

– Вы предлагали у вас пожить? Можно ли… Можно ли мы поживем у вас во время вашего пребывания в Америке?

Саша постаралась, чтобы ее просьба звучала как можно более небрежно.

Если откажет – значит, откажет.

Придется прибегать к варианту с чердаком.

Не пришлось, потому что мадам герцогиня залепетала, радуясь тому, что сможет увидеть своего очаровательного мальчика:

– О, какая гениальная идея! А то мой герцог всегда опасается, что мы вернемся, а в шато не будет ни одной картины, несмотря на сигнализацию.

Ну да, как в квартире ее дедушки.

– Как же я сама до нее не додумалась? Старею, старею. Наш верный Жорж исполнит все ваши желания…

Ну да, старый дворецкий.

– А вы его с собой не берете?

– Ах, милая моя, ну у вас забавные идеи! Кто вам будет готовить и убирать?

Ну да, парочке молодых мошенников необходим старый ветхий дворецкий.

Пусть остается – они что-нибудь придумают.

Они прибыли через три недели, когда врачи дали зеленый свет для долгих поездок. Мадам герцогиня все настаивала, чтобы они прилетели, но Саша была непреклонна: только автомобиль.

Потому что в его багажнике находился новый Кандинский – точнее, очень даже, с учетом года его создания, старый.

Почти сто лет!

Иван Ильич, увидев свою, как он окрестил ее, «бамулю», сразу воспрял к жизни. Наблюдая за тем, как старая дама и недавно прооперированный мальчик вместе веселятся, явно получая наслаждение от взаимного общения, Саша ощутила, что ее мутит.

Нет, не от страха – от отвращения к себе.

– Скажи, мы ведь сволочи?

– Еще какие – ни в сказке сказать, ни вслух произнести.

– Мы мерзавцы?

– Стопроцентные!

– Мы моральные уроды?

– В семье, как знаешь, не без урода.

– Но мы это сделаем?

– Да, мы это сделаем.

Еще до отъезда из Ниццы Саша связалась с одним из самых известных экспертов по творчеству Кандинского, заместителем директора того самого мюнхенского музея Ленбаххаус, в котором висели оба «красных пятна», немецким профессором Фолькером Дитером Хубером.

Были и другие эксперты, местные, но, даже с учетом своего безупречного французского, Саша вряд ли бы смогла перед носителями языка разыграть то, что она планировала сделать с мюнхенским экспертом, который говорил на французском, как она выведала на вилле Арсон, весьма посредственно: презентовать ему нового Кандинского.

И сделать это в роли герцогини Анны де Вальми.

То есть Анны Ильиничны, которая со своим герцогом в это время будет находиться в Нью-Йорке.

Ну не Илье же играть герцога де Вальми – с его бородой и скверным французским?

Потому требовался кто-то заслуживающий доверия, но с неродным французским языком.

Саша отправила профессору по факсу письмо, начертанное старомодным почерком (пришлось знатно потрудиться!) и на витиеватом французском.

Но не слишком витиеватом, чтобы немец понял текст.

Хотя что тут было не понять: герцогиня де Вальми приглашала герра профессора доктора Фолькера Д. Хубера к себе в расположенное в бретонской глуши шато, дабы попросить его провести искусствоведческую экспертизу полотна Василия Кандинского, обнаруженного не так давно среди экспонатов коллекции ее мужа-герцога (потомка наполеоновского маршала). Расходы по путешествию герра профессора герцогская чета, конечно же, брала на себя.

Герр профессор ответил ей в тот же день – он был готов явиться по первому зову. Зная дату отбытия подлинной герцогской четы в Нью-Йорк, Саша заказала герру профессору авиабилеты – разумеется, первым классом.

К герцогине де Вальми экономом не летают.

Прощаясь с Анной Ильиничной и ее герцогом, Саша натужно улыбалась и долго махала вслед увозившему их в аэропорт «Ягуару».

Ну да, они с Ильей сволочи, мерзавцы и моральные уроды, но разве не сделала бы сама мадам герцогиня подобного ради Ивана Ильича – что своего брата, что ее сына?

Сделала бы, и даже не это.

Заслышав сопение верного дворецкого Жоржа, Саша, чувствуя себя хозяйкой, распорядилась:

– Вы плохо выглядите!

– Мадам, я плохо выглядел уже в утробе матери.

Саша взяла его за руку.

– У вас явно скачет давление!

– Мадам, я только что поднимался по лестнице с корзиной белья.

– Жорж, вы хотите, чтобы мадам герцогиня отменила полет в Америку из-за того, что с вами что-то случилось?

Старый верный Жорж явно не хотел, и Саша вызвала обитавшего неподалеку (в двух километрах) местного врача. Тот, осмотрев Жоржа, конечно же, нашел у пожилого дворецкого массу болячек и рекомендовал немедленную госпитализацию.

– Но, мадам, я не могу, – протестовал старый дворецкий, когда Саша усаживала его в автомобиль доктора, которому было поручено отвезти старика в свою местную клинику и продержать его там для улучшения общего состоянии не меньше недели, – кто будет вам готовить, убирать и стирать?

– Мы из Советского Союза, Жорж, мы это умеем и сами.

Доктору она сказала, что помещение в клинику Жоржа – приказ мадам герцогини, и, услышав это, он тотчас со всем согласился и даже не заикался о гонораре.

Как они тут все ее боялись!

Саша тоже испытывала почтение, заходя в гардеробную Анны Ильиничны. Роста они были одинакового, даже фигуры похожие – костюмы от «Шанель» мадам герцогини налезали на нее без проблем.

Парик, который весьма походил на крашеные платиновые кудряшки герцогини, Саша прихватила из Ниццы – купила его в магазинчике актерских аксессуаров. Ну, прическа у нее не такая и оттенок иной, но герр профессор сомневаться не будет.

Герр профессор не был лично знаком с герцогиней де Вальми.

Мюнхенский эксперт, как Саша узнала из сплетен на вилле Арсон, любил крепкий кофе и ежевичный пирог с безе (не проблема!) и, являясь президентом общества спиритистов, верил в призраков (гм, а это-то как им пригодится?).

Оставались пустяки: полкило макияжа, который сделал ее похожей на пожилую даму, отчаянно пытающуюся молодиться, кружевные перчатки, чтобы скрыть, что кожа на руках еще, слава богу, не в пигментных пятнах.

Ну и непомерно большие бусы и клипсы из жемчуга – конечно, фальшивого, но выглядевшего как настоящий: свои драгоценности Анна Ильинична или прихватила с собой, или заперла в надежный сейф.

А вот картины оставила и даже объяснила Саше, как включать и отключать сигнализацию, чтобы суметь среагировать при случайной тревоге.

Ну, герр профессор все же специалист не по жемчугу, а по Василию Кандинскому, поэтому в гостях у герцогини будет исходить из того, что драгоценности на ней настоящие.

Ведь подделку она ему хотела всучить не ювелирную.

Илье было поручено играть роль дворецкого и обслуживать мадам герцогиню и ее гостью.

– Но ты много по-французски не говори, у тебя все же прононс не местный…

– Да знаю я! Может, изобразить глухонемого дворецкого?

Решили от занятной идеи отказаться.

Проблематичнее всего было с Иваном Ильичом, но нянчиться с ним должен был «дворецкий» Илья, который, подав напитки, мог удалиться и играть с сыном, держа его подальше от важного гостя.

– Значит, все проблемы решили? – спросил облегченно муж, и Саша скептически заметила:

– А вот и нет. Первое: куда повесить Кандинского. И второе: какой костюм от «Шанель» мне надеть: розовый, персиковый или желтый?

Кандинского поместили на место Сезанна, которого осторожно сняли (отключив при этом сигнализацию, а затем включив) и временно отправили на кухню.

А костюм Саша решила надеть сизо-голубой, благо что имелась и подходящая шляпка, скрывающая ее лицо.

Настоящая герцогиня де Вальми шляпок не носила, но ведь она ненастоящая.

Герр профессор Хубер прибыл из аэропорта Нанта на специально заказанной для него машине. Позволив шоферу высадить гостя и отправиться в обратный путь, Саша, волнуясь, стояла наверху лестницы, взирая, как к ней карабкается пухлый лысый человечек в твидовом пиджаке и в очках в золотой оправе.

– Мадам герцогиня! – произнес он на скверном французском, и Саша подала ему руку, на которой профессор запечатлел поцелуй.

– Мы можем перейти на английский, – предложила Саша, проводя гостя в холл. – Чувствуйте себя как дома!

Сначала они наслаждались кофе с ежевичным пирогом с безе (кофе приготовил Илья, ежевичный пирог был заказан лучшей в округе кондитерше), как внезапно мюнхенский гость произнес:

– О, ребенок, который плачет, это ваш внук?

Ну да, Иван Ильич решил закатить отцу истерику в самый неподходящий момент.

– Ребенок плачет? – Саша понизила голос, пытаясь сообразить, как же выкрутиться. Ах да, герр профессор же у нас не только лучший специалист по Кандинскому, но и спирит. – О, вы слышите это? Это призрак сына кучера, которого в середине девятнадцатого века переехала телега!

Она импровизировала на месте.

– Тому, кто его слышит, скоро крайне повезет.

Ну, например, лицезреть затерянного Кандинского – или установить, что это подделка.

Чашечка в руке герра профессора минорно звякнула.

– А что будет с теми, кто его увидит?

Обернувшись, Саша узрела сына, который стоял на пороге Кофейной комнаты шато и, засунув палец в рот, внимательно на них смотрел.

А что, если он подбежит к ней с криком: «Мама, мама?»

Вряд ли мюнхенский гость поверит байке о счастье крайне позднего материнства мадам герцогини.

Иван Ильич, к счастью, развернулся и потопал обратно к отцу, и Саша, всматриваясь в коридор, произнесла:

– Вы разве кого-то видели? Если да, то это к грозе!

Профессор, кажется, все еще находился под впечатлением столкновения с призраком сына кучера, когда появился сервировавший новую порцию кофе и пирога дворецкий в исполнении Ильи.

Причем два куска пирога были надкусаны: сынок потрудился.

Положив на тарелочку профессора два других куска, Саша распорядилась по-французски:

– Жорж, остальное можете уносить!

И добавила тихо по-русски:

– Что с ним, он не прибежит снова?

«Дворецкий Жорж», чопорно отрицательно качнув головой, прошептал:

– Я дверь закрыл. И карандаши дал, пусть рисует в альбоме, он это любит.

Ну да, это у него семейное.

Лишь бы теперь Иван Ильич снова не устроил истерику. Хотя пока малюет – занят и не устроит.

Провернувшись к герру профессору, Саша вдруг заметила, что тот напряженно вслушивается в их краткую беседу на русском.

Он что, понимает?

Ну да, а разве удивительно, что специалист по Василию Кандинскому, уроженцу Российской империи, говорит и по-русски?

И почему на вилле Арсон ей этого не сообщили? Наверное, потому, что она не спрашивала, а только захотела узнать, какие блюда обожает профессор Хубер.

– Вы говорили с ним по-русски? – произнес гость, и Саша рассмеялась:

– Вы же знаете, что мои родители – беженцы из царской России. А Жорж…

Да, а Жорж?

– Гм, а Жорж… Он, знаете, вынужден был по моей прихоти выучить русский, потому что я не хочу терять практику. Или вы думаете, что я домашний тиран, герр профессор?

Тот уверил, что вовсе так не думает.

– Но давайте-ка я покажу вам коллекцию моего мужа-герцога, потомка наполеоновского маршала. Как жаль, что вы не увидите его сегодня, он, увы, в больнице.

Пока они шествовали по анфиладе комнат, увешанных шедеврами, Саша чувствовала, как профессор буквально на глазах наполняется энергией, бросаясь то к одной, то к другой.

– Да, да, это Пикассо, «Девочка в матросском костюме и с леденцом».

– Гм, помню эту сенсацию, когда она оказалась на аукционе. Но разве это не «Девочка в бескозырке»?

Саша, копируя настоящую герцогиню де Вальми, произнесла:

– О, я в этом не особо разбираюсь, и вы, конечно же, правы. Поэтому и позвала вас, чтобы вы или обрадовали меня, или огорчили, герр профессор. А вот и наш Кандинский. Правда, он прелестен?

Она указала на работу Ильи, висящую на стене с темно-зелеными шелковыми обоями.

Герр профессор, шумно вздохнув, несколько минут смотрел на картину слева (издали), справа (вблизи) и из центра (вставив в глаз мини-лупу).

Затем, снова шумно вздохнув, изучал раму, а затем снова замер, благоговейно сложив руки.

И наконец подал голос – срывающийся и восторженный:

– Конечно же, надо еще исследовать заднюю часть, и вынуть полотно из рамы, и… Но это он, это великий Кандинский – разве мог бы кто-то столь гениально изобразить это красное пятно? – Он указал на центральный элемент полотна.

Ну да, мог: ее муж Илья Гогурин.

– А теперь разрешите приступить к более детальному осмотру… – Профессор без предупреждения схватился обеими руками за раму и попытался снять картину со стены.

Сенсоры сигнализации, оставшиеся от висевшего (уступившего Кандинскому место: тот ведь стоял пока что на кухне, «лицом» к одному их трех холодильников) Сезанна, сработали, и по шале пронесся заунывный вой сигнализации.

Ладно бы по шале: сигнал поступил ведь и в полицию, которая, как помнила Саша, через пять минут будет здесь.

Прибыла через шесть.

К тому времени герр профессор уже успел принести как минимум сорок тысяч извинений, а Саша отключила сигнализацию – но что толку, полиция была обязана приехать.

Немецкий эксперт герцогиню де Вальми лично не знал – в отличие от местных полицейских.

Мило улыбаясь профессору, Саша мысленно кляла его за то, что хватает все без спросу. В коридоре встревоженный Илья спросил:

– Все накрылось медным тазом? Полиция за нами приехала?

Полицейские автомобили, подлетевшие к каменной лестнице шато, Саша встретила, как и герра профессора, с самого верха.

– Мадам герцогиня, мы получили сигнал тревоги… Все в порядке?

Полицейские явно волновались.

Саша, стараясь копировать голос Анны Ильиничны, ответила:

– Друзья мои, это всего лишь глупый дворецкий задел картины, стирая пыль. Можете ли вы простить эту старческую ошибку?

Полицейские заулыбались, а позади Саша услышала тихий голос Ильи:

– Значит, глупый дворецкий виноват!

– Пирог еще остался? – спросила вполголоса Саша, а получив утвердительный ответ, провозгласила: – И в качестве моральной компенсации разрешите вам преподнести вот это!

Илья вынес коробочку с кусками пирога, кажется в том числе и с надкусанными, и вручил их стражам порядка.

– Как я признательна вам, друзья мои, что вы меня так славно охраняете. Меня, вашу герцогиню!

Когда махала уезжающим обратно полицейским автомобилям, Саша поняла: а ведь поверили!

И приняли ее за подлинную герцогиню де Вальми.

Но будет ли так же с герром профессором?

Тот, уже не приближаясь к полотну, попросил Сашу дать ему возможность осмотреть картину вблизи.

Отключив сигнализацию, Саша осторожно передала ему полотно. Препроводив профессора в библиотеку и оставив его изучать картину (поделать все равно она уже ничего не могла), Саша заглянула на кухню и онемела.

Иван Ильич, возившийся с цветными карандашами, малевал на картине Сезанна: к великому счастью, на обратной стороне.

– Бабуля… Мамуля… бамуля, мячик!

Ребенок, явно не зная, кто же перед ним, мать-мошенница или бабка-герцогиня, решил объединить их в «бамулю».

И с гордостью продемонстрировал ей свое творение: разноцветный, несколько косой мячик, нарисованный на обратной стороне полотна Сезанна стоимостью – во сколько миллионов?

– Пикассо наверняка бы оценил, – вздохнула Саша и попыталась забрать у сына карандаши, но не тут-то было: он ударился в плач.

Дабы не мешать герру профессору завываниями призрака сына кучера, Саша оставила ребенку карандаши, но забрала Сезанна.

Сын заныл, но появившийся Илья, надувшись и дурачась, стал изображать из себя буку – это сын обожал.

Саша быстро подменила Сезанна валявшимся на полу альбомом. А вот самого Сезанна куда бы задвинуть? Так, чтобы сын не нашел и не решил продолжить «веселую раскраску». Только уже не на обратной, а на лицевой части шедевра – ценой во сколько миллионов?

Она вышла с картиной в коридор и поставила ее под мраморный столик.

Ну да, всем бы ее проблемы: куда бы приткнуть Сезанна?

Но волновал ее вовсе не он, а Кандинский. Саша осторожно постучала в дверь библиотеки.

Герр профессор не откликался – может, ему плохо стало от всех страстей в шале? И призрак сына кучера, и сработавшая сигнализация…

И еще поддельный Кандинский.

Профессор стоял рядом с вынутой из рамы картиной и плакал, вытирая слезы большим клетчатым платком.

– Мадам герцогиня, прошу прощения, что расчувствовался. Просто это мой первый, доселе неизвестный Кандинский.

Ну первый, но кто знает, в случае успеха, быть может, не последний?

Хотя нет, надо с этим завязывать.

Надо?

– Значит… – Саша верила и надеялась, но никак не могла осознать, что это произошло.

Один из лучших специалистов по Кандинскому признал работу Ильи, имитировавшего и дополнившего Кандинского, подлинной.

Илюша – гений! Ее Илюша.

– Это он, это великий Василий. Мадам герцогиня, могу ли я просить вас об одолжении? Вы разрешите побыть мне с ним наедине еще четверть часа?

Мадам герцогиня милостиво разрешила и все полчаса.

Конечно же, герр профессор Хубер признал подлинность Кандинского – и уже на следующей неделе (герцогская чета все еще пребывала в Нью-Йорке) прислал по почте солидное, на особой рельефной бумаге, с изящной подписью и печатями экспертное заключение, гласившее, что «Красное пятно III», вне всяких сомнений, является творением Василия Кандинского.

– Если бы я знал, что это так просто, я бы нарисовал ему сразу пять Кандинских, – заявил в сердцах Илья. – Ну или по крайней мере трех!

Саша и сама не верила тому, что у них получилось: выходило, что свою роль сыграло не только качество подделки или, скажем так, дофантазированной мужем картины великого художника, но и антураж: пожилая французская герцогиня в «Шанели», шато, забитое шедеврами, даже любимый пирог эксперта внес свою лепту.

И даже призрак сына кучера.

Ну вот заключение о подлинности «Кандинского», созданного в квартирке на Лазурном побережье, у них в руках.

– А с ним нас с распростертыми объятиями примет любой аукцион! – заявила Саша. – Бамуля (она имела в виду Анну Ильиничну) и ее герцог, к счастью, задержатся в Нью-Йорке еще на две недели, а значит, у нас есть возможность довести все до логического завершения.

– Ты что имеешь в виду? – спросил пораженный муж, а Саша пояснила:

– В заключении упоминается и более чем солидный провенанс: «Семейная коллекция герцогского рода де Вальми, в которой работа находится с момента ее приобретения у вдовы создателя». Герр профессор записал то, что я ему сказала. Как хорошо, что у вдовы Кандинского уже никто навести справки не может.

Ну да, та скончалась еще в 1980 году в Швейцарии.

– Ты что, будешь разыгрывать герцогиню перед аукционерами?

– Конечно, нет. То, что прокатило с немецким профессором, не пройдет с французскими искусствоведами. Тем более герцогиню многие знают лично. Я – всего лишь действующая по ее поручению скромная ассистентка, даже имя не буду использовать фальшивое.

Саша обратилась в три аукционных дома, не забыв приложить копию экспертного заключения герра профессора, и все три ответили ей немедленно: каждый хотел заполучить Кандинского.

Два дома намеревались устроить шумиху, а один даже предлагал разместить картину на обложке каталога нового сезона – еще бы, такая сенсация!

Но шумихе Саше не радовалась: не хватало, чтобы еще до герцога де Вальми дошло, что на аукционе продается «картина Кандинского» из его собрания.

И вообще, открытых торгов не требовалось, и Саша, ссылаясь на деликатное поручение герцогской четы, просила найти заинтересованного покупателя в обход аукционной суеты.

И таковой нашелся – невероятно богатый японец, глава транснациональной технической корпорации, который даже специально прибыл в Париж, чтобы лично осмотреть потенциальную покупку.

Переводчик сообщил Саше:

– Озэму-сан думал, что сумеет пообщаться с его светлостью, он сталкивался с ним в течение лет на ряде аукционов.

Только этого не хватало! Ну да, герцогиню она сыграть смогла – а вот герцога…

– Увы, его светлость уже давно серьезно недужит и никого не принимает.

Сделка была заключена в условиях полной скрытности – сумма, которую они получили, была меньше той, которую выручили бы на аукционе, но она их вполне устраивала.

Вполне.

– Мы что, теперь миллионеры? – спросил Илья, перепоручивший все дела по продаже «Кандинского» жене.

– Почти. Наши друзья-аукционисты взяли сумасшедший процент за свое посредничество, зато к нам нет никаких вопросов и все довольны: и друзья-аукционисты, и новый счастливый обладатель «Красного пятна III», увезший его в Токио, ну и мы, само собой.

А в особенности ничего не подозревавший об аферах родителей Иван Ильич: денег на медицинские расходы на ближайшие годы, если даже не десятилетия, у них было предостаточно.

– Гм, а японец со своим страстным желанием повидаться с герцогом от тебя отлип?

– Не совсем, но я сказала, что в этом году ничего точно не получится, а к следующему он, надеюсь, успокоится.

Когда Анна Ильинична и ее герцог вернулись из Штатов, их встретили радостные Саша, Илья и Иван Ильич.

И, конечно же, вернувшийся к выполнению своих обязанностей верный дворецкий Жорж.

– Мадам герцогиня, смею одолжить вам, что две недели был в больнице и теперь полон сил и энергии! – сообщил едва переступившей порог герцогине дворецкий.

Та произнесла:

– Да что ты? Ты же, как и я, никогда не болеешь, Жорж. Но я рада за тебя. Ах, как же хорошо снова оказаться дома!

Саша отметила, что Анна Ильинична, в отличие от дворецкого, выглядит не ахти: как будто отпуск в Хэмптонс пошел ей не на пользу.

Наверное, дело в долгом перелете и смене часовых поясов.

Как оказалось, нет.

Поздно вечером, после того как все обитатели шато мужского пола угомонились, Саша и Анна Ильинична, как прежде, сидели на террасе и говорили по душам.

Погода стояла еще на удивление теплая, на столе бился в фонаре огонек, вокруг которого вились ночные мотыльки.

Да, как и год назад. Так – но не совсем, хотя они опять говорили о смерти.

Только на этот раз отнюдь не младшего брата мадам герцогини.

– Я умираю, – поделившись впечатлениями о Нью-Йорке, произнесла вдруг Анна Ильинична по-французски, а потом перешла на русский.

Саша подумала, что ослышалась, однако быстро убедилась, что нет.

– Да, я умираю. В Штаты мы летали не столько для того, чтобы провести там золотую осень, а чтобы я смогла посетить одного из лучших онкологов мира.

У Саши сжалось сердце – французская герцогиня с русскими корнями была, конечно, зачастую особой невыносимой, однако она ее уже успела полюбить.

К тому же она ведь стала бамулей для их сына.

– Он только подтвердил диагноз и выводы моих парижских врачей. Я думала, что рак отступил, но случился рецидив, и на этот раз ситуация гораздо хуже.

– Но наверняка операция, или химиотерапия, или… – Саша запнулась.

Герцогиня слабо усмехнулась.

– Шанс есть, но вероятность, что я умру на операционном столе, гораздо выше. Или что химиотерапия продлит мне жизнь на полгода, а потом все вернется на круги своя. Нет, я чувствую, что устала…

– Не говорите так! Вы нужны своему герцогу, без вас он захиреет.

– У него есть верный Жорж и «Ягуар», ему больше ничего не надо.

– Вы нужны нам!

– Мне тоже будет не хватать вас там, если это там вообще есть. Но я дам знак оттуда, если представится возможность.

Нет, говорить с ней серьезно было решительно невозможно.

Саша запнулась и произнесла наконец:

– Вы нужны Ивану Ильичу!

Герцогиня вдруг заплакала, а когда взяла себя в руки, то сказала:

– И он мне тоже, но лучше пусть запомнит меня такой, чем той развалиной, в которую я превращусь в течение ближайших месяцев.

– Нам остаться? – предложила Саша, а хозяйка шале заявила:

– Вы уедете. Приезжайте на Рождество – католическое. Потому что до православного я, наверное…

Она не договорила.

На следующий день все было как обычно: мадам герцогиня играла с Иваном Ильичом, герцог пускал слюни в кресле, верный Жорж сбивался с ног.

Как обычно – вернее, как уже никогда не будет.

Иван Ильич, поняв, что им пора уезжать, раскапризничался, стал вопить – сущий призрак сына кучера.

И только Анне Ильиничне удалось урезонить малыша.

– Бамуля, до скорого! – заявил он на прощание, обнимая пожилую даму за шею в жемчугах.

Та (на ее ресницах блестели слезы) поцеловала его и произнесла:

– Жорж, принеси подарок для этого очаровательного мальчика от нас с герцогом!

Получив небольшой, обернутый в плотную бумагу пакет, Саша полюбопытствовала:

– Это какая-то игра?

Анна Ильинична властно сказала:

– Откроете дома! А теперь езжайте!

Она даже не стояла на лестнице шато, как обычно, и Саша поняла: попрощавшись навсегда, она не хотела бередить душу.

В пакете, который, точно соблюдая наставление мадам герцогини (хотя сын всю дорогу канючил, желая узнать, что же ему подарили), они открыли только дома, оказался портрет его прапрапрабабки кисти Пикассо – та самая «Девочка в матросском костюме и с леденцом», которая некогда принадлежала академику Каблукову.

К этому невероятному подарку прилагалось письмо от нотариуса герцога, в котором официально фиксировалось, что это полотно было преподнесено в качестве подарка: на случай сутяжных войн с наследниками, как поняла Саша.

Юридический провенанс.

Имелся и запечатанный конверт, который полагалось передать Ивану Ильичу в его двадцатый день рождения, а также письмо для Саши и Ильи:

«Дорогие мои! Я свой путь заканчиваю, а жизнь вашего очаровательного мальчика только начинается. Берегите его, а обо мне не плачьте. Не вздумайте возражать нам или возвращать Пикассо наследникам моего герцога, когда тот сам в обозримом будущем прикажет долго жить, – это не ваш Пикассо, а вашего сына. Вот в двадцать лет и решит, что с ним делать, а пока вы – его хранители, не более. Будьте счастливы и готовы к безумствам. Жизнь слишком коротка, чтобы не попытаться совершить их. На мои похороны я вас не жду. Если будет возможность, дам знак (шутка). И учтите: я вас тут в ближайшие десятилетия не жду (очень серьезно). Целую. Ваша герцогиня».

Саша плакала, перечитывая это письмо, и они с Ильей решили, что приедут к гости к герцогской чете не в конце декабря, а в начале ноября.

Чтобы успеть.

Но не успели, потому что через два дня после их возвращения им позвонил Жорж, который был не в себе, и дрожащим голосом сообщил, что мадам герцогиня умерла.

Она, не дожидаясь, пока рак убьет ее, уничтожила и его, и себя при помощи летальной дозы снотворного.

Следуя распоряжению Анны Ильиничны, на похороны они не поехали. На Рождество в шато не наведались: быть гостями глухого и не интересующегося ребенком герцога, потомка наполеоновского маршала, у них желания не было.

А в феврале нового года скончался и сам герцог – от естественных причин, во время послеобеденного сна.

– Мама, мама, а когда мы поедем к бамуле? – спрашивал Иван Ильич, и Саша честно ответила:

– Теперь уже никогда.

Картину Пикассо они от греха подальше поместили в банковскую ячейку.

Очередную операцию сынок перенес хорошо, и доктора были уверены: он сможет жить так же, как и любой ребенок.

Здоровый ребенок.

Саша с Ильей обсуждали то, имеют ли они право тратить деньги и на свои нужды.

Деньги от продажи «Кандинского».

– У нас почти миллион, а мы живем в этой небольшой квартирке, хотя могли бы купить себе особняк.

– Ну, это вряд ли. Цены на недвижимость в Ницце, и раньше умопомрачительные, в том числе благодаря нашим с тобой соотечественникам-толстосумам, взлетели до небес.

– И все равно нашему с тобой сыну требуются простор и уют!

Их сыну требовалась бамуля, но та ушла навсегда.

– Мне из банка звонили, предлагали различные возможности инвестиций. Еще бы, не каждый клиент хранит на своем текущем счету миллион.

– Теперь уже поменьше.

– Понимаю, ты не хочешь пользоваться плодами нашего с тобой, так сказать, преступления, но глупо иметь деньги и не использовать их во благо сына.

– Ну и в наше тоже?

– А что, мы будем жить отдельно от него? И в наше тоже.

Саша наконец сдалась – она понимала, что Илья прав. А муж уже присмотрел небольшой, но такой уютный особнячок с отличным видом на море – и недалеко от виллы Арсон.

Осматривая их будущий дом, Саша на последнем этаже наткнулась на огромное, во всю крышу, помещение, которое явно служило кому-то мастерской художника.

– Ты будешь творить? – спросила она Илью, и тот ответил:

– Ну, миллион рано или поздно закончится, надо же нам на что-то жить…

Серьезный разговор у них произошел чуть позже, и Саша пожелала знать, что он имеет в виду.

– Я думала, что мы с этим завязали.

– Ну, мы же не алкоголики, чтобы с чем-то завязывать.

– Понимаю, ты намеренно выбрал такой дом с мастерской, чтобы… чтобы создавать там новые чужие шедевры?

То есть попросту подделывать картины.

– А что, разве дом тебе не нравится?

Нет, дом был великолепный – но…

Но что, собственно, «но»?

– Как это говорят? Ноготок увяз – всей птичке конец? Не в жестянке ли с краской птичка увязла?

– Ну, не будь столь пессимистична! Ты же сама видела, как это легко!

Муж был прав. Не просто легко, а феерически легко.

И они уже подделали две картины. Даже три, если считать первого Петрова-Водкина, но тот изначально шел как подделка, поэтому не считался.

Они?

Ну да, Илья рисовал, а она помогала ему и обеспечивала сбыт.

Так и есть: ОПГ, организованная преступная группировка. Или портретная? Нет, провенансная!

То есть они ничем не лучше ПВК?

Вероятно, даже хуже. Потому что успешнее – намного.

– Задумалась? Саша, пойми, я как художник – не ноль. Если бы я был нулем, это было бы еще ничего. Но я середнячок, даже до такого, наверное, не дотягиваю. А вот как копиист, вернее как креативный копиист, создающий шедевры гениев живописи, которые они могли бы написать, но не удосужились, не имею себе равных. Ты ведь согласна?

Ну да, муж был, как водится, прав.

– Не могу же я уже сейчас уйти на пенсию и ничего не делать. А я мог бы именно что писать картины других мастеров. Так чем же это отличается от того, чтобы рисовать в своем индивидуальном стиле и продавать, получая большой гонорар? Копировать других – это и есть мой стиль.

Вздохнув, Саша заметила:

– Согласно букве закона, никто не запрещает рисовать как Кандинский, Гоген или Рафаэль. Никто даже не запрещает искусственно старить работы. А вот если ты подписываешь этот свой новодел именем умершего гения и, более того, водишь за нос кучу крутых искусствоведов, продавая помешанным на искусстве богачам эти самые «шедевры», то это уже уголовно наказуемо.

– Ну, значит, мы уже давно преступили черту запретного. Тебе же понравилось?

Саша вспомнила, как дурачила герра профессора. А потом жутко богатого японца. И всех этих чопорных и заносчивых арт-экспертов, которые мнили, что их никто и никогда не проведет.

А вот они взяли и провели.

Муж с надеждой посмотрел на нее:

– Значит, да? Мы продолжим? Сын, конечно же, ничего знать не будет – если нас поймают, то ребенок будет ни при чем!

– Почему это нас должны поймать?

– Ну, всех преступников рано или поздно ловят?

– Далеко не всех.

Она вспомнила о Феде, давно уже не ее Феде.

– Значит, да?

Саша, глядя мужу в глаза, произнесла:

– Значит, нет.

Она знала, чего боялась. Нет, не разоблачения (с чего это их должны разоблачить – да и кто?). И даже не того, что они испортят жизнь сыну: еще бы, ведь для него будет подлинным шоком, если к ним однажды придет полиция.

А того, что это ей понравится. То, что Илье это нравилось и он, по сути, жить без этого не мог, она уже знала.

А вот она сама?

Саша знала ответ: бояться того, что это может ей понравиться, было поздно.

Оно уже ей нравилось.

И все равно она сказала «нет». Хотя как там желала герцогиня?

Будьте счастливы и готовы к безумствам. Жизнь слишком коротка, чтобы не попытаться совершить их.

Нет, нет, нет! Да?

Они переехали в особняк, но мастерская под крышей стояла пустая – Илья все время проводил или на вилле Арсон, где продолжал работать на полставки, или с сыном.

Вопросов о причине их резко улучшившегося материального положения никто не задавал: многие отлично помнили историю с Петровым-Водкиным.

О тратах на операции Ивана Ильича, напротив, знал только крайне узкий круг друзей и знакомых.

А что бы они сказали, если бы она поведала им об истории с «Кандинским»?

Муж ничего не говорил, но Саша видела, что он страдает. Его было крайне жаль – но надо же защитить его от самого себя.

Хотя о чем она, участница ОПГ «Кандинский», говорит?

И не только Илюшу защитить, но и сына.

И саму себя.

Так продолжалось около трех месяцев, и Саша, замечая, что муж снова стал возвращаться домой навеселе (бокальчик, вернее два, три или даже побольше легкого французского вина в компании друзей-художников с виллы Арсон давали о себе знать), попыталась с ним поговорить: сначала намеками, потом с легким нажимом, под конец открытым текстом.

– Ни рисовать нельзя, ни вина пить нельзя? – взъерепенился муж. – С тобой прямо как в колонии строгого режима!

Чувствуя наворачивающиеся на глаза слезы, Саша ответила:

– Пей, а тогда с твоим диабетом ты быстро рискуешь встретиться с герцогиней. Хотя она просила задержаться тут на несколько десятилетий. Рисуй, только…

Илья, обнимая ее, мягко произнес:

– Извини, я идиот, конечно. Пить больше не буду, даю зарок! А вот что касается того, что рисуй… Что – ты можешь мне сказать? Вернее, как: как Марк Шагал? Как Георг Гросс? Как Генрих Кампендонк?

Кампендонк, как знала Саша, был его любимым художником.

– Как Илья Гогурин! – произнесла она, целуя мужа, а тот вздохнул:

– Но все дело в том, что Илья Гогурин рисует как они. Так, может, да?

Саша оставалась непреклонна:

– Нет и нет!

Или да и да?

А еще месяц или полтора спустя (Илья сдержал слово: являться домой навеселе он перестал, и Саша была горда за мужа – пока не обнаружила в баке для мусора три пустые бутылки из-под коньяка: он пил теперь дома, причем, судя по всему, когда оставался один с сыном) муж вернулся домой взволнованный, с блестящими глазами.

Опять хлебнул?

Саша выставила пустые бутылки, извлеченные ею из бака, на столе в кухне: Илье и ей предстоял крайне серьезный разговор.

Пусть выбирает: или она с Иваном Ильичом – или алкоголь.

Она ужасно боялась, что алкоголь в итоге победит.

Илья же, даже не замечая мозоливших глаза бутылок, заявил, одаривая ее поцелуем (нет, не пил – во всяком случае, вне дома):

– Ты помнишь Родриго?

Саша, уже выстроившая в голове строгую концепцию их семейной ссоры, опешила.

– Ну, из Эль Сальвадора, такого веселого и шебутного? Он еще панно из крашеной гальки собирал…

Ну да, Родриго она помнила, но какое это имеет к ним отношение?

– У него родился сын. Но, увы, с болезнью «хрустального человека», то есть с хрупкими и склонными к постоянным переломам костями. Это генетическое заболевание, вылечить его нельзя, можно только облегчить жизнь ребенку и дать ему шанс вырасти, но для этого нужен медицинский уход и, соответственно, деньги.

– Ты хочешь ему дать наших? – спросила Саша, понимая, что семейные разборки придется отложить. – Я не против, это отличная мысль, Илюша…

Как давно она не называла его Илюшей?

С тех пор, как он начал пить. А пить он начал, потому что…

Потому что не мог творчески реализовать себя.

А творчески реализовать себя Илюша не мог, потому что она запрещала.

Она виновата в том, что ее муж-диабетик пьет?

– Я так и знал, что ты согласишься! – Илья, уколов ее бородой, чмокнул в щеку. – Но это не просто долгоиграющая, а постоянная история. Им сначала нужны деньги на ряд операций, а также на послеоперационный уход. Увы, Родригес со своими панно не преуспел.

– Я же сказала, что мы дадим, – повторила Саша, а муж, наконец заметив пустые бутылки на столе, хихикнул:

– Ты что, в одиночку наклюкалась и выпила все пять? Ну ты даешь!

И как ни в чем не бывало продолжил:

– Мы не сможем давать ему постоянно, потому что деньги закончатся. И вообще, я подумал: одно дело – помочь одному ребенку, а другое, к примеру, поддерживать фонды и центры, которые спасают многих. А болезней так много!

И, отодвинув решительным жестом бутылки, уселся на стол.

– Ты хочешь всех поддерживать? – спросила Саша. – На всех нашего миллиона, увы, не хватит.

– Ну да, одного не хватит, а нескольких?

– У нас только один! И то уже не миллион.

– А могло бы быть больше, гораздо больше. И мы истратили бы их не на себя, а на тех, кому нужна помощь. Ну, наверное, и на себя тоже, но в меру. Палаццо в Венеции мы же покупать не намерены, стометровую яхту тоже, и колье из желтых бриллиантов тебе вроде не требуется.

– Нет, не требуется. И из розовых, кстати, тоже, – подтвердила Саша, абсолютно равнодушная к украшениям любого рода – кроме обручального кольца, подарка мужа.

– Вот видишь, а мне не нужны все эти гоночные автомобили и спортивные самолеты. Или охота на слонов. Или вино урожая 1802 года.

Одна из бутылок, им задетая, упала и, звеня, покатилась по полу. Саша подняла ее и поставила обратно.

Это к вопросу о вине.

– А, это те, что я в мусорный бак положил? А чего ты их вынула? В углу мастерской, разбираясь, нашел и решил выбросить – от прежних хозяев остались.

Саша окаменела: он говорил правду или сочинял?

– Так вот, подумай, мы бы имели возможность не только нашему сыну помочь, но и другим детям. Большому количеству других детей. Но это возможно, если у нас будет много денег. А мы можем сделать так, чтобы они у нас были: ты и я.

Вот ведь змей-искуситель.

– Ты опять за старое? Я же сказала – нет.

Ее взгляд тянуло к пустым бутылкам. Такая честная и принципиальная (и лихо одурачившая герра профессора, богатого японца и главу аукционного дома – потянет лет навскидку на пять-шесть: хоть не в российской колонии строгого режима, а в комфортабельной французской тюрьме), она обрекала мужа на то, чтобы компенсировать отсутствие возможности заниматься любимым делом алкоголем.

А если любимое дело – подделывать известных мастеров?

Значит, так и есть.

– А Родриго со своей женой, Сильвией, нас к себе на ужин пригласили! Вместе с Иваном Ильичом.

– Когда?

– Да вот сегодня! Так что собирайтесь, мы к ним пешочком прогуляемся, они до сих пор живут в одной из квартир виллы Арсон…

Муж рассчитал все точно: разговор с жизнерадостным Родриго, его прелестной, снова беременной женой и в особенности их первый отпрыск, Родриго-младший, ангелоподобный мальчишка, страдавший болезнью «хрустальных людей», или несовершенным остеогенезом, заставили ее передумать.

Тем более что Саша знала: она и хотела, но боялась.

Одно дело – сделать это раз (ну, два, если быть честной – три), и совершенно иное – заниматься этим всю жизнь.

А Илья не мог не рисовать, ему требовалось это как воздух.

Была теплая средиземноморская ночь, стрекотали цикады, где-то мяукнул кот. В вышине горела луна и сияли звезды, прямо как в «Звездном небе» Ван Гога.

Ван Гога!

Муж, прижимая к себе безмятежно спящего Ивана Ильича, восхищался отменной латиноамериканской кухней, блюда которой они отведали в гостях, а Саша вдруг сказала:

– Ты прав, мы поможем им. Точнее, мы будем помогать им постоянно – столько, сколько потребуется.

Муж в волнении взял ее за руку:

– Значит, ты передумала? Все-таки да?

Да… Нет, нет, нет!

Саша медленно произнесла:

– Да, мы им поможем, и другим тоже. Поэтому условие: половина того, что получаем, идет на помощь детям.

– Да конечно же, Саша! Может, шестьдесят на сорок? Мне все равно, потому что на хорошую жизнь нам все равно останется, а так хоть кому-то поможем.

Ну да, робин гуды мира искусств. Точнее, граф и графиня Монте-Кристо.

Присвоившие себе чужие сокровища.

Ну или остапы ибрагимовичи бендеры.

– А почему ты передумала? Встреча с Родриго-младшим так на тебя повлияла?

И это, конечно же, тоже. Как и пустые бутылки в мусорном баке: Саша так и не знала, сказал ей муж правду или врал.

«Будьте счастливы и готовы к безумствам. Жизнь слишком коротка, чтобы не попытаться совершить их».

Решение о том, кто же станет их новой жертвой, приняли быстро.

Конечно же, столь любимый Ильей голландско-немецкий экспрессионист периода двух войн, Генрих Кампендонк.

– Знаешь, а ведь он, как и Петров-Водкин, любил коней, в особенности красных. Но это так, к слову. С красными конями, да и мухами, мы завершили, переходим на людей. Вот, смотри, что я откопал.

Муж продемонстрировал Саше репродукцию полотна Кампендонка «Арлекин и Коломбина» из Сент-Луисского художественного музея в Миссури – они так отличались от одноименно полотна Дега.

– В комедии дель арте было много персонажей, и кто сказал, что Кампендонк не мог увековечить и других?

И они стали подбирать подходящую пару.

Илья сразу же закрывался в мастерской, прибегая с работы на вилле Арсон: бросить ее он пока что не мог, так как виза у него была привязана к трудовой деятельности.

А вот Кампендонк и ему подобные дадут им возможность больше не заботиться о подобных формальностях.

Ни Илье, ни Ивану Ильичу, ни ей самой.

Илья внимательно прислушивался к советам жены, показывая ей эскизы, с которыми любил возиться, раскрашивая их, сын.

– Ты права, сладкая парочка «Ковьелло и Мирандолина», исполненные в той же, но с небольшими нюансами, цветовой гамме, что и «Арлекин и Коломбина», заставит любого поверить, что это парные полотна!

Через три недели картина была готова, и Саша поразилась, каким талантом обладает ее муж.

Сам Кампендонк, не скончайся он в далеком 1957 году, не смог бы отрицать этого.

– Она мне нравится даже больше, чем оригинал из Сент-Луиса, – заметила Саша, а муж важно заявил:

– Ну, еще бы! И знаешь почему? Потому что это я ее создал!

Нет, потому что это был подлинный шедевр: шедевр Ильи Гогурина, не скопировавшего, а создавшего нового, но ничем не отличающегося от подлинного Кампендонка.

– Так бы и повесила к нам в столовую!

– Нет уж, эта пойдет с аукциона для помощи Родриго-младшему. А я, если надо, еще такую нарисую, но не сейчас.

Да, жить с гением не так уж легко.

Предстоял процесс подбора подходящей рамы (это взял на себя Илья), а также создание добротного провенанса (этим занялась Саша).

Снова перевоплощаться в герцогиню она не стала, хотя соблазн был – но нет, больше влезать в шкуру аристократки она не намеревалась.

Вернее, в костюм от «Шанель».

Она тщательным образом собрала сведения об экспертах, к которым могла бы обратиться, чтобы те засвидетельствовали подлинность картины, и на вилле Арсон получила нужную информацию.

Месье Гастон Леруа, известный парижский искусствовед, страстный любитель рыжих кошек, кубинских сигар, аристократических титулов и арабских юношей.

Хотя, вероятно, все же в несколько ином порядке.

Гм, ни кошками, ни сигарами умаслить его Саша не могла (хотя, если подумать…), а вот что касается аристократических титулов…

И уж точно не арабскими юношами – с этим месье, завсегдатай развеселых заведений в Маре и квартале Пигаль, пусть разбирается все же сам, без ее участия.

Значит, рано она дала себе зарок, что больше не влезет в шкуру аристократки.

Вернее, в костюм от Шанель.

Месье Леруа хоть и волновался, но считал дурным тоном выказывать это. Но все же когда он получил это письмо (новомодными факсами и тем паче какими-то Интернетами он, упаси боже, не пользовался), то был крайне польщен и приятно удивлен.

Графиня Монткада, проездом из Барселоны, остановившаяся в фешенебельном «Георге V», витиеватым почерком, на бумаге с графским гербом, черкнула ему просьбу навестить ее по крайне неотложному делу.

И при этом ссылалась на общего знакомого маркиза, а также на, увы, покойную герцогиню де Вальми.

Ну и в длинном постскриптуме упомянула одну забавную, но известную крайне узкому кругу лиц эротическую историю.

Графиня Монткада явно была из их круга – жаль, что он раньше не был с ней знаком.

Дверь ему открыла величественная дама, опирающаяся на трость и облаченная в старомодное платье и в пенсне.

Знал бы он, как чесались волосы под жутким париком и как было неудобно в платье с корсетом: зато, если что, никто и никогда не узнает в этой почтенной грузной даме Сашу Каблукову! А с экипировкой помогли театральные друзья-костюмеры.

– О, месье Леруа, как я рада, что вы пришли! Вы ведь знали моего покойного супруга-графа?

– Увы, мадам, не имел чести, – ответил месье Леруа, – но род Монткада, конечно же, славен многими своими замечательными представителями. Вы из барселонской ветви?

Он отметил про себя, что по-французски испанская (каталонская!) графиня говорила совершенно свободно, но с легким, еле уловимым акцентом.

– Из таррагонской, месье! Хотя и живу, действительно, в Барселоне, но чего по любви не сделаешь. С барселонцами я, однако, не якшаюсь, вражда идет еще с семейной ссоры по причине графского патента папы Каликста Третьего, первого из Борджиа на престоле святого Петра, с которым, кстати, мы состоим в крайне отдаленном родстве по линии моей матушки. Вы же знаете эту историю?

Месье Леруа не знал, но был рад услышать.

– С жиронцами мы ладим, но тоже не так чтобы очень. Но таррагонская ветвь, месье, самая старшая и главная. Хотя барселонцы и претендуют на первородство, но это не так. Они ведут происхождение от герцога, а мой муж – прямой потомок короля Альфонса Справедливого! – заметила нравоучительно графиня и пустилась в такие исторические дебри, что месье Леруа сразу проникся уважением: нет, никакая не самозванка или, что хуже, представительница ужасной касты нуворишей, пролезших всеми правдами и неправдами в благородные семейства Старого Света.

Историю о жившем в первой половине четырнадцатого веке кастильском короле Альфонсе XI Справедливом Саша помнила от мамы и могла наизусть перечислить всё двадцать одно поколение от его величества до своего дедушки, бежавшего от Франко. Семейство Монткада быль столь многочисленно, что месье Леруа точно не может знать, что графини, которую она изображала, в нем не было.

После обстоятельного рассказа о перипетиях жизни аристократических кланов Каталонии, из которого месье Леруа, к своему безмерному счастью, почерпнул крайне много познавательного и нового, что немедленно возвысило графиню в его глазах, она предложила ему сигару.

– Говорят, с той же фабрики, которая крутит сигары для самого Кастро. Или вы не курите коммунистический табак?

Раздобыть лучшие кубинские сигары помог стипендиат виллы Арсон Франциско, который родился и вырос на Кубе – и имел доступ к тайным каналам, поставлявшим кастровские сигары в Европу.

Сигара была лучшей, которую месье Леруа, опробовавший все сорта и все виды, курил в своей жизни.

– Ах, вам по вкусу? Остались от моего покойного мужа, я вожу с собой в качестве сентиментального воспоминания. Эти я вам отдать не могу, но хотите получить кастровские – штук, скажем, сто? Причем по дешевке.

Месье Леруа закашлялся.

– Или сразу двести? Лучше так, пока есть возможность. А, понимаю, триста?

Месье Леруа дрожащим голосом согласился, что очень бы хотел.

– Вам на следующей неделе доставят. Знаете, я ношу траур, но не по моему мужу-графу, ведь он умер двадцать четыре года назад. Был домашним тираном и жутким занудой, но я его любила все равно. Я в черном по моей Герцогине – рыжей любимице.

– Рыжей? – встрепенулся месье Леруа, и графиня Монткада, вытащив два альбома, заполненных фотографиями шикарной рыжей кошки, принялась в подробностях излагать историю жизни своей любимицы, увы, отошедшей полгода назад в мир иной в возрасте девятнадцати лет.

Рыжая кошка, которую и в самом деле звали Герцогиней, скончалась полгода назад – только не у мнимой графини, а у секретарши виллы Арсон, и Саша, состоявшая с ней в дружеских отношениях, получила на один вечер альбомы: чтобы показать их своему очаровательному сыночку.

Ну или эксперту, столь любившему рыжих бестий, которых у него в особняке в буржуазном Нёйи-сюр-Сен было целых семь штук.

Саша, подготовив почву, поняла, что «клиент тепленький». Ну да, герр профессор Хубер сходил с ума по ежевичному пирогу и призракам, а месье Леруа она презентовала аристократический титул, кубинские сигары и рыжих кошек.

Должно, вероятно, и без арабских юношей на него подействовать.

– Ах, я вас совершенно заболтала, месье! Потому что мне нужна ваша консультация как эксперта. Увы, деньги на текущие расходы никогда не помешают, в особенности когда ведешь тяжбу с ненавидящими тебя детьми мужа от первого брака, поэтому я хотела бы просить вас дать экспертное заключение об одной картине, доставшейся мне от графа. Нет, коллекции как таковой у него не было, мой супруг предпочитал спортивные автомобили, казино и компанию длинноногих блондинок, но несколько картин в нашем особняке в Барселоне висят. Ага, вот…

Месье Леруа, бросив взгляд на полотно, сказал:

– Ах, это, без сомнения, Пикассо! Не та ли картина, которая наделала несколько лет назад много шуму, – «Девочка в матросском костюме», кажется? Но я думал, ее купил герцог де Вальми…

– Купил, но продал мне. Я ее тоже взяла с собой, веду переговоры с центром Жоржа Помпиду о покупке. Издержки на адвокатов астрономические! Извините старуху, хотела продемонстрировать вам кое-что иное…

Пикассо она ему подсунула, чтобы месье Леруа убедился: у нее имеется подлинник всемирно известного художника. Значит, и подлинник другого, менее известного, тоже вполне может наличествовать.

– Вот, работа Генриха Кампендонка, которого так любит… я, конечно же, хотела сказать, так любил мой муж. Он хоть и умер двадцать четыре года назад, но для меня все еще как живой. А знаете, как умер? Мой граф был, увы, бабником, поэтому вечером восьмого апреля отправился к своей любовнице, с которой сожительствовал, о чем я знала, уже седьмой год, и…

Месье Леруа, не слушая все подробности интимной жизни графа Монткада, к тому же умершего чуть ли не четверть века назад, в небывалом волнении уставился на картину, на которой в прекрасно известной ему манере были изображены герои итальянской комедии дель арте.

– …и вот когда у него от этих сексуальных шалостей случился сердечный приступ и моего графа увезли в клинику, то эта несносная особа, которая, кстати, раньше была моей горничной, позвонила мне и сообщила, что…

Месье Леруа в волнении сел на стул. Это Кампендонк, он сразу же узнал его стиль, его руку, его гений.

– …и даже на похоронах она, растолкав меня и детей моего графа от первого брака, бросилась на гроб, рыдая, как рыночная торговка апельсинами. Я позволила себе дать ей три пощечины: первую за то, что она увела от меня мужа, вторую за ее плебейское поведение и третью за…

Графиня, так и не договорив, смолкла.

Саша уже забыла, что там было третье – готовилась к роли экспансивной графини она загодя и с большим старанием.

– Ах, вам дать воды? Или, быть может, хотите закурить сигару?

Она сама поднесла к его сигаре золотую зажигалку с графским гербом.

На самом деле позолоченную и сделанную на заказ одним умельцем с виллы Арсон.

– Гм, Пикассо, вне всяких сомнений, подлинный. Ренуар, который остался в Барселоне, и Франц Марк тоже. А вот Кампендонк… Упоминаний об этой картине нигде нет…

Месье Леруа, нервно куря, вскочил со стула.

– Это так, но сразу видно, что это парная к сент-луисскому «Арлекину и Коломбине». Да, краски те же, но вот здесь тональный переход. А вот смотрите, эта деталь варьируется иначе…

Еще бы, Илюшечка все учел, а она ему кое-что подсказала.

– Гм, и все же всегда как-то боязно иметь дело с картинами, которые возникают просто так и о которых никто ничего не слышал. Ни я, ни мой муж-граф не были ни экспертами, ни даже информированными любителями, а покупали от случая к случаю то, что нам нравится. Эту картину он приобрел у какого-то бывшего немецкого фабриканта, который бежал от Гитлера и осел в Барселоне без средств к существованию, но зато с этим полотном.

История была неубедительная, но лучшей они презентовать не могли.

Во всяком случае, не хуже, чем находка шедевра на блошином рынке.

– Поэтому я склонна считать, что это подделка, и хотела услышать из уст эксперта, что это так!

Ну да, не просить эксперта подтвердить подлинность, а просить его подтвердить факт фальшивости.

Пыхтя сигарой, месье Леруа подбежал к картине и, явно ею любуясь, заявил:

– Это подлинник, мне ли не знать! Я – лучший эксперт по Кампендонку в мире!

Ну, ей его рекомендовали как лучшего во Франции, но месье от скромности умереть явно не грозило.

– Я знаю, поэтому пришла к вам. Скажите, это подделка?

Месье Леруа прочувствованно произнес:

– Мадам, это оригинал!

– Вы уверены? Некоторые аукционисты так недоверчивы. Им подавай еще и химическую, и всякую прочую экспертизу. Слов и знаний экспертов им недостаточно.

Месье Леруа был сражен в самое сердце.

– Мое слово, лучшего эксперта по Кампендонку в мире, никто не посмеет подвергнуть сомнению, мадам!

Ну, всего лишь во Франции, но этого было вполне достаточно.

– Ах, месье, так вы подтвердите подлинность этого полотна?

Месье Леруа подтвердил, вписав в качестве провенанса «частную коллекцию графа и графини Монткада из Барселоны, куда полотно попало от первого безымянного владельца, бежавшего в Испанию после прихода в Германии к власти нацистов».

Когда Саша, уже под своим собственным именем (но под видом ассистентки графини Монткада, которая не любила появляться на публике и позвонила главе аукционного дома, чтобы пространно его об этом проинформировать и сообщить о визите «милой моей помощницы, мадам Саши, которая родом из России, страны, в которой я еще не бывала, но страстно хочу, потому что, знаете ли, бабушка моего покойного мужа-графа была, как говорят, зачата братом русского царя, внуком великой Екатерины, который завел интрижку с женой испанского посла…»), обратилась с этой экспертизой уже в знакомый ей аукционный дом, то опасалась, что те наведут справки – и выяснят, что никакого такого графа и графини Монткада в Барселоне не было – во всяком случае, владеющих Кампендонком.

Однако никто наводить справки не стал – экспертизы месье Леруа было вполне достаточно.

И дополнительной химической, графической и прочей экспертизы тоже не потребовалось. Раз месье Леруа гарантировал подлинность – значит, так оно и есть.

Кампендонк ушел в частную коллекцию куда-то за океан почти за миллион долларов.

– Это элементарно, Ватсон, – сказал Илья, который в своей мастерской, напрочь забыв о выпивке и сказавшись на работе больным, творил параллельно еще одного Кампендонка, Марка Шагала и Пауля Клее. – Эксперты нужны, чтобы подтверждать подлинность, иначе они не эксперты и никто к ним обращаться не будет, ведь кому нужен вердикт, что это подделка? А аукционам нужны подлинники с визами маститых экспертов, чтобы иметь возможность сорвать миллионный куш, с которого они имеют свой, надо заметить, немалый процент: какой смысл устраивать новые, к тому же дорогостоящие и, что самое немаловажное, столь долго длящиеся экспертизы, если месье Леруа уже подтвердил: да, это оригинал!

– Прямо коза ностра какая-то, – заметила Саша, – только искусствоведческая.

– Думаю, хуже «козы ностры». У этих навара гораздо больше, и все совершенно законно. Все стремятся заработать, все мнят себя великими и непревзойденными, все хотят утереть нос конкурентам. Зачем прилагать слишком большие усилия, если можно обойтись малыми? Иначе упустишь клиента и его миллионы уйдут в другом направлении!

Первая операция Родриго-младшего, которая была организована через фонд помощи детям, больным несовершенным остеогенезом (именно он получил самое крупное в своей истории пожертвование с указанием, на кого должна быть потрачена половина анонимного взноса), прошла успешно, намечалась вторая.

– Ты довольна? – спросил Илья Сашу, и та обратилась к нему:

– Не отвечай вопросом на вопрос, пожалуйста!

Илья поцеловал ее, и Саша призналась:

– Выходит, эти эксперты – самодовольные павлины! Таких не проучить грех.

– Значит, довольна, – констатировал муж, а Саша, погладив его по намечающейся лысине, заметила:

– Довольна тем, что у малыша Родриго все в порядке.

Илья добавил:

– И у двух других малышей, которых тоже прооперировали на деньги от Кампендонка.

И вопросительно добавил:

– Значит?

Саша чмокнула его и ответила:

– Значит, надо ломать голову над провенансом для второго Кампендонка, Шагала и Франца Марка. Только не всех сразу, а по очереди, с паузами. Но проблема в том, что я не могу вечно играть герцогинь да графинь – равно или поздно этот трюк перестанет действовать. И вот я думаю: нам нужна долгоиграющая стратегия создания солидного провенанса и устойчивая инфраструктура сбыта. Но как ее создать?

Незваный гость явился без предупреждения – когда Саша открыла дверь, в которую позвонили, то увидела перед собой худого пожилого мужчину с пушистыми усами и проницательными светло-синими глазами, в добротном костюме и фетровой шляпе: кто сейчас из мужчин носит шляпы?

– Мадам Александра Каблуков? – спросил он по-французски, но с явным немецким акцентом. – Меня зовут Хорст Келлерманн, разрешите войти?

Кто такой этот Хорст Келлерманн, Саша понятия не имела, ибо видела этого солидного, однако строго взиравшего на нее господина впервые.

В душу закрались неприятные предчувствия.

– Чем я могу вам помочь? – поинтересовалась она, а гость усмехнулся.

– Думаю, не вы мне, а я вам! Могу ли я видеть и вашего супруга, месье Илью Гогурина?

Саша сообщила мужу, который творил у себя в мастерской, о визите странного посетителя.

– Хорст Келлерманн? Гм, что-то знакомое, но не могу вспомнить. Однако уверен, что имя это я уже где-то слышал.

Саша предположила:

– Основателем герцогского рода де Вальми тоже был маршал Келлерманн, не так ли? Может, родич нашей герцогини?

Родич-адвокат, пришедший к ним с благой вестью, что шато со всеми раритетами по тайному завещанию герцога и герцогини досталось им?

Нет, не досталось: все между собой поделили алчные дети от первого брака покойного герцога, и всю коллекцию не так давно пустили с молотка.

Илья, переодевшись, спустился вниз, где гость забавлялся с ползавшим среди исчерканных листов бумаги и цветных карандашей Иваном Ильичом.

– Какой у вас прелестный сынок! Увы, у меня одна падчерица, которая обладает таким кошмарным характером, что ей можно только пожелать никогда не становиться матерью…

Пожав Илье руку, гость заметил:

– Вы писали маслом?

На ладони у Ильи остались разноцветные брызги.

Илья, чуть смутившись, ответил:

– Да, я же художник…

Воцарилось молчание, и гость наконец произнес:

– Вы, естественно, задаетесь вопросом, отчего я нарушил идиллию вашей небольшой, но, сразу видно, крепкой семьи? Мать, отец, сынок.

Иван Ильич все совал гостю свой исчерканный «шедевр», а Саша нежно отодвигала сына в сторону – в самом деле, зачем этот месье Келлерманн появился у них?

– Охотно объясню, причем не буду ходить вокруг да около. Мне известно, что вы подделали полотно Генриха Кампендонка «Ковьелло и Мирандолина», и, как предполагаю, не только его. Кстати, над чем вы трудитесь на сей раз?

И Келлерманн с тонкой усмешкой уставился на запачканную краской руку Ильи.

Тот вскочил на ноги – и, явно растерявшись, опустил руки, даже не зная, что сказать, хотя надо было изобразить возмущение, проявить гнев, в конце концов, послать гостя ко всем чертям.

Но вот пошлешь, а он отправится в полицию – что тогда?

Саша, видя растерянность мужа, которая только свидетельствовала об их вине, взяла нить разговора в свои руки.

Спокойным голосом (хотя сердце стучало как бешеное) она спросила:

– С чего вы это взяли, герр Келлерманн?

– О, месье Келлерманн, а не герр! Я гражданин Французской Республики и, к вашему сведению, был в движении Сопротивления, хотя бы и шестнадцатилетним парнишкой. Моему отцу, коммунисту с еврейскими корнями, чудом удалось сбежать со мной во Францию. Моя мама с младшими братьями и сестрой осталась в Гамбурге. Они так и не сумели покинуть Германию и затем все погибли в концлагере Нойенгамме. А отца, этой участи избежавшего, застрелил при ссоре в оккупированном Париже пьяный немецкий офицер. Из всей нашей семьи выжил только я, и тоже благодаря случайности. Так что месье, а не герр.

Если гость не сочинял, а говорил правду, то ему можно было только от души посочувствовать с учетом крайне трагической семейной истории – но какое он имел право заявляться к ним и говорить…

Говорить им в лицо правду, которую, как Саша была уверена, никто не знал и элементарно не мог узнать.

Но как же тогда герр, нет, месье Хорст Келлерманн допер до этого?

– Итак, видя ваше смятение, объясню, как я докопался до вашей тайны.

Из портфеля, который он принес собой, гость вынул папку с газетными вырезками.

– Вот заметка о вас, обнаруживших на блошином рынке в Ницце картину Петрова-Водкина.

Он положил ее на стол, а Саша с Ильей переглянулись.

– История известная, именно доходы от продажи картины позволили нам вести безбедную жизнь.

– Сомневаюсь. Но допустим, что это так. Однако как вы объясните тот потрясающий факт, что проданная недавно в Париже почти за миллион долларов картина Генриха Кампендонка «Ковьелло и Мирандолина» кривыми тропками выводит в итоге тоже к вам?

Саша и Илья снова переглянулись, и гость сказал:

– А знаете как? Очень просто – вы ведь, мадам, являетесь ассистенткой графини Монткада, бывшей владелицы этого удивительного полотна.

Саша, чувствуя, что страх прошел и остается одно: идти напролом вперед, заявила:

– Графиня – моя знакомая. С ней меня свела герцогиня де Вальми, которая стала бабушкой для нашего сына. Увы, спросить у герцогини вы этого не можете, так как она скончалась.

Месье Келлерманн усмехнулся.

– Но и у графини, что удивительно, тоже. Вы представляли ее интересы, у вас имелась доверенность, с графиней говорили по телефону и она отдавала распоряжения…

Доверенность была подлинная, только вот выданная «графиней» в обличье Саши. А по телефону распоряжения отдавала она сама.

– Графиня не любит публичности. Однако она встречалась, насколько мне известно, с месье Леруа, известным экспертом-искусствоведом.

Хорст Келлерманн кивнул.

– Его я хорошо знаю и говорил с ним о графине. Он от нее без ума, в особенности от ее аристократических предков. Но беда в том, что никто в Барселоне не слышал о графине Монткада.

– Разве она сама родом не из Таррагона? – попытался прийти на помощь жене Илья, но гость улыбнулся еще шире.

– Дело не в том, что графиня не проживает в Барселоне, а в том, что графини Монткада вообще не существует в природе! И ее мужа-графа, умершего около четверти века назад, тоже никогда не было. И коллекции картин, включая «Ковьелло и Мирандолину» Кампендонка, следовательно, тоже.

Саша через силу заставила себя улыбнуться.

– Но кто же тогда беседовал с месье Леруа?

Хорст Келлерманн, хлопнув себя по коленям, заявил:

– Уверен, что вы, мадам!

Выпрямившись во весь рост, Илья процедил:

– Месье, вам лучше покинуть наш дом!

Саша же, удерживая мужу за руку, быстро произнесла по-русски:

– Не надо, а то он еще обратится в полицию!

Илья сел.

Только Иван Ильич, безмятежно возясь с карандашами, чертил на листах бумаги свой очередной «шедевр».

– Думаете, что я обращусь в полицию? – спросил гость. – В Сопротивлении были ребята, говорившие по-русски, и я кое-что запомнил…

И добавил:

– Так мне уйти или остаться?

Насупившись, Илья ничего не отвечал, а Саша, понимая, что инициативу придется проявлять ей, сказала:

– И вы проделали долгий путь, чтобы поведать нам эту фантастическую историю?

Очень даже реалистическую.

– А хотите расскажу еще одну, мадам? Например, о девушке из России, чей дедушка, известный советский ученый, был, по слухам, обладателем потрясающей частной коллекции живописи и стал жертвой ограбления и убийства.

Саша опустила глаза. И как он только разузнал? Ну да, если она наводила справки об экспертах, то один из них решил навести справки о ней.

– Но не думаю, что вы к этому причастны, упаси боже! Однако уверен, что это было ваше первое, но не последнее соприкосновение с криминалом.

Саша закрыла на мгновение глаза.

– И вы упомянули герцогиню де Вальми, которая познакомила вас с мифической барселонской графиней. Муж герцогини был страстным коллекционером, и, как я совершенно случайно узнал, мой немецкий коллега некоторое время назад был в шато герцогини, где та презентовала ему доселе неизвестного Кандинского, проданного потом в Японию вне аукционных торгов. И герцог, и герцогиня мертвы, но имеется подробнейший список коллекции герцога: знаете ли, против него вели судебные тяжбы собственные дети. И никакого Кандинского в его коллекции не имелось!

Он замолчал, а Саша произнесла:

– Хотите кофе?

Гость, усмехнувшись, произнес:

– Не откажусь.

Готовя на кухне кофе, Саша лихорадочно пыталась собраться с мыслями. Зачем этот парижский эксперт с немецким именем приперся к ним?

А что, если он до них побывал в полиции и теперь, опутанный проводами для прослушки, пытается вызвать их на откровенность?

Но в такую возможность Саша как-то слабо верила.

Значит, он намерен их шантажировать – но как именно?

Вернувшись в зал, она застала месье Келлерманна играющим на полу с Иваном Ильичом, в то время как Илья, сумрачный и беспомощный, теребил бороду, сидя в кресле.

– Прошу вас, – Саша поставила перед гостем чашку. – И можете быть уверены, без стрихнина!

Тот, отхлебнув, с наслаждением сказал:

– О, какой чудный!

– Пусть вам мой муж приготовит, у него действительно получается! – вставила Саша и вдруг поняла, что ведет непринужденный разговор с человеком, который представляет для них смертельную опасность.

Для них и для их сына.

Отпив, Келлерманн сказал:

– Верю, что без стрихнина. И не сомневаюсь, что без цианида и мышьяка также. А ваш супруг, как я вижу, крайне талантливый человек. Да и вы, мадам, тоже не промах.

Сделав еще глоток, он продолжил:

– Хотите поведаю вам историю, ничем не подкрепленную, но от этого не менее правдивую?

Хотя Саша и Илья не отвечали, он продолжил:

– Молодой художник осознает, что таланта настоящего творца у него нет. Однако он в состоянии не просто копировать чужие стили, а перевоплощаться в известных и не очень мастеров, создавая шедевры, которые могли бы написать они.

Илья шумно вздохнул.

– И этот молодой художник вместе со своей музой решили использовать это в, скажем так, не самых праведных целях. Раз – и готов новый Петров-Водкин, которого вы купили за бесценок на блошином рынке.

Он уже не скрывал, что ведет речь о них.

– Но думаю, что это не раз, а какое-то иное число. Ведь в России вы тоже промышляли подобным?

Не дожидаясь ответа, Келлерманн добавил:

– Потом два – и герцогиня де Вальми презентует Кандинского, в коллекции ее мужа не имевшегося, немецкому эксперту-профессору. И сдается мне отчего-то, что герцогиня может иногда быть и графиней, не так ли?

Он внимательно посмотрел на Сашу, но та дала себе зарок, что не опустит глаза.

Не опустит глаза, не опустит глаза, не-опустит-глаза…

Не опустила – герой Сопротивления отвел взор первым.

– Самое интересное заключается в том, что герцогиня де Вальми, как я узнал, вместе со своим супругом была в означенный период времени в Америке: даты выезда из Франции и возвращения обратно задокументированы. И она уж точно не прилетала тайно, чтобы показать профессору Хуберу полотно Кандинского, которого у мужа герцогини и в помине не было.

Саша взяла чашку Хорста Келлерманна.

– Еще кофе?

Тот вежливо поблагодарил и отказался.

– Ну и наконец, в-третьих. Кампендонк барселонской графини: все осуществляется вами примерно по той же схеме, с некоторыми несущественными, связанными с личностным фактором эксперта отличиями. И с той разницей, что графини, в отличие от герцогини, в природе не существует. Но зато откуда-то взялся «Ковьелло с Мирандолиной».

И, повернувшись к Илье, он сказал:

– Думаю, из вашей мастерской, откуда я вас своим визитом вырвал. Над чем сейчас работаете – вновь Кампендонк, Эмиль Нольде или, кто знает, опять Кандинский?

– У вас не доказательств, – выпалил муж, и Саша сжала кулаки. Зачем такое говорить – такую фразу могут выдать только те, кто виновен.

Ну, собственно, они и были виновны.

– Думаю, что есть. Это разрозненные факты, но если свести их воедино, получится стройная, словно написанная гениальным живописцем картина. Например, тем же Кампендонком. Ну или вами под видом Кампендонка.

Саша знала, что гость прав: графини нет и найти ее никто не сможет, герцогиня была во время визита герра профессора в Штатах, в коллекции ее мужа не имелось Кандинского.

И самое главное: если подвергнуть тщательной и разносторонней экспертизе и Петрова-Водкина с барахолки, и Кандинского от герцогини, и Кампендонка от графини, то вывод будет один: подделка.

– Понятия не имею, о чем вы говорите! – вскипел Илья. – Никакого Кампендонка я, конечно же, не рисовал и не подделывал!

Хорст Келлерманн подозвал к себе Илью Ивановича. Мальчик протянул ему несколько цветных карандашей, а гость попросил:

– Принеси мне вон те листы!

Ребенок, послушно собрав с пола бумаги, подошел и сунул их в руки гостю.

Тот, погладив их сына по голове, встал, поднял лежащий и не прихваченный мальчиком лист, покрытый цветными маляками Ивана Ильича, и повернул его, демонстрируя Саше и Илье.

Это был один из первых эскизов «Ковьелло и Мирандолины», невесть как попавший в руки сыну.

– Не будете же вы отрицать, что это нарисовали вы, а не ваш сын? Да, композиция несколько иная, но и понятно, это всего лишь наброски.

Саша, понимая, что терять им нечего, с вызовом сказала:

– А что, если это я нарисовала?

Гость мягко ответил:

– Нет, за шедевры ответственен ваш муж, а вы, мадам, за провенанс и сбыт. И именно в этом и заключается ваше слабое место. Можно нарисовать сто шедевров, но как их сбыть, да так, чтобы никто не питал подозрений?

Вопрос был непраздный, но уже неактуальный: финита ля комедия! Их раскрыли, и в тюрьме проблемами провенанса заниматься будет не с руки.

– Не будете же вы вечно находить полотна на блошином рынке, разыгрывать аристократок перед непонимающими экспертами, потому что может попасться однажды и понимающий, подделывать доверенности?

Ну доверенность, скажем, была настоящая.

– Вам нужен солидный и постоянный источник ваших картин, так сказать, железобетонный провенанс для шедевров вашего мужа.

Он говорил исключительно с ней, видимо уяснив, кто в их семье принимает решения.

– Провенанс, который бы не вызывал вопросов и не подвергался сомнению. И который бы вполне логично и убедительно объяснял появление все новых и новых картин, ранее никому не известных.

И, возвращая Ивану Ильичу эскиз с каляками-маляками на обратной стороне, сказал:

– И я могу вам его организовать.

Потом они снова пили кофе, только в уже несколько иной, не такой напряженной атмосфере. Илья, еще дуясь и подозрительно таращась на гостя, уже не проявлял к нему нескрываемой враждебности.

А тот вещал:

– Какой смысл идти в полицию и сдавать вас? Будет громкий процесс, вы отправитесь в тюрьму – и что дальше?

Ну что: у них отберут бессрочный вид на жительство во Франции – полученный ими не так давно в ускоренном порядке, что, с учетом гарантий их финансовой независимости, было не так удивительно.

И они отправятся обратно в Питер, но до этого отсидят лет эдак семь в комфортной французской тюрьме.

Не такой ужасный вариант, но что будет за эти годы с Иваном Ильичом? И, главное, на какие деньги они будут поддерживать его хрупкое здоровье?

– Да и я, сам вращаясь в этой среде, знаю, что за несносные, алчные и зачастую преступные личности попадаются там. У каждого свой интерес: у галериста – сбыть картину, у эксперта – сделать себе имя на легализации затерянного шедевра, у аукциониста – получить процент с миллионной суммы, у покупателя – стать счастливым обладателем шедевра, причем ему, покупателю, без разницы, оригинал это или подделка: разве картина станет от этого иной?

Не станет, изменится только ее восприятие, всего лишь.

– А у меня, кстати, есть в Париже своя небольшая галерея.

Ну да, в голове у Саши словно щелкнуло: именно в этом контексте она и слышала раз или два имя Хорста Келлерманна на вилле Арсон.

– Подделками торгуете? – не удержался Илья, и месье Келлерманн усмехнулся.

– А кто нет? Почти весь русский авангард на аукционах – подделки.

Саша и Илья переглянулись, а Хорст понимающе добавил:

– И отнюдь не обязательно ваши – на этом специализируется целая искусствоведческая мафия где-то в Прибалтике. Что же касается моего профиля… Я занимаюсь пока что не очень пользующимися спросом молодыми талантами. Но готов продавать подделки, которые принесут несоизмеримо больший доход: вам и мне.

Поднявшись и пройдясь по залу, Саша выглянула в окно: надвигался вечер, Ивана Ильича надо было кормить, купать и готовить ко сну.

– Я гарантирую вам солидный провенанс, и тогда у вас отпадет необходимость под каждую картину выдумывать свою отдельную правдоподобную историю, и вы сможете сосредоточиться на творчестве, семье и своем чудном сыночке…

Он бросил взгляд на копошащегося на полу и уже отчаянно зевающего Ивана Ильича.

– А вы дадите мне шедевры, которые мы будем бесперебойно, но в разумных пределах и с нужными интервалами поставлять на арт-рынок. Делить будем пятьдесят на пятьдесят.

– Ну, знаете ли… – задохнулся от возмущения Илья, и Саша поняла: и ведь гость, даже не добившись от них согласия, уже поймал их на крючок, раз они спорят о долях.

Однако ее занимало иное.

– Но почему появление картин с провенансом от вас и вашей галереи все облегчит? Уж лучше тогда поднапрячься и под каждую выдумывать новую, особую историю…

На две, три, пять выдумаешь – а на сто пять?

– Потому что, мадам, у моего деда, Хорста Келлерманна, в честь которого я был назван, имелась коллекция раритетных картин. Он был владельцем известного универмага в Гамбурге, более чем состоятельным человеком. Мой отец, наоборот, был бунтарем и поддерживал коммунистические идеи. Но их беда заключалась даже не в этом, а в нашем еврейском происхождении, которое после прихода к власти сами знаете кого стало для нас роковым.

Саша заинтересованно уставилась на Хорста Келлерманна-младшего.

– Коллекция дедушки была весьма разношерстной – и Ренуар, и масса всякой дребедени. Кстати, его любимым художником был Кампендонк. Думаю, как и вашим, месье?

Илья кивнул.

– И вашим, мадам?

Саша честно ответила:

– Кампендонка люблю, но все бы отдала за Макса Бекмана.

Немецкого гения направления новой вещественности – впрочем, она любила больше не его натюрморты, не потрясающие портреты и даже не величественные фантастические триптихи – хотя все это тоже.

А небольшое полотно «Перед балом-маскарадом», на которое могла в трепете смотреть часами, не уставая.

– О, Бекман у него тоже был! И знаете, что самое важное? Что факт наличия у моего деда солидной коллекции картин общеизвестен и документально подтвержден. От коллекции мне ничего не досталось, все разошлось по новым хозяевам, которым дед был вынужден под нажимом нацистов продать полотна, дабы иметь возможность выехать в Швейцарию, куда так и не попал: умер от инфаркта накануне разрешенной таки эмиграции из нацистской Германии. Мой отец к тому времени с ним уже напрочь разорвал отношения и не общался.

Внук владельца универмага в Гамбурге (и коллекции картин) добавил:

– Никаких точных сведений о том, из каких именно полотен состояла коллекция моего деда, не осталось: что-то он сам сжег накануне предстоящей эмиграции, а остальное было уничтожено во время войны. Но предположим, что… – Он сделал короткую паузу. – Что деду удалось вывезти пусть не все, но ряд картин в нейтральную Швейцарию. Такое вполне возможно. И что я, его внук и единственный наследник, продаю шедевры из коллекции своего деда!

Провенанс, как поняла Саша, был идеальный.

– Придется доработать детали, составить и выучить наизусть, во избежание противоречий, которые могут привести к ненужным неприятностям, каноническую версию, но это не проблема. Провенанс у меня есть, а у вас имеются шедевры. Ну или могут иметься.

И задал простой вопрос:

– Так почему бы нам не работать вместе?

Хорст (на «ты» они перешли после третьего кофе) требовал половину, но сошлись на тридцати процентах. Саша подозревала, что он был бы рад получить четверть или даже пятую часть, ведь роль его была важна, но не слишком: картины без провенанса сбыть реально, хотя и хлопотно, а вот провенанс без картин вообще не нужен.

А потом, когда Ивана Ильича накормили и, по причине непредвиденных событий того вечера, уложили спать без ванны, они втроем поднялись в мастерскую Ильи.

Хорст, молча и явно в восхищении рассматривая уже почти готового Шагала, произнес:

– Да, да, припоминаю, в коллекции деда именно этот Шагал и был!

Саша улыбнулась, а Илья набросил на незавершенное полотно кусок ткани.

Оглядевшись, Хорст сказал:

– Дом у вас хороший, просторный, море недалеко, но…

Саша непонимающе уставилась на него, а тот добавил:

– Ницца – шумный город, к тому же у вас тут масса друзей, которые постоянно толкутся в доме. А работа над шедеврами не терпит лишних свидетелей. Вам стоит подумать над тем, чтобы переехать в более безлюдную местность.

Илья резко сказал:

– Давать нам советы о том, где жить, в ваши тридцать процентов не входит. Нам и тут хорошо, так ведь, Саша?

Он демонстративно обнял жену, а она, ничего не отвечая, вспомнила бушующий темный океан и пустынный берег, на котором они зачали сына.

– Да, согласен с вашими выводами, замахиваться на слишком больших мастеров опасно. Шагал пошел на ура, но еще одного у моего дедушки могло и не быть. Хотя, если подумать…

– Значит, остановимся на немецких экспрессионистах, мастерах новой вещественности?

– Да, да, после того, как они долго прозябали в забвении, спрос на них резко пошел вверх. «Синий всадник» и все, кто в него входил, но без Кандинского – с этим лучше не рисковать. Хотя я не прочь попробовать!

– Хорошо, Хорст, но не стоит забывать французов и итальянцев.

– Не стоит, ты права, Саша. У моего дедушки были кое-какие чудные образчики.

В итоге они составили списки тех, за кого следовало браться (в том числе, но не только: Генрих Кампендонк, Франц Марк, Пауль Клее, Август Маке, Макс Бекман, Эрнст-Людвиг Кирхнер, Робер Делоне, Жорж Брак, Кес ван Донген, Эмиль Нольде, Алексей Явленский, Марианна Веревкина, Андре Дерен…) и за кого нет (в любом случае: Ренуар, Сезанн, Гоген, Моне, Мане, Тулуз-Лотрек, Пикассо, Ван Гог).

Имелись и те, которые «подвисли» и за которых можно было взяться, если уж предложение было слишком заманчивое (Сальвадор Дали, Энди Уорхол, Джексон Поллок, Марк Шагал, ну и тот же Кандинский: куда уж без него!).

Год-два пришлось посвятить работе в искусствоведческом архиве (благо, что на вилле Арсон имелся обширный), чтобы собрать сведения не о выдуманных, а о реальных, некогда существовавших, но пропавших полотнах мастеров.

А также из опубликованных писем самих художников, монографий, посвященных им и той эпохе, и нескончаемых диссертаций заумных искусствоведов почерпнуть идеи полотен, так и не написанных.

Не написанных? Кто мог это со стопроцентной уверенностью утверждать?

Просто выдумывать работы мастеров, продолжая уже имевшиеся циклы, было опасно: провенанс должен быть в самом деле железобетонным.

Затем последовали многонедельные вылазки в основные музеи (в том числе, но не только: Центр Жоржа Помпиду и Музей современного искусства в Париже, музей Тиссена-Борнемисы в Мадриде, Музей Людвига в Кельне, Музей Дизайна в Брюсселе, Кунстхалле в Гамбурге и Цюрихе, Музей Шпренгеля в Ганновере, мюнхенские Пинакотеки и – как же без него-то! – тамошний Ленбаххаус), где Саша и Илья подолгу изучали подлинники тех, кому предстояло стать их жертвами.

– Думаешь, мои работы тут тоже когда-нибудь будут висеть? – спросил Илья, и Саша, поцеловав его, ответила:

– Даже не сомневаюсь!

Но не Ильи, а тех мастеров, которых он довел до ума.

Наконец Хорст помог им составить подробнейшие досье на тех экспертов, с которыми они намеревались в будущем работать: провенанс провенансом, но им требовалась экспертное заключение о подлинности полотна, потому что без оного соваться на аукцион не имело смысла.

– Да, месье Гири оставим, он слеповат и уже не совсем в себе, подпишет все за милую душу, если налить ему вишневого ликера. А из немецких – профессоршу Барц из Касселя. Ей палец в рот не клади, весьма прыткая особа, не сомневающаяся в том, что всегда права. Этим мы ее и возьмем – надо склонять ее к мысли, что это подделка, тогда она будет утверждать обратное. Фанатка органной музыки, так что надо вывести сначала на концерт. А вот этого нет – он работает с лабораторией, всегда требует химического анализа. Этого тоже нет, у него авторитет подмочен, потому что несколько раз попался на подделке, нам такого не надо…

– Точно не надо? – спросила с иронией Саша, а Хорст подтвердил:

– Не надо, не надо! Ага, ну, вот этого тоже вычеркните, он недавно умер. И кстати, с экспертами будешь разговаривать ты.

– Но почему я?

– Потому что я всего лишь наследник коллекции деда, не от мира сего, погруженный в свои глубокие мысли. Некоторых я хорошо знаю и дружу, с другими во вражде. Ты – моя официальная представительница.

– А, поняла, думаешь, что если картину им презентует молодая женщина, то они быстрее подпишут положительную экспертизу?

– Ты угадала! В основном это пожилые мужчины, и важно внести фактор, который отвлекал бы их внимание. Не падчерицу же мне на них выпускать!

Падчерицу Хорста, Николь, Саша видела один раз, и этого вполне хватило: недалекая, но хваткая особа с повадками уличной торговки.

Да, такую на экспертов точно не выпустишь.

– Вот русская красавица, говорящая на французском почти как на родном, и станет этом фактором.

– А женщины-эксперты?

– Этих я возьму, так и быть, на себя.

– Гм, а таких, как месье Леруа?

– Ну, я ему однозначно неинтересен, поэтому опять же ты, потому что сможешь поддержать беседу на все темы, которые его занимают.

Уфф… Дурачить экспертов и прочую братию оказалось весьма сложным занятием, даже целой наукой.

И это, как выяснилось, было только начало.

Озаботились они и старыми рамами, и даже особыми, также сделанными на старинной бумаге старинной же печатной машинкой наклейками с надписью и логотипом коллекции Хорста Келлерманна-старшего.

Мелочь, а приятно.

Всех тех, кто стоял между ними, картиной «из коллекции Хорста Келлерманна-старшего» и ее продажей на аукционе, Саша со временем подразделила на пять категорий.

Первая: «боги с олимпа искусствоведения». Это были самовлюбленные ученые мужи (и немногочисленные дамы), которые не сомневались: если кто и разбирается в творчестве того или иного мастера, то только они – и никто другой. Им не требовались ни дополнительные экспертизы, ни даже история коллекции Хорста Келлерманна (к тому времени уже написанная и выученная наизусть). Они были уверены, что только их интуиция и натренированный глаз могут отделить зерна от плевел.

С такими требовалось вести себя почтительно, но не подобострастно и ни в коем случае не перегибать палку. Стиль одежды: классический, но без роскоши.

Самая простая категория.

Вторая: «книжные черви». Те эксперты, которые знали о художнике, картину которого «из коллекции Хорста Келлерманна» им представляли, не просто всё, а даже, вероятно, больше, чем сам покойный ныне художник.

С такими требовалось вести себя как воспитательница с детьми: не позволять капризничать и направлять в нужное русло. А лучше всего – мило поддакивать и восхищаться их безграничными знаниями, не болтая лишнего, чтобы не попасться на ошибках. Стиль одежды: неважно.

Самая сложная категория.

Третья: «фанфароны». Уже не эксперты, а в основном околоаукционная шушера, от мнения которой, однако, зачастую очень многое зависело. Они вечно норовили приложить свои конечности туда, куда не надо, делали бестактные комплименты, отпускали сальные шуточки, пытались затащить в постель.

С такими требовалось вести себя как злая учительница со школьными хулиганами. До поры до времени стоически терпеть, а потом дать по рукам. Но лишь только получив от них то, что нужно. Стиль одежды: сексапильный.

Самая неприятная категория.

Четвертая: «наследники». К таковым относились родственники или потомки, иногда друзья и в одном случае даже почти столетняя вдова художника. Эту старуху, обитавшую в историческом центре Парижа, на Площади Дофина, в гигантской квартире, завешанной работами покойного мужа, Саша боялась больше всего. Уж если кто и разоблачит, так она. Но та, все в шелках и тяжелых драгоценностях, увидев созданную Ильей картину якобы кисти ее мужа, всплеснула морщинистыми руками и, заплакав, провозгласила:

– Господи, это же я!

Она имела в виду зелено-сине-желтую, несколько покореженную, словно бульдозер по ней проехался, голую даму с диадемой в волосах, которая удерживала косо прикрепленное к бугристому бирюзовому лбу павлинье перо.

Вдова ей даже показала диадему – как две капли воды похожую на ту, что изобразил Илья. Зря они, что ли, перелопачивали модные журналы двадцатых годов, в одном из которых наткнулись на фото тогда двадцатилетней музы и будущей жены художника.

Вести себя с «наследниками» рекомендовалось в зависимости от ситуации, но всегда следовало помнить: если устроят шум и заявят, что это не работа их мужа (отца, брата, дяди, дедушки), то будут проблемы. А вот если дадут свой царственный окей, то лучшего провенанса и не придумаешь, тогда и эксперты не нужны. Но лучше «наследников» все же сторониться.

Стиль одежды: солидный, без экстравагантностей и излишеств.

Самая интересная категория.

Наконец, пятая: «демоны из преисподней искусствоведения», то есть галеристы и аукционисты. То есть все те алчные и помешанные на новых, новых, все новых шедеврах субъекты, которые были важны для финального мазка: получения прибыли.

С ними требовалось вести себя предельно четко, без малейших сантиментов, называя предполагаемую сумму выручки от продажи нового шедевра не реже, чем раз в две минуты.

Или даже в минуту.

Потому что если повторять постоянно «два миллиона, два миллиона, два миллиона», то даже самый разумный «демон из преисподней искусствоведения» не сможет устоять.

А разумных там попросту не было.

Стиль одежды: деловой, но всегда с аксессуаром (лучше одним), подчеркивающим высокий статус: платиновое кольцо с крайне массивным, лучше цветным, бриллиантом (у Саши осталось только скромное, ею не носимое обручальное колечко – а этого монстра ювелирного искусства Хорст забирал у падчерицы, без ее ведома, конечно же, пока та спала после очередной вечеринки) или сумочка известного модельного дома, за которой записывались в очередь жены миллионеров и терпеливо ждали полгода и год, пока до них дойдет очередь.

Иногда и перстень, и сумочка.

Самая предсказуемая категория.

Саша помнила, как у нее подкашивались ноги, когда она – уже не в роли графини или герцогини – вела беседу с экспертом, презентуя ему официальную первую картину из коллекции Хорста Келлерманна-старшего.

«Синих мартышек» Франца Марка.

Написанную за два месяца до этого Ильей.

Ведь одно дело – скрываться за маской чужого образа (эксцентричной герцогини, еще более эксцентричной графини), и совсем другое – быть самой собой.

Ну, не совсем.

Она была уверена, что провалила встречу, а Хорст после того, как эксперт, восторгаясь шедевром немецкого экспрессиониста, удалился, с почтением сказал:

– Ты была потрясающа! Вот это самообладание, вот это выдержка, вот это юмор!

Уверенная, что он иронизирует, Саша спросила:

– Ты не шутишь?

Он не шутил.

«Синие мартышки» Франца Марка, купленные частным американским музеем, стали самой дорогой картиной этого художника, проданной на аукционе.

Илья, получив возможность делать то, что только и мог, окончательно ушел с виллы Арсон и посвятил себя одному: созданию шедевров.

Пусть и чужих.

Они крайне зорко следили за тем, чтобы Иван Ильич не проник в мастерскую, всегда запирая ее на ключ.

Дело было не в том, что подрастающий сын мог что-то повредить, а в том, чего он не должен был увидеть.

И не по причине боязни разоблачения (вот этого-то ни Илья, ни Саша как раз и не опасались), а чтобы он не понял со временем: его родители – дружная искусствоведческая ОПГ.

Наблюдая за тем, как муж творит, Саша понимала: он счастлив.

А она сама?

Она была тоже счастлива: у нее имелись любимый и любящий мужчина, практически здоровый сын, большой дом, полная финансовая независимость – и возможность помогать другим.

Они неукоснительно тратили половину своей доли выручки за каждую картину на помощь больным детям: у Саши имелись списки организаций, а также отдельных нуждавшихся в помощи мальчиков и девочек и их родителей.

И если мир альтернативных идей великих мастеров – это было царство Ильи, то ее вселенной стала помощь тем, кто в ней нуждался.

Ну а деньги-то у них были.

Да, деньги были и у них, и у их компаньона по преступлениям Хорста, который испытывал прямо-таки детскую радость от того, что они делают.

– Скажи, Хорст, а зачем тебе столько денег? – спросила как-то Саша. – Ты ведь и до… до нашего бизнеса был обеспеченным человеком.

Имевшим возможность подарить любимой жене платиновое кольцо с массивным розовым бриллиантом, которое та, умирая от рака, завещала своей дочери от первого брака, негодной Николь, которую Хорст в память об умершей жене тащил на своем горбу, хотя девочке уже шел четвертый десяток.

Тот вздохнул:

– Деньги есть, но не такие, как нужно.

– Гм, а на что нужно? Николь что, делает такие долги?

– Николь все делает, в том и числе и долги, но это полбеды. Нет, я хочу осуществить свою заветную мечту.

Ага, заветная мечта была не только у Ильи, но и у Хорста.

– Я пытаюсь собрать коллекцию деда – подлинную. Она рассеяна по всему миру, я вышел примерно на половину того, что ему принадлежало. Вот потихоньку и скупаю, где продают. А если не соглашаются, то жду и увеличиваю свое предложение.

Саша вспомнила, что ее как током пронзило, когда она на одном из аукционов, где продавался Отто Дикс от Ильи, вдруг увидела картину из коллекции деда.

Той самой, которая стоила ему жизни.

Она боролась с искушением купить ее – и в итоге отказалась от этой мысли.

Какой смысл пытаться вернуть то, что уже ушло в прошлое навсегда? Даже если она соберет все, что у него было (а этого она точно никогда не сделает, потому что помнит только некоторые картины), то разве это воскресит дедушку?

То-то и оно.

Однако она понимала, почему Хорст желает обрести коллекцию своего деда: потому что для многих прошлое важнее, чем будущее.

И для нее тоже?

Вот на что шла его доля выручки от картин.

– Привет, как дела? – спросила Саша, проскальзывая в мастерскую: сын был в детском саду, а она сама только что завершила разговор с потенциальными ассистентками – ей требовалась как минимум одна, чтобы управляться с собственным благотворительным фондом, который она решила основать.

Так она сможет помогать большему количеству детей и гораздо эффективнее.

– Гм, Пехштейн почти готов, – сказал муж, работавший над полотном немецкого экспрессиониста Макса Пехштейна.

Постояв за спиной супруга, Саша произнесла:

– А знаешь, я беременна.

Илья, увлеченный работой, не сразу понял, что она имеет в виду.

– Да, да, подожди, вот только здесь еще доработаю изгиб…

И вдруг, резко развернувшись, распахнув глаза, спросил:

– У нас будет еще один Иван Ильич?

Саша мягко улыбнулась:

– Ну или Ильинична.

УЗИ в самом деле показало, что ожидается девчонка, и Саша уже знала, как ее назвать: Лаурой – в честь ее собственной мамы.

Погибшей с отцом на Памире.

Неужели уже прошло почти десять лет?

Больше всего они опасались, что у Лауры тоже обнаружат порок сердца. Или легкого. Или печени.

Или чего-то другого.

Или даже сразу всего вместе.

Врачи заверили, что малышка абсолютно здорова.

Илья был на седьмом небе от счастья, Иван Ильич заявил, что сестренка будет его личная, а Саша все чаще и чаще с момента беременности видела один и тот же сон: бурные волны черного океана, разбивающиеся о скалы.

– Ты ведь сказал, что сделаешь все, что я захочу? – спросила она как-то мужа, и Илья почесал уже достаточно солидную лысину.

– Так и знал, что не надо было этого говорить. Кольцо с бриллиантом? Акции на миллион? Картина, в которой моделями будете ты и наша Лаура?

Саша знала, что он шутит: никакое кольцо с бриллиантом ей не требовалось, миллион она бы ни в какие акции не вложила, а передала бы на нужды своего благотворительного фонда.

– Нет, я просто подумала, что детям лучше расти в тиши. Вчера Ивана Ильича чуть не сбил какой-то лихач-турист на «Феррари», когда они с садиком ходили на море.

Турист был богатый соотечественник, к тому же изрядно пьяный.

Илья нахмурился, а Саша положила руку на живот, в котором калачиком свернулась их Лаура.

– Нам нужен свой дом.

– Это и так наш дом.

– Наш, но в Ницце. Давай уедем туда, к океану.

Туда, где черные волны бьются о скалы.

– Гм, ты прямо как Хорст – таинственность превыше всего!

– Я не Хорст, и мне наплевать на таинственность. Но я не хочу лишиться сына. А скоро и нашей дочери.

– У нас тут друзья.

– Они и останутся друзьями, они будут навещать нас, а мы их. Они ведь тоже не все в Ницце, вот Родриго с Сильвией и Родриго-младшим и Сильвией-младшей переезжают в провинциальную Бельгию.

– Ну да, слышал, будут жить около клиники для больных несовершенным остеогенезом.

– Ну а мы почему не можем переехать? В свой дом? Только мы и наши дети.

И картины, которым суждено быть написанными в их новом доме.

Илья наконец сдался.

– Но придется долго искать…

Саша успокоила его:

– Я уже нашла. И кстати, твоя идея изобразить меня, беременной Лаурой, просто гениальна!

Дом она, конечно же, присмотрела заранее: на скале, под которой простирались малодоступные или вовсе недоступные, вымытые за тысячи лет прибоем лабиринтообразные пещеры. Оттуда был виден Бискайский залив – старинный, надежной каменной кладки дом, раньше служивший маяком, но уже много лет назад переделанный под просторное жилище с винтовой лестницей в комнате и огромным круглым помещением наверху.

Заходя туда, Саша раскинула руки и сказала:

– Это все твое! Твоя новая мастерская. Нравится?

Илья, обойдя по скрипящему полу круглую комнату, из створчатых окон которой открывался удивительный вид в триста шестьдесят градусов и на запущенный сад, и на дорогу, и на деревушку вдалеке, и на океан (в тот день удивительно мирный), попросил:

– А можно, мы тут прямо сейчас и останемся.

Что ни говори, а иметь кое-какие свободные финансовые средства, позволившие купить им этот дом, пусть по причине своего расположения и не сопоставимый с особняками в Ницце, было приятно.

Первой картиной, которую Илья нарисовал в их новом доме-маяке, был портрет беременной на седьмом месяце Саши – в желтом платье, в стиле столь любимого ею Макса Бекмана.

Лаура появилась на свет точно в тот день, который назвали врачи: какая обязательная девочка. Впервые взяв дочь в руки, Саша поймала себя на мысли, что вертит ее, словно…

Словно оценивает, пытаясь найти изъян.

А что, если она, как и ее старший брат, чем-то страдает?

Оказалось, что нет: все анализы были великолепны, и врач сообщил ей, что редко когда за свою многолетнюю практику видел такого здорового ребенка.

А вот с Бекманом возникли кое-какие проблемы. Хоть портрет и нравился Саше, однако она ни за что не повесила бы его на стену их нового и весьма скудно обставленного деревенского дома.

А зачем им много вещей, если у них имеются два ребенка?

И мастерская мужа вверх по винтовой лестнице?

Хорст, позвонивший в пятницу во второй половине дня из Парижа, заявил, что «Саша, беда!» и примчался прямиком оттуда на своем желтом «Порше» к океану.

Была бурная сентябрьская ночь, и гость ей все объяснил:

– На этот раз твой муж несколько перестарался. Да, наш эксперт по Бекману был от портрета «моей матушки» в полном восторге…

Эксперт из Берлина, профессор Экхардт-Шрепе, относился к разряду «книжных червей», самой сложной категории.

– Гм, спасибо, что дал мне возможность побыть твоей матушкой! – улыбнулась Саша, а Хорст продолжил:

– …но ведь Экхардт-Шрепе тебя видел! И огорошил меня заявлением, что портрет явно рисовали с тебя и что, соответственно, это никак не может быть Макс Бекман! Более того, я его еле уговорил не поднимать шумиху, сказав, что после выходных мы снова с ним сядем и потолкуем. Только, боюсь, этот разговор с ним ни к чему не приведет – он же такой упрямый и принципиальный!

Да, напрочь лишенный юмора, крайне педантичный и, вероятно, обладавший чертами аутиста профессор Экхардт-Шрепе из Берлина была не просто книжный червь, а целый удав.

Который вполне мог одним своим словом перекрыть им кислород.

– Так сегодня же пятница! – ахнула Саша, и Хорст уныло заметил:

– Вот именно. Пока что он шастает по Лувру, а в понедельник мне надо как-то объяснить ему, что ты – не моя бабушка, а моя бабушка – это не ты!

Саша заверила его:

– Могу гарантировать, что я не твоя матушка. Но дай-ка подумать…

И придумала.

– Он ведь меня видел тогда на аукционе, не так ли?

– Ну да, когда мы Алексея Явленского реализовывали.

– И на каком-то приеме – как я их не люблю!

– Он там был, да, и мы с ним говорили. Я их тоже не люблю, но что делать, контакты поддерживать надо.

– Но ведь ты не представлял ему меня?

Хорст потеребил ус.

– Кажется, нет. Вы просто обменялись фразами…

– Так и есть! А твою падчерицу он знает?

– Нет, никогда не видел.

– Значит, пусть думает, что я – это она! И не падчерица, а дочь. Ты ведь сам всюду твердишь, что Николь – твоя дочь. И что удивительного, что внучка похожа на бабку?

Хорст заключил Сашу в объятия, а потом помрачнел.

– Так-то оно так, но я обещал ему к понедельнику доказательства, что на портрете изображена моя бабушка.

– Ну, я живое доказательство!

– Боюсь, этого мало. Если не убедим его стопроцентно, то он начнет копать, а такой дотошный господин, как Экхардт-Шрепе, рано или поздно создаст нам массу неприятностей.

Саша снова задумалась.

– Ну, тогда мы представим ему доказательства. У тебя есть знакомый фотограф, причем фанат ретро, который мог бы приехать сюда завтра?

– Найдется. А зачем?

Саша улыбнулась.

– Чтобы сделать фотографии «твоей матушки», то есть меня, с ее портретом на стене, которые ты позднее предъявишь нашему дотошному профессору. Только сам понимаешь, что фото должны быть черно-белые и того времени!

Пришлось постараться – еще бы, время поджимало. Но фотограф, примчавшийся из Парижа (гонорара Хорст не пожалел), сделал ряд фотографий старинным фотоаппаратом, которые коллекционировал. Проявил он их тут же, в одной из ванных комнат, которую в аварийном порядке переоборудовали под фотомастерскую.

На фото была запечатлена Саша с зачесанными на манер конца двадцатых годов минувшего века волосами, в длинной юбке (пришлось наведаться в деревню и взять у одной из местных жительниц наряд ее покойной свекрови) и блузке с камеей (купили на субботнем блошином рынке в соседнем городке).

Саша сидела за столом, читая «Капитал» (матушка Хорста была, как и ее муж, ярой коммунисткой – книгу издания 1923 года они тоже приобрели на блошином рынке), с округлым животом (подушка Лауры), к которому она прижимала тонкую руку.

– Это ведь ты в животе! – хихикнула Саша, толкая Хорста локтем в бок.

На столе лежало большое надкусанное яблоко (Илья Иванович постарался), а на стене во всей красе висел Сашин портрет работы «Макса Бекмана».

Когда переведенная на специальную бумагу, стилизованную под старину, фотография была готова, Хорст обтрепал ее краешки, согнул несколько раз, чтобы образовались трещинки, а затем на обороте косым почерком написал химическим карандашом из коллекции Ильи по-немецки: «Читая Маркса и мечтая о сыне. Гамбург. Апрель 1930».

Берлинский профессор, как потом гордо сообщил ей по телефону Хорст, был поражен и пристыжен, принес долгие и нудные извинения и в тот же вечер дал положительное экспертное заключение о подлинности портрета фрау Доротеи Келлерманн работы Макса Бекмана.

Собственный портрет не отпускал Сашу, поэтому она специально приехала в Цюрих на аукцион, где тот был выставлен в качестве лота.

Вместе с ней в короткий семейный отпуск прибыли Илья, Иван Ильич и Лаура – и муж отправился с детьми в прогулку по городу, желая потом заглянуть ненадолго в музей изобразительного искусства Кунстхалле, дабы приглядеться повнимательнее к подлинникам картин того мастера, работу которого имитировал в данный момент.

Саша, оставшаяся тем утром одна, чувствовала себя расслабленной, счастливой и немного печальной.

Печальной, потому что ее портрет сменит владельца. Вернее, обретет оного – хотя для всех это было полотно из коллекции Хорста Келлерманна-старшего.

Интересно, кто купит эту картину? Вон та жутко богатая пожилая американка в инвалидной коляске, одетая как простая тетушка из дома престарелых, но являющаяся наследницей миллиардов?

Или японская чета, о чем-то тихо совещающаяся на своем языке?

Или богатый коллекционер из Германии, сходивший с ума по Бекману?

Или музей, приобретающий картины через своего представителя? Или арабский шейх, действующий через своего адвоката?

Или…

Сашу вдруг будто под дых ударили. Потому что за минуту до начала аукциона в зал вошел в сопровождении пестрой компании он.

Федор, ее Федор.

За прошедшие годы он изменился, заматерел, но по-прежнему оставался таким же притягательным.

И наверняка таким же испорченным.

Федор теперь явно играл в высшей лиге: дорогой летний костюм, кожаные туфли наверняка ручной работы и, главное, взгляд и поведение не просто богатого и успешного, но крайне богатого и крайне успешного человека.

Того, кто украл картины ее дедушки и наверняка использовал это в качестве первой ступеньки при восхождении к вершине пирамиды богатства и могущества.

Рядом с ним была его свита: высоченная (даже выше его самого) девица в ультракоротком платье, во всей красе открывающем ноги, которые росли, казалось, от несколько кривоватых зубов. Лицо (и кривоватые зубы) были Саше смутно знакомы – ах да, какая-то топ-модель парижских подиумов русского происхождения, то ли Маша, то ли Глаша.

– Федюсик, а куда мне ложить мой браслетик? У него замочек отвалился. К ювелирчику заедем?

Ее малоприятный сюсюкающий голос разнесся по всему залу.

Федюсик! Похоже, у то ли Маши, то ли Глаши, не ведавшей, куда ей ложить браслет из гигантских бриллиантов, с которым, как же иначе, надо было обязательно явиться на аукцион, все существительные были в уменьшительной форме.

Маша-Глаша держалась справа от Федюсика. Самое ужасное помещалось от него слева: радикально сменившая прическу на седой ежик, носившая теперь гигантские очки в канареечно-желтой оправе и черную, но ужасно дорогую кашемировую хламиду ПВК.

Полина Аркадьевна Волкова-Красовская, загремевшая в колонию и, судя по всему, выбравшаяся не только оттуда, но и в Цюрих на аукцион современного искусства.

Саша окаменела. Первой мыслью ее было вскочить и бежать прочь, однако аукцион уже начался, и она бы только привлекла к себе внимание.

А привлекать к себе внимание она не хотела.

Хорошо, что она сидела сбоку и на задних рядах, а шумная группка расположилась, конечно же, впереди, на заранее зарезервированных для нее ВИП-местах.

Федор был Сашиным прошлым – но все равно она на удержалась и отыскала информацию о нем, что благодаря Интернету стало значительно проще.

Он всего за несколько лет, занимаясь сомнительными сделками с цветными металлами и золотом, превратился в так называемого олигарха – нет, не первого и даже не второго ряда, наверное даже и не третьего, но свой миллиард-другой урвать успел, подавшись потом в политику (и оперативно женившись для этого на дочери губернатора крупного российского региона), сделал и там головокружительную карьеру, которая закончилась большим скандалом и исключением его из партии власти (и не менее оперативным разводом с дочерью уже бывшего губернатора, от которой он имел дочку и двух сыновей), а затем подался в шоу-бизнес, пытаясь найти новую сферу деятельности и бизнес-проектов.

Но что он делает в Цюрихе, на аукционе современного искусства, тем более в сопровождении ПВК?

Сашу так и подмывало покинуть аукцион, но она решила остаться и проследить, что же желает купить Федя – нет, давно уже не ее Федя.

Тут продавали концептуальное искусство, а не яйца Фаберже, царские иконы или драгоценности бывшей императорской семьи – русские олигархи ведь обычно посещают именно такие мероприятия.

Оказалось, что не только.

Со все нарастающим напряжением Саша исподтишка следила за шумной группкой: та, веселясь и отпуская шуточки на русском, комментируя происходящее, не пыталась бороться ни за один лот.

Так зачем они заявились – неужели для того, чтобы она столкнулась со своей бывшей любовью?

– Лот 37, полотно Макса Бекмана «Портрет фрау Доротеи Келлерманн». Начальная цена – двести тысяч долларов. Кто желает предложить больше?

Двести пятьдесят, триста, четыреста, семьсот…

Борьба разворачивалась между уже известными Саше соперниками: бедно одетой американской миллиардершей, пожилой японской четой и немцем с тростью.

– Миллион!

Возникла пауза, и аукционист спросил:

– Кто желает предложить больше?

Внезапно табличку с номером «37» (случайно – или намеренно?) подняла ПВК, провозгласившая на дурном французском:

– Два миллиона!

Публика завертела головами, американская миллиардерша, жутко богатая, но скуповатая, дернулась, японцы зашушукались, а немец с тростью махнул рукой – он вышел из игры.

Сияющий как золотой червонец аукционист пожелал знать, не желает ли кто-то предложить больше.

Японцы предложили два миллиона пятьдесят тысяч – тоже жмоты! Американская миллиардерша назвала два миллиона сто пятьдесят.

– Три миллиона!

Публика загалдела.

Японцы, посовещавшись, тоже показали жестами – мол, мы больше не будем тягаться.

Американская миллиардерша, раскрасневшись, предложила три четыреста.

Возникла пауза. Все явно ждали того, что ПВК предложит четыре миллиона – такую сумму за картину Макса Бекмана никто еще никогда на аукционе не выкладывал.

Однако после томительного ожидания не ПВК, а сам Федор произнес на хорошем английском (видимо, поднатаскали):

– Пять миллионов!

Аукционист, сглотнув, переспросил:

– Пять миллионов, не четыре?

Ну да, все ждали четыре, а Федюсик бабахнул сразу пять: широкая русская душа олигарха.

Тот подтвердил кивком – да, пять.

– Дамы и господа, предложена сумма в пять миллионов! Желает ли кто-то предложить больше?

Американка зло замахала руками, аукционист немного потянул время, но когда никто так и не объявился, ударил молотком и объявил:

– Продана за пять миллионов долларов номеру 37. Мои поздравления!

Зал даже зааплодировал, а Саша, пользуясь подвернувшейся возможностью, встала и быстро вышла вон.

Вечером того же дня Илья даже спросил ее, все ли в порядке.

– Ты такая… отсутствующая.

Ну да, прошлое, которое для нее давно завершилось, вдруг со всей силой распахнуло дверь ее уютного семейного мирка.

И сделал это Федор.

Не ее Федор. Однако он купил ее портрет под видом портрета матери Хорста – значит, все-таки ее?

– Просто что-то устала. Давайте вернемся домой пораньше и проведем время на пляже?

– Но ты же пляжный отдых не особо любишь, да и не сезон уже…

Саша едва не кричала:

– Давайте вернемся пораньше.

Они, конечно же, вернулись.

Ей потребовалось недели две, а то и все три, чтобы прийти в себя. В первые ночи ей снился Федор – причем сцены были настолько откровенные и непотребные, что, просыпаясь в горячем поту, она брела в ванную, где долго терла лицо холодной водой и полоскала рот жидкостью для зубов.

Что с ней такое? Ведь у нее все есть: муж, дом, сын и дочь.

Дом – бывший маяк.

Поддельные картины и настоящий фонд, помогающий больным детям.

Так чего же ей не хватает?

Уж точно не Федора.

Может, у нее ранний климакс?

Наконец все нормализовалось и Саша забыла, словно наваждение, встречу с Федором, купившим ее портрет за пять миллионов (об этом даже по телевидению сообщали и писали в газетах: «Русский олигарх покупает за рекордную сумму портрет работы Макса Бекмана»).

Ну да, а Ильи Гогурина не хотите?

А это было весьма и весьма символично: Федор украл картины ее дедушки, а теперь приобрел полотно, написанное ее мужем и изображавшее ее саму, полагая, что это шедевр межвоенного искусства.

И выложил за это пять миллионов долларов, часть которых в итоге досталась Илье и Саше.

Больные дети будут рады – на эти деньги можно столько добрых дел совершить!

Выходило, это ее месть, совсем даже не запланированная, Феде – не ее Феде.

Федюсику.

Но разве жизнь дедушки стоила пяти миллионов?

Саша приказала себе успокоиться, понимая, что подспудно, глубоко внутри ее, еще бурлят эмоции.

Так чего же ей не хватает?

Этого она не знала и не была уверена, что хотела знать.

По прошествии месяца все более или менее вошло в привычное русло. В тот день все спорилось: Саша чувствовала, что к ней вернулась прежняя радость жизни.

Кроме того, она заказала для Ильи подарок – особую, невероятно красивую курительную трубку – нет, он не курил, но в качестве аксессуара ведь подойдет!

Илья уехал по делам в Париж (надо было привезти новую партию старых рам и этикеток, изготовляемых лично Хорстом), поэтому, когда в дверь позвонили, Саша, решив, что это почтальон, распахнула ее с милой улыбкой.

На пороге стоял сияющий Федор.

– Привет, малышка, – произнес он, перешагивая через порог и целуя ее в щеку, как будто они расстались вчера. – Отлично выглядишь. Здесь, значит, живешь?

Он был один – без своей то ли Маши, то ли Глаши и, что важнее, без ужасной ПВК.

Саша замерла, чувствуя, что выражение «превратиться в соляной столб» обретает для нее практическое значение – она не могла двинуть ни единой конечностью.

Федор же, как-то по-хозяйски осмотрев коридор, двинулся по комнатам дома.

Их дома.

Их дома, в который его никто не приглашал.

Наконец, очнувшись, Саша поспешила за незваным гостем – и обнаружила его играющим с Лаурой (Иван Ильич был уже в школе).

Они болтали о каких-то пустяках по-французски, и Саша не удержалась от замечания:

– Раньше ты жаловался, что не владеешь иностранными, а теперь вон как шпаришь.

Федор, погладив дочку, ее дочку, по голове, ответил:

– Раньше было раньше, малышка. Должен признать, что я в полном ауте. Такой классный дом, такое классное место, такая классная дочь. Малышка, ты очень хорошо устроилась!

Выпроводив раскапризничавшуюся Лауру (она явно кокетничала со взрослым красивым дядей – нет, какая, однако, шалопайка!), Саша холодно произнесла:

– Как ты меня нашел?

А сердце у нее билось как бешеное.

Федор, сканируя интерьер дома (простой, естественный и от этого такой органичный), произнес:

– Ну, этот же вопрос, малышка, я могу задать тебе. Ты ведь была в Цюрихе, так?

Саша ничего не отвечала. Предложить кофе или нет?

Или, может, сразу в постель? Нет, о чем она только думает!

– Ты меня видел?

Федор усмехнулся, как мог усмехаться только Федор, и ответил:

– Ты ведь была там в двух ипостасях – во плоти и на холсте.

Саша едва не вздрогнула. Неужели…

Неужели он понял, что купленная им картина подделка, и пришел, дабы потребовать свои деньги обратно?

– Знаешь, мне в России стало в последнее время что-то неуютно, поэтому я решил переместиться в страну с более теплым климатом.

Ага, большие динозавры сжевали динозаврика поменьше. Сжевали и не поперхнулись.

– Да и все эти нефтегазовозолотоалмазные дела тоже обрыдли. Пора о душе подумать.

С каких это пор – как у тебя отобрали рычаги влияния и бизнес?

– Искусство – вот что вечно! И не сиюминутное и ширпотребное, а то, которое сотворили гении. Ну а Франция – подходящая страна, чтобы заняться искусством, не так ли?

Он что, тоже решил осесть во Франции? Этого только не хватало!

– И ты пришел ко мне, чтобы сообщить сие известие? Будешь кофе?

Она все-таки предложила, но не на правах гостеприимной хозяйки, а чтобы собраться с мыслями и успокоить чувства.

Она разбила на кухне аж две чашки и перевернула кофемолку – ее била крупная дрожь. А когда она наконец вкатила столик с кофе и деревенскими сладостями (поднос бы не донесла – уронила), то увидела, что Федора в столовой нет.

Саша бросилась в соседнюю комнату, вышла в сад. Даже заглянула в детскую к Лауре, где та возилась с игрушечной кухней.

– Ты дядю не видела? – спросила с тревогой Саша, и дочка спросила:

– Мамочка, а дядя будет у нас жить?

Федора она обнаружила на самом верху винтовой лестницы, перед дверью в мастерскую – к счастью, всегда запертой: ключ от нее был только у Саши и у Ильи.

– Мастерская мужа? – спросил Федор, дергая ручку. – Кстати, где твой благоверный? Может, познакомишь?

Вот уж точно нет!

Собравшись с духом, Саша саркастически спросила:

– А чулан и курятник тоже показать?

– О, вы держите кур? Как забавно! Ты, внучка академика из Питера, держишь кур! Ну, пойдем пить кофе!

Он пил и нахваливал, а Саша, не отводя от него глаз, вдруг поняла: нет, она не перестала его любить.

Хотя перестала: то, что испытывала, было не любовью, а вожделением.

И, кажется, Федор это чувствовал.

– Малышка, повторюсь, ты, я вижу, неплохо устроилась! Насколько я в курсе, ты в искусствоведческой сфере занята, со всеми галеристами и аукционистами на короткой ноге?

Она неплохо устроилась? И это говорит ей олигарх-миллиардер?

Впрочем, он трижды прав: неплохо – даже, думается, получше него самого.

И для этого ей не потребовались все эти нефтегазовозолотоалмазные дела.

– Рад за тебя. Вижу, ты преодолела черную полосу в жизни. Извини, что тогда так внезапно исчез, но у меня тоже была черная полоса.

Ага, очень черная – с картинами ее дедушки!

И Саша вдруг поняла: он же не знает, что ей все известно. Федор исходит из того, что навещает свою прежнюю любовь, наивную и смотрящую ему в рот.

Ну да, имей он представление о том, что ей известна его роль в смерти ее дедушки и исчезновении ее картин, то даже такой наглец, как Федюсик, к ней бы не заявился.

Значит, не имеет.

Ведь она никуда не заявляла, ничего не предпринимала.

Ну, как сказать ничего – ПВК же загремела-таки в колонию, после которой, однако, сумела найти хлебное местечко у своего сообщника Федюсика.

И Федюсик уверен, что внучка академика ничего так и не просекла.

Плеснуть ему кофе, желательно погорячее, в смазливую олигархическую морду и вызвать полицию?

Которой она что скажет?

И какое дело провинциальной французской полиции до убийства какого-то старика и похищения картин в Питере столько лет назад?

Вот именно: никакого.

Накричать, обвинить его в совершенных преступлениях, ударить сковородкой и выгнать взашей?

– Но твоя черная полоса, вижу, началась, – проронила Саша, а Федор вздохнул и на полном серьезе стал изливать ей свою олигархическую душу.

Партнеры по бизнесу – акулы, бывшая жена – мурена, бывший тесть – спрут, нынешняя пассия (нет, не Маша и даже не Глаша: Ариша!) – квелая медуза.

А кто она сама, золотая рыбка, что ли?

– Теперь ты понимаешь, почему я оказался во Франции? Сначала хотел в Италию махнуть, но все эти римские мраморные статуи на меня наводят скуку, хотя некоторые весьма аппетитных форм…

Поставив чашку на столик, Саша спросила:

– Что тебе нужно?

Федор заколебался.

– Мне нужен настоящий эксперт по искусству. С контактами в здешней среде, со знаниями традиций и неписаных законов.

– У тебя же есть ПВК. Я хотела сказать…

– Я понял, кого ты имеешь в виду. Ну, я кое-что должен ей, вот и взял к себе после… ну, после того, как ей пришлось сменить профиль работы, уйдя из прежней профессии.

Саша изобразила полное неведение:

– Ах, она больше не работает в Русском музее? Как жаль, они потеряли такого специалиста!

Она издевалась, а ушлый Федюсик этого даже не понимал. Настроение у Саши резко пошло вверх.

– Нет, не работает. И галерею свою ей пришлось после… после одного неприятного инцидента закрыть. Вот она ко мне и обратилась, а я по старой дружбе помог.

Ну да, по старым преступлениям, о которых ПВК могла правоохранительным органам много что поведать, если бы ставший миллиардером сообщник не протянул ей руку помощи.

Интересно, они спят вместе?

Но она лет на двадцать, если не больше, старше его.

Если так, то совет да любовь.

– А ты ей не доверяешь? Она же такой крутой специалист!

Она продолжала издеваться, хотя ПВК в чем-то была действительно крутым специалистом – в основном в криминале.

– Ну, Полина все же специализируется на русском авангарде, а я хочу собрать коллекцию западного искусства. Ты ведь знаешь, что дама на портрете Бекмана – вылитая ты?

Ну да, Илья же с нее писал.

– Все мы на кого-то похожи. А на кого похож ты, Федя?

Она так и сказал: Федя.

– Гм, ты права. Но меня как током ударило, когда я увидел ее в каталоге. Ведь… Ведь мы и расстались…

– Разреши напомнить: ты меня бросил!

– Ты снова права, малышка. Я тебя бросил, но… но не забыл!

И, кажется, этот ушлый тип говорил правду.

Он что, до сих пор любит ее?

– Так вот, картина Бекмана будет началом моей коллекции. Но я не хочу собирать дребедень, мне нужны только сливки. И тот, кто поможет разыскать истинные шедевры. На Полину я рассчитывать в этом вопросе не могу. А на тебя вполне. Ты станешь моим личным экспертом по искусству?

Хорошо, что пришел почтальон, принесший посылку с трубкой для Ильи, – прижав ее к груди, Саша, ввалившись на кухню, почувствовала, что ее трясет, а по лицу бегут крупные слезы.

От беззвучного хохота, спазмы которого душили ее.

Федяка пришел к ней, им ограбленной, чтобы она помогла ему собрать уникальную коллекцию картин.

Вот ведь нахал, вот ведь нахал с выдержкой.

Обокрал ее, обманул, оболгал и отнял у нее дедушку – и спустя годы как ни в чем не бывало пьет кофе в ее доме.

Взгляд Саши упал на лежавший на кухонном столе нож.

Как он только смеет! Гнать его прочь, где у нее была сковородка?

И вдруг, резко перестав смеяться, она поняла.

Нет, не гнать. А помочь, конечно же, помочь собрать коллекцию картин.

За многие, многие миллионы его нефтегазовозолотоалмазных денег.

Коллекцию поддельных картин кисти Ильи.

Вернувшись в гостиную, Саша произнесла:

– Предложение заманчивое, но мне надо подумать и посоветоваться с мужем.

– А он когда вернется? Хотел бы с ним познакомиться. Он ведь тоже из России, ведь так?

Ну да, собрал ведь на нее досье, а притворяется, что ничего не знает.

– Нет, у тебя ложные сведения: он из Эль-Сальвадора. И сегодня не вернется. Но зато скоро придет из школы мой сын. А у меня обед еще не приготовлен. Тебе пора.

Федор явно не спешил уходить.

– Гм, а я бы не прочь и отобедать с вами! Обожаю деревенскую французскую кухню.

Саша отрезала:

– Мы будем есть из «Макдоналдса». Тебе пора, Федяка.

Тот, скривившись, наконец-то поднялся и произнес:

– Не называй меня так, малышка!

Федяка, Федяка, Федяка!

– Давай встретимся в Ницце, у меня там берлога, ты когда сможешь?

Никогда!

И как хорошо, что они уехали из Ниццы.

– И обсудим наши договоренности. Кстати, я ведь говорил, что у меня есть дочь?

Нет, не говорил, но она и так знала.

– Знаешь, как я ее назвал, хотя жена и не хотела, желая дать ей имя своей бабушки? Александра!

В Ницце Федор обитал в одной из безумно роскошных вилл, небольших дворцов, с потрясающим видом на море.

Да, хотел привить себе тонкий вкус и приобщиться к элитному прекрасному, но как был купцом второй гильдии, так и остался.

Правда, чертовски сексуальным купцом.

Саша прибыла в Ниццу одна, сославшись на то, что ей надо решить кое-какие неотложные вопросы фонда, штаб-квартира которого находилась там (правда, в небольшом офисе в безликом здании современной постройки в деловой части).

Илья безоговорочно поверил: он же и подумать не мог, что она поехала…

К кому, собственно? И зачем?

Федор встретил ее в наряде плейбоя: в узких джинсах и рубашке, расстегнутой на две пуговицы больше, нежели следовало.

Саша старалась смотреть мимо, а не на Федяку. Такие приятные (и такие мерзкие!) сны продолжали преследовать ее.

– У себя дома ты угостила меня кофе, теперь угощу тебя я! Выйдем на террасу.

Терраса была гигантская, вид с нее открывался просто фееричный, но этим Сашу было не пронять. Она даже намеренно села спиной к морю.

Лишь бы не смотреть в сторону Федяки.

Тот же болтал, развивая планы создания своей арт-коллекции, которая со временем должна была перерасти в арт-империю.

– Я намерен собирать не для того, чтобы перепродавать или спекулировать, а чтобы эти шедевры сделать доступными всем. Например, основать частный музей или галерею. И мне нужен тот, кто поможет осуществить все это. Мне нужна ты, малышка!

ПВК уже задвинули за печку?

Говоря, он вдруг положил свою ладонь на ее руку. Ощутив истому, Саша ее не отдернула.

Тогда его рука властно легла поверх ее.

А затем он подошел к ней и поцеловал.

Она не должна, она не имеет права, она не хочет…

Хочет, хочет, хочет!

И, как в былые времена, он вдруг подхватил ее на руки и понес с террасы внутрь особняка.

Это была не любовь: страсть, наваждение, сумасшествие.

Но, черт побери, как же приятно-то!

И черт в самом деле побрал ее – ее личный суккуб, который ворвался в персональный рай из преисподней и увел ее за собой.

Унес на руках.

Федор вознес ее по лестнице, ногой распахнул дверь спальни (ну конечно же, кровать с балдахином – случайно, не с вышитым ли золотой нитью герцогским гербом?), положил ее на розовые простыни, сам навалился сверху – и целовал, лобызал, терзал, съедал…

Саша была на пике блаженства – и на дне отчаяния. Как хорошо – и как ужасно.

Она не может, она не должна, она не имеет права.

Она, открыв глаза, закинула руки и обвила ими Федора за шею, ответив на его страстный поцелуй.

Ее взгляд при этом упал на противоположную стену спальни, в которой им предстояло заняться любовью.

Нет, демоническим сексом.

Там висела картина. Портрет бабушки ее деда кисти Репина.

Федор так и не понял, отчего она тогда его оттолкнула и, вскочив с кровати, опрометью бросилась прочь.

Ну да, страсть и вожделение остались, а вот очарование и отупление прошли.

Федяка в очередной раз, затаскивая ее в постель, желал одного: чтобы она сделала так, как нужно ему.

Работать на человека, обокравшего и убившего ее дедушку (и какая разница, что не сам его ударил – он этому способствовал и был в сговоре с убийцами), она не намеревалась.

И спать с ним, несмотря на все еще бродившее в ней желание, тоже.

С Федякой у них состоялся короткий разговор в роскошной ванной комнате (малахит, лазурит, позолота), где она трясущимися руками приводила себя в порядок, а он, преграждая ей путь через дверь, все еще явно надеялся на продолжение банкета.

В спальне с кроватью с балдахином (кажется, все же без вышитой золотой нитью герцогской короны) и с картиной, ее картиной, на стене.

Ну да, для Федяки она ничего не значила, поди, как и фальшивые доллары, подсунутые ей за ее две квартиры; он успешно забыл, откуда у него на стене Репин: подобных трофеев его криминальных шахер-махеров у него было пруд пруди.

Целое Средиземное море.

И пусть не говорит, что повесил себе на стену подделку – это был оригинал, как и Пикассо, который он, наверняка при помощи той же ПВК, сбагрил за рубеж.

Какой шустрый малыш!

– Ну, ты подумай. И извини, если что, я же был уверен, что ты сама хочешь…

Хотела – причем до сих пор. Но не намеревалась поддаваться чарам суккуба из прошлого.

Тем более что он ее снова использует и за ненадобностью выбросит.

– Нет. У меня семья, муж, дети, дом, любимое занятие.

Поддельные картины, которые надо сбывать.

– Ну я же не претендую и не лишаю – все останется, у тебя только еще прибавится…

Прибавится Федяка, ее любовник.

Нет, нет, нет. Да?

– Я же сказала – нет. Найди себе кого-то другого. А теперь пропусти.

– А если нет? А если за поцелуй?

Саша с силой наступила ему на ногу.

Хромая, Федяка тащился за ней.

– Малышка, а ты изменилась.

Зато ты, малыш, остался прежним.

– Мне пора.

– Ну, малышка, чем я тебя обидел?

Чем? Дедушку убил? Его картины украл? Жизнь разрушил?

Впрочем, не разрушь он ту ее жизнь, не было бы у нее жизни нынешней.

Не было бы ни Илюши, ни Ивана Ильича, ни Лауры, ни их дома в бывшем маяке у Бискайского залива, ни фонда, помогающего больным детям.

Ни поддельных картин.

Выходит, она должна еще быть ему благодарна?

Выходит, да.

И вообще – он что, не продал Репина, дабы заполучить начальный капитал? Пикассо продал, это она точно знала, а вторую украденную с помощью ушлой ПВК картину, выходит, нет?

Отчего – так мало заплатили? Так сильно понравилась? Или… или это потому, что она сама так похожа на запечатленную Репиным прабабку – и на ней те же украшения, в которых они когда-то занимались любовью?

Саша вдруг поняла, что до сих пор желает Федю – не ее Федю.

– Ничем не обидел, просто у тебя своя жизнь, а у меня своя. Они не пересекаются.

Или же?

Ну да, поддельные картины.

Развернувшись, Саша произнесла:

– Работать я на тебя не смогу по семейным обстоятельства. Да и с ПВК мы, боюсь, характерами не сойдемся.

– Я ее выброшу, она мне осточертела!

Не выбросишь, милый, иначе она тебя заложит.

– Так что работы на регулярной основе не будет и быть не может, но…

– Но, малышка? Ты хочешь, чтобы мы тайно встречались и занимались сексом?

– Я хочу, чтобы мы встречались, скажем, раз в год, не чаще, и я буду информировать тебя о тех новых поступлениях на арт-рынке, которым стоит уделить особо пристальное внимание.

Ну да, поддельные картины.

– Покупать их или нет – твое решение, я могу только дать совет, не более.

– Малышка, это круто! Но почему раз в год? Как минимум в месяц!

Потому что боюсь, что снова потеряю голову и не смогу в следующий раз сказать «нет».

– Потому что наши жизни не пересекаются. И еще: мне не звони, я сама с тобой свяжусь!

Илья, увлеченный новой картиной, слава богу, не заметил, в каком смятении чувств она вернулась из Ниццы.

Так и началось их плодотворное сотрудничество. Ну да, встречались они не раз в год, а чаще, но и не раз в месяц. То в Ницце, то в Париже, то в Марселе, то в деревенском ресторанчике в глуши.

Саша знала, что ждала этих встреч – этих деловых встреч с деловым же обедом: не более и не менее.

Никаких последующих десертов в особняке Федора, в номере отеля или на его яхте.

Все сугубо по-деловому.

Он все настаивал на том, чтобы платить ей гонорары, но от денег Саша каждый раз отказывалась.

Знал бы он, что она и так имеет с него предостаточно.

Потому что советы, которые она ему давала, Федор исполнял беспрекословно. Верил, однако, ее искусствоведческому чутью.

Да и разве она плохое посоветует? Кампендонк, Бекман, Франц Марк, Джорджо де Кирико.

Федяка покупал их всех из «коллекции Хорста Келлерманна-старшего» – ну или почти всех. Были и другие покупатели работ Ильи, иногда Федяка менял решения и бросался на какого-нибудь подлинного (хотя кто там знает) Ренуара или Герхарда Рихтера.

После чего его арт-бюджет был на последующие полгода исчерпан и воцарялось затишье.

А потом встречи возобновлялись, и Саша опять давала советы.

Так со временем Федяка стал основным покупателем работ ее мужа, тратя на это миллионы. Илья, конечно же, ничего не знал: вряд ли порицал бы, но, узнав об истинной подоплеке, стал бы возражать.

Это была ее месть – ее личная месть, так зачем впутывать мужа?

Больные дети хлопали от радости в ладоши.

Жизнь не стояла на месте – дни тянулись бесконечно, годы пролетали незаметно.

Да что там годы: десятилетия.

Их жизни, то пересекаясь, то снова нет, текли и текли.

В год первый после начала их плодотворного сотрудничества Саша сумела пристроить в коллекцию Федора, не считая собственного портрета якобы кисти Макса Бекмана, еще три шедевра из мастерской Ильи (а для все прочих «Черная башня» Джорджо де Кирико, «Портрет графини Монткада в красном» Тамары де Лемпицки и «Инвалиды войны» Отто Дикса). В их дом во время грозы ударила молния, но все обошлось. Иван Ильич похвастался тем, что у него появилась подружка. Федя, не ее Федя, расстался со своей то ли Машей, то ли Глашей (вот: Аришей!) и продал особняк в Ницце. Больные дети слали воздушные поцелуйчики.

В год третий в его коллекции было уже двадцать четыре картины, принадлежавших кисти известных и не очень мастеров, за которыми скрывался Илья. Лаура пошла в школу, Иван Ильич сходил с ума по динозаврам, причем не по всяким тирексам и рапторам, а по ящерам, обитавшим в древнем океане. Ему сделали последнюю операцию, и врачи заверили, что, если соблюдать режим и принимать медикаменты, больше вмешательств не потребуется. Илюша сломал руку (спускался ночью, не зажигая света, по винтовой лестнице), и полгода новых работ не появлялось, чем Хорст был не очень-то доволен, однако у них в запасе имелось предостаточно. Федяка женился, развелся и снова женился (на двух разных женщинах), а его дочка пошла учиться в частную школу во Франции, куда переехала бывшая супруга Федяки со своим бывшим и объявленным в федеральный розыск папашей-губернатором. Больные дети кланялись в пояс.

В год седьмой коллекция Федора пополнилась очередными раритетами (самый урожайный год из всех: одиннадцать, но общая годовая сумма, потраченная на покупки, была ниже, чем в рекордный год восьмой), у Саши заподозрили рак молочной железы, но все обошлось: образование было доброкачественное, но и его на всякий случай удалили. Илья плакал у ее постели в больнице, причитая, что если она умрет, то он застрелится у нее на могиле. Она посоветовала ему выпить чашу цикуты, как Сократ. Операция прошла без малейших проблем, но Саша была уверена, что, будучи под наркозом, встретилась с дедушкой: галлюцинации от медикаментов или кратковременный визит в Великое Возможно? Иван Ильич жутко заинтересовался устройством Земли, и Саша не сомневалась: это у него от прадеда-академика, о котором ее сын ничего не знал. Лаура потребовала завести собаку, пони и черепаху. Завели их всех плюс двух морских свинок, которых быстро стало двенадцать. Экс-олигарх Ф. развелся, но не с той, на которой женился в год третий, а уже с другой, дав зарок, что больше вступать в брак не будет, наконец-то сумел избавиться от опостылевшей ПВК, к тому времени окончательно спившейся, засунув ее в частную клинику, оттуда она уже никогда больше не вышла. Бывшая первая жена, у которой от ее экстравагантного образа жизни закончились деньги, как мужнии, так и покойного папаши – беглого губернатора, стала подбивать к Федяке клинья, и они действительно на короткое время сошлись. Их дочка, чьи фото появлялись и в Интернете, и на обложках известных журналов, приняла участие в качестве модели в показе коллекции четырех всемирно известных дизайнерских домов. Больные дети приседали в реверансе.

Наконец, в год двенадцатый коллекция Федора разрослась до двухсот девяти объектов, больше половины которой были творениями Ильи, в том числе и одиннадцать работ якобы Тамары де Лемпицки, столь обожаемой Федором. Илья и Саша отпраздновали фарфоровую свадьбу. Иван Ильич, превратившийся в высоченного, привлекательного, белозубого молодого человека, определился наконец с выбором профессии: океанолог. Лаура проявила интерес к живописи, но отец отсоветовал. Федор по настоянию своей молодой любовницы-костариканки попробовал ботокс и поклялся потом больше никогда к этой дребедени не прибегать. Однако обратился к специалистам по пересадке волос: все увеличивавшиеся залысины бесили его. Результатом остался доволен и он сам, и любовница-костариканка. Экс-жена Федяки вышла замуж за своего телохранителя, который был на шесть лет старше ее дочери, и сбросила двадцать два килограмма. Дочка на свадьбе матери не присутствовала, забросив карьеру модели и изучая в Сорбонне русскую литературу. Больные дети плакали от счастья.

А вот год тринадцатый вполне оправдал свой порядковый номер, чертову дюжину. Первого же января, под вечер (Саша и Илья отмечали Новый год одни: сын учился в Марселе, дочка в Париже), позвонил знакомый антиквар и сообщил траурную весть: Хорст Келлерманн, их соратник по коллекции своего деда-тезки, скоропостижно скончался от инфаркта. Смерть пришла к нему мгновенно: упал по пути с кухни в гостиную с бутылкой раритетного шампанского в руках и умер.

Похороны на кладбище Пер-Лашез собрали большое количество людей, ведь друзей и знакомых у Хорста было много. И Саша, и Илья тем пронизывающим, серым январским днем отдали последнюю дань своему другу.

И подельнику по искусствоведческой ОПГ.

На похоронах особенно изгалялась падчерица Хорста Николь – уже не первой молодости бабина, все еще рядившаяся как молодушка, явно подшофе, завывала и клялась в любви к своему «гениальному папочке», с которым последние десятилетия была на ножах и из которого тянула деньги на свою беззаботную жизнь за чужой счет.

По пути домой Саша и Илья приняли решение.

– Выходит, конец коллекции Хорста Келлерманна-старшего?

– Ну, кое-какие остатки можно распродать, это не вызовет вопросов. Но вряд ли мы сможем год за годом извлекать из запасников все новые шедевры.

– Думаю, сможем, потому что эксперты уже подписывают тебе экспертные заключения, даже не осматривая картины, а только заслышав, что это из коллекции Хорста.

– Ну, только парочка, а есть и те, в особенности новые, молодые и прыткие, что весьма недоверчиво относятся к этому провенансу.

– Но и их можно уломать и обвести вокруг пальца.

– Можно, но сколько мы этим уже занимаемся? Тебе не надоело?

– Ну, если честно, то нет, но я только рисую. А тебе?

– Я все эти годы вру, вру и вру. Может, принять смерть Хорста как знак небес и прекратить? Все, нет больше картин в коллекции?

– А что мне делать, больше не рисовать? Не смогу.

– Рисуй, но не обязательно продавать. Можем увешать весь свой дом ими.

– А деньги?

– Что деньги? Их у нас полно.

– Ну, источник дохода исчезнет, и твой фонд придется закрыть.

– Нам хватит, и нашим детям тоже. Впрочем, дети скоро сами будут зарабатывать, мы им не нужны. А насчет фонда ты прав, конечно…

Да, фонд и больные дети – вот что удерживало Сашу все эти годы.

Не будет картин – не будет источника финансирования. Значит, они до конца дней своих будут продавать подделки?

Но как, если после смерти Хорста наследницей всего оказалась его великовозрастная падчерица Николь?

В феврале выяснилось, что нет. Потому что Саше позвонили из адвокатского бюро, а затем к ним прибыли два бронированных грузовичка, доставившие около двухсот пятидесяти картин.

Коллекцию Хорста Келлермана-старшего, только подлинную.

Прилагавшееся письмо от Хорста гласило:

«Дорогие мои подельнички! Рано или поздно вы прочтете эти строки, мной загодя написанные, потому что кто знает, как долго мы все живем. Спасибо вам за все, а в особенности за возможность благодаря регулярным финансовым поступлениям собрать, хоть и не полностью, коллекцию моего деда. Кое-чего я не нашел, кое-чего не смог купить, поэтому заместил полотнами, которые были бы вполне во вкусе моего деда. Они теперь ваши. Все юридически оформлено безупречно, беспокоиться не о чем. Николь я оставлю кое-какую наличность, она сможет пить, курить «травку» и трахаться и дальше, не заботясь о завтрашнем дне, но коллекция моего деда ей не достанется. У вас она в надежных руках. Делайте с ней что хотите, я свое обещание выполнил. И учтите: если что, без зазрения совести валите все на меня. Я мертв, и мне все равно – я вам это разрешаю. Ваш Хорст. P. S. Можете не волноваться, я провел все мыслимые и немыслимые экспертизы каждого отдельного полотна, они все – оригиналы».

Они даже ревели, читая и перечитывая это письмо. А потом долго сортировали картины, ломая голову над тем, куда бы их в таком количестве поместить.

Выходило, что Саша потеряла когда-то коллекцию своего дедушки, а обрела коллекцию чужого.

И с Ильей они снова завели серьезный разговор.

– Мы их до конца жизни не продадим, если сбывать не всем скопом, а со стратегией.

– Ну да! Тут только не запутаться: что оригиналы, что подделки. Голова идет кругом!

– А это значит, что нам больше не надо заниматься тем, чем мы занимаемся.

– Ну я же сказал, что буду по-прежнему рисовать.

– Рисуй, но для меня. Или тебе так важно признание?

– Я его уже давно нашел. Рисовать для тебя до конца жизни – что может быть лучше!

– Значит, в коллекции Хорста Келлерманна-старшего нет больше ни единой картины?

– Ну, у меня ведь еще шесть работ в производстве.

– Доводи до ума, но на аукцион они не пойдут.

– Ну а как быть с Кампендонком, который должен пройти экспертизу? Кстати, моя лучшая работа. Финальный аккорд – вернее, мазок.

– Могу отозвать.

– Гм, не отстанут, потому что о ней даже работа в двух научных журналах была.

– Ну да, Хорст набивал цену. Что же, Кампендонка мы продадим – и на этом все.

– Кампендонком начали – Кампендонком и закончим!

Они даже пригубили шампанского, совсем чуть-чуть, в честь окончания своей преступной карьеры.

А секс, которым они занимались в ночь после принятого решения, был лучшим за многие месяцы.

В марте к ним пожаловала Николь – не спрашивая разрешения, она ввалилась в дом и, дав не ожидавшей подобного Саше пощечину, взревела:

– Ворье поганое! У-у, русские жулики! Вечно хватают что плохо лежит. Всех вас на каторгу отправлю!

И бурно зарыдала.

Чувствуя мощное алкогольное амбре, исходящее от Николь, Саша с бьющимся сердцем приготовила ей кофе.

Что она знает? Неужели… неужели Хорст оставил какие-то записи об их искусствоведческой ОПГ и Николь их нашла?

Иначе отчего так завелась и называет их ворьем и жульем?

Оказалось, что нет: Хорст, слишком осторожный на случай визита полиции с обыском, никаких записей не оставил.

Но до Николь дошли слухи, что ее отчим оставил двести пятьдесят картин из коллекции своего деда (наличие которой отрицать было, с учетом крайне успешной деятельности их ОПГ, нереально) этим русским в Бретани.

– Какая гадость! Вы, сиволапые, готовить кофе не умеете! – заявила Николь, но чашку выдула полностью.

Саша спорить не стала, понимая, что имеет дело с оскорбленной до глубины сердца (и желудка, в котором подплескивалось изрядное количество алкоголя), обделенной наследницей.

– Отдайте мне картины! – захныкала Николь. – Где вы их держите? Здесь?

И вытащила вдруг из кармана плаща пистолет.

Спустившийся из мастерской Илья, мгновенно оценив ситуацию, подошел к гостье и просто вырвал у нее оружие.

– Это мое! – заверещала Николь, а Илья, вынимая обойму, заявил:

– Вот уж нет. Кстати, незаконное владение оружием уголовно наказуемо.

– А незаконное владение чужими картинами? Он оставил все вам, хотя я его дочь!

Саша, у которой отлегло от сердца, парировала:

– Падчерица, к тому же нелюбимая. И, что важнее, его самого не любившая, а все эти годы использовавшая. Да, он оставил все нам, но с юридической точки зрения все чисто. Хотите увидеть бумаги?

Николь не хотела – она желала все равно заполучить картины.

– Зачем вам столько? – канючила она. – Давайте поделим! Вам половина, и мне половина!

Саша, понимая, что Николь все картины тотчас продаст и эти деньги точно пойдут не на больных детей, ответила:

– Нет.

Николь закричала:

– У-у, русское ворье! Я обращусь в полицию! Пусть вас протрясут! Наверняка с Хорстом, этим немецким мерзавцем, какие-то аферы проворачивали!

Она ляпала что-то наобум, однако Саша испугалась: наобум-то наобум, но эта великовозрастная дегенератка может устроить шум, который в итоге обратит на них внимание полиции или страховых обществ. Или и тех, и других, и еще и третьих.

Служение музам не терпело суеты и шума. В особенности музам подделок.

– Вот сейчас и поеду! Прямо сейчас…

Она попыталась встать из кресла, в котором грузно восседала, но не смогла.

– Картин не дадим, но вы получите деньги, – произнесла Саша, понимая, что иначе от этой шантажистки, которую ей даже парадоксальным образом было жаль (хотя бы и совсем чуть-чуть), не избавиться.

Услышав слово «деньги», Николь оживилась и подобрела. Пришлось даже оставить ее ночевать, а утром ехать с ней в банк, где Саша вручила ей пятьдесят тысяч евро.

– Всего-то? – протянула разочарованно Николь. – Это сущие гроши!

– За картины тоже сразу все не получите, – ответила Саша. – И это много, поверьте мне. Некоторые люди работают год, вы же потратите за месяц.

Запихивая пачки денег в карманы плаща, Николь злобно заметила:

– У-у, русское ворье! Да, на месяц как раз хватит. А на следующий хочу получить сто. И так каждый месяц! Ясно? Иначе пойду в полицию!

Она с издевкой посмотрела на Сашу, и та поняла: а не такая Николь и идиотка, хотя явно интеллектом не блистает. Поняла, что с полицией они по каким-то причинам связываться не хотят, и решила тянуть из них жилы.

Такая все вытянет и еще горло перегрызет своими желтыми от никотина зубами.

– Значит, в конце апреля заеду, вы сто штук подготовьте! Я в Монте-Карло отсюда. У вас тут такая скукота, как вы только здесь живете? Ну да, вы же русские!

Саша и Илья держали военный совет.

– Мы не можем давать ей каждый месяц по сто тысяч, это миллион двести в год.

– Не можем.

– Да и эта кровопийца в следующий раз потребует двести или триста.

– Потребует.

– Так как нам от нее избавиться?

– Ну, если бы она умерла…

– Что такое ты говоришь! Нет, никакого насилия!

– Что ты, что ты! Но она же вечно пьяна, вполне может разбиться на автомобиле, вколоть себе передоз или элементарно заснуть с горящей сигаретой в постели.

– А может терроризировать нас еще двадцать лет.

– Может.

– Так что же делать?

В апреле, когда сын объявил, что хочет представить им ту самую, с которой он намерен связать свою жизнь (и это в девятнадцать-то лет!), Саша приказала себе не дать Ивану Ильичу понять, что у нее с отцом проблемы.

Очень большие проблемы.

Николь объявилась, обещая заглянуть за своими ста двадцатью тысячами в конце месяца, и Саша поняла: так будет продолжаться, пока…

Пока они не найдут выход.

Они и так дали этой особе сто тысяч, она получит еще сто двадцать – на эти деньги можно было сколько операций для больных ребят организовать!

– Дети ничего не должные знать, – сказала Саша мужу, и тот кивнул.

– Не должны, но, боюсь, узнают.

Она впервые за многие годы заплакала.

Избранница сына была прелестна: русые волосы, одухотворенные черты лица, точеная фигура.

– Сашá, – представилась она по-французски, с ударением на последний слог, протягивая руку. И добавила по-русски: – Ну или Сáша, как вам удобнее!

– Вы из России? – спросила Саша, понимая, что у избранницы сына французский истинной парижанки: такому даже в самой элитной школе за границей на научат.

Та смутилась.

– Ну и из России тоже. Мама и отец живут теперь во Франции. Мой отец – бизнесмен Федор Захаров, быть может слышали?

Саша не помнила, как высидела до конца вечера, кивая, поддакивая и улыбаясь, а все думая о том, что эта красавица – дочь ее Федора.

Нет, не ее.

Она даже встретилась с ним, заявив:

– Твоя дочь – подруга моего сына!

Тот с гордостью ответил:

– Не подруга, невеста! Это я их свел, кстати. Ведь отличная мысль? Мы так породнимся!

Саша закатила ему оплеуху.

Несясь обратно домой, она все думала, за что она ударила Федора.

Сын за отца не отвечает (как не отвечал Иван Ильич за деяния своего отца). Ну и дочь тоже. Чего она так взъелась на свою тезку, которая и получила имя в честь нее?

Наверное, не на тезку, а на Федора – и на себя.

И почему все так сложно?

Николь, забрав вторую сумму, заявила:

– В следующий раз сто пятьдесят.

– Мы что, Центральный Европейский банк?

Икнув, та ответила:

– Мне плевать. Раз платите, значит, есть за что. Иначе полиция, гадкие русские!

Она захохотала и добавила:

– Как же хорошо вас обирать, жизнь еще лучше, чем при Хорсте. Так что готовьте денежки, уроды. А я в Монте-Карло!

И поперлась спускать деньги со своими дружками, любовниками и собутыльниками.

В мае (голова шла кругом: сын заявил, что женится осенью, Николь через несколько недель заявится за очередной суммой, Саша забыла, когда спала без кошмаров, и знала, что у мужа от стресса подскочил сахар) она, вернувшись с покупками, поднялась в мастерскую – и застала мужа, опорожняющего бутылку в бокал.

Другая, уже пустая, валялась около мольберта.

– Что тут происходит? – спросила, цепенея, Саша, а Илья, опрокинув в себя категорически противопоказанный ему алкоголь, обтер бороду и сказал:

– Это конец, это точно конец!

И начал откупоривать третью бутылку.

Оказалось, что пока она моталась в деревню за покупками, ему позвонил знакомый эксперт из Парижа.

– Моего Кампендонка отдали на химическую экспертизу!

Он имел в виду последнюю картину из «коллекции Хорста Келлерманна-старшего», огромное полотно под названием «Красные и желтые кони в синей реке».

Илья был прав: это его лучшая работа. Вернее, конечно же, покойного Генриха Кампендонка.

И наверняка самая дорогая: по предварительным оценкам, за это полотно на аукционе могли дать и десять, и двенадцать, и даже пятнадцать миллионов.

Саша знала, что Федор даст и двадцать пять.

– Это исключено, я договорилась уже, экспертиза была у нас в кармане…

Эксперт, к которому она обратилась и который попросил оставить работу на несколько дней для «того, чтобы насладиться, прежде чем ее утащит к себе в замок какой-нибудь нувориш», был из самой простой категории «фанфаронов», то есть опасность от него уж точно не исходила.

– Не знаю, о чем ты договорилась, Саша, но этот новый приказал провести химический экспресс-анализ.

Муж имел в виду сына и наследника ушедшего в конце прошлого года на покой главы аукционного дома, с которым они в основном работали.

– Ну проведут, и что с того? Они ничего не смогут найти, мы всегда были осторожны!

Так и не сумев открыть бутылку, потому что штопор все время соскальзывал с пробки, Илья швырнул бутылку в угол и закричал:

– Уже нашли, понимаешь! На то и экспресс-анализ. Титановые белила, черт побери, это же элементарно, Ватсон! Каждый начинающий копиист знает, что во времена Кампендонка их еще не было. А если их обнаружили, значит, картина поддельная.

Попытавшись обнять мужа, Саша заявила:

– Ну, диоксида титана они никак найти не могли, потому что ты следишь за тем, чтобы пользоваться белилами без титана, специально заказываешь в Антверпене.

Схватив со стола полуиспользованный тюбик, Илья сунул его жене под нос.

– Да, заказываю без титана и многие годы проверял, а потом перестал. И ты посмотри, что указано в перечне компонентов?

Пол поплыл у Саши перед глазами. Так и есть, двуокись титана в краске, которая не должна содержать его.

Перепутали и сунули им не тот, который требовался.

– И «Коней» я рисовал именно из этого тюбика. И не только «Коней»! И кто знает, сколько лет они нам не то, что я заказываю, присылают.

– И что теперь? – спросила Саша, а Илья сказал:

– Полиция уже в курсе. Думаю, наведаются к нам. И тогда…

Внезапно, схватившись за горло, он начал оседать.

– Илюша! – закричала Саша, метнувшись к мужу, потерявшему сознание.

«Скорая» констатировала: диабетическая кома вследствие интоксикации алкоголем. Илью на вертолете отправили в клинику в Нанте.

Вернувшись день спустя в пустой дом, Саша уже знала, что делать. Ее место было, конечно же, у постели мужа, который выжил, однако находился еще в критическом состоянии без всяческих прогнозов на будущее.

Оставив в клинике дежурить Ивана Ильича с невестой-тезкой (все же хорошая девочка, но почему у нее должен быть такой вот отец!), она ночью вернулась в Бретань.

Сделав из Ниццы несколько звонков нужным людям, она убедилась: да, полиция весьма заинтересовалась этим, тем более, как оказалось, они уже с некоторых пор были на подозрении.

На подозрении!

Потому что две картины, приобретенные центром Жоржа Помпиду, из «коллекции Хорста Келлерманна-старшего», в конце прошлого года при рутинной проверке оказались подделками.

Ибо содержали титановые белила.

Судя по всему, визита полиции осталось ждать недолго.

Разбудил Сашу громкий стук в дверь. Чувствуя ломоту в спине, она, накинув халат, хромая, спустилась по лестнице в холл.

На пороге стояли одетые в полицейскую форму мужчины, а некая темноволосая, средних лет дама, предъявив ей удостоверение и сунув пачку бумаг, заявила, отодвигая Сашу в сторону:

– Мадам Александра Каблукофф?

Саша кивнула: не прикидываться же служанкой, чтобы сбежать через черный ход.

– Прокуратура Нанта, вот ордер на обыск в вашем доме.

Уже через насколько минут они были у мастерской, застыв перед ее массивной запертой дверью.

– Мадам, у вас есть ключ?

– Мой муж в больнице, находится в критическом состоянии…

– Мадам, это весьма трагично, но повторяю: у вас есть ключ или нам придется взломать? Ну хорошо, давайте взламывайте…

Саша протянула ей ключ.

Полицейские и работники прокуратуры были явно ошарашены и даже очарованы, оказавшись в просторном помещении, заполненном картинами.

Прокурорша устремилась к столу, заполненному принадлежностями художника.

– Ничего не трогать! Так, нам нужны титановые белила…

Саша про себя усмехнулась: белила, которые лежали на столе, титана не содержали: она их подменила, а все прочие тюбики выбросила в океан.

– Все на экспертизу!

И обратилась к Саше:

– Вижу, что ваш муж тут рисовал?

Саша подтвердила:

– Ваши глаза вас не подводят.

Усмехнувшись, прокурорша схватила полотно со стопки прислоненных к стене картин.

– Ага, как вижу, это все известные имена? Кампендонк, Делоне, Явленский, Кирхер, Веревкина, Клее, Маке…

Саша подтвердила:

– Ваши знания вас тоже не подводят!

Усмехаясь, прокурорша подытожила:

– И наверняка все нарисованы вашим мужем! Понимаю, молчите, потому что у вас есть право не свидетельствовать против себя и против мужа. Но химическая экспертиза вас на чистую воду выведет.

Саша мило улыбнулась.

– Да, безусловно. Нет в этом мире ничего тайного, что не стало бы явным.

Несколько обескураженная ее реакцией, прокурорша спросила:

– Откуда эти картины? Какой у них провенанс?

– О, вы и в этом разбираетесь? Весьма похвально. Это все полотна из коллекции Хорста Келлерманна-старшего!

Прокурорша потерла руки.

– Из той, которой в природе не существует?

– Отнюдь, – ответила Саша, протягивая ей пачку документов. – Все чин чином и юридически безупречно. Месье Келлерманн в течение многих лет собирал разбросанную по миру коллекцию своего деда и завещал ее нам с мужем. Уверяю вас, все это подлинники!

Ну да, в мастерской были полотна из настоящей коллекции Хорста Келлерманна, а поддельные Саша весь вечер и всю ночь выносила из дома и на велосипеде (дабы не привлекать внимания) отвозила к побережью, где спрятала в тамошних малодоступных пещерах.

Пусть попытаются найти.

– А это что? – спросила раздраженным тоном прокурорша, крайне озадаченная ее спокойной реакцией. Она подняла полотно, под которым была скрыта картина, стоявшая на мольберте. – Последнее творение вашего супруга?

– А вы посмотрите, – предложила Саша.

Та сдернула полотно, и перед глазами собравшихся предстала картина Пикассо «Девочка в матросском костюмчике и с леденцом».

Подлинная, конечно же.

Картины все равно конфисковали, но Саша знала: вернут. Потому что все они оригиналы. А подделки ведь: тю-тю.

Ну, не совсем. Они ждали своего часа в пещерах, но долго их там держать было нельзя.

Но что с ними делать?

Саша знала что.

Вспомнив об одном знакомом Хорста, она не без труда отыскала его адрес и наведалась к нему в Париже на рю Верон.

– Хорст велел вам передать, – вручила она ему пятьдесят тысяч евро.

Малоприятный субъект облизнулся и, пересчитав деньги, сказал:

– Хороший был мужик. И спасибочки, что занесли. Люблю честных людей.

И осклабился, потому что сам был вором-рецидивистом.

– Хорст просил об одолжении, не могли бы вы его оказать?

Не просил, но какая разница!

– Надо что-то стырить? Это я могу.

Саша была рада, что так быстро нашла с ним общий язык.

– Не стырить, а, наоборот, добавить. Вы сможете?

Так несколько завершенных и незавершенных картин Ильи (жаль, конечно, но оставлять их было опасно) обрели новую хозяйку: Николь.

Пока та отрывалась на чужие деньги в Монте-Карло, картины благодаря рецидивисту перекочевали в ее жилище, где были надежно спрятаны – но не слишком уж, чтобы полиция при обыске их не нашла.

А затем прокурорше поступил анонимный звонок. Придушенный бесполый голос с сильным арабским акцентом произнес:

– Вы дочку-то Келлерманна проверьте, она за всем стоит. Откуда у нее деньга на веселую жизнь в Монте-Карло? Она нигде не работает, ничего не делает. Вместе с папашей своим и занималась подделкой картин. Вы разве не знали, что у нее художественное образование?

Кто бы мог подумать, что оно у Николь действительно было!

Николь задержали в тот момент, когда она, как всегда подшофе, вернулась в Париж. Обыск у нее дал результаты, о которых сообщили все ведущие французские газеты день спустя: поддельные картины, которые были надежно спрятаны в ее квартире, попали в руки полиции.

Николь Саше жаль уже не было: она сосала кровь из Хорста, намеревалась сосать и из них. Вряд ли что-то удастся доказать, но все сочтут ее причастной к афере века, за которой стоял то ли покойный Хорст, то ли еще кто-то.

Самой Саше нервы тоже портили – еще бы, она была правой рукой Хорста и помогала сбывать картины, но она, мило улыбаясь, сообщила прокурорше, что, конечно же, не сомневалась в подлинности картин, которые она помогала продавать месье Келлерманну.

– Ведь те, что вы нашли у меня, оригиналы? А проданные были из их числа! А если и подделки, то я ничего не знаю. И вы уверены, что оригиналы не заменили на подделки уже после покупки, а теперь морочат и вам, и страховым обществам голову?

Скандал был необычайно громкий, но в центре его оказалась колоритная фигура Николь, которая к тому же все-таки попала в тюрьму: во время обыска она прокусила одному полицейскому руку, другого лягнула, а на третьего пошла с шлангом от пылесоса.

Тот факт, что Николь получала от нее деньги, Саша отрицала, зная: если эта бездельница, отсидев свои полгода в комфортной каталажке, заявится к ней и снова потребует мзды, она поступит так, как должна была сделать с самого начала: возьмет сковороду потяжелее, огреет ею Николь по голове, а потом выставит прочь.

– Значит, мы не на подозрении? – спросил Илья, когда его в июле наконец выписали из клиники. Все обошлось, однако он несколько сдал, и Саша, держа мужа за руку, думала: кто знает, сколько им осталось, надо пользоваться моментом и просто жить.

А они и будут просто жить – друг с другом, с внуками, которые, возможно, скоро пойдут, с фондом, который продолжал работать: все картины ей в итоге с извинениями вернули.

Это же были подлинники, к тому же принадлежавшие им вполне легально.

– Нет, отчего же, прокуратура, не удовлетворенная результатами, роет землю, и это будет продолжаться и преследовать нас долго, возможно до конца жизни. Но доказать они ничего не могут. А по обывательской версии, за всем стоят Хорст и Николь. Хорст умер, мир его праху, Николь теперь работает в супермаркете кассиром.

Не такой уж плохой итог. Хорст сам разрешил им валить все на него, мудро предвидя, что сколько веревочке ни виться…

– Они будут за нами следить?

– Какое-то время да, но не вечно же: налогоплательщикам такое не нравится.

– Значит, я пока что не смогу ничего рисовать?

– Пока нет, но тебе надо подумать о здоровье.

– А как долго?

– Илюша, не капризничай.

– Саша, и все же, как долго?

– Ну, полгода?

– Уф, хорошо, так и быть, потерплю.

В сентябре (незадолго до свадьбы Ивана Ильича и Сашá) состоялось открытие частной галереи Федора Захарова на респектабельной рю де Савиньи.

Недалеко от музея Пикассо.

Федяка, конечно, был взбудоражен скандалом, но Саша его успокоила: все, что принадлежит ему, – самые что ни на есть оригиналы.

Он ей поверил – как всегда.

Значит, они квиты. Она ведь тоже тогда ему поверила – когда Федор и его сообщники украли картины из коллекции дедушки и убили его самого.

Обходя с Ильей галерею, Саша понимала, что не меньше половины, если даже не три четверти всех выставленных там полотен, – подделки.

И того, кто создал их, она держала за руку.

– Он не узнает? – прошептал Илья, косясь на Федора, который, как всегда притягательный и сексуальный, в компании своей новой подружки принимал восторженные комплименты от именитых гостей.

– Он не хочет знать, – ответила уверенно Саша. – Как и все те, что роятся вокруг него. Потому как что такое копия, что оригинал? Они сами копии, так зачем им оригиналы?

– Гм, – сказал Илья. – Гм…

Саша не знала, что уготовило им будущее. Может, все будет хорошо, может, очень плохо. Вероятно, нечто посередине.

Сын женится и получит в следующем году на свое двадцатилетие завещанную ему герцогиней-бамулей (и русским прадедулей) «Девочку в матросском костюмчике и с леденцом»: пусть делает с ней что хочет. Ее Репин будет украшать сексодром Федяки (ну, пусть хоть так). Они с Илюшей будут жить на своем старом маяке: он – рисуя, пусть и тайно, она – продавая картины из коллекции Хорста и занимаясь фондом помощи больным детям.

Французские правоохранительные органы будут за ними приглядывать, но покуда на рынке не появятся новые подделки, никто их не тронет.

Илюша даже нарисует только для нее продолжение столь любимого ею «Перед балом-маскарадом» Макса Бекмана, называющееся, конечно, «После бала-маскарада».

Федор, старея и растрачивая свой миллиард, полтора или даже два, продолжит менять подружек, Саша будет консультировать его, рекомендуя покупать те или иные полотна (на этот раз оригиналы – хотя кто его знает), в его галерее будет до скончания века висеть и вызывать у публики восхищение масса подделок.

Она породнится с человеком, который причастен к смерти ее дедушки, и они будут воспитывать общих внуков. Простить не простит, забыть не забудет, но попытается не вспоминать.

Или если вспоминать, то не так часто.

В общем, жизнь пойдет своим обычным чередом.

Илья сжал руку Саши, поцеловал, щекоча седеющей бородой (хотя целовать на публике не любил), и вдруг с дрожью в голосе произнес:

– Саш, а Саш, а знаешь что?

Она погладила мужа по руке. И как она могла думать о ком-то другом? Сколько им вместе пришлось пережить – и сколько еще предстоит.

«Будьте счастливы и готовы к безумствам. Жизнь слишком коротка, чтобы не попытаться совершить их».

Что ни говори, как же она его любит!

– Саша, а Саш, я ведь так тебя люблю!