<p>Антон Леонтьев</p> <p>Флакон смерти № 5</p>

Есть непререкаемость запаха, что сильнее слов, облика, чувства и воли. Непререкаемость запаха всесуща, она вливается в нас подобно воздуху в наши легкие, исполняя нас, заполняя нас всецело, и нет от нее спасения.

Патрик Зюскинд, «Парфюмер»

…Смерть, как выяснилось, пахла ландышами. Причем ландышами увядшими, вчерашними, какими-то прелыми.

Ну, как будто на кладбище.

Причем пахло нестерпимо, одуряюще, волнообразно, до немедленной резкой головной боли.

Но об этом она узнала позднее.

Потому что сначала был несчастный случай.

…Впрочем, до несчастного случая еще много чего было – тем самым нестерпимо жарким летом. Да и раньше, разухабистой, комарино-жужжащей весной. Нет, в действительности еще намного раньше.

Со смерти мамы?

Вероятно, даже еще раньше. Но какая теперь разница. Да, верно, никакой.

С чего же началось?

Да, с чего, собственно?

Ну, наверное, с того разговора в кабинете отца, который, как планировала Зоя, должен был стать более чем откровенной, поворотной точкой в ее будущей профессиональной жизни и, кто знает, даже во взаимоотношениях с папой-профессором.

Поэтому-то она, уже все давно осознав и поняв, оттягивала и откладывала этот момент, но вот после крайне удачно сданной второй сессии решила-таки завести этот разговор.

Неизбежный разговор.

– Папа, мне надо с тобой поговорить, – произнесла Зоя, входя в домашний кабинет своего отца, Игоря Борисовича Синицина, заведующего кафедрой детской хирургии местного медицинского университета.

Отец – седой, с резкими морщинами на лбу и мешками под глазами, – работавший за компьютером не самой новой модели, оторвался от дисплея и поверх очков взглянул на дочь. Зоя чувствовала, как сильно бьется ее сердце, однако прилагала все усилия, чтобы голос звучал как можно более буднично и спокойно.

– Или у тебя нет времени? – продолжила она, втайне надеясь, что отец отошлет ее прочь и у нее не будет необходимости вести этот разговор.

Неизбежный разговор.

Однако Игорь Борисович, пристально взирая на нее, ответил:

– Ничего, это может подождать! Что может быть важнее разговора с любимой дочерью. Тем более если она сама об этом просит!

Зое стало ясно: вот, момент наступил, и она наконец сообщит отцу то, что хотела сказать ему все это время, все последние годы.

Что должна была ему сказать, но до сих пор так и не сделала, то ли по причине малодушия, то ли из-за приспособленчества, то ли из страха.

Ну, или, быть может, из любви к своему строгому седому родителю.

Ну конечно, она любила отца, как могло быть иначе-то! Ведь после смерти мамы, случившейся, когда она была еще подростком, он, как знала Зоя, отказался от многих карьерных притязаний, чтобы воспитать свою единственную дочь и дать ей «путевку в жизнь».

Никто ведь не сомневался, что Зоя пойдет по стопам своего отца и мамы и также станет врачом. Никто – ни сам отец, ни в свое время мама, ни родственники и знакомые, ни коллеги и приятели.

Никто – кроме самой Зои.

Она видела, как упорно работает отец, а еще раньше – мама. Как они многим жертвуют. Как оба, преподавая в медицинском университете, самозабвенно уходят с головой в науку.

Отец приложил все усилия, чтобы дочка получила свой шанс в жизни. И она его получила. Собственно, вопрос о том, чем Зоя займется после окончания школы, никогда и не стоял-то. Никто ее не спрашивал, к чему лежала ее душа и куда она, собственно, хочет поступать. Потому что с самого начала было понятно: конечно же, она станет врачом и поступит в тот же медицинский вуз, где когда-то учились, а позднее работали и мама, и отец.

Да, это было понятно всем, за исключением самой Зои. Потому что к медицине ее душа не лежала. Нет, не то чтобы она не испытывала интереса, однако просто не хотела. Она бы предпочла иностранные языки или, быть может, журналистику, но когда в свое время крайне осторожно завела об этом разговор с отцом, тот отрезал, заявив, что она, вне всяких сомнений, продолжит их врачебную династию.

Вне всяких сомнений!

– Я точно тебя не отвлекаю? – спросила Зоя, все еще надеясь, что этот разговор, который надо было вести еще много лет назад, сегодня не состоится. Потому что она понимала, как будет разочарован отец, когда она сообщит ему…

Что после удачно сданной второй сессии в меде она не намеревается больше продолжать там обучение и собирается забрать документы.

Из того меда, в котором учились и работали мама и отец и где он продолжал работать и преподавать и поныне, после смерти мамы.

Нет, не ее это просто, не ее! Конечно, она могла продолжать учиться в меде и дальше, и проблема была вовсе не в том, что ей это не давалось – самое ужасное, что как раз наоборот: все шло как нельзя лучше! И вовсе не потому, что она была дочерью одного из самых уважаемых заведующих кафедрой, поблажек ей никто не делал, скорее даже наоборот, а потому, что она ведь все годы целенаправленно готовилась к медицинской стезе.

Точнее, ее целенаправленно готовили. Да и дурой, как ни крути, Зоя все же не была.

Нет, с учебой проблем не было, свою вторую сессию она сдала на «отлично», отец не сомневался, что после получения диплома она пойдет в аспирантуру, оставшись преподавать в меде, а потом со временем защитит и докторскую.

И наверняка выйдет замуж за Павлика, сына лучшего друга отца, также заведующего кафедрой в меде!

Ну да, ее жизнь была заранее распланирована, расписана и продумана – всеми другими, в том числе и ее родителями, в первую очередь отцом.

Но только не ею самой.

– Отвлекаешь, – ответил отец, который всегда говорил напрямую и был, несмотря на свою внешнюю флегматичность, человеком со взрывчатым темпераментом, что и послужило причиной того, что Зоя так и не заикнулась до сего момента о том, что медицина – это не ее.

– И никто другой меня отвлечь права не имеет, но вот любимая дочка может, – заявил Игорь Борисович, поблескивая очками, отчего у Зои по коже побежали мурашки. Ну да, надо было сказать уже давно, хотя грянул бы скандал, причем большой.

Нет, огромный. А вероятнее всего, даже вселенский. Отец, не исключено, не разговаривал бы с ней. Ну из дома, наверное, не выгнал бы, однако всячески демонстрировал бы ей свое «фи». И уж точно не поддерживал ее начинания и приложил бы все усилия, чтобы переубедить ее и вернуть в мед.

И, не исключено, она бы рано или поздно поддалась на его увещевания и согласилась – кривя душой и понимая, что опять подлаживается под его авторитетное мнение.

Да, вероятно, даже больше, чем ссоры и последующего долгосрочного разлада с отцом, быть может, длиной в целую жизнь, она опасалась именно этого: что у нее не хватит ни мужества, ни целеустремленности, чтобы бороться за осуществление своей мечты, и она привычно, как и все эти годы, поплывет по течению…

Но бороться за что?

Ну да, вместо медицины может быть что-то, связанное с языками, к которым у нее была большая предрасположенность, или журналистика.

Или что-то совершенно иное!

В этом-то и беда: спроси ее отец, она, двадцатилетняя серьезная девица из местного «высшего общества», увлеченная, быть может, вовсе и не Достоевским, а Пелевиным, знавшая наизусть драмы Шекспира, поэзию Бродского и прозу Набокова, и сама не могла бы точно сказать, чего она хочет.

Ужас заключался в том, что она без запинки могла выложить, чего она точно не хочет: учиться в меде, хотя все идет без сучка без задоринки, становиться врачом, заканчивать местный, пусть и провинциальный, но по российским масштабам один из наиболее престижных лечебных факультетов страны. Не хочет, как мама и отец, оставаться работать на одной из кафедр, защищать сначала кандидатскую, а затем и докторскую, уходить в науку, делать солидную академическую карьеру, поднимаясь все выше и выше по ступенькам вверх и становясь сначала доцентом, а потом и профессором, заведующей кафедрой, деканом…

Не хочет, в конце концов, выходить замуж за Павлика, молодого человека, приятного во всех отношениях, такого перспективного, и к тому же сына лучшего друга отца и его коллеги по научному сообществу, а также внука бывшего ректора меда. За вне всяких сомнений будущего доктора медицинских наук, профессора, наверное, даже академика, как и его отец, и, кто знает, ректора меда или крупного чиновника в областном министерстве здравоохранения, как дед.

А то и в московском министерстве!

Нет, ни при каких обстоятельствах и ни за какие коврижки она за Павлика не хочет!

И если бы в ситуации с Павликом отец, скрипя зубами и скрепя сердце, еще мог принять ее сторону, ведь любви, в конце концов, не прикажешь, да к тому же имелись еще и другие отпрыски известных врачей, то ее отказ продолжать образование в меде и идти по стопам самого отца и покойной мамы Игорь Борисович принял бы в штыки и никогда бы ей не простил.

И никогда так и означало: никогда. Ни сейчас, ни год спустя, ни десять, ни сто девяносто семь.

Ну да, она элементарно боялась, являясь трусихой. Ну и все эти годы подлаживалась под мнение родителей, вернее, под мнение отца, ведь мама, будь она жива, не исключено, встала бы на ее сторону и смогла бы убедить мужа в том, что мнение дочки нужно если не понять, то хотя бы принять.

Да, точно встала на ее сторону – и да, смогла бы убедить: Зоя в этом не сомневалась.

Но мама ушла в сорок шесть лет – взяла и умерла. Причем произошло это в день рождения отца, одиннадцатого августа. Самой Зое тогда было тринадцать, и она всегда радовалась дню рождения папы, единственному у них в семье выпадавшему на летний период – и она сама, и мама родились зимой.

Они находились на даче в тот день, была масса гостей, конечно же, в первую очередь из медицинской среды, все шло отлично, и день был такой хороший. Они много смеялись, болтали, праздничный обед, приготовленный мамой, был, как всегда, пальчики оближешь. И никакого алкоголя, конечно же, – с этим у них в семье было строго, ведь и отец, и мама были хирургами, правда, она взрослый, а отец детский.

А потом, когда гости уже разошлись, они остались на даче, наслаждаясь завершением того прекрасного летнего дня и долгими сумерками, и отправились на реку, чтобы искупаться.

Там, на небольшом, уже пустынном, пляжике тоже все было замечательно, вода была как парное молоко, и Зоя помнила, с каким наслаждением она ныряла.

Мама вот тоже нырнула, а потом не вынырнула. Зоя сначала этого не заметила, как и отец, отвлеченный разговором на пляже с пожилым соседом, конечно же, маститым медиком. И только когда Зоя истошно закричала, увидев всплывшее спиной из изумрудных глубин тело мамы, он понял, что что-то произошло, – и этот крик словно разрезал их жизнь на две неравные части: до и после.

До смерти мамы и после нее.

На пляжике было сразу два медика, которые сразу, не дожидаясь вызванной по мобильному «Скорой», принялись за реанимацию мамы, находившейся без сознания.

Но, несмотря на то что оба были профессорами и одними из лучших медиков города, все было тщетно. Бессильны оказались и прибывшие парамедики, да и в городской больнице, куда маму в итоге доставили, тоже не помогли. Несмотря на все прилагаемые усилия, вечером того дня, дня рождения отца, констатировали смерть мамы.

Как позднее выяснилось, в тот самый момент, когда она, нырнув, находилась под водой, у нее случился разрыв аневризмы в головном мозге: никто и не ведал, что у мамы была опасная аневризма, себя все эти годы никак не проявлявшая.

А потом она вдруг разорвалась, вызвав крайне обширное субарахноидальное кровоизлияние, приведшее к быстрой смерти.

Маме никто и ничто не могло помочь, разве что ее прямо с пляжика доставили бы на стол к опытному нейрохирургу, да и то почти отсутствовала вероятность того, что она, сумев благодаря его искусству выжить, стала бы прежней мамой. Не исключено, что она оставалась бы в вегетативном состоянии, прикованная к больничным аппаратам.

Наверное, такая смерть – быстрая и немучительная – была лучшим выходом.

Смерть в сорок шесть лет, в день рождения отца.

Эта смерть стала самым сильным аргументом в пользу того, чтобы Зоя также выбрала стезю медика. Ведь если бы она заявила о каком-то ином своем желании, то, получается, она бы предала память мамы?

И более того, она бы предала не только маму, которая умерла, но и отца, который продолжал жить, виня себя в том, что не смог помочь жене.

И не желая слушать, что даже самый лучший врач города, страны, мира и Вселенной не мог победить вечную соперницу любой медицины, в итоге всегда, рано или поздно, одерживавшую триумф над любым гениальным врачом, как и над любым человеком.

Смерть.

Все эти воспоминания промелькнули в тот самый момент, когда отец строго взирал на дочь, поблескивая очками и поигрывая тонким острым красным карандашом, которым обычно проверял студенческие работы: Зоя знала, что этот взгляд нагонял страх не только на неопытных студентов и молодых аспирантов, но даже на маститых коллег отца.

Да, она боялась, но отступать было уже слишком поздно. Она и так отучилась два семестра, потеряв год своей жизни.

Жизни, которая, как Зоя знала после внезапной смерти мамы, может закончиться в любой момент. Да, именно что в любой: ты нырнешь в теплые нефритовые воды местной речки – и уже не вынырнешь.

Во всяком случае, живой.

– Так о чем ты хочешь поговорить, дочка? – спросил отец, и Зоя, поймав его взгляд, почувствовала, что душа ушла в пятки. Ну да, ведь выстраивала этот разговор в мыслях уже сколько недель, а то и месяцев, и вот оно: стоило отцу сверкнуть очками, как вся уверенность немедленно испарилась.

– Папа, речь идет о моей учебе в меде… – выдавила она наконец из себя, понимая, что напрочь забыла все те убедительные слова, весомые фразы и железобетонные аргументы, которые собирала и оттачивала все это время.

Отец, вдруг мягко улыбнувшись, как умел делать только он, снял отбрасывающие столь пугающие блики очки и, положив их на стол около компьютерной клавиатуры, произнес:

– Ах, ты об этом решила поговорить, дочка! Ну, причин для беспокойства у тебя нет!

Зоя еле сдержала вздох – да, об этом, хотя, нет, совсем даже о другом!

– Папа, дело в том, что моя учеба в меде…

Отец, словно не слушая ее (а ведь и в самом деле не слушал!), продолжал:

– Понимаю, хочешь узнать, как я тебя оцениваю, твои успехи и перспективы, дочка…

Нет, она не хотела, совсем не хотела! Но понимала, что отца, привыкшего вещать с высокой кафедры, уже не остановить.

– Скажу то, что, вероятно, говорить не должен, дочка, но я тобой доволен! Даже очень доволен! Тебя так везде хвалят!

Зоя, еле заметно скривившись, ответила, понимая, что говорить должна была совершенно не это:

– Папа, сам понимаешь, что не могут не хвалить, я же твоя дочка…

Да не то, совершенно не то!

Отец, подняв вверх указательный палец (это был его фирменный жест), заявил:

– Не надо так думать о моих коллегах! Уж поверь, у меня с ними отношения доверительные и профессиональные. И никто бы не стал тебя хвалить лишь потому, что ты моя дочь!

Что правда, то правда: нет, не стали бы. И это означало, что она действительно была далеко не самой плохой студенткой. Вероятно даже, одной из лучших.

Что не отменяло того, что к медицине ее душа не лежала и продолжать свое образование на лечебном факультете она после летних каникул не намеревалась.

Отец же, явно гордый ее успехами, продолжал перечислять:

– И с кафедры детских болезней о тебе только самые лестные отзывы…

Там она подрабатывала лаборанткой – не потому, что это так уж требовалось с финансовой точки зрения, а потому что свою карьеру именно там в свое время начинал и отец.

– Папа, ну ты раньше сам заведовал этой кафедрой, было бы крайне странно, если бы они меня разнесли в пух и прах…

И опять не то, что же с ней такое происходит-то?

– Дочка, не надо принижать свои достоинства. Потому что у тебя явный талант, уж поверь моему наметанному глазу. Да, есть и такие, которые заставляют себя из-под палки идти в медицину, потому что родители у них тоже медики. Ну, или их заставляют. Но ты явно не из их числа.

Вот именно что из их!

Неужели отец этого не понимал и не видел – или не хотел понимать и видеть? Но ведь хуже всего, что, похоже, все окружающие тоже не хотели понимать и видеть.

А что если она и в самом деле может стать отличным врачом и спасать здоровье и жизни людей, хотя понимает, что это не то, на что она намерена тратить свою жизнь.

Что тогда? Имела ли она моральное право уйти из медицины, игнорируя свое призвание? Призвание, которого у нее не было.

Ну хорошо, игнорируя ответственность?

Но всех в итоге все равно не спасти. Маму никто не спас, потому что смерть всегда одерживает верх.

Это не значило, что Зоя может просто отойти в сторону и заявить, что это ее не касается.

Или все же могла?

Решение, которое еще несколько мгновений назад было для нее кристально ясным, вдруг снова затуманилось. Нет, не могла, наверное.

Но получается, что она будет делать в жизни то, что хочет отец, а не она сама. Разве это хорошо?

А кто, собственно, сказал, что это плохо…

Зоя продолжала лихорадочно размышлять, в то время как отец расхваливал ее успехи.

– А анатомию как ты сдала! Вероника Михайловна уж до чего строгий преподаватель, но от тебя в полном восторге. А мы с ней, как ты сама знаешь, на ножах. Хотела бы завалить, она бы тебя завалила, конечно, однако она ведь настоящий ученый и сразу видит талант. Она сама мне сказала, что дочку я вырастил замечательную. И это после того, как мы с ней несколько лет не разговаривали, только в коридоре еле кивали друг другу.

Вероника Михайловна была самой жуткой стервой во всем меде, и экзамен по анатомии Зоя вспоминала как один непрекращающийся кошмар – профессорша так и сыпала каверзными вопросами, причем на ее лице, как обычно, играла ехидная улыбка.

Зоя была уверена, что ни за что не получит высший балл, потому что Вероника Михайловна полагала, будто на «пятерку» знает анатомию только она сама, на «четверку» – крайне узкий круг приближенных к ее дебелому телу лизоблюдских гениев, и максимум на «трояк» – все остальные.

И, надо же, Зоя единственная с потока получила-таки заветный высший балл – и это у самой Вероники, которая была заклятым врагом ее отца и не могла простить ему то ли того, что он не взял ее много лет назад в жены, предпочтя маму, то ли того, что он получил место заведущего кафедрой, когда таковой должна была стать сама Вероника, то ли по причине и того и другого.

Зоя не сомневалась, что Вероника ни за что не поставит ей «четверку», а наградит позорным «трояком» и тем самым лишит красного диплома, сумев отыграться на дочке своего давнего врага.

Не отыгралась, правда, помучив как следует, промариновав во время экзамена дольше всех – и в итоге даровав ей невероятную заветную «пятерку».

– Вы с ней теперь опять начали общаться? – не удержалась от вопроса Зоя, и отец, водрузив на нос очки, ответил:

– Она даже предложила мне вместе написать статью по некоторым спорным аспектам абдоминальной патологии, что меня крайне удивило! На следующей неделе я забреду к ней в гости…

После смерти мамы отец не только не привел в семью другую женщину, но и вообще ни с кем не встречался, загнав горе вовнутрь и с головой уйдя в науку.

Тут Зоя поняла, отчего Вероника была так милостива к ней: ну да, ведь профессорша недавно шумно развелась и теперь решила, что по прошествии многих лет, даже десятилетий, может возобновить отношения с тем, чьей женой когда-то наверняка очень желала стать, но не вышло – с Игорем Борисовичем!

Отсюда и приглашение к совместному написанию статьи, и предложение «забрести в гости». А чтобы довести клиента до кондиции, конечно же, требовалось не валить его дочку на экзамене, а, наоборот, отнестись к ней благосклонно.

У Зои отлегло от сердца. Ну да, все очень просто – она сама отнюдь не гений медицины, а всего лишь игрушка в цепких наманикюренных ручках профессорши-интриганки.

Вероники, которая, судя по всему, была не прочь стать ее мачехой!

– Папа, ты думаешь, это такая уж хорошая идея – работать над статьей вместе с ней? – спросила Зоя, а отец, который – святая простота! – конечно же, ничего не подозревал и принимал происки Вероники за чистую монету, ответил:

– Ну, тема-то жутко интересная. Я уже синопсис составляю. Вот, послушай…

И он, вернувшись к компьютеру, стал зачитывать Зое свои научные идеи.

Девушка же, не прерывая отца, поняла, что разговор ушел совсем в другую плоскость. Никакого разговора не получилось, собственно, да и не могло получиться по определению.

Даже если она сейчас выпалит, что уходит из меда, отец ее не услышит. Потому что он слышит только то, что хочет.

А что, если так и сделать – просто выпалить, что финита ля комедия, кина уже не будет?

И «красного» диплома в меде тоже?

– Папа, – произнесла Зоя тихо, но странным тоном, – папа!

Отец, оторвавшись от чтения синопсиса научной статьи, которую намеревался писать вместе с Вероникой, не исключено, ее будущей мачехой, воззрился на Зою.

Ну, если отец так хочет, то пусть женится на Веронике – почему бы, собственно, и нет? Вероника, как утверждали все в один голос, умела сенсационно готовить и явно носила бы отца на своих сильных наманикюренных профессорских руках.

Отцу все же за пятьдесят, он уже полностью седой и не неразумный мальчик, попавшийся в сети хитрой разведенки. Если Вероника, то и пусть, лишь бы отец был с ней счастлив: станут писать вместе свои статьи, что в этом плохого?

Вероника, конечно, не будет Зое второй матерью, но вряд ли она на это претендовала. С ней, в этом Зоя не сомневалась, они найдут общий язык.

– Папа! – повторила с вызовом Зоя, решившись. Сейчас или никогда.

Отец, глядя на нее, виноватым тоном произнес:

– Ах, ну да, ты же хотела что-то мне сказать, дочка, а я тут стал тебя забалтывать. Так в чем же дело?

Воцарилось молчание. Зоя посмотрела на отца, на посверкивающие очки отца, на выражение его благородного лица, на его подрагивающую руку на компьютерной «мышке».

Ну да, похоже, он тоже волнуется. И не молодеет с годами: у них с мамой Зоя была поздним ребенком – поздним и единственным.

И что будет, если этот ребенок, поздний и единственный, вдруг заявит: дорогой папаша, все твои мечты в отношении меня пойдут полным прахом, я отныне веду собственную жизнь и вообще чао!

– Так в чем дело, дочка? – спросил он, убирая руку с «мышки» и снова беря красный экзаменационный карандаш, начиная с ним играть. Этот мелкий жест ужасно отвлекал Зою.

– Папа…

Она снова сделала паузу. Ну, давай же, трусиха, говори то, что так давно хотела сказать. И вдруг все эти мысли, формулировки и аргументы, которые вылетели у нее из головы, вновь вспыхнули в мозгу. Чувствуя уверенность, Зоя посмотрела на отца, на его пальцы, меж которых сновал красный карандаш.

– Папа, я должна сказать то, что тебе не понравится, но это ведь моя жизнь. Я приняла решение…

Раздался звонок старомодного телефона на столе отца – приглушенная, даже едва слышная трель, но и ее хватило, чтобы сбить Зою с толку.

Отец, подняв трубку, тотчас снова положил ее и, внимательно глядя на Зою, произнес:

– Извини, что нам помешали. Но ты продолжай, продолжай…

Телефон снова зазвонил, и отец, на этот раз взглянув на дисплей, нахмурился:

– С кафедры. Извини, но мне надо принять этот звонок. Это недолго.

Он не обманул – телефонный разговор действительно длился недолго, но с каждым сказанным отцом словом Зоя ощущала, что решимость покидает ее.

Повесив трубку, отец сказал:

– Извини, но дело было срочное и отлагательств не терпящее. У тебя ведь тоже такое, дочка?

Наверное, да, хотя с принятием решения она тянула уже целые годы.

– Так что ты хотела мне сказать?

В самом деле, что?

Зоя выпалила:

– Папа, ты точно уверен, что Вероника тебе подходящая пара?

И прикусила язык.

Ну да, так и не решилась, вот ведь трусливое создание!

Отец, усмехнувшись, ответил:

– Думаешь, она мне в спутницы жизни набивается? Знаешь, я как-то об этом не думал, дочка, хотя все может быть. Но относительно этого ты можешь быть абсолютно спокойна – твоей мачехой она точно не станет!

И почему ляпнула о Веронике, хотя намеревалась сказать совершенно иное?

– Не исключаю, что она все еще неровно ко мне дышит, но шансов у нее, дочка, нет!

Зоя пробормотала:

– Хорошо, что я сдала ей анатомию, шансов получить «пятерку» после того, как ты ее отошьешь, у меня не было бы…

Отец, бросив на стол красный карандаш, заявил:

– Ты так не рассуждай, дочка! Вероника и ее возможные ко мне чувства к твоим успехам отношения не имеют! Ты ведь прирожденный медик, ты это сама знаешь! Эта «пятерка» – исключительно твоя заслуга, а не ее и не моя!

Ну да, как бы не так! Не подбивай Вероника клинья к отцу, не видать бы Зое не только «пятерки», но и «четверки», как своих ушей.

– Папа, ты переоцениваешь мои медицинские таланты. Хорошо, что ты сам завел об этом речь. Не думаю, что из меня выйдет толковый врач. Более того, я уже давно хотела сказать тебе, что…

Отец прервал ее, в явном возбуждении, так, что у него задрожали руки, заявив:

– Что ты такое говоришь, дочка?! Я так горжусь тобой и твоими достижениями, а это все твои достижения, уж поверь мне!

Ну да, прямо уж так и ее: это достижения его собственные и покойной мамы, которую в меде еще хорошо помнили.

– И никакая Вероника тебя завалить на экзамене просто не может!

Как бы не так: очень даже может!

– Папа, разреши мне все же довести мою мысль до конца. Я хотела сказать тебе, что медицина – это не то, о чем я мечтаю…

Но отец даже не слышал ее слов, продолжая грохотать:

– Нет, это ты мне разреши, дочка! Не понимаю, отчего ты сама не ценишь себя и свой несомненный медицинский талант. Я же наблюдаю за тобой, я же горжусь тобой! Ты – как твоя мама в молодые годы! Будь она жива, ее бы очень радовало то, чего ты достигла и еще добьешься. А ты добьешься многого, дочка! Очень многого!

Будь она жива… Но ведь мама умерла.

Упоминание мамы развеяло остатки уверенности Зои, и девушка, слушая монолог отца, поняла: нет, если она ему и скажет, то не в этот раз.

Не в этот.

– Так что же ты хотела мне сказать? – вдруг спросил он ее сам, и Зоя растерялась. Она ведь только что приняла решение пока не ставить его в известность, решив сделать это на следующей неделе.

Или в следующем месяце.

– Да нет, ничего, папа…

Но отца было не провести. Он продолжал настаивать:

– Дочка, не юли! Ты же сама знаешь, что я такого не люблю. И мама не любила. Так что за решение ты приняла?

Зоя, зажмурившись, выпалила:

– Папа, мне стало ясно, что так больше продолжаться не может. Я не хочу и не могу больше…

Зловещая пауза. Зоя открыла глаза. Посверкивающие очки отца. Его подрагивающая рука. Его склоненная набок седая голова.

– …Быть вместе с Павликом!

Ну да, не хотела, но это было не то, что она собиралась сказать отцу, точнее, только часть того, причем наименее важная.

Отец поднялся.

– Конечно, это твоя жизнь, дочка, но на твоем месте я не стал бы разбрасываться человеческими отношениями. Павлик тебя любит, это каждому понятно, вы такая хорошая пара! Вы идеально подходите друг другу – два будущих светила медицины!

Отец вовсе не иронизировал.

– Папа, но я не люблю его, разве это совсем ничего не значит?

– Дочка, с чего это ты решила, что не любишь его? Конечно, любишь! Ты всегда любила! Вы же с детства знаете друг друга!

Ну да, в этом и проблема.

– И вообще, советую не спешить. И у тебя, и у Павлика сейчас важный период в жизни. Ты начинаешь учебу, он ее заканчивает и поступает в аспирантуру. Не надо никаких ненужных заявлений и скоропалительных решений.

– Папа, это не скоропалительное решение. Я не люблю Павлика. Да, он мне как друг или даже как брат, но будь у меня брат, ты же не заставил бы меня за него замуж выходить?

Отец, странно взглянув на нее, отвернулся и вполголоса заметил:

– Сейчас я скажу тебе то, чего никогда не говорил. И о чем ты не знаешь. У тебя был брат, старший. Наш с мамой ребенок до тебя. Но она потеряла его еще во время беременности…

Зоя онемела, не зная, что и возразить. И в голову вдруг пришла странная мысль: не исключено, что потеря первого ребенка у мамы была связана с ее аневризмой, она о таком читала. И если бы родители тогда задались поиском причины выкидыша…

– Папа, извини, мне очень жаль… Но почему… Почему вы об этом никогда не говорили?

Игорь Борисович ответил:

– Потому что мама не хотела. А когда ее не стало, я не видел необходимости ставить тебя в известность. Наверное, и сегодня мне надо было промолчать, но так уж вышло. Так что у тебя вполне мог быть брат, причем он был бы года рождения Павлика. Занятно, что и мама хотела назвать сына Павлом – в честь своего деда. Не вышло…

Он помолчал, а Зоя поняла: ну да, теперь тему ухода из меда вообще никогда поднять не получится!

Потому что дед матери, Павел, которого она, конечно же, не знала, потому что он умер задолго до ее рождения, был легендарным в их краях пульмонологом.

– И, конечно же, дочка, тебе не пришлось бы выходить замуж за родного брата, уж поверь мне! Так что я рад, что ты, не имея старшего брата Павлика, все же обрела другого, того, кто сможет тебя защитить, быть всегда с тобой и любить тебя…

Но она-то не любила своего Павлика! Ну, ни чуточки – как мужчину. Как брата, как друга, как хорошего приятеля – но не как мужчину!

– Ведь я грешным делом строил тогда грандиозные планы относительно Павлика, нашего сына и твоего старшего брата. Он ведь тоже стал бы врачом. Не думаю, что пульмонологом, как прадед, в честь которого был бы назван, вероятно, детским хирургом, как и я. Ну, или хирургом для взрослых, как мама. Да, вы были бы великолепным врачебным дуэтом, мой сын Павел и моя дочка Зоя!

Отец распланировал карьеру и, более того, жизнь сына еще до появления его на свет. Ну и ее, собственно, тоже.

Так какой же бездушной сволочью надо быть, чтобы после этого признания заявить отцу, что не только его умерший еще до рождения сын Павлик, но и она сама не получит медицинского образования?

– Поверь мне, дочка, мама не говорила, потому что не хотела, чтобы ты горевала и мучилась. Я ведь знаю, как она переживала тогда, после… после того, как потеряла ребенка. Но когда у нас появилась ты, мы оба дали себе слово, мама и я: если наш Павлик не станет медиком, так им станешь ты!

Он снова посмотрел на Зою и назидательно добавил:

– Конечно, жизнь твоя, и тебе двадцать лет, дочка. Ты – человек взрослый. И если ты не любишь Павлика, то ничего не поделать. Но задайся вопросом: что главное в этой жизни? Любовь ли, которая проходит? Я ведь когда-то тоже любил, признаюсь, Веронику Михайловну, но ведь это в далеком, слава богу, прошлом. Что важнее: сиюминутная прихоть или чувство долга?

Да, Зое стало ясно, что мед ей оканчивать придется. Но кто сказал, что она должна работать по специальности и начинать академическую карьеру?

И тем более выходить замуж за Павлика?

– Ну, что-то разговор у нас получился грустный, дочка. Так ты подумаешь о том, чтобы не разрывать отношения с Павликом? У него сейчас такой ответственный период в жизни, если ты его бросишь, это может сильно навредить ему. Ты же не хочешь этого?

Нет, не хотела. Но почему никто не интересуется тем, чего хочет она?

Никого это не интересует, понятно. Весь вопрос только в том, чего же она хочет?

Этого Зоя, к своему ужасу, сказать после сей странной беседы с отцом уже больше с уверенностью не могла.

– …А это мой троюродный брат Антон, – произнес Павлик, отходя в сторону. Сердце Зои вдруг учащенно забилось: она заметила еще одного гостя вечеринки, которая проходила жарким июльским вечером в огромной квартире родителей Павлика на центральном проспекте Маршала Жукова вечером. Пользуясь тем, что предки отправились на три недели на зарубежный курорт, новоиспеченный аспирант давал знатный прием для «своих».

Двухэтажная квартира в доме элитной постройки на излучине реки была забита сокурсниками, коллегами, молодыми преподавателями меда, а также прочими знакомыми, полузнакомыми и вообще не знакомыми.

– Приятно познакомиться. Антон, – произнес молодой человек, пожимая Зое руку. Он разительно отличался от ее Павлика, невысокого, рыжего, говорливого. У его троюродного брата были длинные черные волосы, собранные в конский хвост, небольшая стильная бородка и пронзительные синие глаза.

– Зоя, – ответила девушка, вдруг понимая, что весь гул в квартире, забитой праздным народом, жующим, пьющим и хохочущим, вдруг отступил на второй план, а затем и вовсе исчез.

– Я знаю, что Зоя, – усмехнулся Антон. – Павлуха мне о вас рассказывал. Или, если не возражаешь, мы перейдем на ты?

Зоя не возражала.

Они словно попали в параллельную вселенную: она и Антон. Вокруг них были люди, но Зоя их не замечала. Даже Павлика она не видела, устремив свой взор только на одного человека: на его троюродного брата.

Если и существует любовь с первого взгляда, то вот она.

Антон, в отличие от Павлика, говорил немного, однако всегда с тонкой иронией. Он умел слушать. Он разбирался в тонкостях творчества Пелевина.

– Давай выйдем на балкон? – сказал он и, взяв Зою за руку, повел ее за собой. Чувствуя, что по ее телу словно течет электричество, Зоя отправилась вслед за ним.

Однако они вышли не на огромную террасу, на которой под вечереющим небом толклись и обжимались гости, а, миновав анфиладу комнат и поднявшись на второй этаж, в спальню родителей Павлика.

– Ты что, туда нельзя! – произнесла с опаской Зоя, когда они оказались перед массивной дверью.

– Всем прочим нельзя, а мне можно. Я ведь не просто гость, я родственник, – усмехнулся молодой человек. – Это накладывает определенную ответственность, но и предоставляет возможности.

Дверь была заперта, чтобы любопытные гости не проникли в святая святых и, чего доброго, не решили устроить кавардак в спальне родителей.

– Так, Павлуха куда-то спрятал ключ, но спрашивать не будем… – пробормотал Антон и быстрым движением руки извлек из кармана джинсов что-то тонкое, похожее на проволоку изогнутой формы.

Несколько мгновений покрутив этим в замочной скважине, он распахнул дверь, которая открылась с легким скрипом.

– Это что, отмычка? – с благоговением спросила Зоя, а молодой человек хмыкнул:

– Нет, всего лишь заколка для волос…

Где Антон научился использовать заколку для волос в качестве ключа для запертых помещений, Зоя спрашивать пока что не рискнула.

Они шагнули в полутемную спальню, миновали массивную кровать и подошли к балконной двери.

Открыв ее, Антон ступил на небольшой уютный балкон, выходящий прямо на реку. Зоя, все это время державшаяся за его руку, последовала за ним.

– Откуда ты знаешь, что здесь есть балкон? – спросила девушка и поняла, что вопрос глупый. Мягко улыбнувшись, Антон ответил:

– Ну, я же время от времени бываю в гостях у моих родичей. Хотя, надо признать, они не особо меня жалуют, в особенности тетя. Дядька, мне не родной, еще ничего, а вот она считает, что я неподходящая кандидатура в друзья ее драгоценному сыночку.

И, пронзительно посмотрев на Зою, добавил:

– И твоему будущему мужу.

Смутившись, Зоя взялась обеими руками за металлический поручень и, облокотившись на него и подставив лицо приятному вечернему летнему ветерку, уставилась вдаль.

Она внезапно подумала, что в такой же летний день они с мамой и отцом отправились после празднования дня рождения на пляж, чтобы искупаться в реке.

И вернулись домой только вдвоем.

– Он ведь от тебя без ума, – продолжил Антон, и Зоя, не поворачиваясь, спросила:

– Кто? Дмитрий Егорович?

Она имела в виду отца Павлика.

– Ну, старик тоже, он ведь любит засматриваться на молодых красавиц. То есть на таких, как ты. Поэтому тетка и полетела с ним туда, на этот остров, где толкутся только английские и немецкие старики и нет ни одного ночного клуба: тишь, гладь да семейная благодать!

Зоя звонко рассмеялась: с Антоном было так легко и можно было говорить о вещах, о которых она ни с кем никогда бы говорить не смогла.

И это несмотря на то, что знала его всего около получаса.

Молодой же человек продолжал.

– Нет, я веду речь о Павлике. Он ведь на тебе реально повернут, но это как раз понятно…

Его рука легла ей на талию, но Зоя и не думала сопротивляться.

– Он защитится, вы поженитесь, у вас пойдут дети. Впрочем, возможна и иная хронология этих, однако, незыблемых вех.

Он положил ей на талию и вторую руку.

– Нет, не поженимся, – ответила Зоя. – Я скажу тебе то, что никому еще не говорила. Я не выйду замуж за Павлика. И детей у нас не будет. Но на то, что он защитит диссертацию, сначала кандидатскую, а потом и докторскую, это не повлияет.

Она почувствовала на щеке жаркое дыхание молодого человека.

До этого вечера Зоя никому бы не позволила так с ней обращаться, даже Павлику, отношения с которым у нее были до сей поры исключительно платонические.

Да, никому и никогда – но вот сегодня этому черноволосому синеглазому нахалу.

В которого она, похоже, успела влюбиться.

И это всего за час с небольшим их знакомства.

– Тебе неприятно? Я себе позволяю лишнее? – спросил он, нежно покусывая мочку ее уха.

Ну да, позволял, это вне всяких сомнений. Однако ей было очень приятно – как никогда раньше в жизни!

– Думаю, это я позволяю себе лишнее, – прошептала срывающимся голосом Зоя и попыталась вырваться из объятий Антона.

Но попытка оказалась весьма неуверенной, так что Антону не составило никакого труда прижать к себе Зою, на этот раз стоящую к нему лицом, и, отбросив с ее раскрасневшегося лица светлые кудри, сказать:

– То, что для других в жизни лишнее, для нас – ее неотъемлемая часть.

А потом он ее поцеловал. Коротко, нежно, но требовательно. Оторвавшись от ее губ, молодой человек посмотрел на Зою, словно задавая ей немой вопрос.

И в ответ она сама поцеловала его.

Она не могла сказать, как долго длились их поцелуи на балконе в спальне родителей Павлика, но все прекратилось в тот момент, когда в коридоре раздались громкие голоса и кто-то пьяным баском воскликнул:

– О, смотрите, тут дверь открыта! И какой тут классный траходром! Ой, давайте на нем все вместе поскачем?

Очарование момента было нарушено, и Зоя, плавно отстранив Антона, который, кажется, был готов продолжать с ней целоваться и при случайных свидетелях, выбежала с балкона, минуя кровать, на которой, как она отметила краем глаза, расположились несколько девиц с каким-то солидным бородачом.

– Ой, да тут уже занято? Извините-извините, мы не посягали на ваше любовное гнездышко! – прилетели ей в спину слова, сопровождаемые глупым хихиканьем.

Сбежав по лестнице вниз, Зоя наткнулась на Павлика, который был уже несколько под мухой.

– Я тебя все это время ищу! – заявил он и не очень-то любезно дернул ее за руку. – Где ты была?

В этот момент по лестнице спустился Антон, который, впрочем, сделал вид, что их не видит, и направился прямиком на террасу.

Однако брошенный ему в спину пламенный взгляд Зои не ускользнул от Павлика, который, несмотря на уровень алкоголя в крови, не потерял бдительности.

– Ага, понимаю, где ты была. И с кем! Знал же я, что приглашать этого шаромыжника не стоит. И мама меня предупреждала, да и сам я в курсе, что он за человечек!

Павлик снова потянул Зою за локоть, а та, высвободившись, заявила:

– И что же он за, как ты говоришь, человечек? Не забывай, это твой троюродный брат! И почему ты его так называешь!

Икнув, Павлик зло ответил:

– Увы. Лучше бы он им не был.

И идиотским голосом, подвывая, продолжил:

– «В чем сила, брат?» Так вот, если сила действительно в правде, то мой троюродный братец Антоша – шаромыжник, бездельник и на редкость сомнительная личность. Меняет девиц как перчатки и, если уж на то пошло, кажется, не только девиц…

Он зашелся пошлым смехом, а Зоя холодно ответила:

– Павел, ты пьян! На тебя смотреть тошно.

Ее жених взвился.

– На себя посмотри, рыбка моя! Помада по всему лицу, глаза в кучу. Что, наш пострел Антоша везде поспел и уже сдюжил тебя знатно окучить? Ну, он это умеет. Смотри сама!

Он ткнул ее в бок, заставляя наблюдать за тем, как Антон на террасе более чем любезно чирикает с какой-то барышней во всем черном и с массивным кольцом в носу. Зоя ощутила, как у нее заныло в сердце и на глаза навернулись слезы.

Но почему, почему?

Антон держал руку на не самой тонкой талии девицы, как недавно делал это с Зоей, и чмокал ее в щечку.

– Ну что, убедилась, что за субчик этот твой Антоша? Все равно лучше меня тебе не найти, рыбка моя! У-у-у-у-у!

И молодой человек полез к ней со слюнявыми поцелуями.

Зоя, чувствуя, что вот-вот расплачется, оттолкнула своего незадачливого жениха и поймала на себе взгляд Антона, который, заметив ее, тотчас убрал руку с талии особы в черном и с кольцом в носу.

Он двинулся к ней, Павел же, сопя, снова попытался обнять ее.

Подоспевший Антон, резко оттолкнув своего троюродного братца, заявил:

– Тебе же велели не распускать руки, разве не слышал?

Хозяин вечеринки, налетев спиной на одного из гостей, взревел:

– Да кто ты такой, чтобы мне указывать? И вообще, что ты здесь делаешь и кто тебя пригласил?

Антон спокойным тоном ответил:

– Ну вообще-то ты сам, Павлуха…

– Да какой я тебе Павлуха!

Этот самый Павлик-Павлуха полез на своего родственника с кулаками. А Зоя, вся в слезах, не дожидаясь начала потасовки, которая рано или поздно должна была случиться на вечеринке «золотой молодежи» города, ринулась прочь.

– Рыбка моя, подожди! – раздался плаксивый голос Павлика, и девушка услышала вторящий ему зов Антона:

– Ну куда же ты? Я все тебе объясню…

Не желая, чтобы этот длинноволосый, вскруживший ей голову хлыщ «все объяснил», Зоя выбежала в прихожую, толкнула кого-то входящего в распахнутую квартирную дверь и, оказавшись на лестничной клетке, не дожидаясь лифта, побежала по ступенькам вниз.

И, конечно же, от волнения через несколько этажей споткнулась, крайне неудачно приземлившись на ступеньки. Слыша за собой топот по бетону, Зоя прикусила губу, не столько от боли, сколько от обиды.

Ну да, и как только она смогла попасться на этот самый древний в мире трюк! Еще бы, растаяла, как масло на солнце, перед этим ловеласом.

А Павлик тоже хорош – какой он, оказывается, неприглядный, когда выпьет.

Впрочем, выходило, что когда трезвый, вполне себе тоже?

– Больно? Ушиблась? Ногу подвернула? – крикнул, оказавшись рядом с ней, Антон, на смазливом лице которого застыло выражение тревоги. – Разреши тебе помочь…

Зоя, хмыкнув, вцепилась в перила и сердито ответила:

– Нет, не разрешу! И вообще, оставь меня, пожалуйста, в покое!

Молодой человек, не слушая ее, осторожно опустился на колени и дотронулся до Зоиной лодыжки.

– Тут больно? А тут? А вот тут?

От его прикосновений у нее по коже пошли мурашки, и Зоя почувствовала, что ее словно током ударило.

Неправильно истолковав ее дрожь, Антон озабоченно произнес:

– Как бы ты себе чего не повредила…

Зоя, отстраняясь от молодого человека, безапелляционно заявила:

– Я же сказала, чтобы ты оставил меня в покое! И вообще, кто тут из нас будущий медик – ты или я?

Ну да, будущий медик, не желающий становиться таковым и только и мечтающий бросить учебу.

Антон, улыбнувшись и показав белоснежные зубы, ответил:

– Ну, скажем, я тоже мог стать медиком, я ведь даже учился в меде и, в частности, сдавал экзамен твоему отцу.

– Наверняка ведь провалился! – заявила рассерженно Зоя. Ну да, безусловно, она ведь имела дело с фанфароном, зазнайкой и, как его назвал Павлик, шаромыжником.

Антон, снова щупая ее лодыжку, которая и в самом деле начинала гореть, ответил:

– Нет, почему, сдал на «трояк». Твердый, вполне заслуженный. И вообще, я ни на одном экзамене не провалился, однако в итоге все же ушел. Потому что понял, что медицина – не мое.

Чувствуя, что ее злость на молодого человека в одно мгновение как рукой сняло, Зоя заинтересованно уставилась на него. Надо же, перед ней тот, кто взял да ушел из меда. Не страшась при этом своего строгого родителя! Впрочем, ведь у него не было отца-профессора, который за подобное голову бы оторвал.

Причем не только фигурально.

– А вот здесь точно не болит? А вот здесь?

Антон продолжал нежно прикасаться к ее ноге, которая, собственно, не особо-то и болела. Или Зое казалось, что не болела, потому что ей так хотелось, чтобы этот длинноволосый зазнайка прикасался к ней вечно.

– Ты просто так взял и ушел? – спросила Зоя, а молодой человек, коротко усмехнувшись, ответил:

– Ну, в итоге вышло, что да, просто взял и ушел, хотя это было завершением долгого процесса борьбы во мне самом. Я ведь с самого начала знал, что медицина – не моя стезя, однако у нас в семье все медики, поэтому моя судьба была, так сказать, предопределена заранее.

И снова нежное прикосновение к ее лодыжке.

– И что сказали твои родители? – продолжила выпытывать Зоя и услышала в ответ:

– Ну, в восторге не были, конечно, однако я принял решение и не думал от него отступать. Мы какое-то время даже не разговаривали с моим отцом, но ничего, он в итоге смирился.

А вот сможет ли смириться ее собственный отец? Это уж вряд ли…

– И не думали переубеждать? – продолжала форменный допрос Зоя, и Антон, взглянув ей в лицо, ответил:

– Отчего же, даже и сейчас пытаются, хотя, вероятно, уже поняли, что все это напрасно. Однако скажи, отчего тебя это так занимает? Из праздного любопытства, что ли? Ведь ты точно не намереваешься уходить из меда, еще бы, тебе же на роду написано стать медиком, причем именитым! Это с таким-то отцом!

Ну да, с отцом, который не только страстно желал, чтобы она пошла по его стопам, точнее, по его и мамы, но и мысли не допускал, что может быть иначе.

– Нет, это не праздный вопрос, – ответила тихо Зоя, чувствуя, что ее злость в отношении Антона давно исчезла.

Тот же, внимательно посмотрев на нее, вдруг произнес:

– Только не говори, что ты сама подумываешь уйти из меда? Ни за что не поверю!

И тут Зоя расплакалась.

А дальше произошло то, чего она не ожидала, хотя втайне, вероятно, надеялась: молодой человек снова поцеловал ее.

– Нет, не надо, – попыталась отодвинуться от него Зоя, что вышло, однако, плохо. Крайне плохо. – Нет, прошу тебя, не надо!

– А я вот думаю, что очень даже надо! – ответил он и продолжил ее целовать.

Закрыв глаза, Зоя отдалась непонятному щемящему чувству, которое возникло у нее в груди, однако, пересилив себя, все же оторвалась и, тяжело дыша, заявила:

– Я все видела!

Антон, удивленно уставившись на нее, произнес:

– Что ты видела? А, понимаю, это как я Лику целовал?

Зоя насупленно молчала, а Антон расхохотался:

– Ну да, понимаю, какое у тебя обо мне сложилось впечатление! Только что обжимался с тобой на балконе, а потом уже к другой на террасе пристает! Провинциальный альфонс, ни дать ни взять.

Ну да, точно, провинциальный альфонс, нахал и шаромыжник. Но такой очаровательный шаромыжник, прикосновения которого заставляют ее буквально трепетать.

Зоя молча кивнула и добавила:

– И ты ее при этом еще приобнял. Ну, руку на талию опустил…

Смеясь, Антон воскликнул:

– Ну, Лика – моя давняя знакомая. Причем очень-очень давняя!

Ну да, так и есть, у этого очаровательного шаромыжника везде имелись свои давние знакомые. Вернее, очень-очень давние. Интересно, кому-то он, рассказывая о ней самой, тоже будет ее так представлять?

– Ну, не поверишь, но я с ней в детский сад ходил!

Вот именно, Зоя не верила, хотя оснований для этого у нее, собственно, не было. Ну, что она видела, как на вечеринке молодой человек положил руку на талию какой-то девице и чмокнул ее в щечку?

– Ты ее приобнял при этом! – продолжила она упрямо, вдруг понимая, как смешно звучат ее обвинения.

– Ну да, приобнял, я с ней всегда так делаю.

Так и есть, его бывшая. Или даже никакая не бывшая, а все еще настоящая?

А если это так, и бывшая Лика, вся в черном и с кольцом в носу, его даже очень себе настоящая, то кто тогда, собственно, она сама?

Вот именно, кто?

Похоже, глупая наивная провинциальная студенточка, которую местный очаровательный шаромыжник решил внести в список своих любовных побед.

Причем весьма глупая и трусливая провинциальная студенточка, у которой не хватало мужества ни отринуть от себя этого очаровательного шаромыжника, ни поведать строгому отцу-профессору и заведующему кафедрой, что она не желает становиться медиком.

– Ну, уверяю тебя, что это так, хотя звучит как выдумка! Мы с ней в одной песочнице играли и на одном горшке сидели, причем в буквальном смысле!

Зоя, чувствуя, что ее тянет улыбнуться от его слов, и тщательно это скрывая, парировала:

– Попрошу без ненужных подробностей!

В ответ Антон снова поцеловал ее, и она и не подумала отстраниться.

Наконец, оторвавшись от ее губ, молодой человек сказал:

– Думаешь, наверное, что это моя бывшая. Нет, это не так, хотя мы и в самом деле были достаточно долгое время вместе.

Ну вот, что и требовалось доказать – он даже и не пытался это скрыть! И как она могла попасться на такую дешевую уловку.

– И официально считались парой. Все были уверены, что дело к свадьбе идет…

Зоя сухо перебила его:

– И тут тоже попрошу без ненужных подробностей.

И, не удержавшись, все же быстро переспросила:

– Отчего же в ЗАГС так и не отправились?

Он снова поцеловал ее, и на этот раз это длилось долго-долго.

Наконец, прижавшись к девушке лицом, очаровательный шаромыжник произнес:

– Ну, мы ведь и не собирались, ни Лика, ни я. К тому же я с самого начала знал, что требовался ей в качестве прикрытия. Но теперь все позади, и Лика не скрывает, что у нее есть подружка!

Зоя вздохнула. Ну надо же, как бывает! Только правда ли все эти россказни?

– Что, неужели не веришь? Спроси тогда хотя бы у Павлухи! А, понимаю, он ведь тебя намеренно завел, наверняка рассказывая о том, какой я ветреный и неверный? Тогда давай прямо сейчас пойдем и спросим у самой Лики! Она тебе свою подружку представит, та ведь тоже на вечеринке торчит! Думаешь, что они будут тебя обманывать?

Нет, не думала. Зоя была рассержена – в первую очередь на себя, что поддалась на провокацию Павлика, а во-вторых, на самого Павлика, который, зная правду, все же кормил ее байками, чтобы очернить в ее глазах этого очаровательного шаромыжника.

– А ты что, ревнуешь? – задал ей простой вопрос Антон, и Лика почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо.

Выходит, что да, ревновала.

Попытавшись подняться со ступенек лестницы, на которых она сидела, чтобы отправиться прочь и не отвечать на этот щекотливый вопрос, Зоя убедилась, что это у нее не получится: похоже, она при падении подвернула ногу.

– Болит? Где, здесь?

Антон снова прикоснулся к ее лодыжке, и Зоя с облегчением отметила, что скользкая тема о ее ревности осталась позади. Да, она ревновала, выходит, необоснованно и по причине провокации, устроенной Павликом.

Тот ведь тоже хорош – намеренно рассказывал ей всякую ерунду, желая, чтобы у нее возникло превратное мнение об очаровательном шаромыжнике.

– Вызвать «Скорую»? Думаю, тебе надо в травмопункт…

Зоя помотала головой и ответила:

– Да ничего страшного, мне просто нужен холодный компресс и покой. Ты не вызовешь мне такси?

Нагнувшись, Антон обхватил ее крепкими руками и произнес:

– Держись за меня, я отнесу тебя вниз!

Зоя прижалась к очаровательному шаромыжнику, и тот, подхватив ее, понес по лестнице вниз.

Зое так не хотелось, чтобы лестница заканчивалась. Нет, Антон даже не попытался снова поцеловать ее, однако у него на руках было так…

Так уютно и спокойно.

– Ага, вот вы где! – раздался знакомый голос, когда они оказались в холле на первом этаже, где около лифта столкнулись с взъерошенным и растерянным Павликом. – А я вас тут везде ищу и никак отыскать не могу!

Антон со смешком заметил:

– Сложно, Павлуха, найти то, чего и в помине нет! Это я, кстати, если ты не понял, о твоей порядочности!

Подскочив к своему троюродному брату, Пашка, сжимая кулаки, заявил:

– Эй, ты что это имеешь в виду? И почему ты мою девушку на руках держишь? Тебе кто это позволял?

– Твоя девушка и позволила, потому что ей требуется медицинская помощь. Только вот не лезь со своими советами и напоминаниями о том, что ты у нас будущий доктор медицинских наук. Зачем ты наврал Зое о моих отношениях с Ликой? Ты ведь в курсе нашей истории!

Судя по тому, что Павлик залился краской стыда и занервничал, все то, что поведал ей очаровательный шаромыжник, было сущей правдой. Чувствуя, что от сердца отлегло, Зоя сильнее прижалась к молодому человеку.

Он не обманул ее!

– Зоя, рыбка моя, давай я посмотрю, что случилось! Я же все-таки врач…

Павлик полез к ней, но Антон не допустил его до девушки, которую держал на руках.

– Ты прежде всего враль, Пашка. И вообще, ты прилично набрался. Тебе следует за этим следить, потому что сам знаешь, что в этом плане у тебя наследственность далеко не самая идеальная…

Незадачливый жених Зои вдруг ударил очаровательного шаромыжника в лицо.

Антон, выдержав удар, не самый сильный, но крайне оскорбительный, только сильнее прижал к себе Зою, которая ощутила, как напряглись его мускулы.

– Пропусти нас! – Его голос принял зловещий оттенок, и Павел, икнув, растерянно произнес:

– Ладно, ты сам спровоцировал! Я не хотел!

Не хотел, но все же ударил своего троюродного брата, при этом разбив тому губу, из краешка которой текла алая струйка крови.

Зоя боялась, как бы не возникла потасовка, но Антон, плечом отпихнув своего родственника, направился к выходу из элитного дома, в котором проходила закончившаяся столь нелепым образом вечеринка.

– Тебе теперь тоже требуется медицинская помощь, – произнесла тихо Зоя и стерла кровь с губы очаровательного шаромыжника.

Впрочем, шаромыжником, выходило, был Павлик, а не его троюродный брат.

И уж точно не очаровательным.

– Ничего, до свадьбы, как говорится, заживет! – усмехнулся Антон и звонко расхохотался – они в этот момент как раз спускались с парадного крыльца элитной многоэтажки.

– А что в этом смешного? – спросила с удивлением Зоя, и Антон пояснил:

– Отчего-то представил, что выношу тебя на руках из Дворца бракосочетания! Это ведь если мы о свадьбе речь ведем…

Также расхохотавшись, Зоя ответила:

– Это что, официальное предложение руки и сердца?

Ну да, официальное предложение от человека, которого она знала от силы час или полтора…

Любовь с первого взгляда – и до последнего вздоха?

– А что, если да? – ответил Антон, и у Зои вдруг душа ушла в пятки. Потому что тон молодого человека был такой…

Такой серьезный.

Возникла заминка, и Зоя вдруг ощутила, в какой небывалой ситуации она оказалась: с подвернутой ногой, на руках незнакомого очаровательного шаромыжника, с которым она тем не менее успела нацеловаться, из рассеченной губы которого текла кровь – и который, судя по всему, только что сделал ей предложение.

Или она поняла все не так?

– А почему бы, собственно, и нет! – ответила Зоя и снова стерла каплю свежей крови, которая продолжала сочиться из уголка губы Антона. – Если ты обещаешь мне, что всю жизнь будешь, как и сейчас, на руках меня носить, то я согласна.

И услышала в ответ:

– Да, я обещаю.

Такси в итоге никто так и не вызвал. И вместо того, чтобы отправиться домой, где ее ожидал строгий отец, профессор и заведующий кафедрой, а также мягкий диван и холодный компресс для лодыжки, Зоя весь вечер и даже часть жаркой летней ночи провела на городской набережной с Антоном.

Сидя на скамейке под большой старой липой, глядя на медленно текущую реку, они говорили, говорили и говорили…

И целовались, целовались, целовались.

Удобно устроившись на скамейке, облокотившись о плечо Антона, Зоя ощущала, что была все эти незабвенные часы счастлива так, как никогда в жизни.

Потом они немного прогулялись по залитой светом изогнутых фонарей, заполненной праздношатающимся народом набережной – несмотря на поздний час, людей было полно.

Лодыжка еще давала о себе знать, но вывиха точно не было: это Зоя как студентка второго курса меда могла сказать с уверенностью.

Хотя то, что нога почти не болела, она объясняла тем, что там, на лавочке, очаровательный шаромыжник колдовал над ее лодыжкой, осторожно разминая и поворачивая ее то туда, то сюда, в результате чего боль вдруг куда-то ушла.

То ли мануальная терапия, то ли великая сила любви.

В том, что она влюбилась в очаровательного шаромыжника, Зоя уже не сомневалась – причем произошло это, вероятно, в момент их знакомства.

Ну, или самое позднее на балконе в спальне родителей Павлика.

Ах, ну конечно, Павлик…

О нем Зоя думала отстраненно, как о том, что не имело для нее значения. Она ведь никогда не представляла его в роли своего жениха и тем более мужа, а вот как было с самим Павликом?

Но думать об этом ей совершенно не хотелось, потому что рядом с ней был ее очаровательный шаромыжник. Ну да, никакой не шаромыжник, как выходило, но очаровательный, это был факт неоспоримый.

Ее очаровательный шаромыжник – и только ее.

– Хочешь мороженого? – спросил ее Антон во время их волшебной прогулки по набережной – и в самом деле, несмотря на то, что давно наступила ночь, неподалеку, около массивной гипсовой беседки в пышном советском стиле, шла бойкая торговля мороженым с передвижного лотка.

Антон вернулся к ней с огромным мороженым, по причине летней жары уже начавшим таять, и с большим воздушным шаром в виде сердца.

– Вот, бери, – сказал он, держа в одной руке сразу два мороженых, – можешь сама выбрать, какое хочешь.

– А шарик-то откуда ты взял? – спросила в волнении Зоя, и молодой человек признался:

– Выменял у одного карапуза, с разрешения его родителей, на солидную порцию пломбира. Вот, оно для тебя, мое пылающее сердце!

Он протянул ей воздушный шар, но Зоя, мороженое которой накренилось в этот ответственный момент, отвлекалась и не успела взять из рук Антона веревочку. Тщетно она пыталась схватить уплывающее в ночную высь большое красное сердце.

Эта оплошность отчего-то ужасно огорчила Зою, она даже расплакалась, а Антон, прижав (насколько это было возможно с тающим мороженым в руке) к себе девушку, со смехом заявил:

– Ну что ты, не стоит! Мое пылающее сердце по-прежнему здесь, а не во тьме ночной!

Прижавшись к груди молодого человека, Зоя в самом деле слышала его гулкое сердцебиение, но все равно ей отчего-то было невыносимо горько.

– Не стоит плакать, прошу тебя.

Зоя в самом деле разревелась, и Антону пришлось утешать ее. Внезапно волшебство летней ночи, как воздушный шарик в виде сердца, куда-то улетучилось, и Зоя почувствовала, что ей делается зябко.

И река, та самая, в рукаве которой на дальнем пляжике в районе дач нырнула и не вынырнула мама, несла свои воды мимо них, и кто знает, может, пылающее сердце, которое подарил ей очаровательный шаромыжник, тоже найдет упокоение в темных водах.

О чем это она, собственно, думает?

– Отведи меня, пожалуйста, домой, – попросила Зоя, опираясь на руку своего спутника, – мне отчего-то холодно…

Очаровательный шаромыжник разволновался:

– Да ты вся дрожишь! Извини, глупая была идея идти на набережную. Хоть и тепло, но все равно ветрено. А я еще и мороженое купил, идиот…

– Спасибо, оно очень вкусное! Ты выбрал именно то, которое я люблю, малиновое с орехами… Ой!

Неловко взмахнув рукой, Зоя выронила мороженое из вафельной трубочки на асфальт, и малиновый шарик, распластавшись, в призрачном янтарно-мертвенном свете изогнутого фонаря, над которым роились ночные бабочки и мошки, превратился в кровавое пятно.

– Какая я неловкая! – потрясенно воскликнула Зоя и зарыдала.

Антон, явно озадаченный ее сильной реакцией на этот пустяк, засуетился, собрался купить ей новое мороженое, но Зоя отказалась.

Нет, ей не новое нужно было, а то, что кровавой кляксой растекалось по асфальту, привлекая к себе армаду пронырливых муравьев.

Но ни старое мороженое, ни улетевшее пылающее сердце вернуть было нельзя.

Как нельзя было вернуть маму, которая нырнула в реку и не вынырнула – во всяком случае, живой…

И отчего она так упорно думает об этом?

– Ты можешь идти? Точно можешь? Нет, давай я все-таки вызову такси? Тебе ведь далеко отсюда?

Очаровательный шаромыжник прикладывал максимум усилий, чтобы Зоя чувствовала себя комфортно, но от этого было только горше.

И дело было отнюдь не в нем, а в ней. В ее прошлом, настоящем и, вероятно даже, будущем.

Понимая, что сводит своим поведением молодого человека с ума, Зоя, взяв себя в руки (однако продолжая чувствовать в душе странную, невесть откуда взявшуюся тревогу, засевшую там тупой иглой), произнесла:

– Ну, тут недалеко вообще-то. Не знаю, ходит ли маршрутка. Сейчас ведь около полуночи?

Антон, бросив взгляд на мобильный, объявил:

– Почти половина третьего.

Запаниковав, Зоя заявила, что ей надо немедленно домой. Мобильный она на вечернику не взяла, потому что в сарафане, который она надела, карманов не было, а сумочку брать не стала, решив, что все равно самое позднее к одиннадцати будет дома.

О чем и сообщила отцу.

Да, маршрутка уже больше не ходила, свободное такси пьяная парочка увела у них прямо из-под носа, а ехать вместе с ними ужасно не хотелось, и тогда Антон снова взял Зою, которая почувствовала, что ужасно устала и нога ее все же болит, на руки.

– Я же обещал, что буду носить тебя все время на руках, так что выполняю свое обещание, – заявил он. – Ну что, прокачу с ветерком!

Он не просто донес ее до дома, но бóльшую часть пути даже бежал или уж точно очень быстро шел, так, что в ушах Зои действительно свистел ветер. Она, кажется, даже прикорнула у него на груди, отчего-то вообразив, что это путешествие в объятиях очаровательного шаромыжника будет длиться вечно.

Но ничего не длится вечно: шарик-сердце улетает в ночное небо, мороженое тает на асфальте, становясь добычей муравьев, а мама…

Мама ныряет и не выныривает – живой.

Напуганная неприятным воспоминанием о смерти мамы, которое пришло к ней во время короткого сна, Зоя вздрогнула от ужаса и открыла глаза – они были у ее дома.

До нее донеслось тяжелое дыхание Антона, и девушка виновато произнесла:

– Извини, что тебе пришлось так надрываться. Ты устал?

Ну да, протащил ее на себе пару километров от набережной до дома – конечно, устал. Дюймовочкой она, как ни крути, не была, и очаровательный шаромыжник, невзирая на свои спортивные кондиции, явно выбился из сил. А она даже не могла пригласить его к себе, чтобы выпить чаю: в три часа ночи на кухню квартиры, где ее ожидал встревоженный отец.

В том, что отец встревожен и наверняка не спит, Зоя, никогда не позволявшая себе подобных ночных эскапад, ничуть не сомневалась. Она даже видела окно кухни на шестом этаже, оно единственное среди прочих черных квадратов светилось в этот поздний час.

– Может, зайдешь? – предложила Зоя, которую Антон осторожно поставил на ноги. – Думаю, кофе предлагать в столь поздний час не стоит, но чай или сок?

Ну да, в три часа ночи на кухне с ее сходящим с ума от волнения отцом-профессором.

Антон, поцеловав ее, произнес:

– Ну, теперь я в курсе, где ты живешь, это для первого свидания даже чересчур, не находишь?

В ответ Зоя сама поцеловала его и прошептала молодому человеку на ухо:

– А раз знаешь, то приходи завтра!

Антон усмехнулся:

– Точнее, уже сегодня, хотела ты сказать? Это не окно твоей квартиры там единственное светится? Потому что там только что кто-то во двор выглядывал. Лучше мне сейчас не подниматься с тобой. Ты ведь мне позвонишь?

Девушка кивнула, и очаровательный шаромыжник, поцеловав ее, исчез в ночи.

И только открывая кодовый замок подъезда, Зоя сообразила – она ведь даже не узнала номер его телефона!

Она обернулась, но было уже поздно – ее спутника нигде не было.

Она потеряла его, как улетевший воздушный шарик – пылающее сердце. Как упавшее мороженое.

Как лишилась мамы…

Двери лифта с неприятным скрежетом распахнулись, а Зоя все размышляла о том, что придется звонить в квартиру, потому что ключ она с собой не взяла, уверенная, что вернется не позднее одиннадцати.

Однако отец, всклокоченный, в малиновом халате, поджидал ее прямо на лестничной клетке.

Ничего не говоря, он схватил ее за руку и втащил в раскрытую дверь квартиры, которую захлопнул резко, с гулким стуком.

– Папа, извини, что задержалась, но вечеринка так долго шла, что я потеряла счет времени. Павлик проводил меня до дома, так что не волнуйся, – начала Зоя и осеклась, потому что в коридор квартиры из кухни вышел бледный, трясущийся Павлик.

Завидев Зою, он плаксиво заявил:

– Господи, если бы ты знала, рыбка моя, как мы все извелись! Тебе даже позвонить было нельзя, потому что ты свой мобильный не взяла! С тобой все в порядке?

Зоя молчала, наблюдая за отцом, который сверлил ее взором. Наконец, Игорь Борисович произнес зловещим тоном:

– И кто этот хлыщ, что обслюнявил тебя прямо около нашего подъезда? Я все прекрасно из окна кухни видел!

Зоя поняла, что Павлик, прискакавший к ней домой, уже наверняка успел поведать отцу кошмарные истории о своем непутевом троюродном братце и подготовил почву для ее приема.

– Думаю, Павел тебя уже по этому поводу просветил и мое мнение тебе не требуется? – спросила Зоя. – От себя добавлю, что это твой бывший студент и он сдавал тебе экзамен.

Ну да, и получил за это твердый «трояк».

– Да мне за эти годы тысячи людей экзамен сдавали, дочка! – прогрохотал отец. – И этого хлыща я не помню, значит, один из общей массы. Наверняка тогда завалил!

Зоя саркастически ответила:

– Нет, получил свой заслуженный «трояк». А это, согласись, папа, не такое уж и маленькое достижение.

Павлик, включаясь в разговор на правах жениха и будущего члена семейства, с явно деланым, театральным вздохом заявил:

– Я уже Игорю Борисовичу поведал, кто на тебя глаз положил. Увы и ах, мой троюродный брат, но от родственников ведь не отрекаются, какими бы непутевыми они ни были. А Антон, к большому сожалению, именно из таких. Рыбка моя, ты наверняка устала. И как твоя ножка?

Павлик подошел к ней с явным намерением поцеловать, но Зоя, отстранившись, заявила:

– Вот только давай не будем делать вид, что все хорошо. И вообще, на лестнице я упала из-за тебя. Ты наплел мне небылицы про Антона, Лику и их роман, а ведь все далеко не так, ты сам в курсе!

Да, судя по нервной судороге и бегающим глазкам, Павлик был очень даже в курсе.

Однако отца уже сумел взять в оборот, поведав ему невесть что.

– Ну, рыбка моя, ты устала, тебе надо отдохнуть. Уже так поздно! Мы же с ума сходили. Ты непонятно где и с кем…

Зоя холодно ответила:

– Ты что, не знаешь номера мобильного своего троюродного брата? Если ты так беспокоился, взял бы и позвонил ему, раз до меня дозвониться не в состоянии! Телефон у Антона был с собой, и никто ему не трезвонил!

Глаза Павлика снова забегали, и Зоя поняла: ну да, номер ему, естественно, известен, однако в планы ее незадачливого жениха вовсе не входило куда-то звонить и кого-то предупреждать. Наоборот, надо было накалить ситуацию, и чем позднее Зоя заявилась бы домой, тем лучше.

– Понимаю, мой юный аспирант-интриган! – заявила в сердцах Зоя. И как такое могло быть: знала Павлика уже столько лет, а оказалось, что он сволочь!

Может, потому что он действительно любит ее?

Даже если так – она его не любила. И никогда уже не полюбит. Потому что полюбила она другого: его троюродного брата, очаровательного шаромыжника Антона.

И ей стало вдруг жалко Павлика.

– Извини, я не хотела… – сказала девушка примирительно. И, обращаясь к отцу, добавила:

– И ты меня тоже извини, папа. Да, я повела себя глупо и эгоистично, но я совершенно потеряла счет времени. Потому что влюбленные часов не наблюдают.

Отец оторопело уставился на нее, а Павлик плачущим голосом провозгласил:

– А что, если бы с тобой что-то нехорошее случилось, рыбка моя? Мой троюродный брат – крайне опасный человек!

Мотнув головой, Зоя заявила:

– Думаю, что это его троюродный брат – крайне опасный человек! Который врет, сочиняет небылицы и намеренно настраивает людей против Антона.

– Кто такой Антон? – произнес отец, который, по всей видимости, так и не знал имени того, с кем Зоя провела все эти последние часы.

Самые упоительные часы ее жизни.

– Игорь Борисович, так и зовут этого Кравцова, моего троюродного брата, о котором я вам рассказывал. Ну, который в самом деле ваш бывший студент. Завалил сессию, был отчислен. Жуткий типок, даром что мой родственник, правда, дальний!

Ну да, Павлик, пудря ее отцу мозги, даже имени своего «жуткого дальнего родственника» не упомянул, титулуя Антона только по фамилии.

Зоя поняла, что наступил час поведать правду. Всю правду. Да, она боялась, трусила, страшилась, но оттягивать не имело смысла.

– Папа, Антон – это человек, которого я люблю. И который, в этом я не сомневаюсь, тоже любит меня. И за него я намерена в скором будущем выйти замуж!

Воцарилось внезапное гробовое молчание, нарушаемое только тиканьем часов на стене.

Павлик засопел, явно намереваясь заплакать. Ну да, его было жаль, но любовь, выходило, жестокая штука. Там, где одни купались в счастье, другие тонули в боли.

Тонули… как мама тогда на дачном пляжике: нырнула и не вынырнула…

Во всяком случае, живой.

Пока Павлик, то ли работая на зрителя, то ли в самом деле выказывая подлинные чувства, сопел и фыркал с подозрительно красными глазами, отец воскликнул:

– Дочка, ты что, выходишь замуж за какого-то проходимца? Не за Павла?

Зоя, понимая, что жребий брошен и отступать уже некуда, просто ответила:

– Да, папа. Только он не проходимец, а человек, которого я люблю.

Отец в явной растерянности протянул:

– Одно другого не исключает, дочка. Но не надо спешить! И вообще, как ты можешь выходить замуж в двадцать лет, когда только учебу начала! У тебя карьера только-только начинается, зачем тебе замужество, к тому же с бухты-барахты? А что, если дети пойдут? Сначала заверши образование, защити диссертацию…

Ну да, если бы она заявила сейчас отцу, что намерена выйти замуж за Павлика, то родитель, крайне довольный фактом этого династического брака, бросился бы дочь поздравлять и уж точно не стал бы ее отговаривать.

Дело было, конечно, не в раннем браке, а в том, с кем она собиралась его заключить.

Она и собиралась: не с Павликом, а с Антоном.

Зоя, взглянув на отца, поняла, что сделала первый шаг, после которого нельзя не сделать и второй. Кто сказал «а», должен сказать и «б». И, вероятно, даже и «в», и «г», и «д».

Она и сказала.

После короткой паузы Зоя произнесла:

– Папа, никакой карьеры не будет. И диссертации тоже не будет, ни кандидатской, ни тем более докторской. И учебы в меде не будет. Потому что я для медицины не создана. Это не твоя вина, но и не моя тоже. Я в ближайшие дни подам на отчисление. Я не хочу становиться врачом и не стану им. Пожалуйста, извини.

Она ведь в самом деле сказала это – наконец сказала!

То, чего она так боялась все эти дни, недели, месяцы, да что там, годы, было облечено в слова, обращенные к отцу.

Этой напряженной июльской ночью. Не самое подходящее время, но лучше поздно, чем никогда.

Даже в половине четвертого утра.

Отец, явно потрясенный ее словами, с дрожащими руками, стоял и смотрел на Зою. Девушка подошла к нему, желая обнять его, но профессор, резко отшатнувшись и так ничего и не ответив, прошел в свою комнату и закрыл дверь.

На этот раз без гулкого хлопка, отчего было еще страшнее.

Зоя услышала поворот ключа в замке – отец никогда не запирал дверь. Никогда – до этого самого раза.

Павлик же, придя в себя, посыпал словами.

– Рыбка моя, не волнуйся, это пройдет. Это у тебя наваждение, мой троюродный братец умеет вскружить голову. Ну да, смазливый, ладный парниша, у которого к тому же язык отлично подвешен, с определенным романтическим шармом, но не пара он тебе, не пара! Ясно, что ты в него влюбилась, но это ненадолго. В него все влюбляются, но в итоге, убеждаясь, какой он мерзавец, так же быстро теряют к нему интерес. Я тебя не осуждаю за то, что ты влюбилась. К тому же он весьма опытен в общении с женским полом. Ну, и как я тебе уже говорил, не только и женским. Он у нас мальчик не промах, никогда своего не упустит. Я в этом плане с ним соперничать не могу, он наверняка пленил тебя своим сексуальным, так сказать, багажом, но это ведь все наносное. Тебе нужен человек, который тебя любит и всегда будет с тобой, на которого ты сможешь положиться.

Не в состоянии выносить этот водопад высокопарных, лживых фраз, Зоя взглянула на Павлика.

– То есть, хочешь сказать, такого, как ты?

Молодой человек, не расслышав сарказма в ее словах, горячо подтвердил:

– Да, именно так и есть, рыбка моя! И пусть я не такой красавец, природа не особо одарила, и в плане интимных отношений я, признаюсь, не такой ушлый, как мой троюродный братец, но дело ведь не в этом!

Зоя, пристально глядя на Павлика, который говорил все быстрее, покрываясь багровыми пятнами, испытала к нему то чувство, которое женщина к мужчине испытывать никогда не должна.

Чувство жалости. Причем жалости, обильно приправленной презрением. И от этого она ощутила себя еще более виноватой.

Зоя тихо произнесла:

– Да, ты прав, дело не в этом. А в том, что я тебя не люблю, я люблю твоего троюродного брата. И изменить тут уже ничего нельзя.

И, помолчав, добавила, словно подводя итог:

– Да, нельзя.

Павлик судорожно зарыдал, и Зоя долго еще отпаивала его на кухне чаем. Он все говорил, говорил и говорил, пытаясь все изменить, но Зоя даже не слушала его, только механически совершала те или иные действия: ставила чайник, подавала сахар, пододвигала вазочку с печеньем.

В мыслях же она была далеко – хотя, если уж на то пошло, не так уж чтобы очень. Она снова и снова переживала волшебные часы на набережной с Антоном.

Но все завершалось одинаково: шарик улетал в небо, мороженое кровавой кляксой расплывалось на асфальте, а река продолжала дальше нести свои волны.

Река, в которую нырнула, но так и не вынырнула мама.

– Рыбка моя, ты должна понять, что все, что я делаю, это только для тебя! Ну да, я сказал и сделал вещи, которые при обычных обстоятельствах были бы не в порядке, но обстоятельства же совсем не самые обычные! Рыбка моя, речь идет о нашей с тобой совместной жизни…

Заметив, что за окном уже начинает светать и короткая летняя тьма уступает место серо-сизому утру, Зоя, зевнув, поняла, что не спала уже почти сутки.

Сутки, за которые ее жизнь переменилась радикальным образом.

Самым радикальным.

– Рыбка моя, давай сходим с тобой в кино, там новый отечественный блокбастер вышел. Ну, или на любовную комедию, если хочешь. Или и на то и на другое. Ну, скажи же что-нибудь, рыбка моя…

Зоя взглянула на сморщенную физиономию Павлика. Нет, человек он неплохой, вероятно, даже хороший. И его жене с ним очень повезет – только вот она сама не намеревалась становиться таковой.

Еще бы, будущий профессор, доктор медицинских наук, быть может, академик, заведующий кафедрой, декан или даже ректор.

Или важная шишка в областном министерстве здравоохранения. Или даже в столичном.

Может, вообще министр здравоохранения!

Не суждено ей сделаться мадам министершей, не суждено. Но по этому поводу Зоя не испытывала ни малейшего разочарования.

Она любила не Павлика, а Антона: все было так просто.

Очень просто.

Может, даже слишком просто?

Конечно, она разбила сердце Павлика – или не сердце, а честолюбивые планы.

Ничего, веничком сметет осколки в совок, разложит в нужном порядке и склеит «Моментом». И жизнь заблистает новыми красками – только уже без нее.

Да, Зое было жаль Павлика, и поступила она с ним некрасиво, но разве она могла что-то поделать? Да и девушкой Павлика она никогда не была, и он это прекрасно знал.

Она нашла свою любовь, и Павлик сделает то же самое.

Или нет?

Молодой же человек не унимался:

– Ну, рыбка моя, скажи же, прошу тебя, что-нибудь! Не молчи! Не может же быть, что ты ничего не хочешь мне сказать!

Зоя поняла, что спрашивать у Павлика номер мобильного Антона было бы верхом цинизма. Ничего, узнает как-нибудь иначе.

Да и Антон в курсе, где она живет. А ей известна его фамилия: Кравцов. Город у них не такой уж и большой, хоть и областной центр: отыщет.

– Ну, рыбка, неужели ты ничего не желаешь мне сказать?

В глазах Павлика светилась надежда, и Зоя, вздохнув, глотнула из чашки остывшего несладкого чая. За окном уже окончательно рассвело. Начинался новый день.

Первый день ее новой жизни.

– Не называй меня больше «рыбка моя», хорошо?

Антон сам нашел ее – Зоя как раз возилась на кухне, по-прежнему не чувствуя усталости: Павлика она в итоге выпроводила, заверив его, что они останутся друзьями, – и самое смешное, что они и были друзьями, ничего более!

Отец, выйдя из своей комнаты, даже не пожелал ей доброго утра, решив, вероятно, игнорировать дочь-предательницу.

Интересно, что ранило его больше: ее расставание с Павликом или то, что она отказалась посвящать себя медицинской стезе?

Сама же Зоя вела себя как ни в чем не бывало: мило приветствовала отца, сказала ему, что приготовила сырники с большим количеством специй (отец так любил, жалуясь, что иначе ничего не чувствует и словно картон жует), и оставила его одного на кухне готовить себе кофе (делал он это всегда сам). Уже из коридора увидела, как отец, поколебавшись, все же взял один сырник, а потом и второй.

У девушки отлегло от сердца. Ну да, папа будет сердиться и пенять ей, вероятно, до конца жизни. Ну ничего, в итоге ему придется смириться с тем, что медиком она не станет. Не она первая из медицинской династии, кто решил идти своим путем, не она последняя.

А вот как быть с Антоном?

Едва она о нем подумала, как в дверь постучали. Вот именно, не позвонили, а постучали. Зоя, сразу сообразив, кто это, осторожно, стараясь не шуметь, отомкнула дверь и увидела на пороге улыбающегося очаровательного шаромыжника.

Ее очаровательного шаромыжника.

– Доброе утро, – прошептала она, – мне нужно полчаса, подождешь на улице? Извини, пустить к себе не могу, у нас тут несколько напряженная обстановка…

Но тут за ее спиной возник отец, жующий сырник. Узрев молодого человека и едва не поперхнувшись, Игорь Борисович заявил:

– Полагаю, вы и есть этот самый… Артем!

– Антон, папа, – произнесла как можно нейтральнее Зоя, отмечая, как обычно самоуверенный молодой человек растерялся. – Антон Кравцов.

Отец, мрачно дожевывая сырник, смотрел на стоящего на пороге Антона, а потом произнес:

– И вы у меня сдавали экзамен, и я даже поставил вам «тройку»? По хирургии?

Антон кивнул и сказал:

– Да, шесть лет назад…

Шесть лет назад – тем летом, когда мама нырнула и не вынырнула.

Профессор, продолжая сосредоточенно жевать, произнес:

– Ну-с, если уж заявились, то проходите.

Радуясь предложению отца, Зоя пропустила молодого человека в коридор и сказала:

– Есть сырники, правда со специями, как папа любит, могу предложить чай. А папа готовит потрясающий кофе. Вот, кухня у нас здесь…

Но отец, кивая в сторону своего кабинета, заявил:

– Шесть лет, конечно, срок большой, но если я поставил вам «тройку», то, стало быть, вы что-то знали. Так что проверим ваши остаточные знания, Артем…

Зоя шокированно заявила:

– Папа, ты не можешь устраивать Антону спонтанный экзамен по хирургии! Ты же сам понимаешь, что он не в состоянии сдать его и…

Очаровательный шаромыжник, мягко усмехнувшись, подошел к Зое, поцеловал ее на глазах отца в щеку и ответил:

– Думаю, Игорь Борисович имеет полное право устроить избраннику своей любимой дочери самый строгий экзамен.

И шепнул на ухо:

– Доверься мне, я с этим справлюсь. Я и не из таких ситуаций выкручивался.

И снова поцеловал ее.

– Ну-с, прежде чем вы облобызаете мою, как вы верно заметили, любимую дочку в третий раз, прошу пройти со мной в кабинет. Экзамен, обещаю, будет не такой уж и строгий, я же не зверь, в конце концов!

Тон, которым отец произнес это, не предвещал ничего хорошего.

Зоя взволнованно затараторила:

– Может, вам все же кофе сделать? Или хотя бы чаю? Или сырники принести?

Отец, закрывая за собой дверь кабинета, произнес:

– Ничего не надо. Как и жизненно важную процедуру колоноскопии, этот экзамен мы произведем натощак. Хотя можешь держать наготове валерьянку.

Это он так шутил.

– И не думай подслушивать под дверью, дочка!

Беседовали они больше часа, и все это время Зоя, придерживаясь указаний отца, не рискнула подслушать под дверью, сидела на кухне и в волнении слопала все приготовленные ею пикантные отцовские сырники: все оставшиеся девять штук.

Господи, ну почему так долго? То, что не было слышно ни криков, ни ругани, ни грохота сдвигаемой во время драки мебели, было безусловно хорошим знаком.

Но от тишины в кабинете отца мурашки шли по коже – от гробовой тишины.

Зоя снова вспомнила маму.

Набравшись смелости, она все же приблизилась к двери рабочего кабинета отца – и в этот момент она распахнулась, и на пороге появился Игорь Борисович.

– Так-так, дочка, – протянул он, хмурясь, – я же сказал тебе, подслушивать под дверью плохо.

И добавил:

– Ну что, валерьянка под рукой?

Сердце у Зои оборвалось. Ну да, конечно, отец-профессор разделал под орех Антона. Ничем хорошим все это обернуться не могло…

В этот момент из-за спины отца она увидела сияющую физиономию молодого человека, который ну никак не походил на того, которого только что разделали под орех. От сердца у Зои отлегло, а отец произнес:

– Ну что, а теперь самое время пить кофе. Кстати, и позавтракать неплохо. Так что ты там говорила насчет моих любимых сырников со специями, дочка?

Сырников, конечно же, больше не было, ведь она все их слопала.

Потом, уже гуляя с Антоном по парку, расположенному около дома, Зоя узнала от молодого человека, что тот с честью выдержал выпавшее на его долю испытание.

– Ну, вопросы он задавал, конечно же, будь здоров, хорошо, что у меня память хорошая, сумел выкрутиться. Ну а там, где не сумел, пришлось импровизировать!

– Это ты в анатомии импровизировал? – спросила, смеясь, Зоя, и Антон, поцеловав ее на глазах у всех, ответил:

– Ну, старик не только по анатомии вопросы задавал. Ой, извини, я хотел сказать, твой отец Игорь Борисович!

А затем, посерьезнев, произнес:

– Значит, твое решение уйти из меда уже принято и изменить его ничто не может?

Зоя, тряхнув волосами, заявила:

– Он что, подговорил тебя завести со мной разговор на эту тему? А ведь я думал, что ты поймешь меня, ты ведь сам из меда ушел!

Антон улыбнулся.

– Ну, он в самом деле на что-то подобное намекал. А если быть честным, даже прямым текстом сказал, что если я сумею убедить тебя продолжать обучение в меде, то тогда он сам нас благословит на совместную жизнь!

Зоя в волнении воскликнула:

– И что ты ответил? Только не говори, что согласился и принял его условия?

Молодой человек улыбнулся еще шире.

– Я ему ответил, что не против, чтобы он нас благословил, но ничего такого делать не буду.

Зоя, испытывая еще большее волнение, продолжила:

– Но я ведь его знаю, вряд ли он этим удовлетворился…

Антон, державший девушку за руку, поднес ее ладонь к лицу и нежно поцеловал.

– Ну, он ведь такой же упрямый, как и ты. Теперь мне понятно, в кого ты пошла. Нет, конечно, он этим не удовлетворился. Даже предложил заключить своего рода сделку, рассказывал, какая ты умница и отличница, мол, если бросишь медицину, это будет большая потеря!

Зоя нахмурилась, а молодой человек, прижав ее к себе, снова поцеловал.

– Ну, не сердись ты на него. Он поступает так, как на его месте поступил бы любой любящий родитель. Вероятно, и ты, и я. Представь, что наша дочка огорошила бы нас подобной новостью, как бы мы поступили?

Их дочка? То есть дочка Антона и ее самой?

Зоя поняла, что их дочку она назовет, конечно же, в честь мамы.

Только вот о чем это она думает…

– И что ты ответил на предложение заключить сделку? Надеюсь, отказался?

Антон, снова поцеловав ее ладонь, ответил:

– Конечно же, согласился! Ну, не дергайся ты так. Потому что если бы я отказался, то ни к чему хорошему это не привело бы. Я ведь не взялся морально тебя обрабатывать, только обещал, что поговорю. Что я и делаю…

Девушка не смогла сдержать обиды:

– Я-то думала, что ты на моей стороне, а ты, оказывается, переметнулся на его! И не пытайся переубедить меня, я приняла это решение давно, точнее, для меня это было с самого начала понятно, просто я жутко боялась признаться отцу…

Молодой человек серьезно ответил:

– Я и не намерен пытаться переубеждать, потому что прекрасно тебя понимаю. Да, я обещал твоему отцу, что поговорю с тобой, но не уточнил, о чем. И если ты приняла решение уйти из меда, то так тому и быть. Я свою миссию выполнил и завел с тобой разговор. Кстати, давай зайдем вон в то кафе?

Больше к этой теме они не возвращались, да им, собственно, было не до того. Долгий летний день, который, казалось, тянулся бесконечно, вдруг закончился, и они снова оказались у подъезда дома Зои, только на этот раз не в три часа ночи.

Они долго целовались, и Антон, наконец, оторвавшись от ее губ, произнес:

– А давай завтра поедем за город? Там у моих знакомых дачка имеется, а у меня от нее есть ключ. Мы можем с ночевкой, если хочешь. Ты ведь хочешь с ночевкой?

Сердце у Зои забилось, и она кивнула. Ну конечно, ведь не могло же все ограничиться поцелуями, однако им пришлось именно что ограничиваться, потому что отец во время летних каникул почти все время был дома, работая над научными публикациями.

– Там отличный пруд имеется, с пляжем…

При слова «пляж» сердце Зои ухнуло куда-то вниз. Нет, только не это.

Пляж, с которого мама отправилась в воду, нырнув и не вынырнув.

Антон же, ничего не заметив, продолжил:

– Я бы даже автомобиль мог попробовать раздобыть, но поедем на автобусе, так даже интереснее. Ты ведь согласна? Это в районе Чертовой балки…

Чертовая балка располагалась под городом, к счастью, в совершенно ином направлении. Очень далеко от того места, где когда-то находилась их дача, та самая, у реки с пляжиком.

С тем пляжиком, на который они втроем душным августовским днем отправились после дня рождения отца…

– Или ты не хочешь? – произнес, наконец-то заметив смену ее настроения, Антон. – Я сказал что-то не то? Извини, если ляпнул какую-то глупость. Или ты не хочешь за город?

Нет, хотела, очень хотела.

Поцеловав молодого человека на прощание, Зоя заверила, что это совсем не так, и, условившись, что он зайдет за ней в половине десятого на следующее утро, они расстались.

Едва она подошла к подъезду, как сбоку, из глубокой тьмы, вынырнула сгорбленная фигура, в которой Зоя узнала Павлика.

Павлика, о котором за эти упоительные, полные небывалого счастья часы она не подумала ни разу.

Интересно, он слышал, о чем они только что говорили? И, главное, видел, как они целовались под фонарем?

Судя по всему, да.

– Добрый вечер, рыбка моя! – произнес он трагическим шепотом. – Знаешь, как долго я тут околачиваюсь, ожидая твоего возвращения?

Чувствуя себя крайне неловко, более того, ощущая вину, Зоя сказала:

– Извини, что заставила тебя ждать, но мы с тобой, если уж на то пошло, о встрече не договаривались…

Звучало, конечно же, не самым приятным образом, но ведь так и было.

Павлик, как и все остальное, как и обучение в меде, остался в далеком прошлом.

Как и смерть мамы?

Ее незадачливый жених продолжил высокопарно:

– Рыбка моя, ты разбила мне сердце и, судя по всему, хочешь разбить мне и жизнь! О, если бы ты знала, как мне тяжело!

Наверное, он даже ничего не сочинял и не утрировал, Павлику действительно было тяжело, но что она могла поделать?

Вернуться к нему?

Он явно ожидал, что Зоя пригласит его к себе в квартиру, но этого она не желала. Потому что тогда Павлика с кухни не выковырять.

– Извини, что так вышло…

Зоя имела в виду не то, что ему пришлось так долго ждать ее, а то, что она бросила его.

Хотя можно ли за это извиняться – и могла ли она рассчитывать на то, что Павлик эти извинения примет?

Вероятно, нет.

– Он теперь тебя за город приглашает, в Чертову балку! – продолжил Павлик. – Он туда все свои трофеи свозит, чтобы потом оттрахать!

Вздохнув, Зоя произнесла:

– Ты что, снова выпил? Не стоит тебе…

Молодой человек, заплакав, попытался прижаться к ней, и Зоя даже позволила ему сделать это. По-матерински поглаживая его по растрепанной голове, она слушала его причитания:

– Не пара он тебе, рыбка моя, не пара! Не сделает он тебя счастливой. Как никого не сделал. Ну, проведете вместе несколько счастливых дней, потрахаетесь, а потом все закончится. Нет в нем постоянства, в отличие от меня!

Отодвинув хнычущего Павлика в сторону, девушка произнесла:

– Спасибо за твое компетентное мнение, но разреши мне самой решать, как поступать. Я уже совершеннолетняя.

– И это же он надоумил тебя мед бросить, ведь так? Он сам бросил и хочет, чтобы и ты так же поступила! Вот видишь, как он дурно на тебя влияет…

Слушать эти причитания было выше сил Зои, и она ответила:

– Решение уйти из меда я, к твоему сведению, приняла самостоятельно и уже давно. И никто к нему меня не склонял, а, наоборот, все пытались отговорить, в том числе и твой троюродный брат…

Павлик заявил:

– Никакой он мне больше не троюродный брат! Чтоб он сдох!

Зоя, развернувшись, подошла к подъездной двери.

– Рыбка моя, извини, просто вырвалось! Ну зачем он тебе? Понимаю, с ним приятно, он такой очаровательный, этот шаромыжник! До добра это все не доведет, уж поверь мне. Потому что нужен тебе такой, как я!

Открывая дверь, Зоя ответила:

– Поверь, я сама знаю, кто мне нужен. И также я знаю, что никакое счастье не длится вечно. И надо им пользоваться, пока оно у тебя есть. И наслаждаться им. Иначе все может очень быстро завершиться.

Она снова подумала о маме, поймав себя на мысли, что пока была вместе с Антоном, о произошедшей трагедии не вспоминала, хотя обычно делала это много раз в течение дня.

Павлик продолжал что-то бубнить, однако Зоя, не слушая его, закрыла дверь перед самым его носом.

А затем быстро взбежала по лестнице наверх и, оказавшись в квартире, произнесла:

– Добрый вечер, папа. Не мог бы ты взять Павлика на себя, потому что он сейчас сюда заявится? Говорить с ним выше моих сил.

В дверь квартиры резко позвонили.

Дачный автобус (автомобиль заполучить так и не удалось), который, тарахтя, вез их в направлении Чертовой балки, был наполовину пуст: все те, кто желал поработать во саду ли, в огороде, отправился туда намного раньше. Восседая на заднем сиденье, Антон и Зоя, не замечая ничего и никого вокруг себя, ворковали и целовались. Они даже не услышали, как объявили конечную.

А потом они наперегонки отправились в эту самую Чертову балку, где, хохоча, сновали по редкому лесу, все время продолжая целоваться. Наконец, они вышли к озеру, на берегу которого было достаточно большое количество загорающих.

Зоя резко остановилась, потому что на нее нахлынули жуткие воспоминания. Нет, местное небольшое озеро никак не походило на реку, в которую мама нырнула и не вынырнула, но все же…

Но все же с тех пор она не купалась ни в одном открытом водоеме.

Антон, заметив ее колебания, произнес:

– Все точно в порядке?

Непроизвольно взяв молодого человека за руку, Зоя ответила:

– С тобой да. С тобой, Антоша, всегда все в порядке!

Она назвала его Антошей?

И все же она долгое время опасалась заходить в озеро, словно зачарованная, глядя в его зеленоватые – как и тогда! – воды. Зоя пробовала ногой воду, чувствуя, как на пальцы накатывают ленивые теплые волны и наблюдая за Антоном, который рассекал озеро уверенными, быстрыми движениями.

– Ну что же ты, не хочешь? Тут так приятно! – сказал он, подплывая к ней и вдруг обрушивая на нее каскад брызг.

Оказавшись с головы до ног мокрой, Зоя решилась и зашла в воду, которая по температуре была как парное молоко.

Сердце у нее билось все сильнее.

– Ну, поплыли вон к тому островку? – Антон кивнул на заросший соснами крошечный участок суши посреди озера. – Давай кто быстрее!

И, не дожидаясь ее ответа, он ушел с головой под воду.

Шла секунда, вторая, третья, а молодой человек все не всплывал. Зоя, твердо стоя на бархатистом илистом дне, с ужасом вдруг осознала, что ее трясет – правда, не от холода в этот жаркий солнечный летний день, а от ужаса.

Потому что если он немедленно не всплывает, то она закричит.

Черноволосая голова Антона, разрезая гладь озера, появилась на поверхности, и он уверенными движениями поплыл к островку.

Обернувшись и заметив, что Зоя все еще стоит по грудь в воде, он крикнул:

– Ну что же ты? Или думаешь, что не сумеешь меня догнать? Конечно же, догонишь!

Решившись, Зоя осторожно погрузилась в воду по шею, не рискуя, однако, нырять. Все, что угодно, только не это.

Не это.

Она осторожно, словно не в воде, а в расплавленном хрустале, подплыла к лежавшему на спине Антону. Тот, перевернувшись, улыбнулся и схватил ее под водой за руку.

Зоя отчаянно закричала, да так, что на ее вопль обернулись прочие купающиеся.

Дернувшись, Антон произнес:

– Извини, не хотел тебя пугать. Извини меня, пожалуйста…

Понимая, что ведет себя неадекватно, Зоя ответила:

– Нет, это ты меня извини. Все в порядке, все в полном порядке…

Хотя все в порядке не было, потому что ей так хотелось выйти из воды. Пересилив себя, она заставила себя совершить противоположное – девушка размашистыми гребками направились к островку. Оставляя Антона у себя за спиной.

– Вот ведь не догонишь! – крикнула она, обернулась – и увидела, что Антона рядом нет. Запаниковав, Зоя замахала руками. Куда же он делся?

Нырнул и не вынырнул?

В этот момент, фыркая, молодой человек, подобно юному киту, всплыл рядом с ней и, умудрившись чмокнуть девушку в щеку, произнес:

– Вот ведь догнал! Ну что, теперь наперегонки?

Первым к островку приплыл, конечно же, он, но и Зоя, заставив себя не думать о плохом, безвозвратно оставшемся в прошлом, почти нагнала его.

Они оплывали островок с соснами вокруг и оказались с его обратной стороны – и у Зои на мгновение перехватило дыхание.

Там имелся пляжик, точно такой же, с которого мама тогда отправилась в реку.

Чтобы нырнуть и не вынырнуть.

Ну, вероятно, пляжик был все же другой, и это просто ее воображение заставило его представить точно таким же, как и тот, на реке в дачном массиве, но одной мысли об этом хватило, чтобы снова запаниковать.

– Айда туда! Полежим на солнышке, на песочке…

Антон через несколько мгновений уже был на пляжике. Выходя из воды, крикнул, махнув рукой Зое:

– Тут хорошо, правда, комаров до ужаса! Ух, они из леска летят. Понятно, почему тут никого нет. Ух, ух, ух…

И он снова бросился в воду, уйдя в нее с головой.

Секунда, вторая, третья, четвертая, пятая. Зоя в ужасе закричала во весь голос:

– Антоша!

Молодой человек всплыл около нее и, отряхиваясь, заявил:

– Нет, не получится у нас целоваться на уединенном пляже, там комары да мошки, причем просто в невероятных количествах. Ну что, поплывем теперь обратно?

На этот раз первой к берегу пришла Зоя. Стремглав выбежав из воды, она бросилась на песок, повернувшись так, чтобы озера видно не было.

Антон, с которого стекала вода, лег рядом с ней и влажными губами поцеловал ее.

– Согласись же, что просто великолепно? Это лучший день в моей жизни…

Если бы не озеро и не вода, то и ее тоже.

Однако поцелуи с Антоном позволили ей забыть о терзавших ее страхах, и, наконец, высохнув и собравшись, испытывая легкое чувство голода, молодые люди отправились с озера прочь.

Перекусив в шашлычной, расположенной неподалеку, они немного побродили по Чертовой балке, а потом Антон, привлекая к себе Зою, произнес:

– Ну что, зайдем на дачу?

На его лице сияла улыбка, и Зоя понимала, что на даче они явно не грядки будут пропалывать и не деревья окучивать.

А займутся любовью.

Но к этому она не просто была готова – она сама жаждала этого.

Заняться любовью с человеком, который за эти дни стал для нее важнее всего на свете.

Поплутав по дачному кооперативу, они вышли наконец на нужную улицу – Ромашковую. Антон все всматривался в дома, пытаясь понять, какой им нужен. Зоя же была крайне рада, что он не привел ее к нужному домику быстро и уверенно, ведь это означало бы, что там он бывал регулярно.

Причем каждый раз со своими новыми трофеями.

Именно в этом пытался убедить ее Павлик. А выходило, Антон и сам не был в курсе, какой точно дом ему требовался.

Вертя ключ с биркой, он произнес:

– Посмотри, это тринадцать или восемнадцать? Или вообще девятнадцать?

В девятнадцатом доме их встретила злющая крошечная собачка, в восемнадцатом, под большими фруктовыми деревьями, были расставлены столы и шло веселое застолье.

Остался только тринадцатый.

Подойдя к зеленой калитке, Антон произнес:

– Ну да, это должно быть здесь. Я тут всего один раз был, да и то уже давно…

Зоя напряглась. Значит, все же был.

– Помогал тогда мебель перевозить. Ну да, точно, помню эту красную крышу…

Он открыл калитку и пропустил вперед Зою. Они прошли к небольшому, но уютному двухэтажному домику с красной крышей и, едва оказавшись внутри, принялись дико целоваться.

А потом буквально упали на диван, стоящий там же, на первом этаже. Они забыли обо всем, что происходило вокруг них, если вообще происходило. Наконец, молодой человек прошептал:

– Если ты не хочешь, если для тебя все идет слишком быстро…

Требовательным жестом привлекая его к себе, Зоя закрыла его рот поцелуем.

Абсолютно нагие, они любили друг друга прямо там, на диване чужой дачи, даже не прикрыв входную дверь. Зоя поняла – да, Антон был прав, это самый лучший день не только в его, но и в ее жизни.

Остановись, мгновенье!

Внезапно тишину, наполненную только тяжелым дыханием, сладкими стонами и звуками поцелуев, прорезал громкий автомобильный гудок. Потом еще один и еще.

Приподняв голову, Антон произнес:

– И кто там только сигналит, честное слово! Выезд кто-то, что ли, заблокировал? Никакого автомобиля ведь на улице, когда мы шли, не было…

И снова погрузился в негу любви.

Сигналы автомобильного клаксона повторились, сливаясь в неприятное гудение. Антон, поцеловав Зою, поднялся и подошел к окну, осторожно отодвинул в сторону занавеску в ромашках.

Не случайно же улица Ромашковая.

– Ну, не надо, не отвлекайся, возвращайся ко мне… – произнесла Зоя, любуясь своим нагим любовником со спины – тут Микеланджело с Донателло уж обзавидовались бы.

Неприятный звук снаружи не смолкал, и при таком аккомпанементе любить друг друга было действительно невозможно.

– Ну что там такое? – спросила девушка, лениво поворачиваясь на бок. – Какие-то разборки местных жителей?

Наконец, протяжный гудок смолк, сменившись, однако, рядом коротких, призывных.

Антон, подойдя к дивану, поднял валявшиеся на полу джинсы и стал их натягивать.

Зоя, дотронувшись до руки молодого человека, произнесла:

– Оставь их в покое, они разуберутся. Лучше возвращайся ко мне…

Антон, застегивая джинсы, хмуро произнес:

– Кажется, джип, который стоит около калитки и сигналит, мне знаком. Причем очень даже хорошо знаком. Я сейчас вернусь!

Не надев майку, он исчез, и Зоя принялась ждать. Наконец, ей это надело, и так как Антон не возвращался, она, ступив босиком на дощатый пол, подошла к окну, приподняла занавеску – и увидела стоящего на улице Антона. Тот, жестикулируя, вел с кем-то беседу у массивного черного джипа.

Этим кем-то был Павлик.

Впопыхах натянув сарафан, девушка выскочила из дачного домика и босиком по дорожке выбежала к калитке.

– …И ты мерзкий, гадкий уродец, который увел у меня любимую девушку, на которой я намеревался жениться и которая должна была стать матерью моих детей! – донесся до нее срывающийся от негодования голос Павлика.

Сам Павлик, всклокоченный, небритый, с красными глазами, стоял около джипа и отчитывал Антона, который, скрестив на груди руки и наклонив набок голову, слушал его с удивленным выражением лица, даже не пытаясь возражать.

Чувствуя, что ее охватывает злость, Зоя воскликнула:

– Странно, Павлик, что я об этом не знала! Ни о том, что ты намеревался на мне жениться, ни тем более что я должна была стать матерью твоих детей. Извини за праздное любопытство, но сколько беременностей ты для меня запланировал?

Павлик, повернув голову в ее сторону, заявил:

– Ах, понимаю, что помешал вашему траху! Ну да, мой братец полуголый, ты растрепанная. Что, голубки, я начал сигналить в самый ответственный момент?

Антон ничего не отвечал, а Зоя, выйдя через калитку на улицу, указала на открытую дверцу джипа:

– Уезжай немедленно! И как ты только нас нашел?

Павлик злорадно усмехнулся.

– Ну, несложно было, я же тебе говорил, что мой братец возит сюда своих многочисленных девиц, чтобы смачно оттрахать. Ну и не только девиц, как я тебе уже говорил!

Зоя, подойдя к тому, кто запланировал ее в жены и матери своих детей, отвесила ему пощечину.

Павлик, лицо которого скривилось, вдруг заплакал. Навзрыд, как ребенок. Антон же, тяжело вздохнув, произнес:

– Поверь мне, я сюда приехал во второй раз, а в первый раз был, чтобы помочь перетаскивать мебель. И никаким сексом на дачах я не занимаюсь, ни со своими девицами, ни тем более не с девицами. Это все чрезвычайно пылкое воображение моего троюродного братца…

Павлик тонким, срывающимся голосом завопил:

– Все он врет, рыбка моя! Не на этой даче, так на соседней! Спроси любого и каждого, они тебе подтвердят, что у него в постели перебывала куча народу обоего полу!

Антон снова вздохнул.

– Кажется, ты пытаешься приписать мне свои собственные разнузданные сексуальные фантазии. Но Зоя права, тебе лучше немедленно уехать!

Павлик, напрочь игнорируя его, произнес, обращаясь к Зое, жалобным тоном:

– Мы можем поговорить с тобой без его участия? Обещаю тебе, что когда мы поговорим, я уеду и оставлю тебя в покое, раз и навсегда!

Зоя, взглянув на Антона, кивнула, и тот, опять вздохнув, на этот раз намеренно громко, отправился по дорожке к домику. Обернувшись, он произнес:

– Только не верь тому, что он будет тебе обо мне плести, это все вранье!

Зоя и не думала верить.

Павлик же, задыхаясь, произнес:

– Ничего не вранье! Это он такого благородного рыцаря из себя строит. А на самом деле поганый развратник. Наверняка еще и с кучей венерических заболеваний. Вы хоть предохраняетесь, надеюсь?

Зоя прервала его глупые излияния.

– Если ты желал говорить наедине со мной об этом, то считай, что мы поговорили. Ты можешь возвращаться в город и оставить нас в покое.

Павлик, заявив, что это не так, принялся повторять то, что она уже слышала. Что он ее так любит. Что Антон ей не пара. Что на него нельзя положиться.

А потом отчебучил следующее: бухнувшись на оба колена прямо на пыльную землю, он достал дрожащими руками из кармана коробочку и протянул ее Зое.

– Что это? – спросила она подозрительно, а молодой человек заявил:

– Прошу тебя стать моей женой! Это я сам выбирал, ты только взгляни, какой чудный камешек!

Не открывая коробочку, Зоя попыталась вернуть ее Павлику, но тот ни в какую не желал ее брать. Тогда девушка просто положила ее на сиденье автомобиля.

– Но почему ты не хочешь стать моей женой? – снова заканючил Павлик.

Зоя, понимая, что они ходят уже не по второму и даже не по третьему кругу, примирительным тоном сказала:

– Потому что не люблю тебя. А его люблю. Все очень просто, Павлик. Извини меня, если можешь. А если не можешь, то не извиняй. Но это ничего не изменит.

Тот, поднимаясь с колен, произнес дрогнувшим голосом:

– Точно не изменит?

Потрепав его по худому плечу, Зоя ответила:

– Точно. Так что возвращайся в город, забудь обо мне. Понимаю, не сразу получится, но рано или поздно… Забыть можно все, любую трагедию.

Она вновь подумала о маме, которая ныряла и не вынырнула.

Нет, наверное, все же не любую.

Павлик, которого ей сделалось невыносимо жаль, сиротливо стоял у массивного джипа своего отца.

Зоя, стараясь говорить как можно мягче, словно с ребенком, продолжила:

– Ты найдешь себе другую. Она будет рада стать твоей женой и родить тебе столько детей, сколько ты хочешь. Ну, или сколько она хочет. Точнее, сколько вы оба хотите…

Выходило как-то коряво, даже насмешливо.

Павлик, на глазах которого блестели слезы, заявил:

– Значит, между нами ни при каких обстоятельствах ничего не возможно?

Зоя обреченно кивнула.

– Ну, ты и сам знаешь, что ничего-то и не было. Мы знаем друг друга с детства, но мы хорошие друзья, и речи никогда не велось о том, чтобы было что-то иное…

Павлик, залезая в атомобиль и отшвыривая на заднее сиденье коробочку с обручальным кольцом (а что там еще внутри могло быть?), злобно заявил:

– Для тебя, может, речи никогда не было, а для меня да. Я всегда любил тебя, а ты все эти годы этого не замечала, не хотела замечать, рыбка моя. Потому что тебе было так удобно – еще бы, такой полезный идиот, как я, всегда под рукой, можно смеяться над его чувствами, забавляясь на стороне. Не удивлюсь, если Антоха не первый хахаль, с которым ты на стороне трахаешься. Что, я ведь прав?

Комментировать эту ахинею Зоя не желала. Ей не было даже обидно, только смешно. Улыбаясь, она ответила:

– Думай, что хочешь. Фантазия у тебя, и в этом Антоша прав, разнузданная. Если я дарила тебе надежду, то извини, это не было намеренно. Все остальное – твои личные интерпретации наших неизменно платонических отношений.

Засопев, Павлик открыл бардачок и произнес:

– Значит, это твое последнее слово, рыбка моя? Ты отшвыриваешь меня, как грязную тряпку? Хотя в вашем случае, голубки, уместнее сказать: как использованный презерватив!

Не желая быть свидетелем этой затянувшей мужской истерики, Зоя направилась по дорожке к дому, у порога которого ее ждал Антон.

– Ну, если так, то ничего мне больше не нужно! – раздался за спиной вопль Павлика. – И жизнь мне не нужна! Учти, в моем самоубийстве будешь виновата только ты, рыбка моя!

Не столько пораженная, сколько уверенная, что все это – часть дешевого фарса, Зоя обернулась, чтобы отпустить язвительный комментарий, – и онемела.

Потому что увидела восседающего за рулем Павлика, который приставил к своему виску небольшой пистолет, вероятно, только что извлеченный им из бардачка.

Остановившись как вкопанная, Зоя уставилась на Павлика и непроизвольно двинулась обратно к джипу.

На лице Павлика играла торжествующая горькая улыбка.

– Что, думаешь, я этого не сделаю? Конечно же, сделаю! И учти, это никакая не газовая зажигалка или незаряженный пугач. Он стреляет, причем на поражение. Потому что если ты не со мной, то не нужна мне такая жизнь!

Застыв около раскрытой двери джипа, Зоя прошептала:

– Прошу тебя, не надо! Оно этого не стоит…

Точнее, она сама этого не стоила.

Павлик же, чьи руки ходили ходуном, буквально визжал:

– Снесу себе башку, и ты будешь в ответе. Я на столе у себя в комнате уже оставил подробное письмо для родителей. И для прессы, к твоему сведению, тоже. Прошу винить в моей смерти Зою С. То есть тебя, рыбка моя, тебя, Зою Синицину!

Зоя была уже у самой двери джипа, когда у нее за спиной раздался тихий, но властный голос:

– Не надо, разреши мне с ним поговорить.

Это Антон, привлеченный воплями Павлика, снова вышел на улицу.

Павлик же завизжал:

– Ты, ублюдок, убирайся прочь!

Антон холодно заметил:

– Иначе что, снесешь себе голову? Ну, ты это и так собираешься сделать. А если собираешься, то делай!

Зоя закричала:

– Не говори так, прошу!

Павлик захохотал:

– Ну, вот видишь, с кем связалась? Он призывает меня выстрелить. Что за чудовище трахает тебя, рыбка моя!

Приблизившись к лобовому стеклу джипа, Антон спокойно произнес:

– Как тебя заводит говорить о том, кто кого трахает. Ну, или кого я трахаю. Я ведь знаю, что ты всегда мне завидовал. Потому что у меня было все то, чего у тебя никогда не имелось: физическая привлекательность, чувство юмора, масса поклонниц…

Зоя настойчиво повторила:

– Прошу тебя, не провоцируй его.

Что же делают в таких случаях? Позвонить в «Скорую»? В полицию? В телефон доверия для тех, кто намерен покончить с собой?

Но она специально не взяла с собой в поездку в Чертову балку мобильный. Антон, кстати, тоже.

– Ты врешь! – захныкал Павлик, а Антон, подходя к другой двери джипа, медленно открыл ее и сказал:

– Но это не беда. Если хочешь, я тебя всему научу. И у тебя тоже будет куча девчонок. Ну, или как у меня, та единственная, что значит для тебя все. Ведь ты хочешь?

Замерев, Зоя наблюдала за тем, как Антон протянул руку. Он же совсем не провоцирует Павлика, а пытается тому помочь.

– Ну а если так, то отдай пистолет. Я тебя потом всему научу…

Павлик, к большому облегчению Зои отведя пистолет от головы, спросил:

– А ты не врешь?

Антон качнул головой:

– Нет, не вру…

Тут Павлик быстро переложил пистолет в другую руку и приставил к противоположной стороне головы.

– А я вот знаю, что ты врешь! Потому что ты всегда врешь! Хотите просто, чтобы я оставил вас в покое и вы могли беспрепятственно продолжить свой трах. Не выйдет, голубки!

Его палец лег на курок, Зоя окаменела. Неужели ей придется стать свидетельницей второй смерти.

– Пашка, не дури. Я что, не знаю, что он не заряжен? Ты ведь уже однажды со своими родителями откалывал этот номер, якобы из пистолета отца стреляться надумал, потому что они у тебя диски с мужской порнухой под матрасом случайно нашли.

Зоя замерла – об этом вопиющем случае она понятия не имела. Ни о том, что Павлик уже пытался стреляться, ни о том, что у него имелись диски с мужской порнухой.

Но если это так, отчего же он цеплялся за нее, желая стать ее мужем и отцом их совместных детей?

Вероятно, именно поэтому.

– Что ты такое несешь? – выдохнул Павлик, и судя по тому, что он не орал и не визжал, все сказанное Антоном было сущей правдой.

Отведя пистолет в сторону, он заныл, обращаясь к Зое:

– Ничего такого не было, поверь мне, рыбка. Это все у него нашли, а не у меня!

Антон усмехнулся, и Зоя заметила, что он уже уселся на сиденье рядом с водительским, и это не вызвало реакции со стороны явно ошарашенного Павлика.

– Ну, пусть у меня, если тебе так жить проще. Только вот отдай пистолет…

Павлик, поняв, что троюродный брат уже вплотную рядом с ним, заорал:

– Не отдам! И вообще, рыбка моя, он это все выдумал, чтобы меня опорочить. Не верь ему, не верь…

Он снова поднес к голове пистолет, точнее, попытался, потому что Антон молниеносно выхватил его. Завязалась короткая потасовка, Зоя бросилась на помощь, хотя понятия не имела, как и кому помогать.

– Рыбка моя, он все врет! Не верь ему, прошу!

– Павлуха, не дури! Отдай пистолет! Он ведь тогда у тебя, когда ты перед несчастными своими родителями разыгрывал свою драму, заряжен не был.

Грохотнул выстрел.

Зоя, еще не до конца осознав, что произошло, в ужасе застыла. А когда пришла в себя, увидела, как подвывающий Павлик, держась за свою правую руку, из которой текла кровь, повалился на сиденье в странных конвульсиях.

Антон, в руках которого был пистолет, выскочил из салона джипа и выбил на дорогу обойму.

– Надо же, заряжен… – произнес он изумленно.

Павлик, перестав издавать странные звуки, заявил:

– Ну конечно, заряжен…

Зоя бросилась к Павлику, желая одного: помочь ему. Слава богу, все позади, оружия больше у него в руках не было.

– Ты ранен? Куда? Покажи немедленно рану!

Склонившись над пыльной землей, Антон изучил обойму и вынес вердикт:

– Заряжен, но холостыми! Да, так и есть!

Павлик завизжал:

– А что, думаешь, мне надо было в самом деле башку себе сносить боевыми? Да, холостыми, но ими тоже можно убиться! Вот, смотри, ты мне руку повредил, урод!

И ткнул своей кровоточащей кистью в лицо Зои.

Та, исследовав ее, быстро убедилась в том, что рана хоть и обильно кровоточит, однако она поверхностная и для жизни ничуть не опасна.

– Где у тебя аптечка? – спросила она Павлика, и тот, полулежа на сиденье, ответил:

– В багажнике. Ты ведь мне поможешь, рыбка моя, не бросишь на произвол судьбы?

Антон, забрав обойму, швырнул пистолет на заднее сиденье.

– Пора взрослеть, Пашка. Два раза применять один и тот же мелодраматический трюк – это слишком.

Зоя, обрабатывая тем временем рану на руке Павлика, прикрикнула на Антона:

– Все хорошо, что хорошо закончилось!

Павлик же, давя авторитетом аспиранта медицинского вуза, требовательно отдавал распоряжения:

– Да, а теперь пластырь, вот так. И перебинтуй!

Антон саркастически заметил:

– А к хирургу, случаем, не надо? Хотя тебе, братец, лучше на прием к психиатру записаться. И вообще, нечего сходить с ума из-за того, что прячешь у себя под кроватью диски с мужской порнухой…

Павлик закричал:

– Рыбка моя, это он все сочинил про меня, не было такого!

Антон поднял бровь.

– Клянешься, что не было?

Павлик смолк, тяжело дыша, и Зоя, которой было решительно наплевать, было или не было, осторожно перебинтовала ему кисть, хотя это, с учетом маленьной раны, был явный перебор, а потом потребовала:

– Перестаньте собачиться. Было или не было, не все ли равно. Мы о том, что произошло здесь сегодня, никому не скажем, ведь так?

Антон усмехнулся и посмотрел по сторонам.

– Тут на улице стреляют, а людям хоть бы хны. Никто даже и выйти не подумал.

Зоя заявила:

– Наверняка не поняли, что это выстрел. Вряд ли тут штаб-квартира какой-либо ОПГ.

Тут из-за угла появился встревоженный пожилой сосед в соломенной шляпе, с маленькой тяпкой в руке.

– Вы тоже слышали, выстрел, что ли, был? – произнес он. – Я вот думаю, вызывать полицию или нет.

Антон хмыкнул, а Зоя, подойдя к соседу, как можно более миролюбиво произнесла:

– Да нет, это что-то в карбюраторе пальнуло. Мы аж сами испугались. Но мы «аварийку» уже вызвали, вы не беспокойтесь.

Сосед, облегченно вздохнув, был вполне удовлетворен объяснениями.

– Вы никуда не звонили? – осторожно поинтересовался Павлик, и сосед, заверив, что не звонил и не будет, удалился.

Антон с улыбкой заметил:

– Ну, ты и выдумщица! В карбюраторе пальнуло! И ведь поверил!

Павлик заявил:

– А что тебе не нравится? Старик отвалил, проблем не будет!

Антон же продолжал:

– Может, все же вызвать полицию? А то стреляли, и это никому не интересно. А вызывать надо было не «аварийку», а бригаду санитаров из пятой.

Пятая – это была городская больница номер пять, известная всем и каждому психиатрическая клиника.

Павлик захныкал, а Зоя, подойдя к Антону и уведя его в сторону, отчитала парня вполголоса.

– Ему тяжело.

– Потому что не довел до завершения свои суицидальные планы? Извини, но он с самого начала не намеревался умирать, иначе не притащил бы с собой этот безвредный пугач.

Зоя не сомневалась, что это было именно так, но не считала случившееся поводом, чтобы теперь шпынять Павлика.

– Он же твой троюродный брат, неужели тебе его не жаль?

Вздохнув, Антон подтвердил, что жаль.

– Но это не значит, что он имеет право устраивать такие представления. И поверь, я правду сказал о том, что он уже однажды так своих родителей пугал. У нас в семье не все об этом инциденте знают. В особенности о дисках с мужиками, которые стали причиной!

Дернув молодого человека за локоть, Зоя произнесла:

– Не подзуживай его и не напоминай ему об этом. Хорошо? Ты ведь не будешь этого делать, если я прошу?

Антон, улыбнувшись, ответил:

– Если ты просишь, то не буду. Мне его жаль, но он так мне надоел!

И поцеловал Зою на глазах Павлика.

Та хоть и сопротивлялась, но только по той причине, что это могло спровоцировать новый приступ истерики у водителя джипа.

Павлик действительно быстро подал голос:

– Думаете, мне приятно смотреть на эти телячьи нежности?

Антон, оторвавшись от губ Зои, ответил:

– А ты и не смотри. Просто закрой глаза, и все тут.

Нежно отстранив своего любимого, Зоя вернулась к Павлику. Тот уже вовсю ковырялся в мобильном, кажется, даже забыв, что всего несколько минут назад грозил лишить себя жизни.

Из пугача.

– Болит? – спросила Зоя, и Павлик, отбросив мобильный, скривился.

– А ты сама как думаешь?

Присоединившись к ним, Антон сказал:

– Я вот думаю, что нет. Ну что, Павлуха, пора тебе обратно в город. Мы никому ничего не скажем, это я тебе обещаю. Но и ты пообещай оставить нас в покое. Ну, бывай!

Павлик, потрясая забинтованной рукой, заявил:

– И как, по-твоему, я должен рулить в город? Это же ты виноват!

Антон захохотал.

– Ну да, ты стреляться надумал, а виноват я. Понимаю, увел у тебя девушку, твою будущую жену, мать твоих неродившихся детей и все такое. Только если ты хотел жениться на Зое, для чего, позволь полюбопытствовать, тебе диски с мужиками?

Павлик снова захныкал, а Зоя, не желая, чтобы перепалка между троюродными братьями снова возобновилась, сказала:

– Мы сейчас все поедем в город!

Антон возразил:

– Я думал, что мы останемся на ночь…

Зоя тоже так думала, но теперь планы изменились.

– На ночь? – захныкал Павлик. – Господи, чем вы там занимаетесь?

– Над рефератом работаем! – заявил Антон, которого решение Зои явно задело.

Та, подойдя к нему, произнесла:

– Ну, давай отвезем его в город и вернемся. Это же недолго, всего пару часов каких-то. А отпускать его одного нельзя, он со своей рукой еще в аварию попадет. Ты же не хочешь нести ответственность?

Молодой человек, лицо которого прояснилось, заявил:

– Отлично! И заодно деликатесы закупим!

Зоя добавила:

– Только у меня прав нет и водить я не умею. Надеюсь, что у тебя есть?

Антон усмехнулся.

– Есть. И даже с собой. Ну что же, прокатимся с ветерком в город и обратно. И заодно убедимся в том, что твой бывший кавалер точно находится под крылышком заботливой мамочки и не нагрянет сюда снова ближе к полуночи, чтобы подобно привидению из водевиля, потрясая цепями и подвывая, ходить вокруг да около дачи!

Зоя поцеловала Антона – быстро и в щечку. Тому явно хотелось большего, но девушка шепнула:

– Вот вернемся, тогда. И не целуй меня при Павлике…

– А что еще делать при нем нельзя?

Зоя, нежно потрепав любимого по щеке, сказала:

– Ну, потерпи немного. Мне тоже не нравится, но ведь он живой человек.

Антон, вздохнув, капитулировал, заметив однако:

– Ладно, сделаем все, как ты скажешь. Только вот человек ли мой троюродный братец, я не вполне уверен. Ну ладно, проехали и забыли. Значит, собираемся в город. Кстати, что из деликатесов нам надо будет купить?

Через двадцать минут, собравшись, они отчалили из Чертовой балки в город. Антон был за рулем, Зоя расположилась с ним рядом, а Павлик, на правах больного, находился на заднем сиденье. Пистолет, хоть и без обоймы, снова покоился в бардачке, как, впрочем, и коробочка, которую Павлик пытался всучить Зое. Та, пользуясь тем, что Павлик отправился в дом, дабы сходить в туалет, а Антон одевался, открыла ее, убедившись, что внутри находится массивное золотое кольцо с крупным белым камнем овальной огранки – неужели бриллиантом?

Если так, то стоило это колечко сумасшедших денег. Зое польстило, что Павлик был готов ради нее на все.

Ради нее – или ради своих фантазий и страхов?

Захлопнув коробочку, она положила ее к пистолету в бардачок и подвела итог: никакие бриллианты ей не нужны – свой, черноволосый и синеглазый, она уже нашла, и он как раз шествовал по дорожке из дачного домика к калитке.

Павлик был в возбужденном состоянии, он уже напрочь забыл о попытке самоубийства, которая таковой, впрочем, не была, и болтал обо всем на свете.

Не забывая при этом, однако, постоянно поддевать Антона, который сначала реагировал на его выпады, а потом, когда Зоя положила ему на колено руку, перестал.

– Вот, голубки, поедете обратно автобусом? С пакетами, забитыми снедью для вашей ночи, полной страсти и секса? Отец с маман в отпуске, так что могу предложить вам, голубки, взять на один день джип. На один день и одну ночь, что в вашем случае крайне важно, голубки. Тогда вы сможете загрузить с собой пуда четыре жратвы и девять или даже все четырнадцать коробок с презиками. Или думаете, что вам не хватит?

Он явно пытался вывести из равновесия их обоих, но это у него не получалось, и Павлик от этого форменно бесился.

Они уже подъезжали к городу, и Зоя предвкушала, как они высадят Павлика, а потом вернутся обратно в Чертову балку – конечно, на рейсовом автобусе или в крайнем случае на такси, а не на чужом джипе.

Вернутся, чтобы продолжить любить друг друга, в этом Павлик абсолютно прав: весь остаток дня, всю ночь и весь следующий день тоже.

Мимо них, сигналя и игнорируя все правила дорожного движения, пронеслась крутая красная иномарка. Еще немного, и она бы задела их, однако Антон вовремя сумел среагировать, ушел в сторону.

– Смотри, что ты делаешь! – воскликнул Павлик. – Это отцовский джип, если на нем хотя бы царапина появится, он меня убьет!

Антон ничего не ответил, а Зоя возразила:

– Но ты сам видел, что этот тип на красной иномарке лихачит! Антон совсем не виноват!

Но Павлик не желал ничего слышать и, отыскав себе козла отпущения, принялся бубнить, явно вымещая на троюродном брате свою обиду:

– Виноват не виноват, все равно надо смотреть в оба! Если водить не умеешь, то нечего за руль садиться!

– Это ты о типе на красной иномарке? – вежливо, но крайне холодно осведомился Антон. – Потому что если обо мне, то мы можем съехать на обочину и поменяться с тобой местами, Павлуха! И тогда ты сможешь нам продемонстрировать свои потрясающие навыки крайне внимательного водителя!

Меняться местами и усаживаться за руль отцовского джипа Павлик явно не намеревался, что, однако, не удержало его от очередного едкого замечания:

– Ну да, ну да, едва меня инвалидом не сделал, пытаясь отобрать пистолет, а теперь еще и выкаблучивается! Какой ты у нас герой, Антоха!

Не желая слушать эту малоприятную болтовню, Зоя воскликнула:

– Павлик, ты можешь прекратить? Понимаю, тебе так и хочется задеть Антона, но ведь он ни в чем не виноват.

Но тот явно не намеревался сдавать позиции.

– Ну да, не виноват, а в итоге я остался без девушки! Он у нас никогда не виноват, всегда только другие. Да и ты, рыбка моя, тоже хороша! Знаешь, как мне тяжело?

Зоя ничего отвечать не стала, а Павлик, которому так хотелось излить душу, продолжил костерить их обоих, сетуя на свою судьбу-злодейку.

Наконец, не выдержав, Антон заявил:

– Нет, сейчас мы точно поменяемся местами! И повезешь нас ты!

– Какой ты, братец, умный! Ну, прямо Эйнштейн! Превратил меня в калеку и еще издевается. Не сомневаюсь, что ты был бы только рад, если бы в пистолете были настоящие патроны и я бы снес себе башку.

Зоя шокированно воскликнула:

– Как ты можешь говорить подобное?

– Могу, потому что вы вдвоем обманули меня, рыбка моя! Ты и твой Антоха. И не пытайся выгородить его. И вообще, рыбка моя, во всем виновата именно ты.

Зоя понимала, что он в чем-то прав, однако что можно было возразить на подобное?

– С меня достаточно, – заявил Антон, явно рассердившись, – сейчас вон на ту заправку заедем, там местами поменяемся. И вообще, можешь добираться до города сам! Я что тебе, персональный водитель?

– Не водитель, Антоша, а уводитель, который увел мою девушку!

– Ну да, и это говорит тип, который прятал в своей комнате диски с голыми мужиками.

– Давай, давай, тыкай меня в это носом. И вообще, это не я прятал, а ты.

– Ты просто трус, Павлуха!

– А ты у нас такой смелый! Притащился на вечеринку и разрушил всю мою жизнь, лишив меня будущего.

– Притащился, потому что ты сам и пригласил. Я вообще-то не собирался, но ты даже упрашивал.

– Врешь, Антоха, это ты сам, прознав про вечеринку, меня умолял, чтобы я тебя пригласил. Понимаю, с самого начала решил, что кого-нибудь там поймаешь и в постель к себе затащишь. И этим кем-то оказалась моя невеста!

– Зоя тебе невестой не была.

– А вот и была, Антоха! Конечно же, была!

– Даже если и была, то теперь она моя невеста! И мы скоро поженимся. Кстати, хочешь стать свидетелем в ЗАГСе со стороны жениха? Так и быть, я милостиво разрешу тебе им быть.

– Были бы руки сейчас свободны, я бы тебе по физиономии заехал, Антоха!

– Уже заезжал. Теперь моя очередь. Сейчас на заправку свернем, и там можем размять кулаки, Павлуха. И не думай, что я дам тебе спуску. Тебя давно надо проучить!

– Это тебя надо проучить, Антоха! Это так на тебя похоже – поднимать руку на того, кто слабее и беспомощнее тебя.

Не выдержав перепалки троюродных братьев, Зоя пронзительно закричала:

– Прекратите немедленно! Причем оба! Иначе на заправке вас обоих покину я! Отправлюсь в город пешком.

Павлик быстро вставил:

– Тогда я буду тебя сопровождать, рыбка моя.

Антон, обернувшись к нему, заявил, грозно сверкая синими глазами:

– Это я буду сопровождать ее, ты это понял? Это моя невеста!

– Да у тебя таких невест по десять в месяц, Антоха. Ну, и женихов тоже.

– Что ты сказал? Нет, что ты только что сказал? Ты сейчас за свои слова ответишь!

– Прекратите! – закричала снова Зоя, но молодые люди не обращали на нее ни малейшего внимания, предпочитая выяснять отношения между собой. Антон дал газу, меняя полосу, желая обогнать другие автомобили с явным намерением свернуть на заправку, до которой, судя по знакам, оставалось полтора километра, и молодые люди все еще собачились.

Зоя, понимая, что мира уже не будет, закрыла уши руками и уставилась вперед. Поскорее бы все это закончилось! Похоже, нормальных отношений между троюродными братьями уже никогда не будет. И выходит, что виновата в этом семейном разладе она?

Выходит, что да.

Оторвав руки от ушей, она услышала их громкие голоса:

– …И вообще, хочется набить твою лощеную морду, Антоха!

– Хочется, но ручонки-то явно коротки, Павлуха! Однако я предоставлю тебе такую возможность, только пощады не будет!

Девушка снова прижала ладони к ушам. Она бы все отдала, чтобы это прекратилось. Скорее бы оказаться на месте, скорее бы…

То, что произошло сразу после этого, навсегда врезалось в ее память. Казалось, это длилось долго-долго, но в действительности, вероятно, всего какую-то долю секунды. Антон, наращивая скорость с явным желанием наконец-то оказаться на заправке, чтобы выяснить отношения со своим троюродным братом, плавно выходил из долгого поворота. Молодые люди продолжали кричать друг на друга, и Антон, как обратила внимание Зоя, следил за дорогой только краем глаза, концентрируясь на перепалке с Павликом.

Вот и заправка. Однако они ее проскочили, потому что водитель отвлекся. Зоя перевела дух – ну что же, они вот-вот въедут в город, вон и бетонная стела с бронзовыми буквами показалась.

В этот момент все и произошло. Антон еще больше увеличил скорость, снова идя на обгон, и когда они обошли несколько автомобилей впереди них, Зоя в ужасе заметила знакомую красную иномарку. Помятая и явно только что угодившая в аварию, она перегородила дорогу. Приземистый лысый тип в черных очках, явно водитель этого красного транспортного средства, прямо на дороге выяснял отношения с сутулым пожилым усачом, которому, по всей вероятности, принадлежал искореженный внедорожник.

С удивлением наблюдая, как они мчатся прямо на два впечатавшихся друг в друга автомобиля, Зоя не сомневалась, что Антон сейчас затормозит, уйдет вправо, заметит опасность.

Но тот, отвлеченный конфликтом с Павликом, заметил слишком поздно.

Зоя, не отрывая от ушей ладони, которые внезапно вспотели, истошно закричала:

– Сворачивай! Иначе мы врежемся!

Антон в самый последний момент все же попытался уйти вправо, но было уже слишком поздно.

Она помнила вытаращенные глаза усача, отчаянно спорившего с приземистым типом в черных очках, который вдруг, как кузнечик, прыгнул в сторону. Зоя еще подумала, что же он делает.

А потом вдруг кто-то словно выключил свет.

…Зоя открыла глаза и подумала, что им удалось миновать опасность. Антон каким-то чудесным, небывалым способом сумел миновать внезапно возникшие на трассе препятствия, и столкновения не произошло.

Как же все-таки хорошо, что они не налетели на два покореженных автомобиля! Потому что если бы налетели, то ничего хорошего, естественно, не было бы.

Но Антону удалось избежать этого. И вообще, ничего бы не произошло, если бы он не спорил с Павликом, а он бы не спорил, если бы тот не восседал на заднем сиденье с забинтованной рукой после того, как заявился на дачу в Чертову балку, а он бы не заявился, если бы не узнал, что она отправилась туда, на чужую дачу, вместе с Антоном, а она бы не отправилась, зная, что там произойдет, если бы не влюбилась в Антона, а она бы не влюбилась, если бы Антон не появился на вечеринке своего троюродного брата, а он бы не появился, если…

Судя по всему, у каждого мелкого события была своя причина, но означало ли это, что, нарастая, словно снежный ком, они в итоге привели к событию крупному?

Внезапно почувствовав себя крайне уставшей, Зоя закрыла глаза. И вновь увидела то, чему стала свидетельницей на трассе: как усач отпрыгивает в сторону, а приземистый лысый, на лице которого застыла маска ужаса, пятится…

Но что же было дальше, как Антону удалось избежать неминуемого столкновения?

…Она снова открыла глаза, не понимая, сколько времени прошло после ее первого пробуждения: минута или день. Усталость никуда не исчезла, только усилилась. Но в голове было уже яснее. Девушка, уставившись вверх, подумала о том, что облако, которое она видит, уж очень большое и слишком белое.

Только было это не облако, а потолок.

Внезапно в голове что-то щелкнуло, и она поняла: нет, она сейчас не в джипе вместе с Антоном и Павликом, а где-то в совершенно ином месте.

Но где?

Она отвела взор и поняла, что находится в небольшой комнате с занавешенными окнами. Как она сюда попала?

И, главное, почему она этого не помнит?

Она попыталась подняться, но вдруг поняла, что не может. И что подключена к капельнице. И только потом до Зои дошло, что находится она, по всей видимости, в больничной палате.

Только что она тут делает? И, что важнее всего, где Антон?

Она была отчего-то убеждена, что он должен быть рядом, наверное, на соседней койке, но, странное дело, там его не было.

Но в том, что он где-то неподалеку, Зоя не сомневалась, более того, она была в этом уверена.

Надо только его найти.

Преодолевая небывалую слабость, она попыталась подняться с кровати. При этом опрокинула капельницу, на что ей было наплевать.

Совершенно наплевать.

Девушка вырвала провода, опутавшие ее тело, и опустила одну ногу на холодный пол.

Она должна найти Антона прямо сейчас. Они украли его и держат неизвестно где.

Пол был крайне холодный, жесткий и пах дыней. Нет, подождите, как пол мог пахнуть дыней? Наверное, какое-то особое моющее средство. Но какая ей разница, о чем она думает, ей надо найти Антона.

Но вторая нога упорно не желала опускаться на пол. Зоя, сползая с кровати, оказалась на полу и попыталась приподняться. Прозрачные трубки все еще мешали, но какая ей разница. И почему же так пахнет дыней, причем какой-то подгнившей, это было крайне неприятно. Или кто-то спрятал эту самую дыню у нее под кроватью? Ну да, принес в больницу в качестве гостинца и оставил в палате на подоконнике, а потом забыл – вот дыня и начала гнить.

В больницу? Но, стоп, как она вообще оказалась в больнице, она ведь была в джипе, за рулем которого находился Антон, а на заднем сиденье Павлик.

Это был вопрос, на который Зоя хотела получить ответ, причем он нужен был ей немедленно. До двери было метра три, однако подняться и пройти их она не могла, поэтому пришлось ползти. Трубки все еще мешали, но она не обращала на это внимания.

Дверь внезапно распахнулась, она заметила чьи-то ноги, услышала причитания. Кто-то бросился к ней, чужие руки дотронулись до нее.

Чувствуя, что она крайне устала, не преодолев и метра на холодном полу, Зоя ощутила, что из коридора накатила новая волна запаха гнилой дыни.

Она помнила, как ее подхватили и не слишком любезно уложили обратно на кровать, подключая к капельнице и приборам. А она силилась что-то сказать, но не могла, думая о том, что Антон должен находиться где-то неподалеку.

Зоя попыталась заговорить, но не вышло. Над ней склонилось чье-то расплывающееся лицо, обращаясь к ней со словами, которые девушка слышала, но не могла понять, словно говорили на тарабарском языке.

В ответ она только прокричала:

– Дыня! Заберите отсюда дыню! Она испортилась, она гниет…

И, словно сквозь туман, до нее донесся бесплотный голос:

– Что она прошептала? Вы поняли? Кажется, что-то о доле?

Да не о доле, а о дыне. И почему они решили, что она прошептала, если она кричала во все горло?

Она ощутила укол и почему-то подумала, что то, что ей вкололи, пахнет рыбой.

Рыбой? Но почему, собственно, рыбой? Причем вяленой.

А потом по телу, видимо под влиянием введенного ей медикамента, растеклась сладкая теплая нега, и Зоя ощутила, как ее глаза закрылись сами собой.

Так тянуло спать, что даже не хотелось теперь знать, где же Антон. Единственное, что ее все еще мучило, так это вопрос о дыне.

Почему они не забирали ее из палаты?

Потом последовала череда снов, которые, возможно, были не снами, а обрывками реальности. В голове все образы смешались в пестрый калейдоскоп. Зоя была уверена, что видела в этой кутерьме и отца, только вот что он тут делает?

Если бы ее спросили, что именно она видела, она бы не смогла дать толковый ответ. Интересно, что она смогла бы детально описать запах.

Это была дыня, все та же подгнившая дыня, которую они упорно не хотели убирать. Но почему?

Почему?

Ее словно кто-то за плечо тронул, желая разбудить, и Зоя снова открыла глаза. На этот раз все было иначе. Уставившись в потолок, она сразу поняла, что это не облака на небе. И усталости уже не было.

Повернув голову, она заметила человека в зеленом балахоне, который производил манипуляции с капельницей. Тот, посмотрев на нее, произнес:

– Как вы себя чувствуете?

Да, она в больнице, но как она сюда попала? Они же были втроем в джипе отца Павлика, а потом…

Да, собственно, а что было потом?

Запах дыни, уже превратившийся в некое подобие смога, пропитал всю палату. Терпеть это было невозможно.

– Уберите ее! – произнесла Зоя, и человек в балахоне, склонившись над ней, спросил:

– Нет, убрать капельницу пока что не получится. И вы не пытайтесь больше вставать, иначе все придется налаживать заново.

– Уберите дыню! – потребовала Зоя, и человек, наконец, сообразив, о чем она вела речь, ответил:

– Хотите дыню? Хорошо, я передам. Думаю, вам будет можно. Но сейчас я сообщу профессору, что вы пришли в себя. Точнее, вы все это время приходили в себя урывками, он даже с вами разговаривал, но вы этого не помните.

– Уберите дыню! Уберите! Уберите…

А потом появился отец – сосредоточенный, встревоженный, также облаченный в зеленый врачебный балахон. Зоя наблюдал за тем, как он взглянул на показания приборов, к которым она была подключена, а потом уселся на стул около ее кровати. И, склонившись, поцеловал ее в лоб.

Внезапно девушка поняла – отец только что поел этой самой гниловатой дыни! Запах, исходящий от него, буквально пьянил ее, сшибал с ног, и если бы она так не лежала в кровати, то наверняка бы свалилась.

– Дочка, ну вот, ты теперь полностью пришла в себя. Ты ведь меня слышишь и видишь?

Говоря это, он профессиональными движениями проверял ее рефлексы, а Зоя все думала о том, что отец не просто откушал дыни, он буквально облил себя с головы до ног ее соком.

И дыня в самом деле была не свежая, ароматная, а явно лежалая, с гнильцой, такая, какую и есть-то точно нельзя. Но почему тогда отец решил ею перекусить? Разве он любил дыни? Вроде бы нет, был неравнодушен к клубнике и торту «Наполеон», а также в последнее время приналег на специи и черный кофе, жалуясь, что еда безвкусная, но вот дыня никогда не входила в число его любимых кушаний.

Внезапно Зоя подумала, что перед тем, как отправиться тогда с отцом и мамой на дачный пляжик, они, давясь, доедали дыню, оставшуюся после празднования дня рождения отца, – не пропадать же добру.

А потом мама нырнула в реку и не вынырнула.

Неужели из-за того, что она наелась дыни?

Хотя нет, это была не дыня, а арбуз. Ну да, гигантский, астраханский, такой сладкий, принесенный в качестве подарка одним из гостей. Когда его разрезали, брызнул сладкий сок, столь похожий на кровь.

Как походило на кровь и малиновое мороженое, упавшее на асфальт набережной во время ее прогулки с Антоном. Армада муравьев сразу же устремилась на это кровавое пятно.

Кляксу малинового мороженого.

А тогда на разрезанный арбуз сразу же слетелись осы. А они, смеясь, поглощали его, отмахиваясь от назойливых насекомых.

А потом втроем отправились на пляжик, где мама нырнула в реку и не вынырнула.

Но не из-за дыни, которая в действительности была арбузом.

А из-за лопнувшей под водой аневризмы.

Но почему тогда отец наелся дыни?

Она почувствовала, как он потрепал ее по руке после того, как измерил пульс, и что-то сказал. Смысл им сказанного девушка, в голове которой мысли еще путались, не поняла и спросила:

– Папа, а где Антон?

Отец ничего не ответил, хотя явно услышал ее вопрос. Может, она, уверенная, что говорит громко, опять шептала?

– Папа, а где Антон?

Появилась медсестра, и отец, забрав у нее пластмассовый стаканчик, поднес его к губам Зои.

– На-ка, лучше выпей. Это поможет тебе снова стать здоровой.

Послушно проглотив тягучую сладкую жидкость, походившую на приторный сироп, Зоя повторила в третий раз:

– Папа, а где Антон?

Ее практически сразу потянуло в сон, а отец, снова потрепав по руке, ответил:

– Ты отдыхай, это в твоей ситуации крайне важно.

В ее ситуации?

Она поняла, что он намеренно не хочет говорить, где Антон. Ничего, она еще узнает.

Странно, что этот вопрос отступил на второй план, потому что ее занимало одно – отчего же от отца так пахло испорченной дыней?

Когда дверь открылась в следующий раз, она уже знала, что это не отец. Потому что запах дыни, пропитавший больничную палату, никуда не делся, но с появлением отца он всегда усиливался.

Нет, это был Павлик, причем эта мысль вспыхнула в голове еще до того, как она увидела вошедшего в палату.

Павлик тоже был в зеленом балахоне и в несколько криво сидевшей на голове шапочке.

– Привет болящей! Ну, как дела, рыбка моя?

Он чмокнул ее в щеку, как будто все было в полном порядке.

Но все, как уже поняла Зоя, в порядке не было, уж точно не в полном. Хотя, если судить по Павлику, то с ним все хорошо, даже рука уже не забинтована.

– Рука прошла? – спросила Зоя, вдруг понимая, что Павлик пахнет…

Да, как же он пахнет? Это было сложно описать, и речь шла не о его одеколоне или креме для бритья.

Павлик пах Павликом. Да, это было самое простое объяснение, но в то же время самое нелепое.

Кем, если не собой, он должен был, собственно, пахнуть?

Зоя попыталась вспомнить, как пах Антон, но не смогла. И вдруг поняла, что не знает.

Да, просто не знает. Но отчего она тогда знала, что Павлик пах Павликом. А отец, как выходило, подгнившей дыней.

Наверное, потому что и отец, и Павлик уже бывали у нее в палате, когда она спала или пребывала в странном, дремотном состоянии. И даже не поняв или не запомнив, что они были в палате, она тем не менее уловила их запахи.

Выходит, что Антон ее не навещал?

– А где Антон? – произнесла девушка, и Павлик смешался. Его запах чуть изменился – вроде бы остался таким же, но в то же время… В то же время словно стал другим. И Зоя поняла: он боится. И ясно это стало не по выражению лица, которого она видеть не могла, поскольку Павлик, суетясь, повернулся к ней спиной, просматривая показания медицинских приборов, к которым она была подключена. Нет, она это ощутила.

Вернее, если уж быть совершенно точной, унюхала.

Павлик не просто боялся, но и намеревался ей соврать. Ну да, именно так пахла ложь, в данном случае ложь Павлика.

– Он пока не может тебя навестить, но ты о нем не беспокойся!

Да, он врал, и это стало понятно не по тону и не по выражению лица, которого она не видела, а по запаху.

То, что это была ложь, Зоя просто знала – и все тут.

– Ты обманываешь меня, – произнесла она спокойно, – скажи правду!

Павлик, повернувшись к ней и демонстрируя свое бледное лицо, заявил:

– Ну, он тоже тут, я тебе клянусь! В областной больнице, в отделении неотложной медицины…

И как она тут очутилась?

В голове опять возникла картинка: отпрыгивающий в сторону усач, испуганный лысач. Это все, что она запомнила.

Но ведь после этого должно было что-то произойти. Оно и произошло, иначе бы она не оказалась в областной больнице…

Оно, судя по всему, и произошло. Но отчего тогда она подключена к капельнице и приборам, а Павлик, сидевший с ними в одном джипе, судя по всему, жив и невредим.

Павлик, который пах Павликом.

Но не совсем. Закрыв глаза и задумавшись, Зоя произнесла:

– Ты ведь заработал сотрясение мозга, правда, легкое?

Откуда она это взяла? Ну, недаром же она все-таки студентка меда, да и предположение было вполне логичное: сидевший позади, Павлик получил менее серьезные травмы, чем те, кто находился на водительском сиденье и рядом с ним.

Потому что имела место автомобильная авария, в которую попали они втроем, она, Павлик и Антон.

– Откуда ты знаешь? – протянул Павлик и, сообразив, произнес:

– Игорь Борисович сказал? Я же просил тебя не беспокоить. Потому что сотрясение и правда легкое, сущая ерунда. Все могло закончиться гораздо серьезнее…

Гораздо серьезнее?

Ну да, как, к примеру, для нее. Они не хотели говорить ей, что с ней произошло, но, судя по всему, переломов не было, иначе бы она не смогла приподняться, плюхнуться на пол и даже проползти до двери.

И позвоночник тоже не был задет.

– Я хочу знать, где Антон! – повторила Зоя. – Скажи мне, ты ведь знаешь!

Ну да, судя по изменившемуся выражению лица, он знал.

Но не желая отвечать на ее вопрос, Павлик засуетился.

– Мне пора, тебе нельзя слишком напрягаться.

Почему нельзя? Что с ней такое?

Впрочем, какая разница, что с ней. Ее занимал только один вопрос: что с Антоном.

Ну, вероятно, все же не один, а два: еще – где они прячут дыню. Потому что запах дыни внезапно усилился.

– Забери дыню! – потребовала Зоя, и Павлик, вытаращившись, спросил:

– Дыню? Ты хочешь, чтобы я принес дыню? Прямо сейчас? Не проблема, сбегаю на рынок…

Нет, они упорно не желали понимать ее! Они все думали, что ей хочется дыни, а в действительности она желала, чтобы они ее забрали из ее палаты.

Оттуда, где они ее прятали.

– Забери дыню, – повторила требовательно девушка, – она где-то здесь. Посмотри внимательнее!

Павлик, выполняя ее требование, раздвинул шторы, демонстрируя ей пустой подоконник, заглянул в шкаф и санузел, даже залез под кровать и развел в итоге руками.

– Нет тут никакой дыни! Но ты точно не хочешь, чтобы я сбегал и притащил? Может, еще чего-то?

– Забери ее! – простонала Зоя, чувствуя, что запах снова усилился, и через пару мгновений дверь открылась, и в палату зашел отец.

– Зоя дыню хочет, я на рынок смотаюсь, – произнес молодой человек и, явно довольный тем, что у него есть предлог ретироваться, удалился.

Отец, опять проконтролировав показания приборов и проверив ее рефлексы, взял стул и уселся напротив кровати, на которой лежала Зоя.

Да, запах дыни шел от него – это что, парфюм такой новый? Вообще-то отец пользовался самой обыкновенной туалетной водой, а не какой-то с запахом дыни, к тому же подгнившей.

– Дочка, думаю, нам надо все же поговорить…

Зоя перебила его.

– Папа, ты ел дыню?

Профессор Синицин, уставившись на Зою, произнес:

– Нет, я дыню не ел, но Павлик уже отправился на рынок покупать ее тебе, если ты так хочешь. Такое бывает, что организм в стрессовых ситуациях требует чего-то необычного…

Да не хотела она дыню, она желала, чтобы ее забрали из палаты, но, судя по всему, весь ужас заключался в том, что никакой дыни в палате не было.

Зато был отец, пахнущий этой самой дыней.

Зоя закрыла глаза, пытаясь сконцентрироваться на том, что говорил отец.

– Вы попали в аварию. Нелепое стечение обстоятельств. Какой-то идиот, задев другого идиота, не нашел ничего лучшего, как, закупорив трассу, выяснять отношения прямо посреди нее. И вы врезались прямо в их автомобили…

Он сделал паузу, а Зоя все думала о том, что никогда в жизни не будет больше есть дыню.

Никогда.

– Павлу повезло, как видишь, ни единого повреждения, не считая небольшой раны на ладони и легкого сотрясения мозга…

Небольшая рана на ладони была у Павлика от его театральной попытки покончить с собой, но знать об этом отцу было не обязательно.

– Тебе повезло меньше. Закрытая черепно-мозговая травма, однако легкая и не опасная, так что мы с этим справились. Ситуация у тебя, дочка, стабилизировалась.

Он намеренно избегал научных терминов, то ли считая, что Зоя их в ее нынешней ситуации не поймет, то ли не желая напрягать ее.

– А что с Антоном, папа?

Тот снова сделал паузу, подошел к ней, и запах дыни усилился.

– Рано или поздно ты это узнаешь, смысла скрывать нет. Твой друг получил самые тяжелые травмы, его также доставили сюда, его оперировал профессор Кондратьев…

Один из лучших, если не лучший, хирург города.

– Но, увы, молодому человеку не повезло. Возник ряд непредвиденных осложнений. Если хочешь, я потом тебе в подробностях расскажу, но давай не сейчас. Профессор Кондратьев, поверь мне, сделал все, что было возможно, но пациент скончался на операционном столе.

Зоя смотрела в потолок, не ощущая ничего, ровным счетом ничего.

Тот человек, которого она любила и с которым намеревалась связать свою жизнь, умер.

А она сама – выжила. Даже Павлик выжил, причем отделавшись практически легким испугом, а Антон погиб.

Отец говорил и говорил, а Зоя смотрела в потолок. Она даже горевать не могла нормально, потому что все заглушал запах дыни, идущий от отца. Ну что же это такое!

– Папа, у тебя новый одеколон? – прервала она его рассказ. Подробности того, как умер Антон, ей были неинтересны.

И уже не важны.

– Что? – переспросил тот, и его рука легла ей на лоб. Запах дыни был нестерпим, но неприятнее всего была нота гнили, которая гнездилась в этом аромате.

И эта нота гнили была запахом отца.

В двери палаты возник Павлик, зажавший под локтем сразу две продолговатые массивные дыни, желтые и аппетитные.

– Я на рынке попробовал, высший сорт, такие сладкие! – заявил он с явной гордостью. – Вы будете, Игорь Борисович?

От мысли о том, что они сейчас будут есть дыню, Зою замутило.

Как она узнала позднее, Антон умер и также находился в областной больнице – правда, на нижнем, подземном, этаже: в морге.

Она хотела его увидеть, но отец заявил, что в ее ситуации это далеко не самая лучшая идея. Зоя настаивала, но Игорь Борисович оказался неумолим.

Павлик вторил ему, позиционируя себя везде как жениха Зои. Как будто ничего не произошло, словно она с ним не рассталась.

Как будто она не полюбила Антона, который теперь был мертв и находился в подвале больницы.

В морге.

Молодой человек вовсю обрабатывал Зою.

– Понимаешь, это было такое летнее наваждение, ну, со всеми бывает. Думаешь, мне Антоху не жаль? Он был, в общем и целом, неплохой парень, но что теперь поделать… Он умер, а мы остались в живых, рыбка моя. Ну, не повезло ему страшно, но ведь за рулем был он сам, и если бы скорость не превысил и за дорогой следил, не попали бы мы с тобой в эту аварию, и он тоже в живых остался…

Зоя, не в силах выносить эти слова, как и запах дыни с гнильцой, от которого она сходила с ума, заявила:

– Если бы ты не устроил шоу с пистолетом и не повредил себе руку, Антон не сел бы за руль. На его месте вполне мог оказаться ты сам!

Павлик этого не отрицал, прагматично заметив:

– Ну, ничего изменить уже нельзя, и все было так, как было. Давай, рыбка моя, забудем об этом, как о страшном сне, и начнем все с чистого листа.

Забудем, как о страшном сне? Начнем с чистого лица?

Взяв ее за руку, молодой человек уже строил планы:

– Ну, Антохи с нами нет, значит, все может вернуться на круги своя. Я зла на тебя, рыбка моя, не держу, я изменюсь, я буду выполнять каждое твое желание, рыбка моя…

Вырвав ладонь из цепких рук Павлика, Зоя сказала:

– Ничего не будет как прежде. И я ничего не забуду, и с чистого листа мы ничего, разумеется, не начнем. Потому что между нами все кончено!

Павлик не сдавался.

– Это ты сейчас так говоришь, рыбка моя, но тебе нужно крепкое мужское плечо, на которое можно опереться.

Зоя с сомнением взглянула на куриное плечико своего незадачливого ухажера.

– Ты продолжишь учебу в меде, я быстро защищусь, и мы сможем пожениться. Впрочем, мы сможем пожениться уже в этом году…

Павлик не только пах Павликом, но и звучал, как Павлик.

– Нет! – заявила Зоя. – Между нами все кончено. Впрочем, как может быть кончено то, что никогда и не начиналось? И в меде я учиться не буду.

Антона не было в живых, он погиб, это правда, но она не намеревалась возвращаться к прежней жизни, хотя все, похоже, ожидали от нее именно этого.

– Да выбрось ты Антоху из головы, – увещевал ее Павлик, – понимаю, тебе нужно время, чтобы прийти в себя, и оно у тебя есть. У нас есть бездна времени, рыбка моя, потому что мы созданы друг для друга. И Игорь Борисович такого же мнения!

Мнение отца Зою не интересовало. И почему никто не желает понять?

Наверное, потому что никто не может унюхать в ее палате дыню с гнильцой, которой там элементарно нет.

– Антоха сам виноват, он нас едва не угробил, но нам повезло, а ему нет. Так что давай не усложнять жизнь, потому что она может в любой момент закончиться, рыбка моя. Вот, смотри, что я тебе принес.

Павлик извлек уже знакомую Зое коробочку с кольцом с бриллиантом и положил ее на одеяло.

– А ведь если бы ты не затеял с ним спор и не отвлекал все время от обязанностей водителя, то ничего бы не случилось. Ты над этим не задумывался?

Судя по выражению лица Павлика, задумывался. И не только по выражению лица – Зоя буквально унюхала его страх.

Страх, чувство вины, а также…

Радость?

Ну да, Павлик был рад, что избавился от опасного конкурента, приходившегося ему троюродным братом, и что с того – подумаешь, потерял дальнего родственника, с которым и так не особо контачил.

– Рыбка моя, это нелепое стечение обстоятельств, ну, или судьба. Ты что, хотела, чтобы я погиб? Или ты сама? А так не повезло Антохе. Да, жаль парня, и родителей его тоже, но, уверяю тебя, мы их в беде не бросим, поможем, чем можем. Вот завтра, во время похорон…

Он резко замолчал, и Зоя встрепенулась.

– Во время похорон? Завтра? Но отец же сказал мне, что его уже похоронили…

Ну да, обманул.

– Ладно, не слушай меня, и вообще, давай забудем о прошлом. Я тебя прощаю, так что не важно, что там произошло. Так готова ли ты, рыбка моя, стать моей женой?

Положив коробочку с кольцом на тумбочку около кровати, Зоя ответила:

– Нет, не готова. И никогда не буду. Я тебя не любила, не люблю и не смогу полюбить, уж смирись с этим. Где и когда будут хоронить завтра Антона?

Павлик, что-то лепеча о том, что не все еще потеряно, явно пытался склонить ее к тому, чтобы изменить свое мнение, но Зоя и слышать об этом не хотела.

– Если ты в самом деле испытываешь ко мне чувства, о которых так любишь говорить, то скажи, где и когда.

Вздохнув, Павлик процедил:

– В два, на Северном. Но какая разница, ты все равно принять участие не сможешь, тебе надо блюсти покой…

Северное кладбище располагалось на одном конце города, а могила мамы на другом, которое было ближе к их району, на Южном.

Зоя, пристально глядя на молодого человека, сказала:

– Ты сделаешь так, чтобы я смогла. Ведь ради своей рыбки ты готов на все?

Оказалось, что да – и Зоя не испытывала ни малейших угрызений совести, играя на чувствах Павлика, настоящих или мнимых.

Она знала, он и сам испытывал чувство вины, понимая, что если бы молчал тогда во время поездки, то, вероятно, никакой аварии не было бы.

А если бы она сама настояла на том, чтобы они съехали на обочину и молодые люди поменялись местами, то, наверное, тоже ничего не случилось бы.

Вероятно, наверное, быть может…

Но вернуть к жизни Антона это не могло уже ни при каких обстоятельствах.

Павлик проявил чудеса изобретательности и задействовал весь свой дар убеждения, а также прибег к банальному подкупу, чтобы Зоя, по причине слабости сидевшая в инвалидной коляске, на следующий день сумела покинуть на несколько часов больницу. Он же сам сумел организовать отсутствие Игоря Борисовича, который уж точно не разрешил бы дочери подниматься с постели и принимать участие в похоронах случайного, как он был уверен, человека.

Они подъехали на такси – «Газели» к Северному кладбищу около двух. Павлик, явно борясь с сомнениями, произнес:

– Ты точно этого хочешь? Может, не надо? Поедем обратно в больницу…

Зоя со слезами на глазах воскликнула:

– Надо! Мне надо!

Еще в такси на подъезде к кладбищу она почувствовал запах ландышей, увядших, прелых, умирающих.

А когда они оказались на кладбище, этот запах сделался просто нестерпимым.

– Ты тоже чувствуешь? – спросила Зоя у своего спутника, который толкал ее коляску. – Запах ландышей?

Тот, покрутив головой, ответил:

– Нет, какие могут быть ландыши в начале августа? Но о цветах ты не беспокойся, их будет достаточно. Или ты хочешь, чтобы я тебе у старушек купил?

Он указал на пожилых женщин, которые вели торговлю цветами у входа на кладбище. Имелись розы, гладиолусы, гвоздики, астры и даже орхидеи.

Но ландышей, разумеется, не было. Павлик был прав: не сезон.

Но отчего тогда ее преследовал их запах? Так же, как запах дыни в больнице?

Только запах дыни, как она уже уяснила для себя, исходил от отца и ни от кого другого.

А кто же тогда пах ландышами?

Явно не Павлик, который пах Павликом, значит, кто-то другой?

Запах словно застыл куполом над кладбищем, покрывал его плотным одеялом, укутывая и пропитывая со всех сторон.

Не одеялом – саваном.

Они оказались на нужной дорожке, и Зоя заметила довольно приличную толпу около небольшой златоглавой церквушки.

– Ну, туда мы не пойдем, здесь подождем, а? – произнес, явно труся, Павлик, и Зоя кивнула. Она понимала, что долго здесь все равно не выдержит, тяжелый, словно свинцовый аромат ландышей был повсюду, и он угнетал, нервировал, сводил с ума, не позволял дышать.

И как Павлик мог его не чувствовать? Впрочем, аромата дыни в ее палате тоже не мог уловить никто, кроме ее самой.

Что же с ней такое, почему ей мерещатся запахи, которых никто другой не ощущает?

Неужели обонятельные галлюцинации? Зое сделалось страшно – ну да, ведь у нее в результате аварии имелась черепно-мозговая травма, это вполне могло повлиять на ее восприятие запахов.

В первую очередь воображаемых.

Внезапно до нее донесся запах дыни. Нет, уже даже и не дыни, а гнили, чуть приправленной дынным ароматом, от которого ничего практически не осталось. Зоя посмотрела по сторонам – неужели опять начинается?

Это уже внушало тревогу, потому что могло свидетельствовать о серьезном нарушении работы головного мозга.

А что, если у нее развился отек мозга или что-то в этом роде?

Запах гнилой дыни вдруг стал слабее, и Зоя даже обрадовалась. А потом вдруг велела Павлику:

– Пожалуйста, поверни и провези меня несколько метров в обратном направлении!

Тот, озадаченно взирая на нее, заявил:

– Но нам же туда, или ты хочешь уехать? Ну да, правильно, нечего тут делать, не люблю я все эти унылые места, все равно все туда рано или поздно попадем.

Да, если нырнешь и не вынырнешь – как мама. Или если поедешь на автомобиле и не доедешь – как Антон.

Павлик повез ее в обратном направлении, а Зоя снова уловила аромат гнилой дыни. Ну да, как если бы она попала в его сильную струю.

Нет, значит, не обонятельная галлюцинация, ведь та наверняка была бы одинаково сильной и на старом месте, и на новом, потому что существовала бы исключительно в ее воображении.

А то, что она чувствовала и чего не ощущал, судя по всему, никто, кроме нее, включая сопровождавшего ее Павлика, было реально.

Значит, никакой не отек мозга, а что-то иное. Но вот только что?

Поддавшись внезапному импульсу, девушка, заметив отходящую от центральной аллеи вбок дорожку и чувствуя, что запах струится оттуда, сказала:

– Отвези меня туда!

Павлик вытаращился:

– Рыбка моя, но выход вон там, а Антоха лежать будет вон в той стороне. Зачем нам туда?

Туда, на эту боковую дорожку, потому что оттуда пахло гнилой дыней, но сказать этого Павлику Зоя, конечно же, не могла.

– Отвези меня, прошу! И не задавай вопросов, потому что ответов у меня нет.

Но она хотела их получить.

По мере того, как они углублялись в боковую дорожку, запах дыни с гнильцой, точнее, гнили с тонким эфемерным ароматом дыни, усиливался. Он даже уже перебивал вездесущий запах ландышей.

На пустынной дорожке никого не было, сбоку тоже, только деревянные и металлические кресты, гранитные памятники, мраморные надгробия.

Но Зоя, чувствуя, что от дынной гнили, которая уже полностью забивала аромат ландышей, у нее начинает кружиться голова, поняла, что ее источник должен быть где-то рядом.

И тут она увидела во втором или третьем ряду от дорожки людей, которые копошились за одной из низких оградок.

Да, аромат дыни струился именно оттуда, в этом Зоя уже не сомневалась.

– Помоги мне встать! – попросила она Павлика, сжимая его руку. Инвалидная коляска между могил не прошла бы.

– Ты что, рыбка моя, сбрендила? Тебе нельзя совершать резких движений и надо соблюдать покой. У тебя же черепно-мозговая травма! Я и так себя корю за то, что согласился на эту авантюру. Твой отец, если узнает, мне голову оторвет, и будет прав.

Еще сильнее сжав руку молодого человека, Зоя только повторила:

– Помоги мне встать.

И, не дожидаясь его помощи, попыталась встать на ноги.

Молодому человеку не оставалось ничего иного, как повиноваться, и Зоя, опираясь на своего спутника, медленно двинулась вглубь кладбища, к оградке, откуда истекал аромат гнилой дыни.

Там, за оградкой, она заметила пожилую чету: сгорбленного мужчину с бородой, который выпалывал сорняки вокруг уже не самого нового креста с портретом молодого мужчины, и полную седую женщину с большими красными бусами, которая наблюдала за всем этим, сидя на скамеечке внутри оградки.

Замерев, Зоя смотрела на эту чету, вдруг осознав, что запах дыни с гнильцой, вернее, гнили с дынной ноткой, идет от этих людей.

Если уж на то пошло, от женщины в красных бусах, лица которой она не видела, только ее подрагивающую голову с массивной седой прической.

– Паркинсон, – произнес тихо Павлик, и Зоя поняла, что он имеет в виду непроизвольную дрожь женщины с красными бусами.

Бородатый мужчина, явно ее муж, выпрямившись с пучком сорняков в руках, посмотрел на них.

– Добрый день, – сказала Зоя и добавила первое, что пришло в голову:

– Мы ведь в одном доме с вами раньше жили, не помните?

Мужчина, выйдя из-за оградки, приветливо произнес:

– Увы, не помню, но память у меня уже не та, да и глаза тоже. Ну, вот с женой пришли к Сереже. Вы нашего сына знали?

Зоя, конечно же, не знала, однако ей и говорить ничего не потребовалось, потому что разговорчивый бородач явно не нуждался в собеседнике, повествуя о семейной трагедии, смерти любимого единственного сына, забитого до смерти хулиганами уже двадцать с лишком лет назад, еще до рождения самой Зои.

Зоя его не слушала, буквально буравя глазами спину его супруги в красных бусах. Ее так и подмывало спросить бородача, ощущает ли и он запах дыни, но тогда бы он наверняка счел ее сумасшедшей.

– Ну, и вот моя жена тоже приходит, хотя ей тяжело, у нее же Паркинсон, она по квартире-то с трудом ходит, но все равно раз в неделю хочет вместе со мной навестить нашего Сережу. А вы точно его не знали? Такой был хороший мальчик, планы на будущее строил, жениться намеревался, и вот…

– Мне очень жаль, – проронила Зоя, – мне очень жаль, что с вашим Сережей вышло так.

Она ведь тоже строила планы на будущее и даже мечтала о том, чтобы выйти замуж за Антона.

Антона, которого хоронили неподалеку.

– А у нее болезнь Паркинсона? – переспросила Зоя, и бородач охотно пояснил и выложил очередную многословную историю.

– А дыню… Дыню вы не чувствуете? – спросила вдруг Зоя, не в силах не задать этот вопрос, и бородач, не сочтя его странным, ответил:

– Нет, моя жена дыню не любит, я тоже нет. Лучше уж тогда персики или абрикосы.

Он явно не ощущал никакого запаха дыни с гнильцой, иначе бы непременно об этом упомянул.

Его никто не ощущал, кроме ее самой.

– Лида, Лидочка! – крикнул бородач, – тут молодые люди, которые знали нашего Сережу!

И обратился к Зое:

– Вам надо с Лидочкой поговорить. Она вам про Сережу расскажет.

Павлик обеспокоенно произнес:

– Ну, нам вообще-то пора. Мы тут на похороны пришли…

Женщина в красных бусах с трудом повернула голову, и Зоя едва удержалась на ногах от сильнейшей волны дынной гнили.

Да, это странное амбре исходило от матери Сережи, жены говорливого бородача. Зоя кивнула ей, понимая, что присесть на лавочку рядом с женщиной в красных бусах будет выше ее сил.

Да и зачем ей делать вид, будто она знала этого Сережу, умершего еще до ее рождения, если это не так.

Но хуже всего было то, что Зоя не сомневалась: она просто не выдержит этот запах дынной гнили, который, казалось, окутал все вокруг и эпицентром которого, явно сама того не подозревая, была пожилая женщина в красных бусах.

– Нам в самом деле пора, вы уж извините, – перебила Зоя бородача. Тот, ничуть на них не в обиде, заявил:

– Конечно-конечно, был рад поговорить с человеком, знавшим нашего Сережу. Мы тут каждую среду, с двенадцати до трех. В следующий раз непременно поговорите с моей женой. Лида, Лидочка, попрощайся с молодыми людьми, знавшими нашего Сережу, им пора, им надо на похороны!

Не без облегчения оставив несчастных родителей, смысл существования которых заключался в том, чтобы ежедневно посещать место упокоения единственного сына, Зоя и Павлик вновь вернулись на центральную аллею. Толпа около златоглавой церквушки уже исчезла, и Павлик, посмотрев на часы, сказал:

– Ну, уже в самом разгаре. Ну что, точно уверена, что нам туда надо?

Зоя, лихорадочно думавшая о том, что только что пережила, даже не услышала его вопроса. Итак, она теперь точно знала, что этот запах дыни с гнильцой, который ее все время преследовал в больнице, был запахом болезни Паркинсона.

Звучало невероятно, более того, даже сумасшедше, но это было так. На центральной аллее этот запах снова стал намного слабее, и неудивительно, ведь они отошли от его источника, матери покойного Сережи, пожилой женщины в красных бусах.

Он стал слабее, но не исчез, по-прежнему ощущаясь. Зато вновь стал доминировать аромат прелых ландышей, и Зоя понятия не имела, к чему же он был привязан и что означал.

А в том, что он что-то означал, она уже не сомневалась.

– Скажи-ка, аспирант меда, что ты знаешь об обонятельных галлюцинациях? – произнесла Зоя, и Павлик, с удивлением переспросив ее, стал бойко отвечать на вопрос.

Ну да, имеют место при повреждении медиальной части височной доли, которая отвечает за обоняние, при ряде невралгических заболеваний, наркотической зависимости, шизофрении…

Шизофрении? Зое сделалось не по себе. А что, если она в самом деле… того?

– Но, кажется, при всех этих, тобой перечисленных, недугах имеет место нарушение обоняния, так называемая гипосмия, – перебила она Павлика, увлеченно рассказывавшего ей об этой самой шизофрении.

Тот подтвердил:

– Ну да, то есть, грубо говоря, падение обоняния, когда ты начинаешь не различать запахи или вообще их не улавливаешь…

Но у нее все было с точностью наоборот! Она улавливала те запахи, которых другие не чувствовали, причем она неправильно поставила вопрос: это была не обонятельная галлюцинация, это были запахи, которые никто, кроме ее самой, воспринять не мог.

Но, судя по всему, вполне реальные!

– А, ну тогда имеет место явление гораздо менее частое, так называемая гиперсмия, это, в отличие от гипосмии, особая чувствительность к запахам, которых обычно не улавливаешь.

Ну да, все как у нее!

– Честно говоря, смутно что-то припоминаю об истерии. Ну, и о злоупотреблении наркотиками, в первую очередь кокаином, кажется, который влияет именно на функционирование височной доли. Ну, и различного рода опухоли головного мозга или, к примеру признаки инсульта…

Да, выбирать было из чего! То, что она не наркоманка и никогда в жизни дрянь наподобие кокаина не пробовала и пробовать уж точно не намеревалась, Зоя прекрасно знала.

Что же касалось всего остального…

– А, к примеру, черепно-мозговые травмы? – произнесла она осторожно. – Это же не обязательно должна быть опухоль или инсульт.

Павлик подтвердил:

– Ну да, наверное, возможно и такое, дело ведь не в природе нарушения в височной доле, а в его наличии. Думаю, что и в каких-то особых случаях при черепно-мозговой травме такое развиться может, но я же в этой области не специалист. А почему ты спрашиваешь, рыбка моя?

Сказать или нет? По сути, Павлик остался единственным человеком, с которым она могла говорить откровенно – теперь, после смерти Антона.

Но так ли это?

Зоя продолжала молчать, чувствуя, что чем дальше они удалялись от могилы Сережи, около которой копошились его родители, точнее, подле которой грузно восседала его страдающая болезнью Паркинсона матушка в красных бусах, тем слабее становился запах гнилой дыни.

Зато теперь опять доминировал запах прелых, разлагающихся ландышей.

– А, понимаю, рыбка моя, ты снова интересуешься медициной, и это значит, что ты решила отказаться от своей взбалмошной идеи уйти из меда? Отлично, просто отлично! Ну да, наваждение прошло, зачем теперь делать эти глупости!

Под наваждением он, вероятно, имел в виду ее любовь к Антону. Нет, любовь никуда не делась, просто исчез человек, к которому она ее испытывала: взял и умер.

Ехал и не доехал.

Погиб в автомобильной аварии, к которой был причастен, пусть и косвенно, сам Павлик. Причем не так уж и косвенно.

И почему погиб именно Антон, а не этот балабол? Зоя испугалась своей жестокой, циничной мысли. Выходило, что она желала смерти Павлику, которого она хоть и не любила, но знала с детства, и он был ей дорог хотя бы как друг или брат.

Нет, она не желала никому смерти, она желала жизни – Антону. Тому самому, которого сейчас хоронили.

Они уже приблизились к большому скоплению людей, догнали хвост похоронной процессии, и Павлик явно намеренно стал толкать кресло-каталку, в котором сидела Зоя, гораздо более медленно.

Она закрыла глаза. Запах ландышей вызвал у нее головную боль, ей хотелось одного – перестать его чувствовать. Но для этого нужно было покинуть кладбище, куда она прибыла, чтобы проститься с любимым.

Какая-то странная мысль промелькнула у нее в голове и опять исчезла, что-то связанное с запахом ландышей и кладбищем. Но что именно?

– Думаю, тебе не стоит показываться на глаза его родителям, – произнес негромко Павлик, – им все детали неизвестны, я постарался, чтобы твое имя упоминалось как можно реже, рыбка моя, но утаить то, что вместе с ним в автомобиле моего предка находилась девушка, было невозможно. Вряд ли они будут рады видеть особу, которая находилась с их сыном в салоне чужого автомобиля в момент его гибели!

– А тебя они будут рады видеть? – спросила Зоя, и Павлик, явно смешавшись, ничего не ответил, вместо этого принявшись рассказывать о том, что его собственные предки, все еще пребывавшие на курорте, ничего о катастрофе не знают. И о том, что от джипа отца Павлика остались только рожки да ножки.

Зоя издалека увидела гроб, который возвышался над головами гостей траурной церемонии, и запах ландышей, и до этого разрывавший ее легкие, вдруг буквально начал душить ее.

Там, в этом тесном ящике, находился человек, которого она любила и продолжала любить, но он был мертв, и никто не мог повернуть события вспять.

Сильно сжав руку Павлика, Зоя прошептала из последних сил:

– Увези меня отсюда, прошу, увези…

Повторять дважды не пришлось – молодой человек, который и сам чувствовал себя не в своей тарелке, быстро развернул кресло-каталку и с рекордной скоростью покатил его к выходу с кладбища.

Нет, дело даже не в том, что изменить произошедшее было невозможно, не в том, что она потеряла любимого, не в том, что ей не хотелось прощаться с Антоном, хотя и в этом, конечно же, тоже.

А в этом вездесущем, довлеющем надо всем, словно пропитавшем все и вся вокруг запахе прелых ландышей. И как такое может быть, что она его чувствует, а другие нет? Может, в самом деле обонятельная галлюцинация, признак того, что у нее опухоль мозга или, чего доброго, острая фаза психического заболевания?

Когда они уселись в вызванное по мобильному Павликом такси и направились прочь, запах ландышей стал постепенно исчезать.

А ведь будь у нее опухоль или психоз, она бы ощущала запах прелых ландышей и в такси, а это было не так.

Запах был реальностью, просто не доступной другим, только ей одной.

Но если вонь гнилой дыни являлась запахом болезни Паркинсона, то с чем были связаны прелые ландыши?

И кто был источником этого запаха?

Павлик по дороге в больницу неуемно болтал о том, что все будет, как раньше, а Зоя прекрасно понимала, что как раньше уже точно ничего не будет.

Ровным счетом ничего.

Оно, собственно, и не было, по крайней мере, с Павликом. А если и было, то с Антоном, но Антон умер, и его только что похоронили на Северном кладбище.

Она заплакала, хотя не делала этого раньше, беззвучно, но от этого не менее горько.

– Ну, рыбка моя, я не хотел тебя своими россказнями расстраивать, ты уж извини! – лепетал Павлик, не понимая, что он ее вовсе не расстроил. И что дело не в его фантазиях об их счастливой совместной семейной жизни, которой никогда не будет, и не о ее карьере на медицинской стезе, которой, кстати, тоже не случится, а в совершенно ином.

Совершенно.

Павлик прикладывал все усилия, чтобы утешить Зою, но у него ничего не получилось. А она плакала, роняя горячие жгучие слезы, о своей любви, которая умерла, о своем будущем, превратившемся в прошлое, о своем счастье, которое ей было дозволено испытать всего несколько дней.

И которое закончилось в тот момент, когда они попали в эту треклятую аварию, стоившую жизни ее любимому человеку.

После которой она вдруг стала ощущать запахи, которые никто, кроме ее самой, не чувствует.

Когда они опять оказались в больнице, Зоя, которую Павлик катил по нескончаемым коридорам, вдруг ощутила разнообразные странные запахи, на которые раньше не обращала внимания.

Речь шла не о типично больничных запахах – смеси вони старого линолеума, дезинфицирующих средств, медикаментов и отчаяния. Нет, она чувствовала совершенно иные ароматы, которых в больнице уж точно быть не могло.

Например, что-то, похожее на гарь, что-то сладкое, ванильное, правда, с примесью чего-то малоприятного, запах затхлой воды и еще гораздо более сильный цветочный аромат. Причем это была не смесь разнообразных запахов, а отдельные волны, у которых были разные первоисточники.

Все эти разные запахи струились из-за закрытых дверей палат, мимо которых ее катил Павлик. Зоя прикрыла глаза, утомленная всеми этими новыми открытиями, уверенная, что если спросит Пашку, чувствует ли он эти запахи, то он, конечно же, ответит, что нет.

Значит, все-таки шизофрения?

Внезапно до нее донесся запах прелых ландышей, правда крайне слабый, но идентичный тому, что едва не удушил ее на кладбище. Они как раз проезжали мимо палаты, дверь которой была распахнута.

– Останови, пожалуйста! – попросила девушка, и Павлик услужливо затормозил. В палате, где молоденькая санитарка меняла постельное белье, никакого пациента не было, и Зоя была уверена, что запах шел не от самой санитарки.

Да, это был не запах, а его остатки, и тот, кому он принадлежал, в палате уже отсутствовал.

– Извините, а кто тут лежит? – спросила Зоя санитарку, и та, обернувшись, посмотрела на нее и недовольно ответила:

– А вы родственники? Если родственники, то тело увезли в морг, на вскрытие!

Зоя вздрогнула, а Павлик, заверив, что они отнюдь не родственники, энергично толкнул кресло-каталку дальше.

– Рыбка моя, что-то ты сегодня сама не своя! Отчего опять решила приставать к каким-то незнакомым людям! Сначала к этим старикам на кладбище, теперь к санитарке в палате, где недавно кто-то умер…

Ну да, где кто-то умер или, по крайней мере, находился человек, позднее умерший.

– А чем пахнет смерть? – произнесла задумчиво Зоя, никогда над таким вопросом, конечно же, не задумывавшаяся: причин не было.

– Что ты сказала, рыбка моя? Чем пахнет смерть? Ну ты даешь! Понимаю, настроение и у меня после визита на кладбище далеко не самое радужное, но не надо впадать в депрессию.

Если бы ее спросили раньше, она бы ответила, что наверняка разложением – это же и есть признак смерти.

А что, если у смерти, самой смерти, а не ее физических последствий, был совершенно иной запах? К примеру, оглушительный запах прелых ландышей?

Вывернув из-за угла, они остановились около лифта, чтобы попасть на нужный им этаж большого больничного комплекса, и Зоя осторожно посмотрела на нескольких человек, стоявших рядом и также ожидавших лифта.

Пожилой пациент в полосатой пижаме пах жасмином. Молодая девица на костылях, слушавшая гремящий плеер, чем-то горелым. А молодой мужчина, переминавшийся с ноги на ногу и державший в руке большой букет, явно навещавший кого-то, пах не цветами, а чем-то прогорклым и жирным.

Да, каждый пах по-своему, и это не был запах тела или парфюма, это было что-то иное… Но что же тогда, собственно?

Двери соседнего грузового лифта распахнулись, и Зою тряхнуло. Оттуда, ударяя ей в лицо, хлынула резкая волна аромата прелых ландышей. Он, казалось, пропитал всю кабину лифта и поднимался откуда-то снизу, из шахты.

Из обшарпанной кабины появился санитар, толкающий пустую каталку.

– Извините, а куда ведет этот лифт? – спросила санитара Зоя, а тот, усмехнувшись, произнес:

– Туда, где я работаю и куда мы все рано или поздно попадем, красавица! В морг!

Он весело подмигнул Зое и, хохотнув, явно довольный своей циничной шуткой, покатил каталку, также источающую аромат прелых ландышей, по коридору. Двери их лифта наконец раскрылись, и оттуда вышла средних лет уставшая докторша, прижимающая к груди пачку документов.

От нее шел уже знакомый Зое запах гнилой дыни, не сильный, однако вполне ощутимый.

Ею ощутимый, и никем иным.

Павлик уже хотел втолкнуть кресло-каталку в кабину лифта, но Зоя жестом остановила его.

– Не спеши. Поехали за ней.

И она кивнула на удаляющуюся по коридору докторшу. Павлик, не задавая вопросов, развернул кресло-каталку и толкнул его в указанном направлении.

– Рыбка моя, ты сегодня сама не своя! Но понимаю, день похорон Антохи, я тоже весь в растрепанных чувствах. Может, мы под конец с ним и поссорились из-за тебя, но я же не желал ему такого конца! Он, как ни крути, мой родственник, хоть и дальний…

Павлик продолжал болтать, а Зоя концентрировалась на запахе дыни, который тонким шлейфом тянулся от докторши. Из палат, мимо которых они катили, доносились иные запахи, но девушка уже не замечала их, точнее, старалась их игнорировать.

Наконец, докторша зашла в одну из палат, и Павлик, затормозив, произнес:

– Ты ее знаешь? Хочешь поговорить?

Зоя сама не знала, чего она хотела, поэтому просто ответила:

– Давай подождем.

Они остались в коридоре, и Зоя попыталась разобраться в той обонятельной какофонии, которая ее окружала. Из-за двери любой палаты, от каждого, кто проходил мимо, шел какой-то своеобразный запах.

Запах, который не имел отношения ни к человеческому телу, ни к парфюмерии, ни к чему-то искусственному.

Запах, которого никто, кроме ее самой, не ощущал.

Запах, который, судя по всему, что-то означал.

Зоя поняла, что если закрыть глаза и попытаться разобраться в запахах, то она в состоянии не только их различать, но и вычленять.

Чесночный шел откуда-то из глубин коридора, и это был отнюдь не запах пищи, потому что к чесночному примешивалась нотка чего-то приторного.

Лимонный источали сразу две палаты напротив.

Знакомым ей запахом жирного и прогорклого обладал все тот же посетитель с букетом цветов, который, видимо, заплутав, брел по коридору от палаты до палаты, разыскивая нужную ему.

И, наконец, запах ландышей, которого она пока что не улавливала, но который вдруг возник словно ниоткуда.

– Ты не мог бы отвезти меня туда? – попросила Зоя, и Павлик повез кресло в соседний коридор. Молодой человек продолжал болтать о своем, а Зоя ощущала запах ландышей все сильнее и сильнее. Он, как и на кладбище, заглушал все остальное, причем еще пару минут назад она его не ощущала.

Так откуда же он взялся?

Мимо них промчался врач, а за ним, тарахтя дефибриллятором на тележке, медбрат. Они ворвались в одну из палат, и Зоя поняла – запах ландышей шел именно оттуда.

Из открытой двери донеслись врачебные команды:

– Желудочковая тахикардия… Первый разряд – бифазный на 120. Не заводится. Так, второй на 200… Триста амиодарона. Что за черт! Готовим эпинефрим…

Запах ландышей сделался абсолютно нестерпимым. Они несколько минут оставались в коридоре около открытой двери палаты, из которой наконец донесся монотонный голос:

– Все, не имеет смысла, прекращаем. Время смерти – шестнадцать тридцать восемь…

Время смерти…

Запах ландышей сделался до того сильным, что Зоя была не в состоянии сделать ни единого вздоха и только прошептала:

– А теперь обратно, прошу тебя, скорее!

Павлик, выполняя все ее просьбы, не задавал вопросов, и за это Зоя была ему очень благодарна. Потому что если бы он спрашивал, она бы не смогла дать ни одного вменяемого ответа.

Не говорить же ему, что она воспринимает запахи, которых никто, кроме нее, не улавливает. И что, похоже, это были запахи…

Ну да, чего?

Зоя даже боялась предположить, желая одного: отделаться от навязчивого запаха прелых ландышей, идущего от палаты, где только что прекратили реанимационные действия.

От палаты, где только что, в шестнадцать тридцать восемь, кто-то умер.

Они вывернули из-за угла и едва не столкнулись все с той же усталой докторшей, пахнущей гниловатой дыней.

Та, обогнув их, ничего не сказала, а Зоя, глядя ей в спину, ощутила тот же аромат, который шел от пожилой женщины с красными бусами на кладбище.

И от отца.

– Ты что, ее все-таки знаешь? – снова спросил Павлик. – Хочешь с ней поговорить?

Нет, Зоя не хотела, потому что понятия не имела, о чем. Не о своем же восприятии запахов и не о том, что…

Она почувствовала, что ее буквально трясет.

Не о том же, черт подери, что у этой докторши, не исключено, Паркинсон в начальной стадии, о чем, вероятно, та еще сама не знает, потому что запах гниловатой дыни еще несильный.

– Отвези меня обратно в палату, – жалобно попросила Зоя, вдруг ощутив, что абсолютно обессилена. Эта концентрация на чужих запахах, доступных только ей одной, ужасно утомила ее и лишила всей энергии.

Когда она наконец оказалась в кровати, Павлик заботливо накрыл ее легким одеялом и поправил подушку, болтая о том, что и перекусить бы неплохо, но только не больничной едой. Зоя, ощущая, что ее тянет в сон, произнесла:

– А ведь ты тоже читал, что собаки могут учуять человеческие болезни?

Не удивленный очередной сменой темы, аспирант меда важно ответил:

– Ну да, и не только, кажется, собаки! Тех даже тренируют на распознавание каких-то форм рака. И болезни Альцгеймера. И Паркинсона тоже. Ведь если человек заболевает, и это научно доказано, меняется химический состав его организма, хотя бы минимально. Человеческий нос уловить это не в состоянии, а вот собачий может. В Интернете я недавно читал, что одна кошка ластилась к своей хозяйке, все время пытаясь сесть той в кровати на голову, а потом у хозяйки случился инсульт! Кошка, не исключено, чувствовала предшествовавшие этому изменения и пыталась предупредить! Кошки – они такие умные животные. Помнишь моего Барсика, который потом под колеса этого идиота попал? Ну, так вот, однажды Барсик…

Рыжего Барсика, любимца Павлика в пятом или шестом классе, Зоя смутно помнила, однако думала она о другом.

Если животные, в том числе собаки, обладающие гораздо более тонким обонянием, чем человек, могли отыскивать и спрятанные наркотики, и взрывчатку, и, в некоторых особых случаях, буквально унюхивать болезни, причем зачастую на начальном этапе, то кто сказал, что и человек не способен сделать это?

Природой так было заложено, что не мог: и количество обонятельных нервов у человека иное, и строение мозга тоже.

А что, если в исключительных случаях, например, в результате травмы, полученной в автокатастрофе, человек мог приобрести эту уникальную способность – различать запахи болезней?

И унюхивать их?

Зоя прервала воспоминания Павлика о коте Барсике, который в самом деле был очень смешным, милым и трагически закончил дни свои, задавленный пьяным соседом.

– А, согласись, было бы здорово, если бы и люди могли воспринимать заболевания на нюх!

Аспирант меда явно не разделял ее эйфории.

– Ну, чего в этом хорошего? Представь, что ты принюхался к кому-то и знаешь: у этого человека рак поджелудочной. А этого скоро накроет инфаркт. А у этой болезнь Крона. Ну, в смысле диагностики это, конечно, класс, но сама подумай, какая ужасная жизнь была бы у этого человека! Ему бы проходу не дали, заставляли бы нюхать пациентов день-деньской! Да и фармацевтические гиганты наверняка открыли бы на него охоту, еще бы, это же ходячий детектор всевозможных заболеваний! И страждущие ринулись бы к нему и осаждали толпами, желая, чтобы он обнюхал их и поставил диагноз. Нет, спасибо, такого дара мне уж точно не надо!

Ей тоже, но разве она хотела получить его? Нет, он, судя по всему, у нее просто возник после черепно-мозговой травмы, полученной в трагической аварии.

В аварии, унесшей жизнь ее любимого, которого сегодня похоронили.

А она осталась жить, получив способность улавливать запахи болезней.

И, судя по всему, и смерти тоже.

– А вот если бы кто-то мог унюхать… смерть? – спросила, уже находясь в полудреме, Зоя.

Павлик заявил:

– Ну, тогда за этим несчастным охотились бы не только фармацевтические гиганты, но и спецслужбы, и разного рода нувориши, и криминальный мир. Нет, такого точно не надо! И вообще, рыбка моя, какая-то ты странная, но я понимаю, почему. Все, что произошло с Антохой, нас всех растрясло, но надо жить дальше, смотреть в будущее.

Он снова завел речь о том, что простит и забудет, кажется, в который раз говорил о свадьбе, но Зоя к тому времени уже спала.

– Папа, нам нужно поговорить, – произнесла Зоя, входя в кабинет отца. Все было, как и несколько недель назад, в тот день, когда она пришла к нему, чтобы сказать, что не желает больше учиться в меде.

Только за эти летние недели все изменилось коренным образом: погиб Антон, она сама наконец-то выписалась из больницы, Павлик уже считался ее без пяти минут мужем.

А она улавливала запахи, которые раньше ей были недоступны. И не хотела их ощущать, но теперь не могла не чувствовать.

Приближался день рождения отца – и дата смерти мамы. Которая нырнула и не вынырнула. Зое же повезло: она села в автомобиль и сумела из него выйти.

Правда, получив в награду дар, который ей не требовался, – и потеряв своего любимого человека.

О, если бы все было наоборот! Если бы она могла отказаться от этого дара, который был ей не нужен, а Антон остался в живых…

Но он лежал на Северном кладбище, а она стояла в кабинете отца, явственно различая запах гниловатой дыни, который, и в этом Зоя была уже уверена, с каждым днем усиливался.

А в остальном все было, как и в тот день: отец с очками на носу работал над научной статьей за компьютером, а она хотела обсудить с ним то, что так боялась сказать.

Но речь шла отнюдь не о продолжении учебы в меде.

А вот отец не сомневался, что она желала говорить именно об этом, потому что он вместе с Павликом, который покинул их всего полчаса назад, до этого на правах будущего зятя долго гоняя чаи с Игорем Борисовичем на кухне и ведя пространные беседы, начал речь именно об этом. Зое даже не требовалось подслушивать, они говорили достаточно громко, а дверь была не закрыта: они считали, что она спит в своей комнате.

Она спала, однако потом проснулась, потому что ее постоянно преследовал запах гниловатой дыни, которым была пропитана их квартира.

И который исходил от отца.

Сняв очки, отец произнес:

– Ну, я и сам хотел поговорить с тобой, дочка, так что очень даже кстати. Мы с Павликом обсудили тут твое будущее и пришли к выводу…

Ну да, отец с Павликом, два мужика, пожилой и молодой, обсудили ее будущее и пришли к выводу – правда ведь прелестно? Раньше она возмутилась бы, взбрыкнула, устроила скандал, но только не теперь.

Не теперь, когда она стояла в кабинете отца, перед его письменным столом, и ощущала этот терпкий, сводящий с ума аромат гнилой дыни, который отец источал, казалось, каждой порой.

– …Что мы обо всем забудем. Это было, Павел прав, роковое наваждение, которое, однако, закончилось. Не самым приятным образом, точнее даже, весьма трагическим, дочка, но тут ничего не поделаешь. Теперь все может вернуться на круги своя. Молодой человек, этот Артем, сам виноват, не надо было лихачить. Хорошо, что он вас с Павлом не угробил, а только сам за свое неблагоразумие поплатился!

Ну да, судя по словам о наваждении, которое закончилось, и о том, что все может вернуться на круги своя, Павлик сумел вложить в голову отца свои незамысловатые идейки. Впрочем, отец ведь придерживался точно такого же мнения, и все, если уж на то пошло, развивалось не так уж плохо.

Если не считать того факта, что погиб ее любимый.

– Папа, ты ведь отлично знаешь, что его зовут не Артем, а Антон, – прервала его Зоя, тихо, но крайне настойчиво.

Да, погиб ее любимый, а она сама начала ощущать запахи, которых не должна была и не хотела ощущать.

Отец, играя карандашом, заметил:

– Ну, какая теперь разница, как его зовут, вернее, звали. Ну, Антон. Жаль, что он умер, но ведь человек смертен, причем, как говорил классик, самое ужасное, что внезапно смертен. С мамой ведь тоже было так…

С мамой, которая нырнула и не вынырнула.

И Антоном, который ехал и не доехал.

Отец, похоже, сам не замечал того, каким жестоким и бесчеловечным был его тон. Но ведь он, как, впрочем, и Павлик, хотел для нее только самого доброго.

А самое лучшее в их представлении было: продолжить учебу в меде, получить красный диплом, защитить кандидатскую, потом докторскую, стать заведующей кафедрой – и выйти замуж за Павлика.

Отец говорил и говорил, повторяя давно известные аргументы, а Зоя наблюдала за его рукой. Нет, не той, которой он играл карандашом, а другой – та лежала на столе и слегка подрагивала.

Как она этого раньше не замечала? А если и замечала, то не придавала значения.

А теперь, чувствуя запах гниловатой дыни, исходивший от отца, начала придавать.

Запах Паркинсона, который могла уловить только она одна.

– …И это значит, дочка, что ничего такого из ряда вон выходящего не произошло. Что ни делается, все к лучшему, он и погиб, его уже не вернуть…

Зоя снова тихо перебила отца:

– А то, что мама тогда нырнула и не вынырнула, тоже, по-твоему, из разряда «ничего из ряда вон выходящего не произошло», папа?

Раньше она никогда бы не решилась задать своему грозному отцу подобный вопрос, но прежде было все иначе.

Да, все…

Отец замолчал, и на его ресницах блеснули слезы. Зое стало жаль своего папку, она подошла к нему и, усевшись на столешницу, положила ему руку на плечо, чего раньше тоже никогда бы себе не позволила.

Но эти несколько недель изменили все.

Запах гниловатой дыни был просто невыносим, но даже если Игорь Борисович так пах, если это не было игрой ее обонятельного воображения, если этот запах могла воспринять только она сама – он все равно был и оставался ее любимым папкой!

– Папа, извини, мне не нужно было так говорить. Но и тебе не стоит так говорить об Антоне. Я его любила и люблю. Думаю, не меньше, чем ты любил и любишь маму.

Маму, которая нырнула и не вынырнула.

Отец внезапно всхлипнул – раньше за ним такого не наблюдалось! Она даже после смерти мамы ни разу не видела его плачущим, ни на людях, ни наедине.

Быстро справившись с накатившими на него чувствами, профессор странным тоном произнес:

– Дочка, ты сама понимаешь, что нам не остается ничего иного, как жить дальше без любимого человека. И не думаю, что этот… Антон одобрил бы твой уход из меда. Он ведь мне сам говорил, что он так поступил, потому что у него таланта не было, а у тебя, дочка, в отличие от этого… Антона талант имеется, и это я говорю тебе не как твой отец, а как преподаватель с многолетним стажем!

Отец говорил, а Зоя смотрела на его дрожащую руку, пытаясь при этом не замечать одуряющий запах гниловатой дыни, который исходил от Игоря Борисовича.

Решение было принято, в мед она возвращаться не намеревалась, и дело было не в ее таланте, а в том, что она не могла.

Не могла и раньше, и тем более теперь, после того, как обрела дар слышать все эти запахи.

Запахи человеческих болезней и немощи. И даже запах смерти.

Рука отца стала подрагивать сильнее, и Зоя произнесла:

– Папа, я приняла решение уйти из меда еще до знакомства с Антоном и уж точно до его гибели. И ничего на круги своя не вернется, ведь после смерти мамы мы тоже пытались делать вид, что все стало опять нормальным, но это была иллюзия, и ты сам прекрасно это понимаешь.

После смерти мамы, которая нырнула и не вынырнула. И после смерти Антона, который сел в автомобиль и не доехал.

Игорь Борисович, взглянув на дочку, произнес:

– Не торопись с принятием решения, давай поговорим. Вот и Павлик считает…

Зоя, вставая со стола и отходя к двери (там запах тоже ощущался, но не так явственно), отрезала:

– И замуж за Павлика я тоже не выйду. Я уже обо всем этом говорила и менять решение не намерена. Но я хочу поговорить с тобой не об этом, папа…

Отец, водружая очки на нос, недовольно произнес:

– А о чем тогда?

Зоя, избегая смотреть на Игоря Борисовича, сказала:

– Папа, быть может, я ошибаюсь, но у тебя есть проблема…

Отец непонимающим голосом ответил:

– Что за проблема, дочка?

Она наконец посмотрела на него и тихо сказала:

– Ты ведь был уже у специалиста? Думаю, да, ты ведь сам наверняка это заметил.

Отец в волнении снова снял очки, да так неловко, что те полетели на клавиатуру.

Ну да, знал. И у специалиста был.

– Дочка, о чем это ты? Я не понимаю, мне не нравится твой тон…

О, отец прекрасно понимал, и Зое стало очень жаль его. Она ведь не с обвинениями к нему заявилась, а чтобы предложить помощь.

Хотя как она могла ему помочь?

Невзирая на запах гниловатой дыни, она снова подошла к отцу и обняла его.

– Папа, понимаю, что Паркинсон неизлечим, однако можно купировать симптомы. Да и наверняка имеются новые медикаменты, я вот прочитала кое-какие статьи…

Ее взгляд случайно упал на экран компьютера, и она поняла, что отец читает ту же самую англоязычную статью о новейших способах лечении болезни Паркинсона, которую и она днем ранее отыскала на сайте одного солидного зарубежного медицинского издания.

Отец попытался быстро закрыть «мышкой» сайт, но у него ничего не получалось, потому что рука у него начала буквально ходуном ходить. Осторожно накрыв его ладонь своей, Зоя навела «мышку» на нужный крестик и свернула сайт.

– Все в порядке, папа, все в полном порядке…

Но ведь ничего в порядке не было, зачем она тогда это говорит?

Отец, отстраняясь от нее, заявил:

– Не понимаю, о чем ты, дочка! И вообще, оставь меня в покое, мне нужно работать над статьей!

Ни над какой статьей он не работал, искал в Интернете сведения о новейших способах лечения Паркинсона.

Вряд ли ему как детскому хирургу это требовалось для своей работы.

Зоя, чувствуя, что вот-вот расплачется, сказала:

– Папа, нас осталось только двое, ты да я. Поэтому нам надо держаться вместе. Да, это хроническое и прогрессирующее заболевание, но мы приложим все усилия, испытаем все средства…

Отец, странно взглянув на нее, поднял вверх свою правую руку, и Зоя увидела, что та продолжала мелко дрожать, хотя отец и успокоился. Потом он сделал то же самое с левой.

– Я заметил первые симптомы еще до смерти мамы, но ей говорить не стал. Хотел потом рассказать, но она… умерла.

Ну да, нырнула и не вынырнула.

– Помнишь те мои проблемы с пищеварением? Ну, мы думали, что это все из-за неправильного питания в университетской столовой, мама мне готовила все вегетарианское и полезное, и так при этом старалась! На самом деле это было первым признаком, еще до начала активной фазы…

Зоя в оцепенении смотрела на отца. Он был болен уже много лет и все время молчал. И она так ничего и не узнала бы, если бы…

Если бы не приобрела этот дар чувствовать запах. Запах Паркинсона.

И, судя по всему, не только его.

– Потом появились и другие симптомы, но мама к тому времени уже умерла. Когда я ездил в Москву на научные конференции, то консультировался там со специалистами. У нас в городе специалистов такого уровня нет, а если бы и были, я бы к ним не пошел, потому что, сама знаешь, это рано или поздно вылезло бы наружу…

Зоя закусила губу, вдруг поняв, что на какое-то время даже перестала замечать запах гниловатой дыни.

Перестала замечать, но ведь он не исчез.

– Анализы подтвердили, да, Паркинсон. Я стал принимать одно французское лекарство, которое, надо признать, сильно помогло. Я даже решил, что удалось остановить развитие болезни. Но нет, через год она вернулась с утроенной силой.

Он снова поднял вверх подпрыгивавшую руку.

– И это уже не начало, дочка, но далеко и не конец, ты ведь сама знаешь. Я уже сдал большую часть операций своим ученикам, а вскоре придется отказаться ото всех. Последний раз у меня четырежды за время операции выскальзывал скальпель, только так я мог скрыть, как сильно у меня дрожат руки. Кажется, теперь шушукаются, что я начал выпивать, но уж пусть лучше думают, что я предаюсь классическому греху хирургов, чем поймут, что у меня Паркинсон!

Зоя обняла отца и поцеловала его в щеку. Запах гниловатой дыни буквально сбивал ее с ног, но чем бы ни пах Игорь Борисович, чем бы он ни болел, он был ее любимым папкой.

Папкой, страдающим тяжелым, неизлечимым хроническим заболеванием.

– Да, за этот год симптомы стали явными, и их уже не скрыть. Это поставит жирный крест на моей карьере детского хирурга, потому что оперировать я не смогу. Да и не рискну, потому что не захочу стать причиной чьей-то смерти из-за того, что я калека!

– Никакой ты не калека, – заявила Зоя, снова обнимая отца, – это всего лишь болезнь! Ты ни в чем не виноват!

Отец горько усмехнулся.

– Думаешь, дочка, от этого лучше? Ну да, я в этом не виноват, но из меда мне придется уходить еще до пенсии. Оперировать я не смогу, а оставаться дрожащим пнем на собственной кафедре, чтобы читать какое-то время, пока смогу, лекции студентам, которые будут смотреть на меня и испытывать жалость, перешептываясь, что это «тот самый препод, у которого Паркинсон», я не желаю. Слышишь, не желаю!

Зоя прекрасно понимала, что имеет в виду отец. Она так хотела помочь ему, но понимала, что это малореально.

Точнее, даже невозможно.

– Папа, мы будем бороться. Мы попытаемся найти выход. Ты же сам сказал, что французское лекарство помогло. Я вот читала о совершенно новой терапии из Штатов. Ты ведь тоже это читал? А что, если…

Отец, взяв очки, лежавшие поверх клавиатуры, долго и безуспешно пытался водрузить их на нос. Зоя попыталась ему помочь, но профессор сказал:

– Нет, я сам, дочка, я сам!

Наконец, когда ему это удалось, он произнес более или менее нормальным тоном:

– Ты помнишь польского папу римского? Ну, того, который пару лет назад умер? Как его в последние годы, трясущегося и не способного вымолвить ни слова, возили туда-сюда на потеху публике? Думаешь, я хочу, чтобы со мной было нечто подобное?

Зоя помнила, однако возразила:

– Не факт, что у тебя будет такое же течение болезни. Мы не будем сдаваться, папа, мы испробуем все возможности…

Отец грохнул дрожащей рукой по клавиатуре.

– Это не факт, ты права, может, тебе и не придется возить меня в инвалидном кресле, но я уже никогда не стану здоровым. Все, что мы можем, пытаться оттянуть неизбежное и купировать симптоматику. Но моя карьера закончилась, и это факт.

А потом, после долгой паузы, добавил:

– Но тебе не стоит об этом беспокоиться, дочка. Я знаю, что надо делать.

– Что, папа?

Игорь Борисович, вновь повернувшись к дисплею, заявил:

– Есть одна терапия, но о ее применении мне надо хорошенько подумать. Поэтому я и изучаю научные статьи в Интернете.

Зоя, смахнув слезы, произнесла:

– Папа, если я могу тебе помочь…

Отец, как и раньше, строго взглянув на нее поверх очков, произнес:

– Да, можешь. Если забудешь об этой идиотской блажи об уходе из меда. Становиться женой Павлика я тебя, конечно, заставить не могу, это твое решение, но человек он очень хороший. И точно тебя любит, поверь мне, твоему отцу!

Ну да, Павлик ее любил, а вот она его нет: все было очень просто.

– Или ты хочешь, чтобы я мучился? Чтобы я наблюдал за тем, как рушится не только моя собственная карьера, но и твоя, а ведь ты сможешь сделать потрясающую карьеру на медицинском поприще, дочка!

Зоя отрицательно качнула головой, и отец удовлетворенно произнес:

– Ну что же, значит, мы с тобой договорились – ты продолжаешь учебу в меде. И подумай о Павлике, он тебе в гораздо большей степени пара, чем этот, как его, Артем!

Отец углубился в чтение статьи, причем рука у него практически уже не дрожала, а Зоя, понимая, что разговор завершен, вышла прочь.

Вечером, лежа у себя в комнате в кровати, она смотрела в раскрытое окно, забранное сеткой от комаров: она распахнула его не потому, что было очень жарко, хотя и в самом деле стояла высокая температура, даже после захода солнца. Она пыталась выветрить запах гниловатой дыни, который ощущала и у себя, несмотря на закрытые двери и тот факт, что комната отца находилась в другом конце коридора.

Но запах, конечно же, не выветривался, да он и не мог выветриться, потому что его источником был отец, который жил в одной с ней квартире.

И потому что этот запах был у нее в голове.

На следующее утро, проснувшись спозаранку, Зоя отправилась на кухню, чтобы испечь любимые отцом сырники.

Сырники со специями и крепчайший черный кофе – ну да, исчезновение вкуса и обоняния тоже было одним из симптомов Паркинсона. У отца пропадало, зато у нее сверх меры появилось!

Обжаривая эти самые сырники со специями, она размышляла над тем, что, по всей видимости, от карьеры в медицине ей никуда не деться. От брака с Павликом она еще сможет отвертеться, а вот от врачебной стези, выходило, нет.

Еще до того как отец появился на кухне, она поняла, что он уже идет завтракать: запах гниловатой дыни усилился.

– Доброе утро, дочка! – Отец сиял и был в отличном расположении духа, что, с учетом их тяжелого разговора накануне, было весьма удивительно. Однако Зоя попыталась вести себя так, будто все было в порядке и она даже не знала о том, что у отца Паркинсон.

И будто она не старалась дышать как можно поверхностнее, чтобы не ощущать миазмы гниловатой дыни, которыми была пропитана кухня, хотя оба окна были приоткрыты.

За завтраком, поглощая сырники и попивая обжигающий, крепкий, приготовленный отцом по своему фирменному рецепту кофе, они болтали ни о чем, много смеялись и вели речь о совершеннейших пустяках.

Все было, как и раньше.

Но при этом все не было, конечно же, как раньше: отец уронил кофейную ложку, потому что его рука слишком сильно дрожала, и Зоя сама бросилась поднимать ее, а потом подала ему чистую. Он долго не мог подхватить вилкой первый сырник, а когда Зоя попыталась ему помочь, так строго взглянул на нее, что девушка ужасно смутилась. Такое бывало и раньше, но она как-то не обращала внимания, а теперь… Теперь все было иначе, любая мелочь приобретала новый смысл, позволяя увидеть вещи в истинном свете.

Ну, или, точнее, уловить подлинный их запах.

Ну да, конечно же, вездесущий аромат гниловатой дыни, но к нему она уже успела привыкнуть.

Или, во всяком случае, почти.

Так как вести речь ни о болезни Паркинсона, ни о продолжении учебы в меде, ни тем более о свадьбе с Павликом не хотелось, Зоя, попивая кофе, сказала:

– Папа, а ты слышал что-нибудь о пациентах с гиперсмией?

Тот, удивленно посмотрев на дочь, переспросил:

– С гипосмией, ты хотела сказать? Ну, это может быть симптомом много чего. Кстати, и Паркинсона тоже! Помнишь, как я жаловался, когда мама была еще жива, на то, что у меня из-за хронического ринита обоняние уже не то? Ну так вот, это был ранний симптом Паркинсона. Поэтому я кофе пью такой крепкий – другие от него с ног валятся, а мне хоть бы хны. Потому что я мало что ощущаю, дочка!

Зоя, вздохнув, продолжила:

– Нет, именно что с гиперсмией, папа! С повышенной обонятельной чувствительностью!

Отец, как в свое время и Павлик, стал перечислять ей болезни и расстройства, при которых имеет место гиперсмия.

– А отчего это тебя так интересует? – спросил отец вдруг, и Зоя ответила:

– Ну, интересная же медицинская тема! Просто в Интернете наткнулась на один случай…

И, запнувшись, добавила:

– На случай одной… девушки, которая вдруг стала чувствовать запахи, которых другие не ощущали!

Отец усмехнулся.

– Я бы первым делом проверил ее на наркотики…

– Нет, это было результатом… черепно-мозговой травмы. Никаких иных симптомов после этой травмы у нее не возникло, только обостренное обоняние. Причем она чувствовала… чувствовала болезни, папа! Как ты считаешь, такое может быть?

Отец, посмотрев на настенные часы, поднялся.

– Мне пора на кафедру, у нас сегодня летнее заседание. Ну, ведь общеизвестно, что все, о чем пишут в Интернете, сущая правда. А если серьезно, дочка, то бывает все, даже то, во что верится с трудом или не верится вообще. Да, наверное, есть на Земле люди, правда, в крайне небольшом количестве, которые обладают суперобонянием. Кто-то, как в той немецкой книжке про парфюмера-убийцу, создает из кожи и волос девственниц ароматы, от которых люди приходят в экстаз, а кто-то унюхивает болезни. При любой болезни обмен веществ в организме человека меняется, это приводит к появлению нового запаха, что вполне логично. Правда, человек это воспринять не в состоянии. Собаки же, правда, натренированные, и это доказано, могут выступать в роли отличных диагностов.

Зоя проводила отца до двери. Взяв свой портфель, он поцеловал дочь, и та затаила дыхание, чтобы ее не сбил с ног запах гнилой дыни, который, как у нее создалось впечатление, за ночь усилился.

Или это все ее воображение?

– Что-то из разряда всех этих экстрасенсов и народных целителей, а им я не верю, дочка. Потому что я тайно обращался и к ним, но ничем они помочь не в силах, могу тебя уверить, все как один шарлатаны, правда, теперь не самые бедные, ведь даже я по дури своей, понимая, что поступаю глупо, оставил у них существенную часть нашего семейного бюджета. Но чуда не произошло, дочка, потому что чудес не бывает.

Да, отец был прав: чудес не бывает. Кто-то ныряет и не выныривает. Или садится в автомобиль и не доезжает до пункта назначения.

Но как же быть тогда с ее даром – разве это не чудо?

– Но в общем и целом, конечно же, я бы не отказался посетить такого человека, который может унюхать твою болезнь. Правда, на той стадии, что у меня, это уже как мертвому припарка, лучше, конечно, в самом зародыше, чтобы можно было что-то предпринять. Ну, при Альцгеймере, Паркинсоне и подобных неврологических расстройствах это не поможет вылечить пациента, но начатая как можно раньше медицинская терапия продлит больному жизнь и значительно улучшит ее качество. А вот, скажем, при всех формах рака, надвигающемся инфаркте или инсульте такой дар поможет реально спасти человеческие жизни и даже полностью излечить пациента.

Зоя вдруг поняла: ну да, выходит, что дар. Похоже, не надо ей сопротивляться, следует принять как данность.

– Так что, дочка, если ты знакома с таким человеком, скажи ему, что он, помимо спасения значительной части человечества, еще может стать крайне богатым субъектом. Правда, с учетом низменных инстинктов, с ним может произойти то же самое, что и с этим парфюмером-убийцей из немецкой книги: его в итоге растерзают и скушают страждущие.

Зоя вздрогнула, вспомнив, что нечто подобное говорил и Павлик: спецслужбы, олигархи, мафия, просто сумасшедшие.

Все они захотят поставить себе на службу этот дар. Ее дар.

– Так что, если знаешь такого счастливца, то передай ему мой совет, дочка: пусть лучше молчит об этом даре. Люди будут болеть и умирать всегда, и не стоит в это вмешиваться. В итоге, поверь, умнее всего ничего не предпринимать, этот дар не задействовать и уж точно никому о нем не говорить, потому что будет только хуже. Ну, достаточно этих философствований на отвлеченные темы, желаю тебе хорошего дня, дочка. До вечера!

– До вечера, папа! – ответила Зоя, в смятении от его слов, закрывая дверь и оставаясь в квартире, пропитанной запахом гниловатой дыни.

Зоя была рада, что сумела, быть может, и не совсем откровенно, но все же по душам поговорить с отцом. Да, он болен, причем неизлечимо, и ему придется отказаться от любимой профессии, но они что-нибудь придумают.

Только вот что?

Проснувшись утром несколько дней спустя, она приняла решение – отец должен знать. Знать, что она может унюхивать болезни.

В том числе и его собственную.

Зоя, потянувшись, вздохнула и внезапно поняла, что запах гниловатой дыни вдруг исчез. Вместо него комната была пропитана ароматом прелых ландышей.

Это был тот же тяжелый, угнетающий аромат, который окутывал кладбище. И который ударял из больничного лифта, что вел в морг.

Ничего не понимая, Зоя быстро поднялась и вышла из комнаты. Или отец купил ландыши, например, для нее?

Но не в августе же, в самом деле!

Внезапно она поняла – ну да, сегодня же день рождения отца, и как она могла упустить это из виду? Выходит, что упустила, потому что всяких разных событий было в последние дни и недели так много…

День рождения отца – и дата смерти мамы.

Мамы, которая нырнула и не вынырнула.

Да, аромат ландышей стоял по всей квартире, однако источником его была спальня отца.

– Папа, – произнесла девушка, подойдя к двери и постучавшись, – с днем рождения!

Однако ответа не последовало. Она сделала то, чего никогда бы при иных обстоятельствах не сделала: просто распахнула дверь спальни отца, даже не стучась.

Но в комнате отца не было. Зое бросилась в глаза аккуратно заправленная постель. Она посмотрела на часы: было начало восьмого утра. Вообще-то отец в каникулы в такое время, тем более в свой день рождения, вставал позднее обычного, так куда же он делся?

Может, отправился в магазин?

– Папа! – повторила девушка, перемещаясь на кухню. – Папа!

Но в квартире отца не было. Зоя заметила одиноко стоящую на столе чашку – взяв ее в руки, она убедилась, что на донышке плещется кофе.

Значит, отец с утра пораньше поднялся, выпил кофе и ушел. Но куда?

И, главное, почему?

Запах прелых ландышей сводил с ума, от него бросало в дрожь, сводило челюсти. Уж лучше бы пахло гниловатой дыней.

Ощущая чувство тревоги, которое с каждым мгновением нарастало, Зоя распахнула окно, понимая, что облегчения это не принесет, – запах был в первую очередь у нее в голове.

Она прошла в кабинет отца, вдруг решив, что он поднялся спозаранку, чтобы работать, но там его тоже не было. В глаза ей бросилась солидная стопка бумаг – пролистав их, она поняла, что это документы на квартиру, а также сберкнижки и тому подобное. И отчего все это, обычно хранившееся в домашнем сейфе, лежало теперь на письменном столе?

Зоя увидела, что сейф настежь распахнут и пуст, а все его содержимое, в том числе и украшения мамы, лежит на столе.

Зачем отец сделал это?

Она снова прошла на кухню и огляделась. И только теперь поняла, что отец испек сырники и даже вымыл за собой сковородку.

И тут она заметила на кухонном столе конверт. Ничего не понимая, она автоматически взяла его в руки – и поняла, что размашистым, правда, несколько дрожащим, почерком отца на нем начертано ее имя.

«Для моей дочери Зои».

Дрожащим почерк наверняка был из-за болезни. Но с чего бы это отец решил писать ей письмо? Если так требовалось сообщить, куда ушел, мог бы элементарно оставить записку.

Конверт не был запечатан, и девушка, вынув из него сложенный вдвое листок, увидела первые слова послания.

«Зоя! Моя любимая дочка! Когда ты прочтешь это письмо, меня уже не будет в живых…»

Чувствуя, что земля уходит у нее из-под ног, Зоя плюхнулась на табуретку. Письмо, которое она от волнения выпустила из рук, плавно спланировало на пол, и ей понадобилось несколько долгих секунд, чтобы, собравшись с мыслями, поднять его и продолжить чтение.

«Зоя! Моя любимая дочка! Когда ты прочтешь это письмо, меня уже не будет в живых. Я принял решение покончить с собой, потому что понял, что другого выхода у меня нет. Прости меня, прошу, за это и себя не вини. Сделаю я это не дома, а подальше отсюда. Сначала хотел было отправиться на пляж около нашей бывшей дачи, но потом решил, что не надо быть таким сентиментальным. Я уже давно размышлял об этом и решил, что лучшего дня, чем свой день рождения, не найти. День рождения, в который умерла твоя мама…»

Отец даже указал, куда направился – в свой кабинет в меде. Там его и обнаружили, потому что Зоя тотчас позвонила в милицию и в «Скорую», однако к моменту, когда в кабинет зашли, Игорь Борисович был уже мертв. Он мирно лежал на кожаной софе и, казалось, спал.

Он умер, приняв убойную дозу сильнодействующего снотворного, и был мертв по крайней мере уже часа три-четыре, когда его нашли.

Он все продумал, принял ужасное решение и воплотил его в жизнь. Точнее, в данном случае, конечно же, в смерть.

Зоя прекрасно помнила жаркие, солнечные летние дни, которые последовали за этим. Вереница коллег, друзей и учеников отца, которые выражали ей соболезнование и предлагали помощь. Прощание с Игорем Борисовичем в стенах меда. Пышные похороны на Южном кладбище, рядом с могилой мамы…

В проводах отца в последний путь Зоя участия не приняла, однако это наверняка списали на ее впечатлительность и лишних вопросов не задавали.

Никто не понял, что она просто физически не могла оказаться на кладбище и снова ощутить запах прелых ландышей, тот же самый, который по-прежнему наполнял их квартиру.

А теперь, после самоубийства отца, ее квартиру.

Аромат потускнел, постепенно делался не таким сильным, а потом, наконец, и вовсе исчез. А вместе с ним пропал и запах гниловатой дыни.

Ну да, ведь отец был теперь мертв.

В день и час похорон Зоя, зная, что на это торжественное мероприятие собралось полгорода, ушла на набережную и, усевшись на лавочку, где когда-то сидела с Антоном, уставилась на медленно текшую воду.

Да, она была здесь с любимым, который потом проводил ее до дома, где отец устроил ей головомойку – как же давно это было!

И как недавно.

– Рыбка моя, извини, что я последовал за тобой, но я не следил, просто хотел убедиться, что ты не совершишь никаких глупостей, – услышала она знакомый голос и вздохнула: на лавочку присел Павлик.

Тот в дни, последовавшие за смертью отца, был невероятно мил, предупредителен и взял все на себя: организацию похорон, урегулирование тысячи важных и не очень вопросов, постоянные звонки куда-то и зачем-то. Да, он освободил ее от столь тягостных обязанностей, и за это Зоя была крайне ему благодарна.

– Я думала, ты поехал провожать отца, – заметила она тихо, и Павлик, приобняв ее так же, как когда-то, на этой же самой скамейке, это делал Антон, поцеловал ее в щеку и ответил:

– Ну, думаю, они там и без меня обойдутся. Поверь мне, все урегулировано.

Она ему верила.

Так они сидели невесть сколько, и Зоя, глядя на реку, пыталась ни о чем не думать. Река текла, как и ее жизнь, и повернуть события вспять было невозможно.

Павлик же внезапно произнес:

– Ты сама понимаешь, что тебе теперь нужно сильное мужское плечо. И я готов его подставить. Поэтому, рыбка моя, я предлагаю тебе выйти за меня замуж. Ты ведь согласна?

Зоя отчего-то не сомневалась, что он рано или поздно сделает ей предложение. Наверное, для того и пошел за ней по пятам из квартиры.

Павлик снова достал уже знакомую Зое коробочку с бриллиантовым кольцом, а потом даже надел это самое кольцо ей на палец. Зоя не сопротивлялась, понимая, что бесполезно.

Да, он прав, ей требовалось сильное мужское плечо, и Павлик наверняка будет образцовым мужем.

Но она его не любила, ничуточки, потому что продолжала любить Антона, а он умер. Как и отец. Как и мама.

Которая нырнула и не вынырнула.

Нырнула в ту самую реку, которая плавно несла свои воды мимо них.

– Ну вот и отлично! – донесся до нее радостный голос молодого человека. – Я так и знал, что ты согласишься, рыбка моя! И теперь, поверь, все твои невзгоды останутся в прошлом, я об этом лично позабочусь.

Взглянув на него, Зоя поняла, что не сомневается: это будет именно так. В ее жизни не будет ни невзгод, ни проблем, ни финансовых затруднений.

Но и любви не будет, зато появится муж: деятельный, говорливый и все знающий наперед.

Павлик уже строил грандиозные планы, рассуждая о том, что сначала, конечно же, придется выждать определенный срок ради приличия, но расписаться они смогут, к примеру, под Новый год.

– Мы переедем в мою новую квартиру. Я ведь тебе не говорил, что родители мне квартиру подарили. Она не такая большая, как их собственная, однако в соседнем доме. Хочешь, мы туда сейчас сходим?

Зоя не хотела, однако значения это уже не имело. Павлик потащил ее в один из элитных домов на набережной, где с явной гордостью показал огромное двухэтажное помещение – если это называлось «не такая большая», то что в его представлении было истинно большим?

Там же, на балконе новой своей квартиры, которой суждено было сделаться их семейным гнездышком, Павлик поцеловал ее, точнее, попытался.

Как когда-то его троюродный брат.

Мягко отстранив своего будущего супруга, Зоя заметила:

– Не сегодня. И не здесь…

Павлик, как всегда, о чем-то затараторил, а Зоя, с тоской взглянув вглубь огромной квартиры, поняла, что она превратится в ее тюрьму.

Все было очень просто: Павлик, вероятно, любил ее – или, во всяком случае, внушил ей, что любит.

А вот она его ничуточки не любила.

Зоя посмотрела на сверкающее на пальце кольцо, надетое ей Павликом, теперь уже официально ее женихом.

Надо бы снять и вернуть, однако у нее на это не было ни сил, ни мужества.

– Ну что, тебе ведь понравилось? – спросил он, обнимая ее на правах будущего супруга, когда они вышли из дома.

Их будущего дома.

Зоя кивнула, а Павлик пустился в рассуждения о том, как в последнее время взлетели цены на недвижимость. Зоя услышала, как он произнес:

– Твою квартиру мы продадим, потому что жить ты там, конечно же, больше не будешь!

Девушка резко заметила:

– Продавать мы ее не будем!

Молодой человек, хлопая глазами, поспешно исправился:

– Ну да, конечно, если не хочешь, продавать не будем, мы можем ее сдавать. Тоже неплохая идея!

Зоя поняла, что если она выйдет за него замуж и переедет с ним в новую небольшую квартиру, то все будет отныне происходить именно так – Павлик все решит, урегулирует, предусмотрит.

Он будет носить ее на руках, но ей не хотелось, чтобы ее носили на руках.

Единственным человеком, который прежде носил ее на руках, был Антон, но он умер.

Ехал и не доехал.

– Ты ведь согласна, что свадьба под Новый год имеет определенный шарм? – услышала она вопрос Павлика. – Думаю, что слишком большую устраивать не будем, так, человек на сто двадцать – сто пятьдесят. Я и место уже присмотрел, в новом ресторане в торговом центре…

Когда Зоя наконец вернулась в квартиру, свою квартиру, точнее, пока что свою квартиру, то бросилась в постель и, зарывшись в подушку, думала о том, что не сможет выдержать ни дня совместной жизни с Павликом.

Но весь ужас заключался в том, что она не знала, что ей делать. Будь жив отец, она бы поинтересовалась его мнением.

А будь жив Антон, она бы стала его женой, а не Павлика.

…Потянулись долгие, странные дни последнего, такого страшного, летнего месяца. Павлик буквально не отходил от Зои, и та поняла: все его мечты сбылись. Он хотел заполучить ее в жены и практически добился этого. А то, что она его не любила, не имело значения.

Она даже как-то напрямую сказала ему об этом, но эта откровенная фраза ничуть не смутила Павлика. Обняв и поцеловав ее, он заявил:

– Конечно же, любишь, рыбка моя, я же лучше знаю!

Ну да, он всегда и все знал лучше – и не хотел допускать мысли, что в ее планы не входило становиться его женой.

Но разве у нее был выбор?

Зоя понимала, что поступает малодушно, отец наверняка не одобрил бы ее поведения, но отца в живых не было.

Что ей осталось, так это ее дар. Потому что способность слышать запахи, которые никто, кроме ее самой, не воспринимал, никуда не делась.

Кажется, она даже день ото дня совершенствовалась.

Зоя осознала, что свой индивидуальный запах был почти у каждого человека – и это был запах болезни, иногда даже нескольких, которые гнездились в нем.

Она принялась составлять свой собственный каталог и поэтому часто бродила около больничного комплекса, в котором лежала после аварии.

Той самой, в которой погиб Антон.

Болезнь Паркинсона, как она уже отлично знала, пахла гниловатой дыней, а онкология – резиновой гарью. Лимонный аромат свидетельствовал о проблемах сердца, запах фиалок – о нарушении головного кровообращения, аромат ржаного хлеба – о диабете, а ванильно-клубничный, с горькой ноткой, о проблемах с органами дыхания. Ревматические болезни благоухали увядающими розами, а эндокринные пахли мокрым картоном. Все эти запахи, как уже поняла девушка, в зависимости от конкретной формы и тяжести болезни, обладали своими непередаваемыми оттенками, различать и привязывать которые к нужному заболеванию Зоя была, однако, не в состоянии. Помимо этого имелись болезни, которые, как Паркинсон, не попадали ни в какую категорию и источали свой собственный запах. Почему так было, Зоя, конечно же, не ведала.

Там, у больницы, она столкнулась все с той же усталой докторшей, которую уже однажды видела – та, как и отец, распространяла тяжелый аромат подгнившей дыни, причем гнили становилось все больше.

Подойдя к ней, Зоя произнесла:

– У вас ведь Паркинсон?

И смолкла, заметив, как докторша, в глазах которой мелькнул ужас, отшатнулась от нее.

Она или не знала, или не желала знать.

– Наверное, вам все же лучше провериться… – добавила Зоя, а докторша, буквально убегая от нее, процедила:

– Вот ведь психованная!

Зоя задумалась: пусть у нее есть этот странный дар, но имеет ли она право подходить к незнакомым людям и ставить их в известность о том, что они больны, не исключено, смертельным недугом?

Выходило, что нет.

Но тогда зачем ей вообще этот дар? О, как бы она была рада отказаться от него, если бы могла. Охотнее всего она променяла бы его на то, чтобы после той катастрофы Антон остался в живых.

И тогда все было бы совершенно иначе. Отец, вероятно, ушел бы из жизни, но рядом с ней был бы любимый человек, а не ее жених Павлик.

Она попыталась завести с ним разговор о своем даре, но быстро убедилась, что Павлик не понимает, что она хочет ему сказать.

– Рыбка моя, нет, люди же не собаки, чтобы унюхивать заболевания! И вообще, мы как-то говорили, сложно себе вообразить, какие будут проблемы, если у какого-то человека появится такой, с позволения сказать, дар.

Ну да, страждущие, сумасшедшие, спецслужбы, олигархи, фармацевтические концерны…

– А почему тебе в голову пришла такая странная идея? – спросил он, и Зоя быстро ответила:

– Да вот детективный роман с таким сюжетом читала…

Павлик усмехнулся.

– Ну, сюжет явно идиотский! Я точно знаю, что не хотел бы, чтобы подобный дар был у меня или, скажем, у тебя! Это ведь такие проблемы!

Зоя ничего не возразила, понимая, что поговорить с Павликом у нее не выйдет. Похоже, ни с кем не выйдет.

Она была полностью предоставлена своему дару, являясь его заложницей и всецело завися от него. Потому что вести нормальную жизнь она не могла: запахи сопровождали ее на каждом шагу, и избавиться от них было невозможно.

Значит, требовалось научиться жить с ними.

Приготовления к свадьбе шли полным ходом. Наконец, наступил теплый сентябрь, потом прелестный октябрь. Зоя продолжала по инерции ходить на лекции в мед, понимая, что это не ее. Однако Павлик был неумолим – конечно же, его жена, как и он сам, должна была получить диплом врача, а потом сделать научную карьеру.

– Ведь это то, чего хотел твой отец, рыбка, разве ты можешь противиться его последней воле?

Настал момент, когда в одну из суббот в конце на редкость погожего октября Зоя посетила наиболее престижное в их городе ателье, чтобы выбрать свадебное платье. Говорливый жених, к счастью, на этот раз не сопровождал ее, однако вместе с ней отправилась его не менее говорливая мамочка, а также ее подруги и родственницы.

Зое было совершенно все равно, в каком наряде она станет женой Павлика, но сопровождавшие ее шумные дамы заставили девушку примерить не меньше двух дюжин разнообразных платьев, так что Зоя после нескольких часов, проведенных в ателье, чувствовала себя так, как будто отработала смену на рудниках.

Наконец маман Павлика приняла решение, и Зое было сказано, что нечто воздушное, с кружевами и шлейфом, ей больше всего к лицу. Сама Зоя так не считала, желая чего-то гораздо более скромного и элегантного, но спорить с теми, кто ее сопровождал, смысла не было.

Она и не спорила. Вместо этого старалась не зацикливаться на тех разнообразных запахах, которые исходили от всех этих говорливых особ.

Маман Павлика пахла лимоном: что же, у нее были сердечные проблемы. Ее старшая сестра ржаным хлебом – это, как уяснила для себя Зоя, было запахом сахарного диабета. Одна молодая особа, чья-то дочка, источала тяжелый металлический аромат, с которым Зоя еще не сталкивалась, – интересно узнать, что это за заболевание?

Ни одной из них Зоя, конечно же, ничего не сказала, потому что ей бы наверняка не поверили. У каждого, выходило, была своя жизнь и собственная судьба.

И вмешиваться в нее она не имела права.

Но для чего ей тогда этот ужасный дар?

После того как свадебное платье было куплено и отправлено на подгонку, дамы всей гурьбой отправились в близлежащее кафе. Чувствуя все усиливающуюся головную боль, Зоя мечтала об одном: как можно быстрее вернуться домой и прилечь.

Хорошо, что у нее пока что имелся собственный дом, потому что скоро ей предстояло с ним расстаться и переехать в «небольшую» двухэтажную квартиру Павлика с видом на реку.

Дамы налегали на торты и коктейли, а Зоя, заказав себе черный кофе, который так любил отец, не принимала участия в этом семейном галдеже.

И ведь так, выходит, теперь будет всегда.

Она с тоской посмотрела в окно, думая, что долго совместной жизни с Павликом не выдержит, и не зная, что же ей делать.

Она не знала.

Внезапно до нее донесся аромат ландышей, причем такой сильный, что она едва не потеряла сознание.

Аромат смерти.

Он попадался ей время от времени и раньше, не так уж часто, точнее, всего три раза: один раз на улице, другой в трамвае, и третий в супермаркете. Смертны были все люди, но аромат ландышей свидетельствовал о том, что смерть буквально зависла над кем-то. И что ему предстояло умереть в самое ближайшее время.

В этом не было ничего эзотерического или мистического: как и в случае с заболеваниями, которые она могла унюхать, смерть была всего лишь химическим процессом.

Запах отца тогда изменился с аромата подгнившей дыни на аромат прелых ландышей, потому что он принял решение покончить с собой, и это повлияло на гормональный и химический баланс его организма.

Что отразилось в появлении запаха прелых ландышей.

Наверняка такой же запах исходил и от людей, которые и не думали кончать с собой, но по причине болезни им предстояло очень скоро умереть.

В те три раза Зоя попыталась отыскать источники аромата прелых ландышей, но на улице он быстро развеялся – человек или уже исчез из ее поля зрения, или это был остаточный аромат от кого-то, кто прошел там какое-то время назад.

А в трамвае она даже сумела понять, от кого исходил этот запах: может, от высокого статного мужчины средних лет, который на приговоренного к смерти никак не походил. Зоя даже стала проталкиваться к нему, чтобы завести разговор, хотя понятия не имела, о чем именно (не говорить же, в самом деле: «От вас идет запах смерти, вы уж приложите все усилия, чтобы в ближайшее время не умереть!»), но опоздала: мужчина вышел на ближайшей остановке, а когда Зоя наконец-то в самый последний момент спрыгнула с подножки трамвая, то увидела, как он уселся в маршрутку на противоположной стороне улицы, и та сразу же тронулась с места.

Наверное, это было к лучшему, потому что он все равно бы ей не поверил и счел умалишенной.

В супермаркете все было иначе. Этот запах она ощутила около полок с молочными продуктами, следуя за ним, прошла через половину магазина и увидела сгорбленную старушку, которая медленно катила тележку, где сиротливо лежало несколько упаковок.

Дотронувшись до тележки, Зоя, чувствуя, что ее сшибает с ног аромат прелых ландышей, исходивший от этой старушки, выдавила из себя:

– Давайте я вам помогу…

– Вот спасибо тебе, внучка! Как хорошо, что я тебя встретила…

Только это не старушка ее встретила, а она старушку, почувствовав запах ландышей.

Она даже донесла сумку до дома, где обитала старушка, жившая в однокомнатной квартире с несколькими кошками. Те встретили хозяйку мурлыканьем и набросились на принесенную ей еду.

Квартирка была буквально пропитана запахом прелых ландышей.

Решившись, Зоя осторожно завела речь о смерти. И о том, что старушке надо быть как можно более осторожной…

Как сказать человеку, что ему вот-вот предстоит умереть?

Та же, кормя своих хвостатых любимцев, прозаично заметила:

– Ну да, у меня ведь этот самый, рак. Была в больнице, но врачи выписали. Сказали, что дома мне лучше будет. Оно и не очень-то сильно болит.

Говорила она это буднично, словно ничего не боясь. А ведь и в самом деле не боялась!

Посмотрев на Зою, она добавила:

– Не боюсь я ее, внучка. Если она за мной придет, то я готова. Жаль только моих кошечек, их ведь на улицу выбросят…

Чувствуя то ли вину, то ли ответственность за эту незнакомую старушку, которая относилась к факту своей скорой смерти более чем философски, Зоя решила заглянуть к ней на следующий день с тортом «Птичье молоко», который, как она узнала, кошачья хозяйка любила больше всего, но по причине крошечной пенсии позволить себе не могла.

На следующий день не вышло, потому что Павлик надумал пригласить ее в кино, на романтическую комедию, которая была бы вполне себе ничего, если бы не попытки Павлика в темном зале кинотеатра то и дело поцеловать ее и знакомый ей уже запах дыни, еще только с очень легкой ноткой гнильцы, который шел откуда-то с нижних рядов. Что он означал, Зоя теперь уже отлично знала на примере отца и докторши из больницы: болезнь Паркинсона. Наверняка какой-нибудь взрослый или даже пожилой человек, который пришел на эту романтическую комедию.

И только когда зажегся свет, она поняла, что дынный запах источал подросток, который на страдавшего явным недугом никак не походил.

Не подходить же к нему, в самом деле, со словами: «У тебя болезнь Паркинсона, которая, однако, разовьется намного позже, но, поверь мне, обязательно разовьется, и это ничего хорошего тебе не сулит».

Однако Зоя так и сделала, когда они оказались на улице и Павлик стал отзваниваться своей мамочке. Она быстро подошла к подростку, который стоял и жадно затягивался сигаретой.

– Думаю, тебе курить не следует, – произнесла она, заметив, как он на нее вытаращился. – И советую заглянуть ко врачу-неврологу. Скажи ему, чтобы проверил тебя на болезнь Паркинсона. Запомнил?

Расфуфыренная современная девица, взяв подростка под руку, протянула:

– Ой, а что это к тебе взрослая тетя пристает? Совращает, что ли?

Подростки залились глуповатым смехом, а Зоя вздохнула – ну да, в свои двадцать лет она для этих тринадцатилетних была уже взрослой тетей.

– Твоему приятелю лучше сходить к доктору, – сказала Зоя. – Пусть проверится. На болезнь Паркинсона.

И, смерив девицу взглядом, добавила:

– И тебе тоже не помешает. Повторяю, вам лучше не курить, в особенности тебе. От этого у тебя будет рак. Поверь мне, обязательно будет.

Впрочем, может, и вовсе не от этого, но будет. А курение явно протекание болезни не облегчит.

От девчонки исходил еле слышимый, почти неуловимый аромат гари, который, как уже знала Зоя, был признаком онкологии. Вероятно, только в самом зародыше, и у молоденькой особы, которая потешалась над ней, впереди были годы, если не десятилетия.

И смерть от рака.

Та, ойкнув, уставилась на нее, явно пораженная ее словами, а подросток, пахнувший дыней почти что еще без гнильцы, с вызовом произнес:

– А вы кто такая? И чего пугаете? Из школы, что ли, вас прислали нотации читать?

Зоя не стала говорить, что ее прислала сама жизнь, точнее, смерть, но вместо этого, выдернув у подростка сигаретку, которую он зажал между пальцев, сказала:

– Запомнил? Паркинсон…

И, бросив сигаретку на асфальт, раздавила ее. Курить вредно – любому и каждому.

Подросток злобно ответил:

– Да знаю я, что это такое, у моего деда эта болезнь! Скорее бы умер, старый хрыч, а то на него столько денег уходит! Только не надо говорить, что у меня это тоже будете. И вообще, откуда вы знаете про моего деда и почему решили меня пугать?

Он в самом деле был испуган, хотя и старался не показывать этого, и Зоя поняла, что цели достигла: наверняка задумается и навестит врача.

Его подружка, зачарованно уставившись на Зою, вдруг тоже быстро бросила сигарету и прошептала:

– Ой, а вы насчет рака не шутите? Вы что – экстрасенс? Я про такое читала, они болезни могут видеть! А какой у меня будет рак? И когда? Я умру?

Никаким Зоя не была экстрасенсом, и она поняла: зря она напугала подростков. Потому что ни на один, вполне логичный, вопрос девицы у нее ответа не было: ни когда, ни что, ни с какими последствиями.

Она всего лишь навела на них своими словами ужас, но, не исключено, спасла им жизнь.

– Не курите, дети. И регулярно ходите к врачам. Ты к неврологу, а ты к онкологу. Больше ничего посоветовать не могу!

– Ах, рыбка моя, вот ты где? Что, с молодыми людьми беседуешь? – раздался знакомый голос.

Она была рада, что Павлик, который наконец завершил разговор с мамочкой, увел ее прочь. Обернувшись, Зоя заметила растерянных подростков, и ей стало их жаль.

Еще пару минут назад они радовались жизни, но появилась взрослая тетя, наговорила им ужасных вещей и исчезла.

Имела ли она на это право?

– О чем это ты с ними болтала? – спросил Павлик, а Зоя, понимая, что правду говорить не следует, ответила:

– Так, об их будущем…

И Павлик, тотчас забыв о своем вопросе, стал вываливать на нее последнюю информацию от своей мамочки касательно свадьбы.

…На следующий же день, отыскав и купив торт «Птичье молоко», она отправилась к старушке-кошатнице. Однако когда зашла в подъезд, увидела, что дверь ее квартиры на первом этаже стоит настежь открытой, а на пороге крутятся разноцветные кошки.

Около двери стояла крышка гроба.

Заметив выходящего из квартиры молодого мужчину, она оцепенело спросила:

– А хозяйка… что с ней?

Она ведь даже не знала, как зовут старушку.

Тот, поддев кошку ногой, отчего бедное животное, жалобно мяукнув, бросилось на улицу, сплюнул на пол и ответил:

– Прабабка моя, что ли? Ну, того, натурально окочурилась. Хорошо, что мать моя ее навещала каждое утро и нашла дохлой в постели. Вот теперь кутерьма с похоронами да лишние расходы. А тут еще везде эти чертовы кошки!

Правнучек неуклюже попытался ударить ногой другую кошку, но та оказалась проворнее предыдущей и сбежала на улицу.

Выйдя вслед за ней и поставив на лавочку «Птичье молоко», которое она уж точно не намеревалась вручать этому правнучку и его семейке, явно дожидавшейся смерти старушки, смерти, которую она учуяла в супермаркете, Зоя подозвала сначала одну кошку, потом другую и, гладя их, все думала, что же с ними делать.

Могла бы взять к себе, но ведь Павлик, как она теперь знала, терпеть не мог домашних животных.

В итоге она позвонила в приют для бездомных животных, дождалась, пока оттуда кто-то приедет и заберет кошек старушки, а потом отправилась восвояси.

Что же, смерть не заставила себя ждать – та самая смерть, которая пахла прелыми ландышами.

Вот и теперь тот же самый запах, только гораздо более сильный и интенсивный, чем даже в случае со старушкой-кошатницей, которая умерла через считаные часы после того, как она у нее побывала!

Зоя заметила двух женщин, молодую и средних лет, которые вошли в кафе и уселись за один из свободных столиков. Запах прелых ландышей явно шел от них.

Девушка не могла отвести от них глаз, пытаясь понять, которая из них пахла ландышами. То есть смертью.

Внезапно она заметила между ними рыжеволосую голову ребенка, мальчика лет пяти. Тот, громко смеясь, потребовал у мамы и бабушки мороженого.

И тут Зоя поняла: нет, прелыми ландышами пахла не бабушка и не мама. Прелыми ландышами пах рыжеволосый мальчик.

Он пах смертью.

Зоя оцепенело сидела, не зная, как ей поступить. Подойти к женщинам и сказать, что… Что над их малышом нависла смертельная опасность?

Однако на больного, к тому же тяжело больного, мальчик, громко смеющийся и уже поглощающий большую порцию мороженого, не походил.

Он уронил один из шариков, темно-красный, на стол, и Зоя вспомнила, что сама так же уронила шарик малинового мороженого на асфальт во время своего ночного любовного променада по набережной с Антоном.

Как и в тот раз, это походило на кровавую кляксу.

Мальчик, вероятно, заметив на себе пристальный взгляд Зои, вдруг показал ей язык. Мать и бабушка принялись его увещевать, а Зоя отвернулась.

От аромата прелых ландышей разрывалась голова, и она все еще понятия не имела, что же ей делать.

Поэтому она просто сидела и молчала, понимая, что не в состоянии принять верное решение. Да и было ли в подобной ситуации верное решение?

Заметив, что бабушка мальчика поднялась и направилась в сторону дамских комнат, Зоя последовала за ней.

Там, стоя у рукомойника и глядя в зеркало на свое бледное, измученное отражение, она дождалась, пока к ней присоединится бабушка мальчика.

Та, пуская воду, приветливо заметила:

– Вы уж извините, что наш Антоша вам язык показал, но он такой живой, такой непосредственный…

Мальчика звали Антоном. Как и ее любимого, который был мертв.

– Это ваш внук? – произнесла хрипло Зоя, и женщина с явной гордостью ответила:

– Да, сынок моей дочери! Вы с ней знакомы?

Девушка отрицательно качнула головой, понимая, что даже здесь, в женском туалете, ощущает запах прелых ландышей.

Тот запах, который источал рыжеволосый пятилетний мальчик с таким же именем, как у ее любимого человека.

Любимого человека, который умер. И смерть, похоже, нависла и над его пятилетним тезкой.

Явно гордая своим внуком бабушка принялась что-то рассказывать, а Зоя, не слушая ее, все думала о том, что она не имеет права молчать.

– А у него все в порядке со здоровьем? – произнесла она, и женщина, умолкнув, уставилась на нее, а потом заверила:

– Крайне здоровый мальчик! Никогда почти и не болеет! Отличный иммунитет, как нам педиатр сказал.

И принялась рассказывать о том, что ее внучок любит есть и как долго он может возиться со своим щенком.

Зоя опять перебила ее:

– И все же вам лучше снова сходить ко врачу.

Бабушка Антоши, подозрительно уставившись на нее, спросила:

– Да почему вы все время стараетесь вбить мне в голову мысль о том, что у меня больной внук? Вы ведь его не знаете даже, как не знаете и всю нашу семью!

Не говорить же ей, что от ее внучка исходит сбивающий с ног аромат прелых ландышей. То есть аромат смерти.

Причем очень скорой смерти.

Запинаясь, Зоя произнесла:

– Да, я вас не знаю, это верно, и я не хочу вас пугать, но, поверьте, я умею… Я умею кое-что чувствовать. Вам лучше сходить с вашим внуком к врачу!

– Что? – бабушка не могла поверить тому, что слышала, и Зоя, колеблясь, добавила:

– Ландыши, понимаете, запах прелых ландышей. Ну, я сама не могу объяснить, почему и как, но это и не важно. Если я его чувствую, то это признак смерти. Скорой смерти. И вот ваш внук… вам надо показать его врачу! Потому что… Потому что все признаки того, что с ним что-то случится. Увы, что-то очень нехорошее. Ну, вы понимаете, о чем я?

Она смешалась. Какой бабушке будет приятно услышать из уст незнакомой особы, что ее внук обречен на смерть.

И бабушка, в самом деле явно шокированная ее словами, вытерла руки и заявила:

– Ну, знаете, люди, я с таким сталкиваюсь в первый раз! Еще скажите, что над ним нависла смерть, и если мы не заплатим вам за снятие порчи с нашего мальчика, то он зачахнет! Какая вы все же аморальная особа! Понимаю, вы так зарабатываете, пугаете людей и на этом греете руки, но с нами это не пройдет!

И, вся трепеща от гнева, она удалилась. Зоя, опираясь на умывальник, с сожалением думала, что поступила опрометчиво. Мысль о том, что надо сводить мальчика к врачу, так и не донесла, только настроила бабушку ребенка против себя.

И что теперь делать?

Хотелось просто сбежать из кафе, но, на беду, выход из него был всего один, и как раз мимо столика, за которым сидели бабушка и мама мальчика, источающего запах прелых ландышей, и сам этот живой рыжеволосый ребенок.

Вздохнув и чувствуя, что даже сквозь закрытую дверь аромат ландышей сделался еще сильнее, Зоя решила, что извинится перед бабушкой и попробует ей все объяснить. Конечно же, не в присутствии мальчика.

Или лучше не бабушке, а матери? Не исключено, что та прислушается к ней, хотя кто знает…

Вот именно, кто знает!

Наверное, самое разумное – оставить их в покое. Собрать свои вещи, сказав, что устала, и ведь это соответствовало действительности, и направиться домой.

Открыв дверь и едва не падая с ног от очередного вала аромата прелых ландышей, Зоя направилась к своему столику, стараясь на смотреть в сторону столика, откуда этот аромат шел.

Однако в кафе царила паника. Зоя увидела полулежащего на столике мальчика, того самого рыжеволосого Антошу, лицо которого разбухло и сделалось лиловым, а тело мелко содрогалось в конвульсиях.

Ну да, отек Квинке, он же ангионевротический отек, типичный для анафилактического шока, причем крайне выраженный.

Женщина, теребя своего сына, стенала:

– Помогите ему, прошу вас, помогите! Что же с ним такое?

К мальчику подбежал работник кафе, кто-то стал вызывать по мобильному «Скорую», а Зоя не могла отвести взгляд от несчастного ребенка.

Внезапно она почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд и поняла, что это бабушка Антоши в благоговейном ужасе взирает на нее. Зоя сделала к ней шаг, но та отпрянула от нее, как будто столкнулась с нечистой силой.

Зоя все же подошла к столику, около которого собралась приличная толпа, и заявила:

– Я – студентка-медик, могу ли я чем-то помочь…

– Нет! – завопила вдруг бабушка мальчика, бросаясь на нее. – Уйди отсюда! Это ведьма, сущая ведьма! Она мне только что сказала, что мой внучок умрет, я возвращаюсь, а он бьется в припадке и глазки закатил…

На ее счастье, в кафе оказался молодой врач, который, уложив мальчика на пол, коротко бросил:

– Это похоже на анафилактический шок. У него аллергии наличествуют?

Зоя посмотрела на большую стеклянную вазочку с разного сорта мороженым, украшенную экзотическими фруктами и орехами, которую заказала себе мама Антоши – вероятно, мальчик попробовал то, что заказали взрослые, и это привело к острейшей аллергической реакции.

Молодой врач тем временем делал непрямой массаж сердца, а Зоя почувствовала, как ее потянули за руку – это была маман Павлика.

– О, какой кошмар, нам тут делать нечего! Такой хороший день, и, надо же, все нам испортили! Пойдем, милая!

В кафе шагнули медики наконец-то прибывшей «Скорой».

Отделавшись от мамаши и ее спутниц и заверив их, что она их нагонит, Зоя опустилась на стул.

Как медики ни старались, однако ничего поделать не могли. Мальчика после ряда реанимационных мер забрали в «Скорую», однако до Зои донеслись слова молодого медика, который пытался его реанимировать:

– Он был уже мертв, когда я пытался его оживить. Они сделали все, что могли. Бедный малыш!

Мальчик, который еще полчаса назад смеялся, радовался жизни и показывал ей язык, умер. Зоя почувствовала, что ее начало трясти.

– Ты ведь знала! – раздался у нее над ухом голос, и она увидела горящие глаза бабушки мальчика. – Ведьма!

Схватив свои вещи, Зоя бросилась бежать и только на улице поняла, что забыла взять дорогой шарф, недавний подарок Павлика. Возвращаться за ним она не стала.

Придя домой, она повалилась на кровать и попыталась осмыслить пережитое. Смертельной болезни у мальчика Антоши не было, только аллергия на что-то экзотическое, о которой никто не знал, и она могла бы никогда не проявиться, если бы он совершенно случайно не съел то, что ему категорически нельзя.

Однако ведь мог бы никогда и не съесть – и прожить еще очень долго.

Но вместо этого он умер. И Зоя почувствовал, что смерть нависла над ним, еще до того, как он попробовал то, что вызвало у него анафилактический шок.

Да, это был запах прелых ландышей, аромат смерти, которая нависла над ним, когда он с мамой и бабушкой только появился в кафе.

И уже тогда он был в лапах смерти.

Выходит, она могла чувствовать смерть не только от болезни, но и от других причин?

Но как же так?

Голова от этих непонятных, тяжелых, страшных мыслей шла кругом. Ведь мать мальчика могла бы заказать другое мороженое, а даже если бы заказала то самое, со смертельным для ее сына ингредиентом, он бы, дурачась, мог съесть что-то иное, вполне безобидное и не способное вызвать анафилактический шок.

А он был уже обречен еще до того, как вошел в кафе. Как будто смерть пометила его – и потом только привела в исполнение свой жуткий замысел в отношении несчастного ребенка.

Получалось, что смерть была не случайна, а вполне закономерна, более того, предсказуема.

Точнее, унюхиваема.

Причем любая смерть, не только от болезни?

Зоя не знала, что и думать, но постаралась себя убедить, что, вероятно, никакой мистики в том, что она ощутила аромат смерти, исходивший от ребенка, не было. Это был аромат его смертельной аллергии, которую он носил в себе, и именно это она и смогла унюхать в кафе.

Или все же нет?

Не удовлетворенная подобным объяснением, Зоя, понимая, что другого у нее нет, проигнорировала звонок от Павлика – жених желал знать, где его невеста.

Только вот невесте было не до него.

Чтобы развеяться и перестать размышлять о том, о чем ей думать вовсе не хотелось, Зоя включила телевизор. Однако она никак не могла забыть случившееся в кафе.

Да, она могла чувствовать не только болезни и смерть от них, но и смерть вообще?

Точно, ведьма, как сказала бабушка бедного мальчика.

Переключаясь с канала на канал, Зоя попала на желтоватую программу местных новостей. Показывали сводку городских происшествий прошедшей субботы, и в кадре вдруг возникла знакомая ей бабушка Антоши. Цепенея, Зоя увидела на заднем плане знакомое кафе.

– Ужасное происшествие случилось в кафе «Руслан и Людмила» на проспекте Ударников, – вещал диктор. – В результате аллергической реакции скончался один из посетителей, пятилетний мальчик. Вот что говорит его убитая горем бабушка…

– Мой внучок умер, а она это знала! – донеслось до Зои. – Она еще до того, как все случилось, сказала мне, что он умрет. И он буквально сразу же и умер. Она на него порчу навела, эта молодая ведьма!

Чувствуя, что ее трясет, Зоя в ужасе пялилась на экран.

Диктор же продолжал смаковать подробности гибели пятилетнего ребенка.

– Бабушка мальчика уверена, что его внезапная смерть связана с воздействием магических сил. Значит ли это, что в наш город заявился булгаковский Воланд со своей бесноватой свитой, которая творит тут безобразия?

Опять дали слово несчастной бабушке, которая не понимала, что стала желаемым источником жареной информации для охочих до дешевых сенсаций журналистов желтого канала.

– Да, настоящая ведьма! Такая высокая, вертлявая, со светлыми патлами! Бледная, как смерть! Как зовут, она не сказала, но предлагала мне снять с нашего мальчика порчу, причем за огромные деньги.

Если обезумевшую от горя бабушку мальчика Зое было искреннее жаль, то использовавших ее в своих низменных целях журналюг хотелось как следует поколотить.

– Как зовут, не знаю, но она шарф оставила! Может, на нем порча!

Юная журналистка, явно не верящая в то, о чем вещала легковерным зрителям, заявила, держа в кадре шарф Зои, подаренный ей Павликом:

– Вот он, шарф ведьмы, по словам бабушки несчастного мальчика, наславшей порчу на ребенка, отчего он немедленно умер. Кошмарно осознавать, что в нашем городе действуют силы зла, которые повелевают жизнью и смертью. Может, кто-то из вас знает эту ведьму? Мы при помощи посетителей кафе составили ее портрет и покажем вам его!

И на экране появилось нарисованное карандашом изображение Зои, причем весьма и весьма достоверное.

– Эта ведьма, которой примерно двадцать – двадцать пять лет, была в кафе в компании с другими ведьмами, постарше. Куда они делись, никто не знает. Не исключено, что сели на свои метлы и улетели на шабаш. Если вы знакомы с ведьмой, то дайте нам знать, мы возьмем у нее интервью! Ну, или пригласим из Ватикана профессионального инквизитора, чтобы он избавил нас от ее чар!

Репортаж был полон глупых хохм и неуместного, с учетом смерти маленького мальчика, дешевого юмора, однако цель была достигнута: жителям города презентовали очередную местную сенсацию.

Зная, что ни Павлик, ни его мамаша подобные программы не смотрят, Зоя успокоилась. По шарфу ее точно не узнают, даже портрет не поможет. Перезвонив своему жениху, она заверила его, что выбор свадебного платья прошел удачно, но она крайне устала, поэтому сейчас ляжет спать.

– Если хочешь, я к тебе подъеду и мы ляжем спать вместе, – промурлыкал Павлик, но Зоя, отказавшись от этой чести, предпочла ночевать одна.

Сон долго не шел, а когда, наконец, она провалилась в черную пустоту, то вдруг внезапно пробудилась. Причин для того, чтобы внезапно сон прошел, не было.

Хотя нет, была, и крайне весомая.

То, чему она стала свидетельницей в кафе, не нравилось ей, очень не нравилось.

Ее дар пугал Зою, она не хотела, чтобы он у нее был, – однако выходило, что изменить она ничего не может.

Если все дело в черепно-мозговой травме и ее последствиях, то ведь можно изменить. Если задет участок головного мозга, что привело к активизации у нее гиперобоняния, то ведь это можно устранить оперативным путем.

Надо только обратиться к хорошему нейрохирургу, который сможет ей помочь.

И она снова станет той, кем была раньше.

Лежа с открытыми глазами и таращась в потолок, Зоя вдруг вспомнила об однокашнике отца, который возглавлял институт нейрохирургии в Москве. Он давным-давно, еще когда она в школу не ходила, приезжал в ним в гости и привез ей большую плюшевую собаку.

Как же его звали?

Не откладывая в долгий ящик, Зоя отыскала его в Интернете. Профессор, член-корреспондент Академии наук, заведующий кафедрой НИИ нейрохирургии им. Бурденко, Петр Григорьевич Курилло. Седой, строгого вида, в золотых очках, медик, который, казалось, мало изменился с тех пор, как Зоя видела его в последний раз.

Он ей поможет!

Как именно, Зоя не знала, но поможет: в этом она не сомневалась. Ведь главное в жизни – обзавестись целью, и она у нее появилась.

Утро вечера мудренее, поэтому, не в состоянии заснуть из-за уже приятного, торжествующего волнения, девушка поднялась ни свет ни заря и, чувствуя небывалый прилив энергии и не сомневаясь, что все будет хорошо, решила заняться чем-то полезным.

Да, она посетит профессора, члена-корреспондента Академии наук, Петра Григорьевича Курилло, и он избавит ее от этого дара.

Дара, который многие, наверное, все, сочли бы невероятным благом, но который в действительности был для нее невероятной, кошмарной обузой.

– Что, ведьмочка Зоя, придется тебе скоро расстаться со своей метлой? – произнесла она, обращаясь к собственному отображению в зеркале в коридоре и только сейчас замечая, какое то запыленное и с разводами.

Непорядок! Когда она вообще проводила генеральную уборку в квартире?

Кажется, весной прошлого года! Значит, настало самое время устроить «большую чистку» – сначала в своей квартире, а потом и в своей жизни.

Причем немедленно!

Зоя так и поступила. Натянув старую одежду, подвязав волосы, она первым делом отправилась в ванную. И как она только могла так жить? Понятно, что и до, и после смерти отца времени не было, ее мысли были заняты другим.

Например, всеми этими запахами, которые атаковали ее со всех сторон.

Но с этим скоро будет покончено: раз и навсегда!

– Вот именно, раз и навсегда! – заявила громко Зоя и, взяв в одну руку губку, а в другую – баночку с порошком для чистки сантехники, принялась с невероятным энтузиазмом драить желтоватую, заскорузлую ванну.

Ну да, профессор, член-корреспондент уж что-нибудь придумает! Если этот дар возник в результате черепно-мозговой травмы в автомобильной аварии, той самой, в которой погиб Антон, сев в автомобиль и не доехав, то пусть просто вырежет из ее мозга этот дар.

Вот, собственно, и все!

И почему она раньше до этого не додумалась?

Еще только-только занималась сизая осенняя заря, а Зоя полностью привела в порядок ванную, которая дышала теперь чистотой и свежестью и сияла небывалой белизной.

Так-то оно и лучше! Точно так же произойдет и с ее жизнью: она просто вычистит ее до блеска и вынесет на помойку все ненужное.

Ненужное – к примеру, ее отношения с Павликом. Человек он неплохой, вероятно даже, весьма хороший, но не намерена она становиться его женой и в массивном, нелепом свадебном платье отправляться с ним под Новый год в ЗАГС, чтобы оттуда вернуться в их новую небольшую квартиру на два этажа и площадью под сто пятьдесят «квадратов».

Даже не в их, а в его. И даже не в его, а в его родителей.

Зоя с еще большим рвением принялась за кухню.

После того как и там воцарился образцово-показательный порядок, она позволила себе сделать небольшой перерыв и, попивая черный кофе, рецепту приготовления которого ее научил отец, ощутила невероятнее блаженство.

Как же это хорошо – вычищать свою запущенную квартиру – и свою жизнь!

После кухни на очереди был коридор.

Был уже полдень, когда Зоя, ощущая усталость, впрочем, весьма легкую, заметила, что Павлик звонил ей на телефон, звук которого она намеренно отключила.

Она должна была поставить его в известность – и о том, что намерена в ближайшие дни отправиться в Москву, к профессору и члену-корреспонденту за консультацией.

И на операцию.

И о том, что свадьбы не будет – ни под Новый год, ни после оного. Никогда не будет.

Этого разговора Зоя уже не боялась и решила, что скажет все Павлику непременно сегодня вечером.

Когда ее квартира снова станет идеально чистой.

Сделав небольшую паузу, она перекусила на скорую руку, а потом, в который раз увидев себя в зеркале, вспомнила, как ее внешность описала для телевизионщиков бабушка несчастного мальчика.

Ну да, такая высокая, вертлявая, со светлыми патлами! Бледная как смерть!

Бабушка мальчика была права. Выглядела Зоя не самым лучшим образом, и после двух похорон за последние недели это было неудивительно.

Совсем неудивительно.

Раз уж она затеяла уборку, то надо подвергнуть оной не только квартиру, но и саму себя! Поэтому, разыскав «набор красоты», который ей не так давно преподнес Павлик, Зоя решила действовать.

Нанеся на лицо ядовито-сине-зеленую пахучую пасту, производители которой обещали, что кожа ее лица после этой маски будет, как кожица молодого персика, Зоя, ощущая, что к ней вернулись силы, взяла в руки швабру и ведро.

Запах персика, как она теперь знала, это что-то с мочеполовыми каналами.

Итак, теперь она примется за свою комнату, а после – за кабинет отца.

Сердце от этой мысли у нее сжалось, ведь там все так и осталось лежать на своих местах, она ничего не трогала, даже раскрытую книгу по медицинской тематике на столе, оставленную Игорем Борисовичем.

Нет, она не намерена превращать свою квартиру в музей. Отца она, конечно же, никогда не забудет, так зачем ей нужна какая-то раскрытая книга!

Поэтому, переменив решение, она направилась именно в кабинет отца и принялась с утроенной силой драить его.

Она как раз натирала до блеска паркетный пол, когда в дверь позвонили, а потом грубо постучали.

Ну, кого нечистая сила принесла к ней, местной ведьме?

Наверняка Павлика, который ей звонил и звонил, а она игнорировала и игнорировала. Значит, даже не придется к нему отправляться, чтобы поставить в известность, что никакой свадьбы не будет.

«Мой аспирант, я не люблю тебя!»

Ну да, даже Пушкин не сказал бы лучше! Не сомневаясь, что это заявился ее жених, Зоя распахнула дверь, только тогда вспомнив, что сине-зеленую маску, делавшую ее похожей на Фантомаса, она, увлеченная уборкой, еще не смыла.

Однако на пороге был вовсе не Павлик.

Вместо него она увидела группу одинакового вида типков, невысоких и очень мускулистых. Все, как на подбор, за исключением одного, были облачены в черное: штаны, облегающие майки, туфли с заостренными носами и солнцезащитные очки.

В руках они все держали объемные черные барсетки.

Ни дать ни взять местные «братки»! И Зоя вдруг поняла, что это действительно местные «братки», отчего-то завалившиеся к ней в гости.

Но в гости ли?

Нет, наверняка ошиблись этажом, какие у нее могут быть общие дела с этими субъектами, которые крышуют местный рынок и совершают мелкие правонарушения.

И, не исключено, совсем даже и не мелкие.

– Синицины тут живут? – спросил один из них, облаченный, в отличие от своих корешей, в белые штаны: видимо, главный.

Зоя автоматически кивнула, внезапно почувствовав, что сердце у нее ухнуло куда-то вниз. И отчего эта странная делегация, не внушающая ни малейшего доверия и наводящая ужас, пожаловала к ней?

– А где Зоя? – грубо поинтересовался один из «черных штанов», и девушка уже была готова сообщить, причем с вызовом, что оная стоит перед ними, однако, прикусив вовремя язычок, поняла, что делать этого не стоит.

Да, не стоит.

И тут она заметила в руках одного из «черных штанов» листок со своим портретом. Тем самым, который показывали по местному телевидению. Ну, на котором была запечатлена ведьма, способная наслать смерть на несчастного ребенка и все такое.

Неужели «братки» то ли по собственному почину, то ли, что еще более вероятно, по заказу того, кому подчинялись, решили разыскать эту самую ведьму и…

И сделать с ней то, о чем Зоя и думать не хотела. В голове тотчас мелькнула реплика Павлика о том, что будь у кого-то такой же дар, какой был у нее, за ним охотились бы фармацевтические гиганты, спецслужбы, олигархи и мафия.

Последняя, судя по всему, долго чесаться не намеревалась, заявившись прямиком к ней домой.

– Так где хозяйка? – произнесли «белые штаны», и до Зои дошло – ну конечно, она ведь с этой «маской Фантомаса» на лице, которую забыла вовремя смыть, ничуть не похожа на собственный портрет ведьмы.

А ее старая, потрепанная одежда, косынка на голове, а также швабра и ведро в руках делают ее похожей на уборщицу или домработницу, за которую «братки», вероятно, сами имеющие уборщиц и домработниц, ее и приняли.

Так зачем же их разубеждать?

– Зоя Игоревна вот по своим делам отошла, – глуповатым голосом ответила Зоя. – И когда будет, не сказала. А ей что-нибудь передать?

«Белые штаны», плечом качка из местной подвальной секции оттолкнув ее, хозяйски прошел в сияющий чистотой коридор.

И только сейчас Зоя отметила, что он пахнет не только смесью пота и одеколона, причем дорогого, но и чем-то горелым.

Ну да, судя по всему, у него имелась, пусть и в начальной фазе, онкология.

Сказать ему или нет?

Если сказать, то «белые штаны», которые мнят себя королем если не жизни, то точно их микрорайона, не поверят. А также сразу поймут, что имеют дело с той, к которой и заявились.

«Белые штаны», вытащив массивный мобильник, куда-то позвонили и лебезящим тоном произнесли:

– Босс, ее нет, тут только прислуга крутится. Ну да, сказала, что ушла и не знает, когда вернется. Да, понятно.

И, даже не глядя на Зою, он прошел в зал, плюхнулся на кожаный диван и заявил:

– Мы тут с пацанами подождем, пока твоя хозяйка вернется. А ты нам чайку сваргань, синерожая!

Прочие «черные штаны» загоготали и, ступая скрипучими черными туфлями с заостренными носами по чистому полу и оставляя на нем грязные следы, всей гурьбой ввалились в гостиную и расселись на диване и креслах.

Отец, трепетно относившийся к их кожаному гарнитуру, который выбирался и покупался еще при маме, точно впал бы в ступор, завидев такое небрежное с ним обращение, но Зоя, засеменив на кухню и поставив чайник, принялась думать.

Да, они будут ждать и рано или поздно поймут, что хозяйка уже не вернется. И что она, собственно, все это время была у них под носом, правда, ими не узнанная.

Но если сюда подъедет кто-то поумнее, например, их босс, то он все поймет, и тогда пиши пропало.

Зоя не знала и знать не хотела, зачем они заявились. Вероятно, чтобы доставить ее к этому самому боссу, человеку, видимо, в их городе авторитетному, которому безоговорочно подчинялась вся эта местная шпана в черных штанах.

И даже в белых.

Убивать, мучить и пытать ее никто, наверное, не собирался – на данном этапе, конечно же. Кто-то, обладавший влиянием в криминальном закулисье их города, решил поближе познакомиться с так называемой ведьмой.

И ее даром.

О том, что его можно было поставить на службу криминалу, Зоя никогда не задумывалась, но это, вероятно, было вполне возможно.

Например, реально стать личной предсказательницей, точнее, личным носом все этих черных, белых и бог весть каких еще штанов и всех, кто с ними связан.

Или на своем даре зарабатывать им кучу денег.

Или еще для чего-то не такого мирного и в рамках закона, а очень даже вне их.

Только вот ни работать на мафию, местную или иную, ни знакомиться с ней, ни ставить ей на службу свой дар Зоя не собиралась.

Но не может же она вечно ходить с маской на лице. Чудо-средство уже начинало легонько пощипывать и припекать, намекая, что его пора бы смыть.

Подав черным и белым штанам чаю с овсяным печеньем, Зоя послушала их примитивные разговоры, обильно приправленные нецензурщиной, и поняла, что иметь дело с такими пацанами не стоит.

И уж точно с теми, на кого они работают и кто ими повелевает.

– Эй, синерожая, а спиртного у вас не найдется? – потребовал кто-то, и Зоя честно ответила, что в их доме никто не пьет – ни она сама, ни отец, ни в свое время мама.

– Ну, вы даете, синерожая! Тогда смотайся живо в магазин на углу, притащи мне пивасика!

– И мне тоже! И мне! А мне, синерожая, чего-нибудь покрепче!

А «белые штаны», от которого исходил запах гари, сверкая золотым зубом впереди, с усмешкой добавил:

– Ты только так не иди, синерожая, а то народ перепугаешь!

Зоя, кивая, попятилась из гостиной. Ну да, полчаса, быть может, даже целый час ей удастся вешать лапшу на ушу незваным гостям, уверяя, что хозяйка вот-вот вернется, а потом…

Потом сюда подъедет кто-то поумнее, и дешевая комедия закончится.

Быстро заглянув к себе в комнату, Зоя взяла небольшую сумочку, в которую принялась запихивать свои документы.

Большую сумку взять не получится, иначе это привлечет внимание гостей, пришлось ограничиться самым необходимым, что она сумела положить в кошелку, которую перекинула через плечо.

– Я сейчас вернусь! – громко поставила она в известность черные, да и белые тоже, «штаны», и буквально вылетела на лестничную клетку.

Жаль было оставлять квартиру, которую она отчасти привела в порядок, на разорение этим типкам, но в данный момент она ничего не могла с этим поделать.

Скатившись по лестнице и узрев во дворе вереницу припаркованных джипов (как две капли воды походивших на тот, за рулем которого был Антон, севший в него и не доехавший), Зоя осмотрелась по сторонам и поймала на себе удивленные взоры прохожих. Она так и не смыла косметическую маску!

Так к кому же ей направиться?

Ни к кому, кроме Павлика, она заглянуть не могла. Поэтому она сломя голову бросилась к его дому.

То, что на нее пялились прохожие, а некоторые смеялись и крутили пальцем у виска, ничуть ее не занимало. В рекордно короткий срок добежав до элитного дома, в котором находилась квартира Павлика, которая должна была скоро стать и ее домом, Зоя после недолгого, но бурного диалога с консьержем взлетела по лестнице и подошла к заветной двери – на пороге, приоткрыв дверь, ее уже ждал предупрежденный снизу Павлик.

– Рыбка моя, ну ты даешь! Я тебя сразу и не узнал! К чему этот маскарад! И ты что, с косметической маской на лице в общественном транспорте ехала?

– По улице бежала! – ответила Зоя и, ворвавшись в квартиру, первым делом бросилась в ванную, где наконец-то смыла сине-зеленую бурду с лица.

Потом, вернувшись к Павлику, который привычно чмокнул ее в несколько покрасневшую от долгого применения косметической маски щеку, услышала его вопрос:

– А почему ты вся в таком старье? Это что, какой-то розыгрыш? Это вы с маман придумали? Круто! Мне нужно делать что-то определенное?

Вздохнув, Зоя взглянула на Павлика. Да, человек неплохой, даже наверняка хороший, правда, как и многие, несколько подпорченный квартирным вопросом.

Ну и некоторыми иными также.

– Ты, быть может, предложишь мне чаю? – попросила она, и Павлик, ойкнув, провел ее на гигантскую открытую кухню, которая вскорости должна была стать ее кухней, и, снуя среди сверкающих приборов, принялся готовить чай, при этом непрерывно болтая.

Потоки его речи убаюкивали Зою, однако та, помня о «черных штанах», засевших в ее квартире, понимала, что времени у нее не так уж и много. Штаны, не получив своего пивасика и кое-чего покрепче, уже наверняка начали бить тревогу.

И до них дошло, что синерожая хозяйка ушла у них из-под носа, с этим самым носом их и оставив.

– …и вот подумал, что нам обязательно нужно будет съездить на Красное море, но это уже после, когда мы побываем в…

Зоя перебила Павлика, уже строящего планы на отпуск. Их совместный отпуск.

Получив чашку горячего чая и обхватив ее ладонями, девушка сказала:

– За мной охотятся, мне нужна твоя помощь!

Павлик, непонимающе взглянув на нее, произнес:

– Ну, рыбка моя, конечно же, ты всецело можешь на меня рассчитывать. Кто за тобой охотится?

– Понятия не имею. Думаю, местная мафия. Я во всех этих авторитетах и ворах в законе не разбираюсь.

Павлик, замолчав, уставился на нее, и Зоя вдруг заметила, как судорожно заходил его кадык. Видимо, дошло, что его невеста не шутит и речь идет не о чем-то невинном и банальном.

– Мафия? Авторитеты? Воры в законе, рыбка моя? Но зачем ты им нужна?

Вводить молодого человека в курс дела полностью сейчас было накладно, поэтому Зоя ограничилась сообщением:

– Помнишь, я говорила о гиперсмии? И о способности унюхивать заболевания. Так вот, это была не теоретическая возможность, а вполне реальная. Понимаешь, у меня после аварии появился этот дар. Поверь мне, я совершенно серьезно, это никакой не розыгрыш, я не шучу!

Павлик, вытаращившись на нее, пробормотал:

– Рыбка моя, ты меня пугаешь!

Ну да, если бы он знал, как она сама была напугана, но это, судя по всему, ее жениха ничуть не волновало.

– А ты что, рыбка моя, прямо так и можешь унюхать болезни? Это же невероятно, это медицинская сенсация…

Ну да, для кого-то – медицинская сенсация, для прочих – ведьмины фокусы-покусы, а для кое-кого – возможность отлично на этом погреть руки.

– Давай отложим подробный разговор до других времен. Они за мной приехали, чтобы отвезти к своему боссу, и сидят у меня в квартире.

– Кто «они»? – поинтересовался Павлик, и Зоя, теряя терпение, крикнула:

– Ну, какие-то местные «шестерки», у которых имеется свой важный босс. Мафия, я же сказала, или что-то подобное!

Побледнев, Павлик прошептал:

– Рыбка моя, ты уверена, что мафия?

– Не уверена, однако это явно не преподаватели начальной школы у меня на диване с ногами сидят и пивасика требуют. Это, как принято сейчас говорить, личности с авторитетом.

Вскочив и едва не опрокинув свою чашку с чаем, молодой человек заявил:

– Рыбка моя, во что ты меня втягиваешь! Нам только неприятностей с местными «братками» не хватало!

Это она его втягивает? Ну да, если подумать, то, вероятно, так и есть. Но к кому она еще могла обратиться?

– Так ты мне поможешь или нет? Ты же мой жених, в конце концов!

Ну да, жених, которому она намеревалась дать отставку. Пусть это будет и нечестно, но пока что о разрыве вести речи не следовало.

Чувствуя, что на глаза навернулись слезы, Зоя старалась не смотреть на Павлика. Тот же, перестав бегать и немного успокоившись, заявил:

– Ну хорошо, я, рыбка моя, конечно же, помогу, чем могу. Однако ты явно переоцениваешь мои силы.

Взглянув на него с благодарностью, Зоя пробормотала:

– Спасибо тебе большое!

Павлик с кем-то долго говорил по телефону, потом в квартиру заявилась его величественная маман, а затем и отец-профессор. Зоя к тому времени, находясь в одной из гостевых комнат на втором этаже, прилегла отдохнуть, потому что ощущала себя полностью разбитой, и проснулась уже вечером. Услышав приглушенные голоса, она вышла из комнаты и, подойдя к лестнице, которая вела вниз, разобрала:

– Сынок, это все очень серьезно! Я тут через свои контакты узнала, что ее разыскивает очень важный человек в нашем городе. Такой, с которым лучше не шутить!

Зоя вцепилась в перила. Вот, этот ее дар, который она получила, потеряв любимого. О, если бы она могла отказаться от этого дара и получить взамен Антона!

Увы, это было невозможно.

– Но, мамочка, что делать? – вещал плаксиво Павлик. – Мы ведь собирались пожениться!

Да, в самом деле, что делать?

В разговор вступил отец:

– Ну, я Игоря Борисовича очень уважал, однако что-то в их семье есть такое… Он вот с собой покончил, дочка у него тоже какая-то взбалмошная. Тем более ее разыскивает местная мафия. Сын, ты точно уверен, что она тебе подходящая пара?

Зоя замерла, желая услышать ответ Павлика, и наконец раздался его голос:

– Ну, я не совсем уже уверен…

Девушка горько усмехнулась. Как же быстро Павлик ее сдал – едва у нее возникли неприятности, так он тут же решил ее бросить!

Не подозревая, что она приняла решение расстаться с ним раньше, но теперь это уже значения не имело.

– Где она? Наверху? Спит? Ну, сынок, сам понимаешь, что проблемы с авторитетными людьми нам не нужны. Они церемониться не будут.

– И что такое она учудила, эта твоя Зоя?

Да, в самом деле, что? Только попала в аварию, спровоцированную именно Павликом, потеряла любимого и получила взамен этот дурацкий дар!

Только сейчас до Зои дошло, что она улавливает тонкий аромат вареной кукурузы. Вряд ли это Павлик кашеварил, вероятно, один из его родителей испускал этот аромат, с которым Зоя доселе не сталкивалась. Так и есть, одно из заболеваний, которые она может унюхивать.

Интересно, какое?

– Мамочка, она тут такое наплела, что я даже теряюсь. Какой-то непонятный дар, что-то с головой у нее после аварии случилось.

– Ну да, сынок, у них в семье у всех что-то с головой. У матери аневризма лопнула, отец заболел Паркинсоном и покончил с собой, а дочка истеричка и перешла дорогу мафии. Нет, не такая тебе жена нужна, не такая!

Зоя сжала руки, державшие поручень, с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Ну да, если их Павлику вообще требовалась жена. Она хмыкала, вспомнив о тех находках под матрасом, о которых узнала из перепалки троюродных братьев.

А если так, то она никому не причинит боли, расставшись с ним!

– Мамочка, но что же делать?

Деловитая маман Павлика взяла инициативу в свои руки.

– Надо ее сдать. Иначе она и на нас беду навлечет. Ничего, под благовидным предлогом спровадим ее отсюда, а на улице ее заберут.

– Мамочка, но что с ней будет? Люди, которые за ней охотятся, они ведь… нехорошие.

– Сынок, мир сплошь и рядом состоит из нехороших людей. Надо думать только о себе! Тебе это понятно?!

Судя по паузе, это Павлику было более чем понятно.

Спустившись по лестнице демонстративно громко, Зоя уставилась в лица перепуганных ее появлением родителей и растерянного, едва ли не плачущего Павлика.

Запах кукурузы, как она сразу поняла, источала не деятельная мамаша, а находившийся под ее пятой молчаливый отец-профессор, который был Зое более чем симпатичен.

По крайней мере, до самого недавнего времени.

Подойдя к стеклянному столу, она положила на него ключи от своей квартиры.

– Вот, попрошу только об одном – позаботиться, чтобы с моей квартирой все было в порядке. Больше от вас я ничего не ожидаю. Звонить никому не надо, я сейчас сама уйду. Не хочу навлекать на вас неприятности. Спасибо за все, что было, и еще больше за то, чего не было.

Павлик, всхлипнув, смотрел в пол, и Зое стало его даже жаль.

– Между нами все кончено, никакой свадьбы не будет. Да это с самого начала была глупая затея. Не нужна эта свадьба ни мне, ни тебе. Ты ведь сам об этом прекрасно знаешь!

Павлик, вздрогнув, проблеял:

– Понятия не имею, о чем это ты, рыбка моя!

Судя по искаженной страхом физиономии, очень даже имел, но Зоя не намеревалась сводить с ним счеты, тем более перед родителями.

Да, человек он был неплохой, во всяком случае, не хуже других. Но, вероятно, и не лучше.

А какой была она сама?

– Если вас будут спрашивать, куда я делась, скажете честно: понятия не имеем. Нет, топиться в реке я не намереваюсь, я просто уеду отсюда прямо сейчас. Тебе, мой незадачливый жених, я доверю следить за моей квартирой. Я на тебя надеюсь – за тобой ведь должок!

Она подумала о перепалке между троюродными братьями в джипе, которая и привела к аварии.

Аварии, в которой погиб Антон, севший в автомобиль и не доехавший.

– Буду рада, если одолжите мне кое-какую сумму. Впрочем, ваш семейный бюджет позволит сделать это, я ведь знаю. Обещаю, что верну, как только смогу. Тем более у вас в качестве залога остается моя квартира со всем ее содержимым.

Отец Павлика, вытащив портмоне, вынул из него все содержимое, увесистую пачку купюр, и молча положил на стеклянный стол. Его деловитая жена зашипела:

– Ты что, с ума сошел?

Взяв деньги, Зоя посмотрела на своего несостоявшегося тестя и произнесла:

– Спасибо вам большое. И, кстати, вам лучше пройти комплексное обследование. У вас со здоровьем нелады. Что именно, сказать не могу, но не затягивайте.

Запах вареной кукурузы.

Маман Павлика запричитала, крича, что нечего их запугивать, что она все знает, что Зоя не пара ее драгоценному сыночку, а девушка, не слушая ее истеричные вопли, подошла к Павлику и сама обняла его. Тот, плачущий, припал к ее груди, и Зоя даже погладила его по вихрам.

– Ты ведь присмотришь за квартирой? – спросила она и поцеловала его в лоб.

Павлик, судорожно рыдая, кивнул, а девушка, пожелав всем доброго вечера, направилась к двери.

Удерживать ее никто не намеревался – да она бы и не позволила.

Город она покинула пару часов спустя: ее унес поезд, идущий в Москву.

Пролежав всю долгую октябрьскую ночь на верхней полке и так и не сомкнув глаз, Зоя думала о многом и забылась тревожным сном только под утро.

А ближе к полудню она прибыла в столицу. С вокзала первым делом отправилась в магазин, где приобрела себе джинсы, свитер, куртку и сапожки – в Москве, в отличие от ее родного города, было уже морозно.

Прямо там, в примерочной кабинке, переодевшись, Зоя взглянула на себя в зеркало и осталась более или менее довольна: в таком виде она сможет направиться на прием к профессору и члену-корреспонденту!

Останавливаться в гостинице она не стала – кто знает, какие возможности у тех самых авторитетных людей, что разыскивали ее в родном городе. Она прямиком направилась в НИИ нейрохирургии имени Бурденко, но там ей сообщили, что профессор Курилло находится в данный момент на заграничном симпозиуме и вернется на следующей неделе.

Побродив по историческому центру, однако думая исключительно о своем, Зоя приняла решение: она направилась к сводной сестре мамы, проживающей, как она помнила, в районе Сходни.

Хорошо, что среди документов, которые она прихватила с собой, была и мамина записная книжка. Там она разыскала адрес ее сводной сестры. Прежде они особо не контактировали, а теперь она намеревалась свалиться ей как снег на голову, без предупреждения, полностью подтверждая стереотипы о провинциальных родственниках.

К счастью, мамина сводная сестра, Валентина Львовна, никуда не переехала и, хоть и была явно удивлена, узрев на пороге своей квартиры Зою, но встретила ее радушно.

Однако из-за неплотно прикрытой двери кухни, куда проводили Зою, как водится, пить с дороги чай, она услышала, как тетка, кому-то позвонив и сообщив о незваной визитерше, произнесла:

– Я же говорю, дочка моей сводной сестры. Мы с ней долго не общались, это же ради нее мой отец маму тогда бросил, но девочка ни в чем не виновата!

Когда тетка вернулась, Зоя, положив на клеенчатую скатерть кухонного стола несколько крупных купюр, произнесла:

– Это, так сказать, в качестве компенсации. Вы уж извините, что так вышло, но я у вас не задержусь.

Тетка, явно смущенная ее прямотой, принялась греметь посудой, а Зоя на мгновение прикрыла глаза.

Этот запах.

Она ощутила его, только выйдя из лифта на нужном этаже, однако решила, что ей померещилось.

Запах гниловатой дыни.

Да, тот же самый запах, который исходил от отца и был прекрасно ей знаком. Запах болезни Паркинсона.

Шел он, однако, не от тетки, а от другого члена семьи.

Рассказывая тетке о похоронах отца, Зоя вдруг не выдержала и произнесла:

– А ведь у вас в семье тоже есть случай Паркинсона?

Выронив тарелку, которая, грохнувшись на линолеумный пол, разлетелась на мелкие осколки, тетка заявила:

– Да что ты, ничего подобного и в помине нет! У нас все здоровы, абсолютно здоровы!

Понимая, что абсолютно здоровых людей просто не существует, Зоя не стала настаивать и бросилась убирать осколки разбитой тарелки.

И только на следующий день, когда в гости к матери зашел ее сводный двоюродный брат, которого она видела до этого только раз в жизни, да и то много лет назад, уже средних лет лысоватый мужичок, она поняла, что аромат гниловатой дыни исходил именно от него: регулярно бывая у матери, он оставлял это удушающее амбре у нее в квартире.

Амбре, которое могла уловить только Зоя.

Перебрасываясь с ним ничего не значащими фразами, Зоя никак не могла понять, что же ей делать. Огорошить практически незнакомого человека новостью о том, что у него тяжелое хроническое заболевание?

Сводный двоюродный брат выглядел здоровым, никаких признаков Паркинсона еще не наблюдалось, он и сам не подозревал, что в нем гнездится эта болезнь, которая развивалась годами, если не десятилетиями.

Судя по запаху дыни, гнильца в которой чувствовалась не столь явно, заболевание было в латентной фазе, но Зоя знала: как и у отца, оно рано или поздно даст симптоматику.

– А как со здоровьем? – спросила она, и родственник ответил:

– Ну, у мамы все в порядке, хотя стареет, конечно! Но я рад, что она наконец решила прекратить работать и вышла на пенсию. В конце концов, я могу ее обеспечивать…

Он не понял, что она имеет в виду его здоровье.

Зоя осторожно заметила:

– Нет, я хотела сказать – как дела с твоим здоровьем?

Сводный двоюродный брат не без удивления и с явной гордостью заявил:

– Здоров, как бык!

И, подумав, вполголоса добавил:

– Ну, пищеварение может быть и получше, однако сам понимаю, что не надо перекусывать на ходу, поэтому мама и жена для меня регулярно готовят домашнюю еду.

Ну да, точно так же, как и у отца: все началось с проблем с пищеварением.

– Думаю, тебе надо ко врачу обратиться…

– Ну, не люблю я по докторам ходить, да и ерунда все это! Веду сидячий образ жизни, надо больше двигаться. Я вот бегать по утрам стал и в спортивную секцию записался…

Ну да, все валили на неправильное питание и отсутствие движения, а ведь дело все было совершенно в другом.

В запахе подгнившей дыни.

– Все же надо бы наведаться. Например, к неврологу…

– Еще чего! Жена вот меня к диетологу посылает, но это же, извини, дамские прибамбасы! А невролог вообще зачем? У меня что, с нервной системой не все в порядке?

Зоя, на которую накатывали волны аромата дыни с гнильцой, не знала, что и сказать. Имела она право или нет?

Ведь она знала – наверняка.

И подумала о том, что если ее избавят от этого дара, то она перестанет унюхивать болезни и заживет прежней жизнью, но не сможет тогда никого предупредить.

Самое ужасное заключалось в том, что прежней жизни не будет. Потому что и отец, и мама, и Антон, и Павлик, и даже родной любимый город навсегда остались в этой самой, прежней, жизни.

А она со своим даром была в жизни нынешней, ничего хорошего, по сути, не сулившей.

– И все же я думаю, что надо бы навестить невролога… – вздохнула Зоя, но родственник, которого матушка позвала к столу, уже отвлекся.

На выходных, когда Зою пригласили в гости к сыну тетки и его семье, девушка ощутила аромат гниловатой дыни еще в лифте, который вознес ее на последний этаж многоэтажки в Марьиной Роще.

Уже вся лестничная клетка была пропитана этим запахом, а когда дверь квартиры распахнулась, то в лицо ей ударил целый теплый вал, да так, что Зое пришлось на мгновение зажмуриться.

Общаясь с женой и детьми своего сводного двоюродного брата, девушка думала только об одном: о запахе болезни, который исходил от этого обыкновенного, приятного, здорового, по крайней мере в своих представлениях, мужчины средних лет.

Мужчины средних лет, жизнь которого текла размеренно, он строил далеко идущие планы, рассуждал о карьерных шансах, планировал отпуск на ближайший год и даже два – да, та самая человеческая жизнь, которой рано или поздно предстояло коренным образом измениться.

И самое ужасное заключалось в том, что Зоя это уже знала, точнее, унюхала, о чем сам сводный двоюродный брат и его семья никакого представления не имели.

У них в запасе был год, два, вероятно даже, несколько: обыкновенных, полных стандартных неурядиц и внезапных радостей.

Имела ли она право вот так, не имея доказательств, разрушить этот мирок, уже сейчас подготавливая эту дружную семью к неизбежному?

Когда они сели обедать и очередь дошла до десерта, сводный двоюродный брат потянулся за шоколадным тортом, но жена, смеясь, отвела его руку.

– Ну нет, для тебя я сделала тыквенное желе!

Девятилетняя дочка, получившая большой кусок шоколадного торта, скривилась:

– Фу, ну и гадость, папа! Но тебе полезно! А мы все будем есть тортик!

Отец семейства, поглощая тыквенное желе, заявил:

– О, какая вкуснотища, просто умереть можно! О, какое блаженство! Нет, ни с кем не поделюсь!

Дочка, явно заинтригованная восторгами отца, потребовала, чтобы ей тоже дали тыквенного желе, а отец заявил, что это только для него.

Наблюдая за этой дурашливой семейной сценкой, Зоя едва сдерживала слезы. Ну да, они ведь представления не имели, чем на самом деле обусловлены проблемы с пищеварением отца.

Пока не знали: у них в запасе было несколько лет, которые, однако, промчатся в одно мгновение. И потом…

Помогая после обеда в ее честь хозяйке убирать со стола и мыть на кухне посуду, Зоя, то и дело поглядывая на остатки на блюде тыквенного желе, которое отец с дочкой почти полностью умяли на двоих, произнесла:

– Я слышала, что у твоего мужа проблемы с пищеварением…

Та ответила:

– Ну да, не без этого, однако мы это превратили в семейную шутку. Вот, я специально в Интернете нашла рецепты полезных сладостей, готовлю, ему нравится…

Зоя поняла, что должна сказать – просто должна. Чем раньше они примут меры, тем лучше.

– А к врачу вы обращались?

Женщина, вытирая тарелку, вздохнула:

– Звала его к хорошему диетологу, моей закадычной приятельнице, но он ни в какую. Мол, бабьи прихоти.

Зоя, вдыхая аромат гниловатой дыни, сказала:

– Запоры могут быть только симптомом. Например, чего-то иного. Советую вам обратиться к неврологу…

Жена сводного двоюродного брата, перекладывая остатки тыквенного желе с блюда на небольшую тарелочку, произнесла:

– Не понимаю, что ты имеешь в виду? Зачем нам невролог? Дело в неправильном питании. Вот мы рацион изменили, он теперь спортом занялся, все стало лучше!

Ну да, стало, но надолго ли? Зоя понимала, что нет.

– Ну, я все же дочка двух врачей и сама училась в меде. Так что лучше обратиться к специалисту.

Женщина, поставив желе в холодильник, громко хлопнула дверцей и воззрилась на нее.

– Что ты хочешь мне конкретно сказать? Ты же сама сказала, что отучилась только курс и бросила свой мед, так какой же ты врач? Так, зеленая поросль недомедицинская, уж извини за откровенность!

Она была права, но ведь не говорить же, что дело не в дипломе медицинского вуза, а в запахе гниловатой дыни.

Зоя, уловив явные нотки раздражения, примирительно сказала:

– Ну да, так и есть. Недомедицинская поросль. Просто…

– Что значит просто? – спросила с вызовом жена сводного двоюродного брата. – Ты все намеками говоришь, давай уж начистоту, рыбка моя!

Странно, что она, явно этим разговором недовольная, назвала ее так же, как называл обычно Павлик.

Павлик, вместе со всеми остальными оставшийся в ее прошлой жизни. Но если Павлик и иже с ним были ее прошлым, то чему же суждено стать ее будущим?

Зоя, глядя на дверцу холодильника, украшенную многочисленными разноцветными магнитиками, свидетельствами семейных отпусков, пробормотала:

– Ну, у моего отца было в свое время так же. Началось с проблем с пищеварением, мама тоже для него готовила по специальному меню, но не помогло, потому что это было симптомом начинающегося Паркинсона…

Звякнув тарелками, женщина заявила:

– И поэтому ты сделала гениальный вывод, что если у моего мужа, пардон, запоры, то он тоже, как и твой отец, страдает Паркинсоном? Ну, ты даешь, недомедицинская поросль! Твоего отца мне очень жаль, хотя я его лично и не знала. И вообще, между твоим отцом и моим мужем кровного родства нет!

Это было так, но ведь дело даже не в семейной предрасположенности, а в запахе гниловатой дыни.

В том самом запахе, которым была пропитана вся квартира ее сводного двоюродного брата.

– Все же послушай меня, вам лучше обратиться к неврологу, потому что чем раньше, тем лучше. Да, только на основании одних проблем с пищеварением вывод делать нельзя, но есть ведь и другие индикаторы. Если сделать анализы, то…

Раздалось громыхание – это хозяйка швырнула чистую кастрюлю на полку.

– Ну, вот ведь сюрприз! Мы на тебя воскресенье потратили, хотя дочке давно обещали на эти выходные в Сьяновские каменоломни всей семьей съездить, а вместо этого я вчера полдня и сегодня все утро готовила, ты же вместо того, чтобы спасибо сказать, заявляешься и утверждаешь совершенно голословно, что у моего мужа болезнь Паркинсона. Хорошие гости из провинции, нечего сказать, очень хорошие!

Зоя поняла, что ничего доказать разъяренной женщине не сможет. Но не сожалела, что сказала: пройдет время, та успокоится и задумается над ее словами. И наверняка рано или поздно заставит мужа навестить невролога.

Только к тому времени будет уже поздно – впрочем, поздно было уже и сейчас.

– И скажи на милость, ты что, у нас великий диагностик или как это там у вас, врачей, называется? Можешь выносить столь безапелляционный вердикт, едва взглянув?

Нет, тут работал не взгляд, а нюх. Но если она жене сводного двоюродного брата расскажет еще и о своем даре, та точно вызовет мобильную бригаду из Кащенко.

И будет даже права.

Вздохнув, Зоя проигнорировала вопрос.

– Ты права, я испортила вам выходные, это так. И наговорила тебе вещей, о которых, однако, не жалею. Ты остынешь и сделаешь правильные выводы, я это знаю. Что же касается того, как я ставлю диагнозы, то это не важно. А теперь, думаю, мне пора…

Зоя слышала, как жена сводного двоюродного брата вечером вела долгий телефонный разговор с матерью мужа, а та, зайдя в комнату, отведенную Зое, сказала:

– Извини, но не понимаю, отчего ты невестку мою взбаламутила и наговорила ей о Паркинсоне. Если муж моей сводной сестры им заболел, это не значит, что и мой сын им заболеет!

Голос ее дрожал от негодования, и Зоя просто ответила:

– Вы правы.

Тетка же продолжала:

– И вообще, это крайне безответственно, ты ведь должна понять!

Зоя снова произнесла:

– Вы снова правы.

Та, уже смягчившись, заявила:

– Ну, понимаю, что тебе везде мерещится теперь Паркинсон, со мной тоже такое было бы, но прошу больше об этом не говорить и членов моей семьи не стращать. Я же тебе сказала, что мы все абсолютно здоровы!

Зоя снова покорно произнесла, понимая, что это отнюдь не так:

– Да, вы снова правы.

И, несмотря на то что тетка утром встретила ее крайне радушно, она, поблагодарив ее, собрала вещи, сказала, что ей пора, и ушла.

Задерживать тетка ее не стала.

Наконец настал понедельник, и Зоя, которая ночью не спала, а пролистала прихваченные из дома записные книжки, отправилась на этот раз не в НИИ нейрохирургии им. Бурденко, а на Цветной бульвар, где должен был обитать профессор Курилло.

Она помнила, что ей сказали: он возвращался с зарубежного симпозиума в субботу, а на работу выходил в среду. Значит, два дня он был дома, и она могла его навестить.

И изложить свою проблему в надежде на то, что он ей поверит и сможет помочь.

Оказавшись перед подъездом искомого дома, Зоя обрадовалась, что дверь с кодовым замком распахнута настежь, и прошла внутрь.

Жил профессор на двенадцатом этаже, и она намеревалась воспользоваться лифтом, однако так и не рискнула шагнуть в него, потому что едва двери распахнулись, в лицо ей ударил знакомый аромат прелых ландышей.

Пришлось воспользоваться лестницей, но это было не лучше: по мере того, как она поднималась, терпкий, раздирающий легкие и кружащий голову запах прелых ландышей усиливался.

Столь знакомый ей запах смерти.

Зоя понимала – в этом доме кто-то умер или был при смерти. Она намеренно быстро проскакивала этажи, чтобы не унюхать, за какой дверью располагается источник запаха прелых ландышей.

Потому что это означало бы, что смерть гнездилась именно там.

Наконец, она оказалась на двенадцатом этаже – и едва удержалась на ногах, до того сильным и концентрированным был тут запах смерти.

Увидев нужную латунную цифру на солидной, обитой черным дерматином двери, она поняла, что вот она, квартира профессора и члена-корреспондента.

Именно оттуда шел запах прелых ландышей, более известный ей как запах смерти.

В оцепенении Зоя некоторое время стояла перед дверью, не зная, как поступить. Еще до того, как она успела что-то предпринять, дверь распахнулась, и она увидела заплаканную невысокую молодую женщину.

– Вы из похоронной фирмы? – произнесла она, обращаясь к Зое. – Долго же вы! Проходите!

Телефон у нее в руках зазвонил, и женщина, приложив трубку к уху, исчезла, растворяясь на просторах огромного коридора.

– Да, да, сегодня утром. Ну да, во сне, желанная смерть. Сердце, а что еще… – донеслось до нее. – Наверное, нагрузки из-за перелета. Но он непременно хотел на эту чертову конференцию.

Зоя шагнула в квартиру профессора, стараясь не дышать: до того амбре прелых ландышей было сильное.

– Андрон! Тут приехали из похоронной фирмы! – раздался откуда-то сбоку голос открывшей ей дверь молодой женщины. – Поговори с ней!

И продолжила вести беседу с невидимым собеседником:

– Ну да, мы все в шоке, но сердце у него было слабое, это факт. Думали, однако, что лет десять, а то и все двадцать у него в запасе есть. Ну, что тут уже поделаешь…

Зоя, закрыв глаза, старалась не дышать. Она не сомневалась уже, что речь шла о смерти во сне профессора и члена-корреспондента.

Специалист, к которому она пришла, чтобы обратиться за помощью, умер накануне ее визита.

Значит, так тому и быть, и молодая особа, наверное, его дочка, права – ничего тут уже не поделаешь.

Но кто поможет ей избавиться от ее дара? Были ведь и другие нейрохирурги, светила, профессора и члены-корреспонденты. Только сможет ли она говорить с ними столь же откровенно, как вела бы речь со старинным другом отца?

Похоже, здесь ей было делать нечего, и чтобы не усугублять и без того досадную путаницу, причем в столь деликатный и трагический момент, ей надо было немедленно удалиться – здесь ей было делать нечего.

Зоя открыла глаза и, вскрикнув, пошатнулась. Потому что прямо перед ней, склонив голову и внимательно глядя на нее, стоял Антон.

Тот самый, который погиб в автокатастрофе, сев в джип и не доехав.

Он вовремя подхватил ее, когда она, оседая на пол и ничего не понимая, вообразила, что у нее начались галлюцинации. Однако нет, Антон был живой и невредимый – но как такое возможно?

Молодой человек, подхватив Зою, на руках отнес ее в одну из комнат и положил на кушетку. Пока он нес ее, Зоя, держась за его шею, чувствовала себя абсолютно счастливой. По щекам текли теплые слезы счастья.

Значит, Антон не умер, все это ей только померещилось? И, сев в джип, он все же доехал?

– Мне вызвать врача? С вами все в порядке?

Его голос рассеял наваждение, потому что это не был голос Антона.

Зоя, вздохнув, вдруг поняла, что повела себя как дура, остро среагировав на этого незнакомца, который был похож на Антона – иссиня-черные длинные, стянутые в конский хвост, волосы, стильная бородка, атлетическая фигура, выразительные глаза, пусть и не синие, а зеленые – и едва не брякнулась в обморок.

– Хотя я и сам без пяти минут врач, но именно что без пяти. Медицинский ведь я бросил…

Прямо как Антон!

Попытавшись привстать, Зоя ощутила слабость, а молодой человек произнес глубоким, так не похожим на Антонов, голосом:

– Нет, лежите, я приготовлю вам чаю. Вы ведь не откажетесь?

Зоя не отказалась и терпеливо ждала, когда двойник Антона принесет ей дымящуюся пиалу.

Отхлебывая обжигающую жидкость, она вдруг поняла, что этот «Антон» ничем не пахнет. Нет, конечно же, от него исходил приятный, терпкий аромат дорогого мужского парфюма, но, кроме него, она ничего не улавливала.

Ну да, это означало, что она имела дело с абсолютно здоровым человеком – таким ведь был и Антон, который, сев в автомобиль, поехал и так и не доехал.

Запах прелых ландышей снова ударил ей в нос, и молодой человек продолжил:

– Вы уж извините, что у нас все сегодня вверх дном. Однако мой отец скончался ночью во сне, мы ожидаем представителей похоронной фирмы…

В этот момент в комнату заглянула уже знакомая Зое молодая девица, недовольным тоном протянувшая:

– Хватит разводить шуры-муры, Андрон, пришли наконец представители похоронной конторы. Займись ими, причем немедленно!

Андрон – вот как звали двойника Антона. Ну что же, в самом деле двойник: почти Антон.

Девушка, все еще с телефоном у уха, удалилась, а Зоя виновато произнесла:

– Ваша сестра права, я не имею права вас отвлекать, у вас ведь такое горе. Мои самые искренние соболезнования по поводу смерти вашего отца!

Молодой человек, двойник Антона и почти его тезка, усмехнулся, выказывая идеальные белые зубы:

– Это не моя сестра, а молодая супруга моего отца. И он мне был не родной, а отчим, однако действительно как отец. Я даже фамилию его взял, правда, не меняя отчества. Он много сделал для меня, и я искренне его любил…

Попивая крошечными глотками чай, Зоя никак не могла оторвать взгляда от Антона, которого в действительности звали Андроном.

– А вы его знали? – произнес он, Зоя смешалась и, наконец, выпалила:

– Ну, когда-то давно, он был хорошим другом моего отца, который… который, увы, тоже недавно умер. Я пришла к вашему отцу за консультацией.

В комнате опять появилась молодая мачеха Андрона, продолжавшая вести телефонный разговор, прикрикнувшая:

– Андрон! Люди ждут! Хватит любезничать невесть с кем!

Зое стало стыдно, что она отрывает молодого человека от столь важного и трагического разговора, который ей не так давно тоже пришлось вести – правда, весь основной удар на себя принял Павлик.

Господи, и кто такой Павлик?

– Ваша мачеха права, мне не стоит вас отвлекать…

Андрон, пронзительно взглянув на нее, ответил:

– Вот сама бы и поговорила с похоронщиками, а вместо этого болтает по телефону. Ну конечно, молодая, состоятельная вдова. Моего отца она не любила, это я точно знаю, вышла за него из-за его статуса и денег, отлично зная, что у него слабое сердце и ему не так уж долго остается. Его бывшая студентка и аспирантка, а теперь вдова профессора и члена-корреспондента.

Наговорил он это беззлобно, скорее как-то обреченно.

– А вы ведь сильно его любили? – спросила Зоя, думая о том, как обожала своего отца, и Андрон, подумав, сказал:

– Раньше этого просто не сознавал, но теперь, узнав, что он умер, понял, что да. А вы своего?

Они стали обмениваться веселыми историями о своих отцах, и Зоя вдруг поняла, что с Андроном ей так же легко и просто, как и с Антоном.

И что, кажется, она, к своему ужасу, влюбилась в него – как и в случае с Антоном, это была любовь с первого взгляда.

Промаршировав в комнату, молодая вдова, все еще болтая с кем-то по телефону, схватила Андрона за руку и заявила:

– Марш к похоронщикам! А твоей пассии, которая сюда притащилась в самое неурочное время, придется нас покинуть, у нас такое горе!

Причем о своем горе она говорила обыденным, даже каким-то профессиональным тоном. Еще бы, если она уже раз триста сообщила это по телефону всевозможным друзьям и знакомым, то времени, чтобы ощутить глубину этого горя, у нее элементарно не было.

В отличие от ее пасынка, который переживал совершенно искренне.

Андрон, выждав, когда мачеха снова удалилась, подмигнул Зое.

– Ну вот, совершенно необоснованно записала вас в мои пассии, что мне, должен сказать, крайне льстит.

Рдея от волнения, Зоя пробормотала:

– Мне действительно пора, я не имею права задерживаться…

Андрон, взяв ее за руку, произнес:

– Ну почему же, моего отца ведь уже к жизни не вернуть. А мне бы понадобилась помощь…

Переборов искушение, Зоя поднялась и, чувствуя себя все еще не совсем уверенно, направилась к двери.

– Еще раз приношу вам свои соболезнования. Мне надо идти, я это знаю…

Нагнав ее в коридоре, молодой человек сунул ей в руки глянцевый проспект.

– У меня на следующей неделе семинар, вы туда приходите. Вы ведь обещаете, что придете?

Зоя, зная, что делать этого не будет, твердо пообещала:

– Да, конечно, приду. Всего вам хорошего!

И буквально выбежала из квартиры, пропитанной запахом прелых ландышей.

Спустившись на один этаж ниже, она прислонилась к холодной стене и закрыла глаза.

Она встретила его! Причем снова встретила! Хотя наверняка никогда бы с ним не столкнулась, если бы не ее дар. Дар, от которого она желала избавиться, ради чего и посетила профессора Курилло.

Ей так хотелось снова подняться в квартиру покойного, принять предложение Антона, нет, Андрона и помочь ему с многочисленными хлопотами, связанными с организацией похорон.

Но вместо этого Зоя спустилась вниз и побрела прочь. Нет, здесь ей было делать нечего. Ей надо идти…

Только вот куда, собственно?

Она поняла, что идти ей некуда.

Поехав на площадь трех вокзалов, она без труда отыскала возможность снять на неделю однокомнатную квартиру неподалеку. Внеся плату вперед, Зоя поняла, что финансовые запасы, столь щедро предоставленные в ее распоряжение отцом Павлика, катастрофически быстро подходят к концу.

И что делать, когда денег совсем не станет? Возвращаться в родной город, где за ней ведут охоту местные «братки» и обитает ее незадачливый жених Павлик?

В город, где были похоронены три человека, которых она любила всем сердцем: отец, мама и Антон.

Нет, ехать обратно Зоя ни при каких обстоятельствах не намеревалась. И вообще, она оказалась в Москве, чтобы профессор Курилло проконсультировал ее и помог избавиться от так называемого дара. А профессор взял и умер, как будто…

Как будто она сама принесла ему смерть.

Всю следующую неделю Зоя была занята поисками работы, однако быстро убедилась, что ей, двадцатилетней бывшей студентке, ничего особо перспективного не светит. Когда деньги закончатся, придется съехать даже из однокомнатной квартирки, в которой она пока что имела возможность проживать.

Однако сдаваться она не намеревалась.

А в голове крутилась одна и та же мысль – в следующую среду все изменится! Потому что в этот день имел место семинар под названием «Переверни свою жизнь и получи от этого удовольствие!», который вел мотивационный тренер Андрон Э. Курилло.

Ни название, ни содержание семинара особого доверия не внушали, однако Зоя твердо решила, что отправится туда, только не потому, что так уж хотела изменить свою жизнь и получить от этого удовольствие, хотя, как выходило, и поэтому тоже, а потому, что вел этот семинар Антон.

Нет, конечно же, не Антон, который сел в автомобиль и не доехал, а его двойник Андрон.

Наконец настал долгожданный день, и вечером, сев на фиолетовую ветку метрополитена и доехав до «Планерной», Зоя долго брела куда-то вглубь однотипных многоэтажек, ежась от пронизывающего холодного ветра: уже наступил ноябрь.

Наконец она оказалась у искомого дома, однако не могла понять, куда же ей надо: тут вход в подъезд, тут супермаркет, тут ателье свадебных мод.

Взирая на пышные платья в витрине, Зоя думала о том, что она, счастливица, избежала участи отправиться в таком вот одеянии под руку с Павликом к алтарю – ну, или к работнику ЗАГСа.

Наконец она заметила с боковой стороны вход в полуподвальное помещение, где располагалась табличка: «На мотивационный семинар Андрона Э. Курилло».

Спустившись вниз по грязным ступенькам, она оказалась в предбаннике, где ленивая очкастая девица, стоящая у трехногого высокого столика, вручила ей бейджик, всучила кучу разноцветной литературы и тотчас строго поставила ее в известность, что первый семинар – бесплатный, а все остальные, начиная со второго в курсе, предлагаются по замечательному, крайне выгодному тарифу…

– Добрый вечер! – раздался низкий голос Антона, да нет же, Андрона, и Зоя, млея, увидела молодого человека, облаченного во все черное, стильное, ужасно ему идущее, с горящими зелеными глазами.

Смешавшись, она также пожелала ему доброго вечера и услышала, как Андрон распорядился:

– Это моя персональная гостья, так что никакой рекламы, Ирочка!

Очкастая девица, тотчас потеряв к ней интерес, переключилась на двух женщин средних лет в больших меховых шапках, только что вошедших в мотивационный центр, вернее, мотивационный подвал.

– Я все боялся, что вы не приедете, – продолжал молодой человек, взяв ее за руку, отчего по телу Зои прошел электрический разряд. Ну да, все было как тогда с Антоном…

– Потому что вы ведь знаете и где живет, вернее, жил мой отец, и как меня зовут, а я, идиот, отпустил вас, так и не узнав вашего имени.

– Зоя, – ответила девушка, – меня зовут Зоя…

Тут мимо нее прошли те самые дамы в меховых шапках, и Зоя непроизвольно поморщилась. Помимо запаха нафталина, исходившего от этих шапок, она уловила и другой, гораздо более сильный.

Ну да, запах гари, как от жженых шин, который явственно шел от одной из владелиц меховых шапок, что означало онкологию.

Дар и тут давал о себе знать, и Зоя вздохнула: неужели избавиться от него у нее не получится?

– Я искренне надеюсь, что… что вся траурная канитель прошла так, как вы и задумывали… – добавила она, а Андрон, проводя ее в небольшой, заставленный пластиковыми стульями зал, ответил:

– Да, моя мачеха была крайне довольна. Еще бы, она ведь похороны моего отца распланировала во всех деталях уже заранее. А теперь играет ту роль, которая вызывает к ней всеобщее сочувствие: роль молодой, сломленной горем, безутешной вдовы! Хотя я уже слышал, как она говорила по телефону со своим так называемым «тренером по йоге», который, вероятно, в самом деле ее тренер по йоге, а по совместительству еще и любовник. Что же, теперь она может развернуться по полной программе. Ну что же, Зоя, вот сюда…

Он предложил ей место в первом ряду, прямо напротив импровизированной сцены, состоявшей из микрофона, столика, ярко-синей занавески, как-то прикрепленной к потолку, и большого мобильного стенда с изображением самого Андрона и рекламой его мотивационных семинаров.

Заметив двух дам в меховых шапках, точнее, почувствовав одну из них и запах гари, Зоя произнесла:

– Нет, нет, лучше вон туда!

И она отправилась на один из последних рядов.

Проводив ее, Адрон произнес:

– Только дайте мне слово, Зоя, что в этот раз не сбежите, а терпеливо дождетесь конца семинара. Я ведь могу пригласить вас потом на ужин?

Сбегать Зоя вовсе не намеревалась, и, чувствуя волнение, девушка ответила:

– Да, можете!

Посмотрев на заполненный едва ли на треть зал, Андрон вздохнул:

– Ну да, негусто. Улов будет небольшой. Что же, в основном пожилые дамы, которые повелись на мою внешность и заявились сюда. Как сказал мой отец, когда я объявил ему, что не пойду по его стопам и ухожу из меда, я еще об этом пожалею. Но, несмотря ни на что, я ничуть об этом не жалею, потому что выбрал свою дорогу в жизни, пусть и не такую просторную, как у моего покойного отца!

Он, как и она сама, ушел из меда, разочаровав своего отца, – как сделал это и Антон.

Семинар оказался хорошо сварганенным шоу, в ходе которого Андрон, язык у которого был, вне всяких сомнений, хорошо подвешен, рассказывал истории из жизни, подкрепляя их философскими сентенциями и сводя все к тому, что те, кто хочет позитивных перемен, должен непременно посетить курс его семинаров.

В течение этих двух с небольшим часов Зоя, вполуха слушавшая то, о чем говорил Андрон, следила за каждым его движением.

Да, это был не Антон, это был другой человек, но человек, как она убеждалась с каждой секундой, в которого она влюбилась.

После того как все завершилось, Андрон отрекламировал книгу какого-то мотивационного гуру, призвал всех записываться на продолжение занятий, и к очкастой девице выстроилась жиденькая очередь из желающих, от которых требовалось внести плату. Зоя едва дождалась, когда Андрон в черном длинном пальто и в черном же, на заграничный манер перекинутом, шарфе, подошел к ней и произнес:

– Ну что же, теперь мы отправимся ужинать!

Ресторанчик был крошечный, точнее, это была какая-то местная забегаловка, в которой, впрочем, подавали потрясающий борщ и салаты. Но на еду Зоя внимания не обращала, поглощая глазами только одного Андрона.

Она поймала себя на мысли, что не стоит так явно демонстрировать к нему свой интерес, потому что у этого красавца наверняка куча подружек. Она с неприязнью подумала об очкастой девице, его помощнице.

Андрон говорил, говорил и говорил, а Зоя слушала, слушала, слушала. Наконец, сделав паузу, он взглянул на нее своими пронзительными зелеными глазами и произнес:

– Но что-то я совсем заболтался. Вам наверняка не хочется слушать историю моей жизни…

Еще как хотелось!

– Лучше расскажите о себе. Кстати, вы ведь не против, если мы перейдем на ты?

Зоя, понимая, что вести речь о своем даре она точно не будет, вздохнула.

– Ну, в отличие от вас… от тебя, я хотела сказать, я за границей не бывала, в тамошних университетах не училась. У меня все просто – выросла в провинции, начала учиться в вузе, а потом у меня, как и у тебя, умер отец…

Ну да, а до этого она влюбилась в Антона, который ехал и не доехал, обрела совсем не нужный ей дар, который был скорее проклятием, едва не вышла замуж за Павлика и стала целью охоты местных «братков».

– В общем, ничего интересного, совершенно ничего… – подвела итог девушка, а Андрон, положив руку поверх ее ладони, произнес:

– Отчего-то я уверен, что это не так, Зоя.

Девушка поняла, что еще чуть-чуть, и она расплачется, только на этот раз от счастья. Она нашла того, кого потеряла и уже не чаяла обрести вновь. И пусть это не Антон, а Андрон, но он тот человек, которого она любила.

И которому она, конечно же, ничего такого говорить не будет. Потому что у него своя жизнь, а у нее своя.

Только вот какая эта ее жизнь?

В этот момент появилась официантка, принеся им тарелочки с пирожными, и Зоя, в который раз быстро взглянув на девушку, ощутила лимонный запах.

Ну да, у нее проблемы с сердцем, но и что, собственно, с того?

Видимо, заметив, как изменилась в лице Зоя, Андрон произнес:

– С вами все в порядке? Я что-то не так сказал?

Девушка, мотнув головой, уверила его, что все нормально. Однако снующая между столиков официантка, от которой исходил лимонный запах, не давала ей покоя.

– Сердце… У нее проблемы с сердцем. Интересно, какие? И знает ли она об этом?

– Проблемы с сердцем? – повторил удивленно Андрон, и Зоя, к своему ужасу, поняла, что произнесла это вслух. – Вы кого имеете в виду?

Взглянув на него, Зоя быстро засобиралась, заявив, что ей пора. На самом деле она могла бы сидеть и болтать с Андроном в этой забегаловке вечно, однако уже до такой степени потеряла от него голову, что чуть не проболталась.

Не проболталась о своем даре.

Буквально вылетев на улицу, Зоя вдруг поняла, что пошел дождь со снегом. Зашагав куда-то в непонятном направлении, даже не зная, где же располагается станция метро, Зоя ревела. Ну да, повела себя крайне глупо, обрела человека, которого любила и не чаяла уже снова отыскать, и шагала от него прочь.

– Зоя, ну стой же! – Андрон нагнал ее и взял за руку. – Я сказал что-то не то? Извини, если это так. Или сделал? Мне очень жаль…

Это не он сказал или сделал что-то не так, а она сама.

– Ну, куда ты идешь в такую погоду? Давай я тебя подвезу! Я же на своем транспорте…

Оказавшись в салоне черного джипа, точно такого, за рулем которого погиб Антон, Зоя, дрожа не столько от холода, сколько от неприятных предчувствий, заявила:

– Может, мы поедем все же на метро?

Андрон, уже запустивший двигатель, повернул ключ, и мотор заглох.

– Ну хорошо, если хочешь, мы поедем на метро. Только разреши мне проводить тебя до дома! Ты же не хочешь, чтобы я беспокоился?

Зоя этого не хотела, как и не желала расставаться с Андроном, понимая, что самое разумное в такой ситуации – простится с ним и больше никогда не встречаться.

Когда они уселись в практически пустой вагон метрополитена (час был уже поздний), Зоя ощутила блаженство. Ну да, если бы эта поездка могла никогда не заканчиваться…

Но любая поездка рано или поздно подходила к концу – тот, кто сел в вагон метро, прибывал на свою станцию.

Ближе к центру вагон несколько заполнился, и рядом с ними занял место не самый молодой, но одетый как подросток, мужчина в наушниках и плеере, от которого, однако, исходил явный запах гниловатой дыни.

Точно, Паркинсон.

– Ты его знаешь? – спросил Андрон, заметив взгляды, которые Зоя исподтишка бросала на их соседа, и девушка смущенно ответила:

– Нет, первый раз вижу, но…

Но что это самое но? Да, она видела его в первый раз, но знала, что у него болезнь Паркинсона, о чем немолодой человек, судя по всему, понятия не имел.

И говорить ему она не намеревалась, потому что ни к чему хорошему это не приведет, и ей он точно не поверит.

Другой бы на месте Андрона этой паузы и этого но не заметил бы, однако от его внимания не ускользнуло беспокойство Зои.

Она несколько мгновений боролась с собой, когда заметила, что немолодой человек, распространявший аромат гниловатой дыни, поднялся и направился к дверям: это ее последний шанс предупредить его!

И, сорвавшись с места, она подлетела к нему и, тронув за руку, произнесла:

– Вам надо показаться врачу. У вас болезнь Паркинсона.

Тот, снимая наушники, переспросил:

– Что-что?

Зоя повторила, и немолодой человек, вытаращившись на нее, шагнул в раскрывшую дверь и коротко прокомментировал:

– Дура!

Двери закрылись, и Зоя, ухватившись за поручень, поняла: ну да, он прав, дура, да еще какая! Немолодой человек показал в окно уходящему составу неприличный жест, причем обеими руками, а подоспевший к Зое Андрон произнес:

– Он что, приставал к тебе? Ну, если он мне попадется…

Девушка честно ответила:

– Это не он ко мне, а я к нему приставала.

Взглянув на нее, Андрон произнес:

– Но почему? Ты же сказала, что не знаешь его? Или все-таки знаешь?

Плюхнувшись обратно на сиденье, Зоя ответила:

– Ну, я его не знаю, но… Но знаю, что он болен! Что у него болезнь Паркинсона. У моего отца было точно так же! И до этого, в забегаловке, с официанткой – у нее проблемы с сердцем. А на твоем семинаре у одной из посетительниц явственно чувствуется онкология…

«Волгоградский проспект», на котором надо было выходить, они, конечно же, проехали, отправившись на метро в Жулебино. А Зоя все рассказывала и рассказывала, понимая вдруг, что на душе у нее делается легче.

Успев на последнем поезде вернуться на «Планерную», они уселись-таки в джип Андрона, и Зоя все еще вела свое длинное, сумбурное и такое невероятнее повествование.

Наконец, смолкнув, она с замирающим сердцем произнесла:

– Наверное, ты считаешь меня сумасшедшей?

Андрон, взглянув на нее, вдруг поцеловал ее – точно так же нежно и требовательно, как это сделал когда-то Антон.

Заводя джип, он произнес:

– Нет, я считаю тебя самым удивительным человеком, с которым мне довелось столкнуться. Ты хочешь кофе?

Кофе, несмотря на то что было уже около двух часов ночи, она все же выпила – в просторной, очень стильно обставленной квартире-студии Андрона на Хамовническом валу, куда он ее привез.

Жил он один, и на это Зоя обратила внимание тотчас. Значит, постоянной спутницы жизни у него не было – еще не было.

Андрон умел не только терпеливо слушать, но и задавать умные и важные вопросы.

– Значит, ты приехала к моему отцу, чтобы он тебе помог избавить от того, что ты называешь своим даром. А ты уверена, что хочешь от него избавиться?

Зоя уверенно ответила:

– Очень хочу! Он мне не нужен, он мне мешает жить!

Андрон, усмехнувшись, произнес:

– Тебе, и в это я охотно верю, он жить мешает, но ведь помогает другим. Ты ведь можешь спасать людей, не всех, но многих, выявляя те заболевания, о которых они не имеют представления и которые, не исключено, разовьются у них только годы спустя.

Зоя, также много об этом размышлявшая, ответила:

– Ты же знаешь, к чему это привело. Я буквально бежала из моего родного города, потому что местная мафия захотела познакомиться со мной поближе. И, думаю, это знакомство ничем хорошим для меня не обернулось бы. Причем они мой дар ведь не на службу обществу хотели поставить, а использовать в собственных криминальных интересах!

Андрон, ставя перед ней крошечную чашечку с очередным эспрессо, сказал:

– Но твой дар можно использовать во благо. Разве это не… грандиозно?

Кофе, приготовленный Андроном, был не просто сопоставим с тем, который готовил отец Зои: он был даже лучше.

– Но я же не могу спасти все человечество! – заявила в сердцах Зоя, и Андрон, потрепав ее по щеке, отчего по телу девушки разлилось тепло, ответил:

– Этого от тебя, конечно же, никто требовать не будет. Но какой-то его, пусть и крайне малой, части ты вполне можешь помочь. Если бы тебе была безразлична судьба этого дяди в метро, вряд ли ты предупредила бы его, как и не стала бы предупреждать своего родственника, о котором ты поведала.

Растерявшись, Зоя настояла на своем:

– Нет, я не хочу взваливать на себя эту ношу! Я же не могу быть ответственной за судьбу всех этих людей, а в итоге меня заставляют это делать. А я не хочу!

Не пытаясь ее переубедить, Андрон ответил:

– Не исключено, что на твоем месте я бы тоже хотел избавиться от этого странного дара. И я тебе помогу. Ведь я знаю друзей и коллег отца, я организую тебе консультацию у одного из них!

Чувствуя невероятную благодарность к Андрону, Зоя прошептала:

– Спасибо тебе! Что бы я без тебя делала… Но мне, думаю, пора…

Андрон со смехом заявил:

– Полтретьего ночи! Метро уже, точнее, еще не ходит, но я тебя, конечно же, отвезу. Однако предлагаю тебе переночевать у меня.

И быстро добавил:

– Одной на моей кровати, разумеется! Я лягу вот тут, на софе. Ну что, согласна?

Коллега отчима Андрона, тоже профессор, правда, не член-корреспондент, сразу внушил Зое доверие. Он был предупредительным, франтоватым, располагавшим к себе, явным профессионалом.

И от него исходил явный запах вареной кукурузы, который мешал Злое концентрироваться. Значит, у профессора тоже был какой-то недуг, о котором он, вероятнее всего, понятия не имел.

А вот она знала.

Она настояла на том, чтобы Андрон при всем присутствовал и ее сопровождал: так она чувствовала себя намного увереннее.

И знала, что не потеряет его.

Выслушав рассказ о ее автокатастрофе, в ходе которого она, однако, по совету Андрона ни словом не обмолвилась о своем даре, профессор изучил выписку из больничной карты – ее Зоя, к счастью, в числе прочих документов прихватила в Москву, потом проверил рефлексы, задал ряд вопросов и наконец произнес:

– Что же, думаю, без КТ головного мозга нам не обойтись!

То есть без компьютерной томографии, которую сделали прямо там же, на месте, в НИИ нейрохирургии им. Бурденко, где Зоя также сдала ряд анализов.

Через три дня они снова посетили профессора, который, продемонстрировав ей ряд снимков, указал на крошечную, едва заметную точку.

– Это внутримозговая гематома в медиальной части правой височной доли мозга. Совсем крошечная и для жизни неопасная.

Глядя на это затемнение на снимках, Зоя поняла: вот из-за этой внутримозговой мини-гематомы в медиальной части правой височной доли мозга она и обрела свой дар.

Профессор стал предлагать возможные оперативные формы удаления, а Зоя поймала себя на мысли, что ее отвлекает запах вареной кукурузы, который за прошедшие дни, казалось, усилился.

Да, он был болен, а она даже не могла предупредить его, потому что не знала, какая болезнь так пахнет.

– …Однако по большому счету я могу вам посоветовать не трогать эту кляксу в вашей голове, потому что на качестве вашей жизни она не сказывается и влияния на здоровье, как свидетельствуют все анализы, не оказывает.

Не оказывает? О, если бы он знал…

– Но ведь удалить можно? – промолвила Зоя, и профессор, склонив голову, отчего запах вареной кукурузы ударил девушке прямо в лицо, ответил:

– Можно, однако операция всегда сопряжена с известной долей риска, тем более операция нейрохирургическая. Прежде чем принимать окончательное решение, советую вам подумать. Я бы рекомендовал вам оставить все как есть, потому что при ухудшении симптоматики мы всегда можем положить вас на операционный стол, однако в данный момент я такой необходимости, честно говоря, не вижу.

А вот Зоя видела.

– Мне известны случаи, когда подобные гематомы проходили сами собой, правда, со временем. Я хоть и нейрохирург, но сторонник консервативного подхода…

– Проходили сами собой? – быстро переспросила Зоя. – А моя тоже пройдет?

Профессор развел руками (отчего запах вареной кукурузы снова усилился).

– Этого вам никто не скажет. Она может и исчезнуть, а может остаться у вас до конца жизни. И мой вам совет: лишний раз в череп лезть не надо…

Зоя упрямо произнесла:

– Нет, я хочу, чтобы вы ее удалили!

Когда они вышли после консультации и намеревались возвращаться в квартиру Андрона (Зоя, приняв его предложение, осталась у него, продолжая занимать его кровать, в то время как сам молодой человек спал на софе), молодой человек заметил:

– Ну, звучит все как-то уж слишком… опасно. Он бы не стал тебя отговаривать, если бы не имел на это причины.

Зоя была непреклонна:

– Пусть он удалит ее, даже если это сопряжено с риском! И тогда он исчезнет!

Она имела в виду свой дар, тот самый, при помощи которого она унюхала запах вареной кукурузы, исходивший от профессора.

– А что, если с тобой… что-то случится? Никто не гарантирует, что операция не будет иметь негативных последствий, ты ведь сама слышала. Ты готова провести остаток жизни в коме?

Зоя заявила:

– Лучше в коме, но без всех этих запахов. И вообще, профессор сам тоже пахнет…

Она расплакалась, и Андрон, прижав ее к себе, долго гладил по волосам, целуя в лоб.

– Дурочка моя, как ты можешь говорить, что лучше всю жизнь в коме – ты обо мне подумала?

Подняв заплаканное лицо на Андрона, Зоя с трепетом произнесла:

– Но что ты? У тебя своя жизнь, семинары…

Молодой человек, нахмурившись, ответил:

– Я ведь люблю тебя, дурочка моя! А ты на полном серьезе хочешь пойти на рискованную нейрохирургическую операцию и готова потом провести остаток жизни в коме, хотя какая это жизнь – и для тебя, и для меня!

И он снова поцеловал ее.

Так, в коридорах НИИ им. Бурденко, они и целовались как сумасшедшие – точнее, как парочка безумно влюбленных.

Разговор они продолжили уже в джипе.

– Я тебя люблю, Зоя, а ты меня?

Низкий голос Андрона дрогнул, и Зоя, чувствуя, что плачет, прошептала:

– Я тоже люблю тебя! И еще как!

Наверное, как Антона. Или даже больше?

Хотя можно ли это сравнивать…

Молодой человек, осторожно продираясь сквозь нескончаемый поток автомобилей, сказал:

– Нет, я против этой ненужной и опасной операции.

Зоя, понимая, что он прав, вздохнула, но все же не сдалась:

– Но тогда я до конца жизни буду не в коме лежать, а все эти запахи слышать. А я не могу, понимаешь, я просто не могу!

Андрон ответил:

– А что вселяет в тебя уверенность в том, что если гематому удалить, то и твой дар исчезнет? А что, если нет. Что, если он от этого усилится? Кто вообще сказал, что в этом гематома виновата?

Ну да, никто, потому что наверняка этого никто не знал.

– Дар у меня возник после катастрофы, в которой и появилась эта гематома, значит, все дело в ней.

– Может, она там и до катастрофы была, откуда ты знаешь?

Ну да, он был прав: как аневризма в голове у мамы, которая нырнула – и не вынырнула.

Зоя, чувствуя, что аргументы у нее закончились, пролепетала:

– Но что тогда делать? Просто оставить все, как есть? Я же сказала, что так не могу!

Об этом они завели речь, когда оказались в квартире Андрона. Расположившись на софе, временно служившей ему пристанищем на ночь, молодой человек, прижав к себе Зою, сказал:

– Ну да, а что, если оставить все как есть, но при этом радикально изменить!

Зоя, гладя его по руке, спросила:

– Это, собственно, как? Что-то из твоих мотивационных семинаров?

Андрон поцеловал ее и ответил:

– Ну да. Если ты не можешь изменить ситуацию, то измени свое к ней отношение. У тебя есть дар, и это… Это так круто! Думаю, очень многие отдали бы все, чтобы, как и ты, дурочка моя, унюхать болезни! Но такая возможность дана только тебе.

Она и сама многое отдала – сначала Антона, потом отца, затем привычную жизнь в родном городе.

Но не потеряв все это, она бы не обрела Андрона. Так что же выходило: в одном месте убывало, в другом прибывало?

– Вот ты сказала, что у профессора какой-то недуг, который, не исключено, можно даже еще предотвратить или даже полностью излечить. Ты бы разве не хотела спасти ему жизнь? Ведь, спасая этого выдающегося нейрохирурга, который лечит людей, ты тем самым даришь жизнь не только ему, но и десяткам, вернее даже, сотням, если даже не тысячам пациентов!

Зоя, понимая, что Андрон прав, быстро вставила:

– Что это за болезнь такая у него, я не знаю.

– Но ведь можешь узнать, не так ли? Если этим систематически заняться, все классифицировать, то ты без труда сможешь привязать каждый запах к определенной болезни, ведь так? А сделать ты это сможешь лишь в том случае, если у тебя будет дар!

И снова возразить Андрону было нечего, но Зоя все же попыталась это сделать:

– И всю жизнь быть своего рода русской Вангой? Принимать потоки страждущих, желающих исцелиться или, точнее, получить от меня диагноз? Бояться всякого рода мафиози, спецслужб, олигархов и фармацевтических компаний, которые непременно проявят ко мне интерес? Я к этому не готова, разве ты не можешь это понять?

Да, когда она получила дар, никто не спрашивал ее, готова ли она к нему или нет.

Андрон, осыпая ее лицо поцелуями, наконец сказал:

– Да, я тебя прекрасно понимаю, быть к такому готовой нельзя. Но кто сказал, что в фокусе внимания надо находиться тебе?

Зоя рассмеялась.

– Предлагаешь ставить диагнозы анонимно и заочно? Пришлите мне до востребования свои трусы, я, обнюхав их, скажу, чем вы болеете?

Андрон прижал ее к себе.

– Нет, чужие трусы, это я тебе точно обещаю, ты нюхать не будешь. Но представь, если ты будешь находиться за кулисами и никто о твоем даре знать не будет. Ты будешь где-то на заднем плане, например, в роли помощницы, референтки, секретарши. Диагноз, конечно, будешь выносить ты, потому что дар есть у тебя, но роль, так сказать, провидца возьмет на себя кто-то другой, тем самым принимая весь огонь на себя и позволяя тебе жить без проблем!

Присев на софе, Зоя, явно заинтересовавшись словами Андрона, произнесла не без сомнения:

– Ну, то есть взять кого-то на роль своего рода зиц-председателя, в данном случае, зиц-нюхача? Мысль неплохая, но это значит, что с этим человеком я буду повязана навсегда. А обычно такое ничем хорошим не заканчивается…

Андрон, прижимаясь к ней и жарко дыша ей в лицо, заявил:

– Да, ты права, ты попадешь в зависимость от этого человека, который владеет твоей самой сокровенной тайной. И обычно такое ничем хорошим не заканчивается, но мы не будем брать никого со стороны!

Зоя, млея от ласк молодого человека, в непонимании прошептала:

– Но если не со стороны, то откуда? Кто исполнит эту роль Великого Нюхача для публики?

И Андрон, наваливаясь на нее и накрывая рот поцелуем, произнес:

– Я.

В тот день они первый, но далеко не в последний раз любили друг друга. А в промежутках, поглощая в невероятных количествах мороженое из пластиковых ведерок, прорабатывали детали.

Зоя поняла: план гениальный. Она никогда и никому не сумела бы довериться, и не потому что опасалась бы предательства со стороны поддельного Великого Нюхача, а потому что не смогла бы заставить себя портить кому-то другому жизнь.

А вот ее собственная жизнь была отныне связана с жизнью Андрона – значит, он, как никто другой, подходил на эту роль.

– Все будут от тебя в восторге, – заявила Зоя, – еще бы, Великий Нюхач, да такой красавец! У тебя появится куча поклонниц…

Андрон захохотал.

– Ну да, я в курсе, что внешность у меня смазливая, но это не значит, что я веду образ жизни Казановы. А то, что я выгляжу так, как и должен, по компетентному мнению многих, выглядеть Великий Нюхач, пойдет нашему бизнесу только на пользу.

Зоя переспросила:

– Бизнесу?

Андрон с убеждением заявил:

– Ну да, или ты хочешь, чтобы мы принимали всех бесплатно, и тогда бы к нам съехалось в итоге полстраны? И треть зарубежья? И это по самым скромным оценкам…

Зоя точно не хотела.

– Финансовый момент, конечно, самый щекотливый, но мы, вернее, конечно же, ты, мой прелестный носик, предлагаешь эту уникальную услугу, так почему бы за нее не заплатить?

Зоя протянула:

– Я не хотела делать из этого бизнес-модель…

Андрон, тряхнув своими черными кудрями и сверкнув зелеными глазищами, заявил:

– И я тоже, но иначе нельзя! Доверься мне, прошу. Ты ведь хочешь помогать людям?

Зоя медленно кивнула.

– Хочешь спасать им жизни?

Она кивнула опять.

– Хочешь поставить им верный диагноз и помочь вылечиться?

Девушка снова склонила голову.

– Ну, тогда без бизнес-модели не обойтись. Я все улажу, мой прелестный носик, тебе не придется ни о чем беспокоиться.

– А «братки» из моего города? Они ведь наверняка захотят…

Андрон рассмеялся своим чарующим низким голосом.

– С «братками» из твоего родного города, как, впрочем, и со всеми остальными, мы справимся. Этот вопрос я урегулирую, поверь мне. А когда мы выйдем на соответствующий уровень, то никто не будет нам страшен, слышишь, никто!

Он снова принялся ласкать ее, а Зоя, возбуждаясь, пробормотала:

– Но что за соответствующий уровень ты имеешь в виду? И вообще, ведь я кардинальным образом, раз и навсегда, меняю твою жизнь, заставляя тебя выступать в этой роли…

Андрон, взяв ее на руки и неся на кровать, которая стала их общей, ответил:

– О, мне важнее всего осознавать, что с тобой все в порядке и что ты чувствуешь себя комфортно. А с этой ролью я справлюсь, ты уж поверь.

И он оказался прав.

Год первый и второй, когда они только выходили на соответствующий уровень, давались нелегко, но Андрон, как и обещал, взял огонь на себя. Началось все с небольшого кабинета на Калужской площади, который они, однако, быстро покинули, переехав в просторный офис в Бродниковом переулке, а его затем сменили на старинный особняк на Малой Никитской.

Андрон, теперь везде и всегда облаченный во все черное и крайне, крайне стильное, с забранными в конский хвост длинными смоляными волосами, без единого аксессуара, умеющий убедительно и проникновенно говорить, обладающий несомненной харизмой, произвел подлинный фурор: среди столичного бомонда, в СМИ – сначала желтых, а потом и серьезных – и на бескрайних просторах Интернета.

Но дело было не в его эффектной внешности и таинственном имидже, а в том, что в Федеральном Центре Разрешения Жизненных Проблем Андрона Курилло реально помогали. Уже к концу первого года очередь тех, кто записался на прием, растянулась на весь последующий, а к середине второго интернет-страница, не выдержав количества посещений, перестала функционировать, и была запущена телефонная горячая линия.

Все внимание, как они и планировали, было направлено на Андрона, которого окрестили Целителем Века и Спасителем Жизней. И мало кто, вероятно, даже вообще никто не обращал внимания на его высокую, светловолосую помощницу в скромном деловом костюме и неприметных очках, которая никогда не отлучалась от мэтра, как начали теперь называть Андрона, и провожала посетителей в декорированную в сумрачных тонах Комнату Разговоров.

Той неприметной помощницей, об истинной роли которой не догадывался никто, ни многочисленные сотрудники, ни адвокаты, ни пиар-стратеги, ни финансовые консультанты, плотным кольцом окружавшие теперь Андрона, считая ее спутницей жизни мэтра и его первой рукой, была Зоя. Сопровождая посетителей в Комнату Разговоров, где их ожидал Андрон, она, уловив тот или иной запах, уже могла поставить диагноз. Все остальное брал на себя Андрон, которого она ставила в известность о том, что унюхала, и мэтр выносил свой вердикт.

Вначале на Андрона обрушился шквал критики, его называли шарлатаном, прохиндеем, аферистом, но когда оглашенные им диагнозы (в действительности унюханные Зоей) были подтверждены и медиками, то хор негативных голосов поредел, а потом окончательно смолк, уступив место восторженным комментариям.

Зоя была ужасно рада, что оставалась в тени, хотя и не завидовала Андрону: все желали завладеть его вниманием, урвать минутку его времени, поговорить с мэтром или хотя бы дотронуться до его стильных черных одеяний. Она как-то завела с Андроном разговор о том, что все это принимает вид культа, но он отмахнулся:

– Мой прелестный носик, ведь это часть шоу. Людям это нужно, и мы даем то, что им требуется.

К тому времени они переехали в пентхаус, расположенный в высоченной жилой стеклянной башне на Пресненской набережной, и Андрон завел речь о собственном особняке под столицей. Финансовыми вопросами Зоя не интересовалась, но понимала, что бизнес-модель не просто оправдала ожидания, а намного превзошла их. Ей не особо это импонировало, однако Андрон щедро жертвовал большие суммы, а также принимал и консультировал бесплатно и тех, у кого не было возможности оплатить его консультацию, стоившую очень дорого.

На претензии Зои, что они так не договаривались, Андрон, прижимая ее к себе и целуя, заявлял:

– Ну, ты же хочешь, чтобы строительство частной больницы для онкобольных завершилось? И чтобы центр для брошенных деток открылся? Если будет все бесплатно или за три копейки, то ничего этого осуществить не получится, мой прелестный носик!

И он снова был прав.

А помимо этого были приемы, фуршеты, вечерники, фотосессии, вернисажи, светские рауты. Зоя не слишком их любила, а вот Андрон просто обожал и чувствовал себя на подобных мероприятиях, как рыба в воде.

– Мой прелестный носик, это крайне важно для моего, я хотел сказать, нашего с тобой Центра.

Зоя редко сопровождала Андрона, который, впрочем, перестал на этом настаивать. Оставшись одна в огромном пентхаузе, она штудировала медицинские учебники и совершенствовала свои навыки.

По настоянию Андрона она занималась так называемым олфакторным тренингом – то есть совершенствовала свое обоняние. Вернее, возможность распознать то или иное заболевание. Все это проходило за границей, на другом конце Земли, в столице Новой Зеландии, в течение недели или полутора: крайне интенсивно и крайне познавательно. Она знакомилась с запахами новых болезней, с оттенками тех, которые ей были известны, и работала, работала, работала, хотя по официальной версии они были в отпуске. Впрочем, отпуск и был – у Андрона, который встречал ее вечером, падающую с ног от усталости, брал на руки и, целуя, нес в постель.

Начав со специфических запахов отдельных заболеваний, Зоя узнала, что тяжелый металлический запах (как у родственницы Павлика) – это грыжа Шморля, запах вареной кукурузы (как у отца Павлика) – панкреатит, аромат жасмина (как у кого-то в областной больнице, где она лежала после катастрофы, во время которой погиб Антон) – желчнокаменная болезнь. Проктит пах печеным яблоком, цирроз печени – квашеной капустой, а базедова болезнь – свежеиспеченными блинами, политыми сгущенкой. У шизофрении был запах страниц старой пыльной книги, у язвы двенадцатиперстной кишки – свежескошенного сена, а у ВИЧа – только что очищенного мандарина с примесью горького миндаля.

А помимо этого, она узнала, какой запах у самоубийства. Дело было так.

Вместе с Андроном, конечно же, в статусе его помощницы, она отправилась на Рублевку на частную консультацию на дому, точнее, в данном случае, во дворце.

Или, если уже совсем точно, в замке, сумасшедшем архитектурном кроссбридинге сказочного баварского Нойшванштайна и знаменитой сталинской высотки на Котельнической набережной, в котором обитала популярная в девяностые и начале двухтысячных певица, потом более чем удачно ушедшая в музыкальный бизнес.

Подобные частные консультации всегда оплачивались по особому тарифу, и Зоя перестала уже спрашивать, сколько это стоило, потому что Андрон как-то на этот вопрос ответил:

– Мой прелестный носик, у них же денег куча! И если они отдадут небольшую часть этой гигантской кучи нам, то будет неплохо. Это ведь пойдет на пользу твоим проектам!

Возразить было нечего – без постоянной солидной финансовой подпитки все те начинания, которые находились под патронажем Зои, мгновенно бы захирели.

Их встретил то ли пятый, то ли шестой муж Великой Певицы, теперь являвшейся Великой Продюсершей, крайне приятный, с обходительными манерами, улыбчивый молодой человек, который годился супруге даже не в сыновья, а во внуки.

– Никаких отчеств, никаких обращений на вы, называйте меня Аликом, – произнес он с улыбкой. – Мамочка вас ждет!

Мамочкой он называл свою могущественную и крайне своенравную супругу.

Пока Алик вел их по замку в покои Великой Продюсерши, болтая с Андроном, которого, кажется, шапочно знал (и, как водится в подобных ситуациях, не обращая внимания на его скромную помощницу), Зоя вдруг почувствовала запах прелых ландышей.

Столь знакомый ей запах смерти.

На этот раз он был другой, с какой-то дополнительной переливчатой нотой – раньше она считала, что этот запах не имеет нюансов, но, упорно занимаясь олфакторным тренингом, убедилась, что это не так.

Далеко не так.

Да, в этом рублевском средневековом замке пахло смертью, и Зоя настроилась на худшее. Означало ли это, что Великая Продюсерша обречена?

Та, встретив их лежа в постели, протянула унизанную царскими перстнями руку и прошептала:

– Я умираю! Помогите мне, мэтр!

В будуаре удушающе пахло дорогущим дамским парфюмом, но даже он не мог перебить запах, который сразу ударил Зое в нос.

Андрон, как водится в подобных случаях, использовал весь свой щарм и талант красноречия, чтобы разговорить пациентку, которая сообщила, что у нее мигрень, рак и депрессия, отчего она вот-вот скончается.

Молодой супруг, то и дело то поправляя подушку Великой Продюсерше, покоящейся на монументальной, в стиле Третьей империи, с балдахином, кровати, то поднося ей изящную табакерку, то подавая целебное питье в кубке как из Грановитой палаты, стоически сносил все ее капризы, окрики и претензии.

Странно, но прелыми ландышами в будуаре, который по размерам был поболее всей квартиры Зои в ее родном городе, не пахло. Значит, смерть пометила не Великую Продюсершу и не ее Алика, но тогда кого?

– Мой Алик, что бы я без него делала! – произнесла Великая Продюсерша, когда любящий муж удалился, дабы принести ей с кухни замка персиков и фиников. – Глупый, конечно, как щенок, но я такого и выбирала. Зато тело молодое и предан мне без лести.

И, снова закатив глаза, простонала:

– Мэтр, спасите меня! Я хочу знать, что со мной! Это ведь рак? Не скрывайте от меня! Это ведь рак?

Никакого рака у Великой Продюсерши, конечно же, не было, потому что Зоя элементарно его не чувствовала. Имелись только поздний климакс и, судя по всему, легкая истерия на фоне вседозволенности и богатства – последнее было понятно и без всякого запаха.

Она следила, как Андрон крайне профессионально, по тщательно отработанной схеме, но при этом исключительно тактично вел беседу с Великой Продюсершей, которая, похлопав по своей кровати, потребовала, чтобы мэтр присел. А скоро ее рука уже покоилась у Андрона на коленке, Великая Продюсерша вовсю заразительно смеялась и не вспоминала о своих напастях.

То, что она так фривольно обращалась с Андроном, Зое крайне не понравилось – в конце концов, это ее любимый человек, а у Великой Продюсерши в ее рублевском средневековом замке имелся собственный, тот самый изящный послушный Алик, притащивший персики и финики на золоченом или, кто знает, даже золотом блюде.

Кажется, Алику тоже было не по вкусу то, как панибратски его пожилая супруга обращалась с молодым, красивым и сексапильным целителем, однако он ничего не сказал, только со вздохом подал супруге золоченое или, кто знает, золотое блюдо.

Та, капризно отпихнув подношение, заявила:

– Нет, ну какие финики, ты что, хочешь, чтобы я в толстую корову превратились? А от персиков у меня прыщи. Хочешь, скажу, в каком именно месте от персиков прыщи? Вижу, очень хочешь!

Она заливисто захохотала и, прошептав Андрону что-то на ухо, заявила, обращаясь к своему безвольному супругу:

– Алик, унеси! Лучше мне квашеной капустки с грибочками, а не эту сладкую ерунду. Ну, живо! И с брусникой!

Алика как ветром сдуло, а Зоя при упоминании квашеной капусты вдруг поняла, что действительно улавливает ее очень слабый аромат, до этого, видимо, заглушавшийся всеми прочими заполнявшими будуар Великой Продюсерши благовониями.

Она осторожно осмотрелась, желая убедиться, что не обнаружит среди крайне дорогой аляповатой безвкусицы, всех этих фарфоровых ангелов, бронзовых доспехов и серебряных ваз, золоченое или, кто знает, даже золотое блюдо с остатками квашеной капусты.

Никакой посуды с капустой она не увидела, хотя нельзя было исключать вероятность того, что искомое блюдо притулилось за щитом инкрустированного малахитом и лазуритом камина, в смежной гардеробной или в ванной комнате.

Но нет, это не был запах квашеной капусты, которая находилась в помещении – это было амбрэ, исходившее от роскошной кровати. Не исключено, что блюдо с квашеной капустой, золоченое или даже, кто знает, золотое, было где-то в недрах места сна и прочих утех Великой Продюсерши и ее Алика, но Зоя уже давно научилась различать запахи подлинные – и те, что могла уловить только она сама, свидетельствующие о наличии определенного заболевания.

И это был именно он – запах болезни. И Зоя даже знала, какой именно. Наблюдая за тем, как Великая Продюсерша уже утягивает Андрона в недра своей безразмерной кровати, девушка кашлянула.

Кажется, хозяйка только в этот момент поняла, что в будуаре есть кто-то еще: Зоя привыкла к тому, что внимания на нее мало кто обращал. И уж точно не люди, подобные Великой Продюсерше.

– Милочка, если вам кашляется, то выйдите прочь! – заявила та крайне недовольным тоном. – А то еще заразите меня!

Андрон, еле избавившись от цепких, увенчанных кровавыми ногтями, лапок музыкальной хищницы, подошел к Зое – он понял, что она подала ему знак.

– Начинающийся цирроз печени, – прошептала еле слышно она.

Андрон чуть заметно кивнул и вернулся к пожилой диве. Возник и Алик, который опять не угодил супруге: та, заявив, что не может и на дух выносить запах квашеной капусты, отослала его за пряниками.

Заметив, как Андрон быстро взглянул на нее, Зоя поняла: надо оставить целителя и его клиентку одних. Потому что некоторые диагнозы вызывали крайне бурную реакцию – и Зоя не сомневалась, что в этом случае будет точно так же.

Наверняка Великая Продюсерша налегала на спиртное, что привело к плачевному результату. Сама Зоя без обиняков сказала бы ей это прямо в лицо, но обходительный, владеющий всеми психологическими трюками Андрон умел тактично донести самую тяжкую весть до клиента, даже до самого капризного и богатого.

А Великая Продюсерша была именно из таких.

Выйдя из сияющих дверей будуара, Зоя уставилась на сверкающую зеркалами в тяжелой серебряной оправе смежную комнату, а потом, кое-что заприметив за одним из зеркал, подошла к нему и, запустив за него руку, вытащила оттуда пустую бутылку из-под французского коньяка.

Зоя обнаружила за зеркалом целую батарею пустых бутылок и вздохнула – с учетом потребляемого количества спиртного, было странно, что цирроз у Великой Продюсерши только на начальной стадии. Вот что значат сибирские гены – мадам очень гордилась, что родом была из таежного поселка. Может, даже еще и вылечить без особо ощутимых последствий получится.

Не зная, что делать с бутылками, Зоя, держа их в руках, вышла в длиннющий коридор, устланный, как в Букингемском дворце, красной ковровой дорожкой с искусным золотым шитьем, и снова ощутила запах прелых ландышей.

Поставив бутылки на потрясающий комод красного дерева, над которым висел огромный портрет Великой Продюсерши, нереально молодой и чертовски обворожительной, какой она была лет эдак тридцать, если не все тридцать пять, назад, Зоя отправилась вслед за запахом.

Запахом смерти.

Этому она тоже научилась во время олфакторного тренинга – не просто чувствовать запах, но и безошибочно определять его источник, в особенности если ты имеешь дело с большим количеством людей, например, толпой.

Но никакой толпы в средневековом рублевском замке не было, и запах прелых ландышей с каждым шагом все усиливался. Спустившись на этаж ниже, девушка снова миновала длиннющий коридор, устланный королевской ковровой дорожкой, на этот раз лазурной и с серебряным шитьем, свернула за угол – и поняла, что нашла эпицентр запаха смерти.

Он находился за высоченной резной дверью с тускло посверкивавшей ручкой в виде лапы мифического чудища.

Зоя осторожно постучала. Потом громче. Наконец, забарабанила в эти ворота – ответа все не было.

Тогда она надавила на ручку, дверь распахнулась – и в лицо ей ударил концентрированный аромат прелых ландышей.

Но как Зоя отметила с самого начала, он был какой-то другой, с иной ноткой, делавшей его еще более тяжелым и невыносимым.

Раньше на такие нюансы она бы не обратила внимания, да и не смогла бы их заметить, но теперь, после олфакторного тренинга, была в состоянии различать и такое.

В комнате, не особо и большой, царил полумрак. Зоя заметила работающий телевизор, по которому беззвучно перемещались западные поп-звезды, окна, неплотно задернутые черными шторами, так, что сквозь них в комнату вливался призрачный свет, и, наконец, огромную софу.

Эпицентр запаха смерти был именно там. Сначала Зоя не поняла, что на софе кто-то лежит, и только присмотревшись, смогла различить контуры человеческого тела.

Неужели она опоздала?

Однако нет. Худенькая девочка с длинными светлыми волосами, лежа на животе, к Зое спиной, дергала ногами в такт музыке в наушниках.

Именно от нее и исходил запах смерти.

Приблизившись к софе, Зоя остановилась, наблюдая за ногами в красных, правда, уже весьма грязных носках, которыми девочка болтала в воздухе, и вдруг, когда та повернула голову, поняла, что это не девочка, а мальчик.

Ну да, она припомнила то досье, которое отдел по работе с ВИП-клиентами составил для Андрона: у Великой Продюсерши были и великовозрастные дети, и даже уже совершеннолетние внуки и, кажется, один правнук, но вместе с ней в средневековом рублевском замке жил ее самый младший отпрыск, которого она родила, будучи уже в весьма солидном возрасте: мальчик с длинными волосами, которого она таскала с собой на все светские мероприятия и прилюдно целовала в губы, называя своим ангелочком и подарком небес.

На самом деле он был подарком ее предпоследнего супруга, солидного бизнесмена, с которым она вела крайне грязную бракоразводную войну, приводившую в дикий восторг желтую прессу и не менее желтое телевидение. Главной ставкой там были даже не деньги, которых у обоих экс-супругов, некогда обожавших друг друга до безумия, а потом столь же искренне один другого возненавидевших, был общий сын, этот худенький, невысокий, длинноволосый подросток лет тринадцати-четырнадцати.

Как же его звали?

Младший отпрыск Великой Продюсерши, вдруг заметив присутствие в своей комнате чуждого человека, вздрогнул и, неуклюже подскочив на софе, крикнул:

– Вы что здесь делаете?!

Зоя извинилась, представившись и понимая, что это не ответ на вполне логичный вопрос подростка, но тот, сорвав наушники, снова произнес:

– Вы что здесь делаете?

Действительно, что? Она пришла сюда, ведомая запахом смерти, и ее целью было эту смерть предотвратить.

Никакого иного запаха от подростка не исходило – на смертельную болезнь похоже не было. Неужели как тогда, в кафе, с мальчиком, у которого случился анафилактический шок?

– Извини, но я решила…

Зоя замолчала, потому что не знала, что и сказать. Подросток, словно потеряв к ней интерес, заявил:

– Уходите!

Зоя решила, что никуда не уйдет. Поэтому она опустилась на софу, а подросток, несколько озадаченный, произнес:

– Уходите!

– Нет, не уйду. Потому что тебе нужна помощь, ведь так?

Она сказала это интуитивно, и реакция последовала незамедлительно: лицо подростка исказилось от страха, он буквально закричал:

– Никакая помощь мне не нужна! У меня все в порядке! Уходите же, иначе я вызову охрану, и они вышвырнут вас прочь!

Взгляд Зои упал на книгу, которую подросток читал, лежа на софе и болтая ногами. Литературные пристрастия у него были интересные, книга называлась: «Как кончали с собой знаменитости: от Клеопатры до Курта Кобейна».

А рядом лежала другая: «Яды и токсины: краткая антология».

Поймав взгляд Зои, подросток быстро спихнул книги с софы на пол и заявил:

– Ну все, я вызову охрану и скажу ей, что вы тут находитесь без разрешения!

Значит, вот как пахнет тот, кто решился на самоубийство. Именно этим и объяснялись изменения в структуре аромата прелых ландышей.

А в том, что подросток решился, Зоя не сомневалась – только вот отчего кончать с собой тринадцатилетнему подростку, у которого все, буквально все, есть и который обитает в рублевском средневековом замке с обожаемой престарелой мамочкой, Великой Продюсершей?

Добрыня, вот как звали младшего сына Великой Продюсерши, явно выпендрившейся, вероятно, перед столичным бомондом, при выборе имени сына, тем более что отчество у него было Никитович. Или, как она ласково его именовала: Добрик.

Зоя поняла, что должна не только предотвратить самоубийство Добрика, но и добиться, чтобы он не повторил его в другой раз.

Поэтому Зоя произнесла:

– Вызывай. Но тогда я им скажу, что ты намереваешься сделать.

Добрик, вздрогнув, отбросил волосы со лба и заявил:

– Все вы врете! Ничего вы им сказать не можете, потому что ничего не знаете! Это вас мать подослала? Или…

Он сделал паузу и тяжело задышал.

Что значило или?

– Или кто, Добрик? – спросила тихо Зоя, и лицо подростка вдруг исказилось, он в ярости завопил:

– Какой я вам, к лешему, Добрик? Я – Добрыня Никитович! Убирайтесь прочь! Мне никто не нужен! Мне ничего не нужно! Все это просто ни к чему!

И, упав на софу, жалобно заплакал.

Бедный мальчик, по сути, еще ребенок! Взбалмошная, уже десятилетиями увлеченная собственными матримониальными похождениями пожилая мать, по совместительству тайная пьянчужка, пусть и обитавшая в псевдосредневековом, крайне безвкусном рублевском замке, таскала сына по всяким мероприятиям, которые были явно не для него, называла ангелочком и подарком небес, целовала перед камерами желтых изданий в губы, наверное, даже любила, правда, по-своему, но жизнью ребенка ничуть не интересовалась и полностью его забросила.

Ну да, решила, если сын живет в средневековом рублевском замке и ест с золоченых или, кто знает, даже золотых блюд, то быть несчастным он по определению не может.

А Добрик был – причем до такой степени, что намеревался покончить с собой, причем, вероятно, в самое ближайшее время. Не исключено, что уже грядущей ночью.

Склонившись над подростком, Зоя попыталась его утешить, но тот, резко поведя плечом, прорычал:

– Ну да, это вы ведь от него заявились?

От кого от него?

– Проверить меня хотите? Ну, проверяйте! Никто ничего не узнает!

Что не узнает?

Подняв две книжки («Как кончали с собой знаменитости: от Клеопатры до Курта Кобейна» и «Яды и токсины: краткая антология»), Зоя произнесла:

– Значит, отравиться решил?

Добрик, подскочив, вырвал у нее книги и, блестя мокрыми от слез глазами, заявил:

– С чего это вы взяли? Если про самоубийства читаю и про яды, значит, травануть себя хочу? Я же не Анна Каренина!

Невесело усмехнувшись жидким познаниям младшего отпрыска Великой Продюсерши в мировой литературе, Зоя сказала:

– Анна Каренина под поезд бросилась, а вот отравила себя мадам Бовари из романа Флобера. Причем мышьяком, отчего умирала долго и мучительно. Очень долго и очень мучительно.

Добрик, метнув обе книги в глубь комнаты, заявил:

– Ну, значит, эта ваша мадам дурой была. Могла бы подобрать себе отличный коктейль из подходящих ингредиентов. Мирно уснешь и больше никогда не проснешься. Никогда!

Зоя теперь не сомневалась, что подросток так и намеревался поступить. И что этот отличный коктейль из подходящих ингредиентов у него уже был готов – оставалось только выпить его.

Где он мог его прятать? Не обыскивать же комнату сына Великой Продюсерши в ее средневековом рублевском замке.

И даже если она найдет эту адскую смесь, отберет и выльет в унитаз, тщательно смыв, Добрик сварганит себе новое зелье.

Надо было устранять не средство, а причину.

– Но почему? – спросила Зоя, и подросток, которому, кажется, даже доставляло удовольствие вести разговор о своих ужасных планах, ответил:

– Что, помучить меня пришли? Или он хочет удостовериться, что все пройдет без заморочек? А, понимаю, он прощального письма боится. Ну, правильно, пусть боится. Потому что я все в подробностях изложил и спрятал в надежном месте. Точно не здесь. Можете не искать. И мать это получит, обязательно получит после моей…

Он запнулся, и Зоя вдруг поняла, что для тринадцатилетнего подростка, не особо образованного и даже, наверное, далеко не очень умного, все это было большой страшной игрой.

Правда, игрой, сыграть в которую можно было только единожды.

– Значит, ты все изложил и спрятал в надежном месте. И мать твое письмо получит. Ну да, а ты к тому времени будешь мертв.

Добрик запальчиво заявил:

– Да что вы пристали ко мне со своей смертью? Ну, умру, и что с того? Знаете, сколько каждую минуту людей в мире умирает?

Зоя, интересовавшаяся этим вопросом, ответила:

– В секунду статистически два человека. То есть в минуту сто двадцать.

Добрик, не без уважения взглянув на нее, призадумался, а Зоя продолжила:

– Да, ты умрешь, но ведь начать новый раунд с нуля, как в компьютерной игре, не получится.

Подросток осклабился.

– Вау, а я-то думал, что буду бродить по нашему идиотскому замку в виде рублевского привидения и душить мать во сне. Хотя лучше не мать, а его…

Да кто же этот он – и почему надо его душить?

– Так вы когда уйдете? – поинтересовался подросток, и Зоя ответила:

– Никогда. Буду сидеть в твоей комнате. Если надо, прилягу. У тебя тут все есть, еды в замке хватит и на гренадерский полк. Жить можно!

Сбитый с толку ее бодрым тоном, подросток неуверенно сказал:

– Ну, я вызову тогда охрану…

– Ты уже говорил, вызывай. Но я им скажу, что ты хочешь с собой покончить, и тебя мать запрет в психушку.

Она намеренно выбирала слова пожестче, чтобы пронять подростка, и, кажется, это возымело успех.

Внезапно без сил опустившись на софу, он, прикрыв лицо руками, заявил:

– Пусть запрут. Лучше там, чем здесь. Там, по крайней мере, нет его!

Зоя, желавшая прижать к себе мальчика и утешить его, поняла, что если сделает это, то он ей не доверится, поэтому с бьющимся сердцем спросила:

– Да кто этот он?

Добрик еле слышно прошептал:

– Не мучьте вы меня! Вы же от него, это он вас подослал, вы и так все знаете…

Зоя заявила:

– Клянусь всем святым, никто меня к тебе не подсылал! Я сама пришла!

– И почему вы ко мне пришли? – устало спросил подросток, и Зоя чуть было не сказала ему, что уловила запах смерти, который шел от него.

Запах предстоящего самоубийства, как она теперь знала.

Впрочем, не исключено, что подросток и поверил бы ей, и воспринял бы ее тайну без малейшего удивления.

Но вместо этого Зоя произнесла:

– Я почувствовала, что тебе нужна помощь.

Ну, если уж быть совсем точной: унюхала.

К счастью, не терзая ее вопросами, как именно она это почувствовала, подросток спросил:

– Вы не врете? Это не он вас сюда подослал?

Зоя уверила его:

– Нет, не он. Да я и понятия не имею, кто этот он. Может, расскажешь?

Подросток ничего не отвечал, уткнув лицо в колени. Так длилось долго, и Зоя не знала, как ей поступить. Она уже хотела повторить свой вопрос, как вдруг до нее донесся глухой голос Добрика:

– Началось все тут, в нашем замковом спа, в джакузи. Мне тогда лет восемь было. Я и не понял, чего он хочет. А он был такой ласковый, но в то же время настойчивый…

Цепенея, Зоя почувствовала, что у нее от ужаса начинают шевелиться волосы. Подросток тихим, спокойным, уж слишком спокойным, тоном рассказывал ей историю страшного преступления, которое длилось уже много лет.

Историю собственного растления.

Добрик все говорил и говорил, а Зое хотелось зажать уши, а лучше всего – встать и убежать. Но она понимала, что сделать так не имеет права.

Потому что если она так поступит, подросток точно покончит с собой.

Когда наконец его долгая кошмарная исповедь завершилась, подросток, вставая, произнес:

– Знаете, ведь меня никто никогда не слушает. Ни мать, ни отец, ни старшие братья и сестры. Для всех я такой чудный, такой милый, как мать говорит, ангелочек и подарок небес. А слушал меня только он…

Добрик вздохнул.

Он имел в виду человека, который подвергал его сексуальному насилию на протяжении уже нескольких лет.

– Ну а теперь и вы. Знаете, мне как-то лучше стало. Думаю, моя задумка с… с самоубийством, как вы точно угадали, была идиотской. Я что, какая-то истеричная девчонка, чтобы таблетки глотать!

Зоя вдруг ощутила, что запах прелых ландышей сделался не таким интенсивным. Комната все еще была пропитана им, но он больше не исходил от подростка.

Значит, она добилась того, чтобы он переменил решение – и тем самым спутала планы смерти?

– Так где ты прячешь свой смертельный коктейль? – спросила Зоя, и подросток прошел в смежную гардеробную и принес оттуда яркую кроссовку. Запустив в нее руку, он извлек бутылочку темного стекла.

Осторожно взяв ее в руки, Зоя сказала:

– Ты сам это должен сделать!

На ее глазах он спустил содержимое бутылочки в унитаз, а Зоя потом долго промывала бутылочку под золоченым или, кто знает, золотым краном.

Когда они вернулись в комнату подростка, тот произнес:

– Спасибо вам! А кто вы такая? И как вас зовут?

Зоя, прижала его наконец к себе. Понимая, что мальчику нужна помощь психолога и уже даже имея одного знакомого специалиста на примете, она произнесла:

– Лучше ты скажи, кто этот он.

За все время своей исповеди подросток ни разу не назвал имени, используя только местоимение.

Так кто же был этим монстром в человеческом обличии, который много лет измывался над младшим сыном Великой Продюсерши, занятой чем угодно, но только не собственным младшим отпрыском, живущим с ней под крышей средневекового рублевского замка.

Кто-то из охраны? Из обслуги? Из друзей матери? Неужели родственник?

– Он ведь все эти годы запугивал меня. Говорил, что убьет мать, если я заикнусь. И, думаю, не врет. Ну а когда я стал постарше и начал сопротивляться, он заявил, что у него имеются записи на телефоне. А недавно, когда я ему сильно вмазал, пригрозил, что он опубликует видео в Интернете, если… если я ему не подчинюсь. Ну, вот я и решил, что к себе я его больше не подпущу, и он дал мне срок. А потом он запустит видео в Интернет. Зачем мне тогда жить? Ну, вот я и решил…

Будь этот нелюдь перед ней, Зоя бы бросилась на него с кулаками.

– Так кто же это? – спросила она. – Он у вас в замке работает?

Добрик невесело усмехнулся.

– Если бы так, я бы устроил, чтобы мать его уволила. Но нет, он не работает в замке, он тут живет. Вместе с матерью. Это ее нынешний супруг и мой отчим Алик.

Зоя, которой и в голову прийти не могло, что этот податливый, бесхребетный, улыбчивый субъект, о которого Великая Продюсерша вытирала ноги, обращаясь с ним как с рабом, уже на протяжении многих лет развращает ее сына.

– Пойдем! – сказала она и взяла подростка за руку. Тот в страхе спросил:

– Но куда? К матери? Нет, я ни за что не скажу, я все буду отрицать. Если это станет известно, то моя жизнь окончится!

– Твоя жизнь только начинается. Нет, к матери твоей мы не пойдем. Ты поедешь с нами. Немедленно. Тут ты больше оставаться не будешь.

Когда они спустились в огромный, выложенный розовым мрамором холл, то первым, кто им попался, был этот самый Алик.

То ли пятый, то ли шестой супруг Великой Продюсерши – и последняя мразь, подвергавшая сексуальному насилию своего юного пасынка.

– О, вот вы где! А мы вас везде ищем и найти не можем! – расплылся он в чарующей, милой улыбке.

И, переведя взор на Добрика, который, как ощутила державшая его за руку Зоя, при виде своего отчима стал мелко дрожать, произнес:

– Добрик, а ты куда намылился? Ну-ка, живо к маме, она сейчас в растрепанных чувствах, у нее выявили серьезную болезнь.

Тон у него был дружелюбный и вполне обыденный, и Зоя поняла, почему много лет никто не замечал того, что этот приветливый, улыбчивый Алик совершает ужасные вещи в средневековом рублевском замке своей престарелой супруги.

Или не хотел замечать?

– А потом зайди ко мне, нам надо поговорить. Ты ведь сам знаешь…

Тон Алика чуть изменился, и не будь Зоя в курсе того, о чем он желал поговорить с подростком, не заметила бы этого.

– Он проводит нас до машины, – заявила Зоя крайне сухо. – Кстати, ваша жена хотела, чтобы вы принесли ей… стакан теплого молока с медом и корицей. Немедленно!

Алика как ветром сдуло, а Добрик, все еще дрожа, произнес:

– Мать терпеть не может теплое молоко, а он его приготовит и подаст. Так она ему наверняка его в слащавую рожу выплеснет!

Зоя, толкая тяжеленную дверь замка и выходя наружу, сказала:

– Надо было сказать тогда, что она хочет молоко, доведенное до кипения. Вот тогда пусть его ему в рожу и выплескивает!

Андрон, стоявший у их джипа и говоривший по телефону, завидев Зою, произнес несколько недовольно:

– Ты где была все это время? И телефон свой отключила.

– Как всегда, когда мы едем с частным визитом, – ответила девушка, открывая дверь джипа и подталкивая Добрика. – Ну, живо!

Андрон остолбенел.

– Что ты делаешь? И кто это такой? Ее сын? Почему он садится в наш джип?

– Обсудим все по пути. А теперь поехали, иначе, если он поймет, что мы увозим мальчика, то предупредит охрану, и нас отсюда не выпустят.

Но Алик, занятый приготовлением молока с медом и корицей для супруги, а после этого, вероятно, получивший знатный нагоняй, остановить их не смог.

Не вдаваясь в подробности, Зоя по пути в Москву сказала:

– Добрику нужна помощь, и мы ему ее окажем. Ему там больше оставаться нельзя. Он – жертва домашнего сексуального насилия.

Андрон, сверкнув глазами, заметил:

– Ну, это их дела, нам в них лучше не соваться. Если станет известно, что мы увезли несовершеннолетнего против воли его матери, это повредит моему, то есть я хотел сказать, нашему бизнесу.

Зоя повторила:

– Добрику нужна помощь. У тебя же были связи на самом верху в МВД. Ты должен их задействовать.

– Но, мой прелестный носик, не стоит влезать в чужие дела…

Зоя едва не закричала:

– Стоит! Сделай это ради меня, прошу тебя? Разве я так часто о чем-то прошу?

Кажется, еще никогда.

Алика задержали в средневековом рублевском замке на следующий день. А еще через два дня стало известно, что он повесился в КПЗ, и, узнав эту весть, Зоя почему-то не испытала ни малейшего сочувствия.

Никакого скандала не последовало – Великая Продюсерша, а ныне вдова, на то и была великой, чтобы не портить ни жизнь сыну, ни свой шоу-бизнес. Поползли слухи о причастности ее покойного молодого супруга к торговле наркотиками в столичном высшем обществе, и Зоя не сомневалась, что эти сведения были намеренно запущены в оборот Великой Продюсершей, чтобы никто и никогда не узнал правду.

С той, резко постаревшей и, кажется, отчасти прозревшей, Зоя встретилась после этого всего один-единственный раз.

– Ваш сын будет посещать психолога, которого я вам посоветую, это вам понятно?

Великая Продюсерша, которая никому и никогда не разрешала говорить с собой в таком тоне, послушно кивнула.

– Это продлится долго, не исключено, несколько лет. Или даже всю его жизнь. И впредь вы будете относиться к вашему младшему сыну с тем вниманием, которого он заслуживает, вам это понятно?

Великая Продюсерша даже разрыдалась и повисла у нее на шее. Зоя ощутила явно усилившийся запах квашеной капусты.

– Вы пьете, причем явно больше, чем раньше. Понимаю, причина у вас имеется, причем весомая, но ради сына вы прекратите. Или вам недостаточно того, что вы натворили, полностью забросив Добрика?

Кажется, взбучка, устроенная ею Великой Продюсерше, помогла, потому что когда через несколько лет Зоя столкнулась с ней и Добриком на одном из светских мероприятий, то больше не ощутила запаха квашеной капусты от постройневшей и помолодевшей мамаши, которая была безумно горда тем, что ее сопровождали превратившийся в элегантного и уверенного в себе молодого человека Добрыня и его прелестная подружка, внучка легенды советского рока. Молодой человек, которого лишили детства, похоже, смог с этим справиться.

А в конце второго года Андрон, с которым отношения у них вдруг не заладились, отправился с Зоей в Париж, и на последнем этаже Эйфелевой башни, куда обычные смертные не имели доступа, встав на колено, попросил за все прощение, заверил Зою в своей любви и сделал ей предложение, попросив стать его женой.

Не вручив, к счастью, никакого кольца.

Зоя, разом все ему простившая, потому что любила его тоже, немедленно его приняла.

Годы третий и четвертый принесли им, точнее, Федеральному Центру Разрешения Жизненных Проблем Андрона Курилло феерический успех.

Клиентов были нескончаемые вереницы, а Зоя понимала, что к концу каждого дня просто валится с ног. У нее начались головные боли, и Андрон, крайне обеспокоенный состоянием ее здоровья, настоял на том, чтобы она отправилась в тихий подмосковный пансионат, где занималась всем, чем угодно, но только не диагностикой заболеваний до шестидесяти пациентов в день.

Но и там она не могла никуда уйти от запахов человеческих недугов, которые преследовали ее везде: в сосновом бору, около речушки, даже в лесу.

Все было пропитано ими, они стали ее вечными спутниками, и Зоя была уверена: отправься она в Патагонию, на остров Святой Елены или на Северный полюс, она бы и там не смогла избавиться от ауры чужих страданий и немощей.

Поэтому, не выдержав в пансионате положенных двух недель, она уже к концу первой вернулась домой. Обитали они теперь не в стеклянном небоскребе, пентхаус в котором продали, а в собственном доме, только, слава богу, не на Рублевке.

Зоя убедила Андрона, ныне своего законного мужа, что жить вместе со своими потенциальными клиентами, многие из которых были клиентами вполне реальными, было затеей для бизнеса не очень полезной.

А если речь шла о бизнесе, который Андрон именовал своим, муж Зои становился крайне мнительным и щепетильным.

Дом, который построили по индивидуальному заказу, был точно не из разряда средневековых замков и не являлся стилизацией под другую эпоху: современный, минималистически обставленный особняк в скандинавском стиле. Только там, среди белых стен, словно парящих лестниц и изящной практичной мебели, Зоя ощущала себя дома.

Пройдя в холл, она предвкушала встречу с мужем, которому намеревалась устроить сюрприз. Ей так недоставало его, а ему наверняка ее. Хотя в это время он должен был находиться в Центре, своем Центре, но ведь во время ее отдыха отпуск был и у него – для того, чтобы поставить диагноз, мэтру требовалась незаметная помощница и по совместительству супруга.

Сбросив туфли, Зоя стремительно вбежала по воздушной лестнице на второй этаж, думая о том, как подойдет к работающему за компьютером мужу и накроет ему глаза ладошками, а он, смеясь, подхватит ее на руки и отнесет на кровать, где они займутся любовью.

Любовью в их сказочном доме и в самом деле занимались, и именно в этот момент. До Зои донеслись совершенно однозначные, полные экстаза женские стоны, причем из их спальни, и, краснея, она замерла у двери.

Ну да, мужу ее недоставало до такой степени, что он воспользовался услугами соответствующих сайтов в Интернете. Только вот стоило ли включать ноутбук на всю мощность?

– Ах, Дроник, сильнее, быстрее, прошу тебя! – услышала она и поняла, что этот восторженный женский голос, который шел из их семейной спальни, уж точно доносился не из ноутбука.

Осторожно открыв дверь, она стала свидетельницей яростного соития красивой женщины с идеальным мужчиной. Причем идеальным мужчиной был ее муж, а красивой женщиной – одна из работниц Центра.

Те же, в экстазе страсти не замечая вернувшуюся, как в пошлом анекдоте, не вовремя из отпуска жену, продолжали свой животный акт.

– Ах, Дроник, прошу, еще быстрее!

Не выдержав, Зоя прыснула, и муж, абсолютно нагой, открыв глаза, увидел ее, стоящую в дверях.

Работница Центра, имени которой Зоя, как назло, вспомнить не могла, глаза все еще не открывшая, продолжала выкрикивать то, что, по ее мнению, должен был сотворить с ней Дроник, а когда наконец разлепила ресницы, то дико завизжала.

– Ну, это не вы, а я должна визжать, если уж на то пошло. Это мой дом, моя спальня и мой муж. И кстати, разрешите всего один вопрос: на работе вы Андрона Эдуардовича тоже называете Дроником?

Когда гостья в невероятной спешке, так толком и не одевшись, покинула их особняк, вдруг переставший быть сказочным, Зоя, готовя на скорую руку ужин для себя и неверного мужа, почувствовала, как он, подойдя к ней сзади, обнял и поцеловал.

Видимо, так же, как обнимал и целовал до этого работницу Центра, имени которой Зоя, как назло, вспомнить не могла.

– Ох, как вкусно пахнет! Можно попробовать?

Андрон, как ни в чем не бывало, зачерпнул большой ложкой со сковородки жарившийся лук и перец, а Зоя, взирая на проголодавшегося, видимо, от сексуальных экзерсисов с работницей Центра, имени которой она никак не могла вспомнить, мужа, поняла, что он боится.

Очень боится.

Не поняла: унюхала.

Поэтому и ведет себя как можно более естественно – будто ничего и не произошло. А может, в самом деле ничего не произошло?

– Ты меня бросишь? – вздохнула Зоя. – И вы с ней поженитесь?

Положив ложку, Андрон кинулся к ней, снова обнимая и целуя, щекоча носом ее ушко.

– Мой прелестный носик, это всего лишь физическая разрядка. Ну да, каюсь, я, как все мужики, сволочь. Как ты могла подумать, что я променяю тебя, мою любимую и единственную, на эту идиотку?

Снова вздохнув, Зоя сказала:

– Ну, тем хуже, Дроник. Значит, ты использовал в своих низменных сексуальных целях несчастную, зависящую от тебя девицу, которая, может, и идиотка, но явно не заслужила подобного к себе потребительского отношения. И да, подтверждаю, что ты, Дроник, сволочь!

Муж стал увещевать, рассказывать, каяться. Язык у него был хорошо подвешен. Слушая Андрона, она понимала, что, несмотря на все, продолжает его любить.

А вот он ее?

Любит ли он ее – и любил ли он ее вообще? Он любил свой Центр, свой бизнес, свой самолет, которым недавно обзавелся.

Но любил ли он свою жену? Свой прелестный носик, как он выражался.

Ну да, она и была для него прелестным носиком, точнее, носом, нюхачом, на даре которого и зиждился успех его Центра.

Ведь если она бросит его, то пиши пропало. Его Центр придется закрывать, потому что кто будет ставить диагнозы?

Мэтр на это был не способен, о чем знала только она сама.

– Так, значит, бросать ты меня не намереваешься? – подытожила Зоя, выдержала долгую паузу, которую прервал вопрос Андрона, заданный жалобным, столь ему не свойственным, тоном:

– Ты меня бросишь?

Зоя, ставя две тарелки на стол и выкладывая на них скромный ужин, сказала:

– Не знаю. Просто не знаю. Мне надо подумать. Не торопи меня, пожалуйста. И, извини, я пока что продлю свой отпуск.

В Центр она все же вернулась уже через неделю, потому что понимала: пусть это и его Центр, но помощь людям работа в нем приносит вполне реальную. И человеческие жизни, которые можно было спасти при помощи ее дара, она не могла ставить в зависимость от своих сиюминутных желаний.

В конце концов, Центр может превратиться в ее Центр, однако Зоя знала, что не хотела этого. Ее устраивало то, как было: она в полной тени, а лучи славы ярко высвечивают перед многочисленной завороженной публикой Дроника.

Да и Центр давал возможность финансировать ее проекты, которых с каждым месяцем становилось все больше.

У нее был дар, это неоспоримо, но и у Дроника тоже: он работал с людьми так, как она никогда не смогла бы, невзирая на свою внутримозговую гематому.

– Как я рад, что мы снова работаем вместе, – произнес с явным облегчением муж в начале того дня. – Значит, все в прошлом:

Зоя честно ответила:

– Это ничего не значит. Да, мы работаем, потому что я не могу прекратить заниматься этим. Раз у меня есть дар, значит, его надо использовать. И у тебя тоже…

Она имела в виду его особый подход к людям и прекрасное знание психологических трюков, а Андрон, смутившись, понял это как выпад в отношении его интрижки.

– Ты не волнуйся, она у нас больше не работает, я ее уволил…

Зоя, качнув головой, произнесла:

– Зря. Она же не виновата, что ты на нее глаз положил. Вряд ли дело было иначе. Так что верни ее обратно.

Муж принялся юлить, а Зоя прервала его излияния:

– Если она здесь не будет работать, то и я тоже. Ну так как?

На следующий день любовница мужа, правда, теперь уже бывшая, снова появилась в Центре и приветствовала Зою дежурной улыбкой.

Мужа Зоя не обманывала и не мариновала: решения она не приняла. Потому что любое решение, связанное с их личной жизнью, неминуемо влияло на их бизнес.

Точнее, его бизнес.

Ну, если быть уж совсем точной, ее.

Дроник же, надо отдать ему должное, пытался загладить вину любым способом, посыпал голову пеплом и вел себя образцово-показательно.

Но Зоя чувствовала, что, несмотря на ее любовь к нему, в их отношениях что-то неуловимо изменилось, как меняется запах, вроде бы знакомый, а потом обретающий новый, доселе не известный, компонент.

Олфакторный тренинг, несмотря на все, продолжался. Зоя теперь знакомилась с тонкими вариациями запаха, старательно каталогизируя свою библиотеку ароматов: так, гарь как от жженой резины свидетельствовала о наличии онкологии, гарью с примесью приторно-сладкого пахла онкология головного мозга, с примесью кислого – внутренних органов, с примесью йода – кожного покрова. Лимон с ноткой горечи был присущ хроническим заболеваниям сердца, с ноткой шоколада – ишемическим поражениям, с ноткой жгучего перца – поражению сосудов сердца, а с ноткой шампанского – его воспалительным заболеваниям. Запах мокрого картона был маркером эндокринных заболеваний: у болезней гипоталамо-гипофизарной системы – с примесью убежавшего молока, у заболеваний надпочечников – хвои, у заболеваний щитовидной железы – мяты.

А помимо этого, она узнала, какой запах у убийства. Дело было так.

Их отношения с Дроником, которого она называла так уже не иронично, а вполне себе обыденно и даже нежно, вроде бы наладились, но к прежней доверительности так и не вернулись. Муж это чувствовал и прикладывал усилия, чтобы вернуть то, что ушло, не исключено, окончательно.

Он усиленно заботился о Зое, устраивал ей романтические сюрпризы, делал внезапные подарки, водил в кино, на выставки, в театр.

Вот в одном из театров это и произошло. Той весной они посетили абсурдистскую постановку какого-то жутко молодого и жутко талантливого автора в небольшом экспериментальном театре, расположенном в полуподвале особняка на Покровке. И автор, и новый театр были последним писком сезона, и понимающая публика, к которой относили себя почти все, валом валила на представление.

Все было предельно скудно, даже сидеть зрителям приходилось на разномастных колченогих скрипящих стульях в большом холодном помещении, по кирпичным стенам которого пролегали водопроводные трубы.

Сцены не было, действие разворачивалось среди зрителей, и Зоя, хоть и читавшая каждую новинку Пелевина, быстро поняла, что все это новомодное искусство она, увы, не понимает.

– О, тень отца Гамлета, мой сексуальный мейстер, явись и утоли ты жажду моего лона! – взвывала пожилая, известная еще по советским комедиям актриса, в красном бюстгальтере и зеленом балахоне с нелепыми пандами мечась между зрителей, пытавшихся не скрипеть стульями: это, вероятно, тоже было частью театрального перформанса.

– Она что, призывает призрака, чтобы тот… ну ты сама понимаешь? – прошептал на ухо Зое муж, причем это было далеко не саркастическое замечание искушенного театроведа, а вполне обыденный вопрос сбитого с толку зрителя.

– Судя по красному бюстгальтеру, наверняка являющемуся частью магического ритуала, да, – ответила ему Зоя, муж ей улыбнулся, как умел только он, и она вдруг поняла: ну да, сволочь, но ведь любимая сволочь. И осознала, что не только сможет ему все простить, но уже простила.

И ради этого озарения стоило сходить на сие театральное действо в подвале!

Тут красный бюстгальтер, лопнув на спине, с эффектным музыкальным сопровождением был сброшен на пыльный пол, и появился отец Гамлета. Отчего-то, вероятно, с учетом гендерного равноправия, он был женского пола и предстал в наряде капризной тургеневской барышни.

– Отец я Гамлету, и мать ему я тоже, и брат, и внук, и дядя! Ведь мы одно единое с времен зачатья мира. И имя мне презвучное, и имя мне красивое, и имя мне Офелия! – провозгласила появившаяся под отдельные смешки публики молодая актриса.

И вот тут в лицо Зое, которая даже начала получать определенное удовольствие от представления, ударила волна аромата прелых ландышей.

Уже так хорошо знакомый ей запах смерти.

Но в этот раз он был опять несколько иным, таким, каким она его еще ни разу не слышала. Металлическая нотка, которая никогда раньше не чувствовалась, занозой засела в голове Зои.

Аромат смерти шел не от зрителей, и даже не от звезды старых комедий в красном бюстгальтере, точнее, в данный момент уже без оного.

А от появившегося призрака отца Гамлета женского пола.

Играла его набиравшая популярность молодая актриса, засветившаяся в недавно нашумевшем сериале. Завороженно наблюдая за ее и в самом деле, талантливой игрой, Зоя старалась дышать как можно поверхностнее – запах смерти, источаемый ею, был невыносим.

Она еле сумела дождаться окончания этого представления, когда невысокий, облаченный в клетчатую рубашку, абсолютно лысый и крайне бородатый молодой автор, в смешной черной шапочке с красным помпоном, шароварах и нелепых очках, появился перед публикой и снисходительно внимал громким аплодисментам.

Дроник, также усиленно бивший в ладоши, произнес:

– А все хлопают. Потому что это так гениально или потому что так ужасно?

Услышавший его замечание театрал рядом пробасил:

– А вы думаете, что в современном театре существует отличие?

Наконец, явно пресытившись современной культурой театрального андеграунда, муж взял Зою за руку и потянул ее на улицу.

– Так и не понял, почему бюстгальтер был красный и отчего он должен был, как в «Бриллиантовой руке», с треском на ней лопаться, – произнес он. – Но, думаю, красный, потому что не нашли оранжевого или розового.

– Вот видишь, ты уже размышляешь над содержанием пьесы и над тем, что хотел сказать нам автор, значит, это на тебя подействовало, – пробормотала Зоя, которая даже на улице чувствовала аромат прелых ландышей, который пер из подвала театра.

Муж, рассмеявшись, чмокнул ее, заявил, что неплохо бы сейчас отужинать, и стал рассуждать, куда им лучше поехать, в «Жетэм» или «Луи-Филипп». А Зоя, взирая на вытекающую из подвала солидную публику (менее солидная позволить себе билеты по ценам экспериментального театра вряд ли была в состоянии), все вдыхала струившийся поверх голов театралов запах прелых ландышей.

Она нашла в мобильном Интернете имя актрисы, которая издавала запах смерти.

– Ты ведь подождешь меня здесь? – произнесла Зоя. – Мне надо вернуться. Я недолго!

И прежде чем муж успел ответить, бросилась обратно в подвал.

Отыскав металлическую дверь, из которой появлялись актеры, Зоя прошла в нее и попала в помещения, служившие гримерками.

Завидя звезду старых комедий в зеленом балахоне, но все еще без красного бюстгальтера, Зоя спросила:

– А как мне найти Арину?

Арина Дудина и была той актрисой, которая издавала аромат прелых ландышей с металлической ноткой.

– Я что вам, справочное бюро, что ли! – произнесла звезда старых комедий, и Зоя в ужасе поняла, что та едва держится на ногах, потому что вдрызг пьяна. Интересно, она была наполнена под завязку уже на сцене (и тогда надо было отдать должное ее гениальному таланту скрывать это от зрителя) или успела упиться в рекордно короткие сроки после окончания перформанса (и тогда следовало восхититься скоростью метаболизма ее актерского организма).

Подвернувшийся лысый бородатый автор, взяв Зою под руку, увел ее прочь.

– Вы бабушку советского кинематографа после спектакля не беспокойте, у нее свой моцион. Высокопроцентный. Так вы хотели к Аришке? Я вас провожу…

Он повел ее по лабиринтам бесконечных коридоров, требуя у Зои, в которой опознал зрительницу сегодняшнего представления, высказать свое мнение о его пьесе.

– Такого я еще никогда не видела! – честно ответила она, ничуть не кривя при этом душой.

Автор расплылся в улыбке:

– О, это я от многих слышу! Значит, пьеса вас потрясла?

Зоя кивнула, едва сдержавшись, чтобы не добавить, вспомнив о неудобных стульях, на которых им пришлось сидеть больше двух часов: «…И проскрипела!»

Автор, стукнув в одну из дверей, громко произнес:

– Ариша, к тебе поклонница!

И, взглянув на Зою, сказал:

– Вам автограф не дать?

Зоя призналась:

– Нет, спасибо. Не смею после напряженного дня обременять вас столь пустяковыми просьбами…

– Это вам спасибо! Я уже работаю над второй и третьей частью пьесы! Ведь каким вопросом задается публика после первой?

«Связанным с красным бюстгальтером?» – предположила Зоя, но про себя, не рискнув высказывать эту крамольную мысль вслух.

И вдруг испугалась, что ответа из-за двери не последует. Запах был почти непереносим, не исключено, что там, в гримерке, находилось уже мертвое тело.

– Так вы не поняли, в чем соль? Ничего страшного, никто не понимает! – произнес триумфально автор. – Вы, конечно, хотите знать, но я не скажу. Придется дождаться второй и в особенности третьей части. Вы ведь на них придете?

Зоя, которая в ужасе пялилась на дверь, из-за которой струился аромат смерти, судорожно кивнула.

– Войдите! – раздался наконец мелодичный голос, в котором Зоя, к своему облегчению, узнала голос Арины Дудиной.

Автор, то ли забыв, то ли наплевав на то, что хотел только проводить Зою, вместе с ней ввалился в гримерку актрисы.

Та, в черном спортивном костюме, с забранными назад волосами, сидела перед зеркалом и профессиональными легкими движениями снимала грим.

– А вот и мы! – заявил автор, подходя к Арине и целуя ее в щеку. – Ты была сегодня великолепна, дорогая! Только вот как ты думаешь, не лучше ли сразу после слов о том, что зима заканчивается…

Да, в гримерке пахло смертью, только вот какой именно? Странно, но сказать это Зоя была не в состоянии. Но то, что эпицентром смерти была актриса Арина Дудина, являлось фактом непреложным.

Точнее, неперенюханным.

– А кого это ты ко мне привел, Стасик? – перебила болтавшего без умолку автора Арина и улыбнулась Зое.

Та, представившись, сделала комплимент ее игре и отметила, что сегодняшнее представление превзошло все ее ожидания. Зоя смолкла, потому что не знала, что сказать еще. Не могла же она заявить, что жить Арине Дудиной, судя по невероятно удушающему запаху прелых ландышей, оставалось недолго.

Крайне недолго. Считаные дни или даже, кто знает, всего лишь часы.

– Вам правда понравилось? – заявила актриса, явно польщенная ее словами. – Знаете, я несколько сомневалась в том, стоит ли мне соглашаться на предложение Стасика и играть в его пьесе…

– О дорогая, ты мне сердце разбиваешь! Это же самое гениальное произведение русской драматургии со времен «Чайки»!

Арина улыбнулась, явно не принимая слова автора всерьез, и спросила:

– А вы, разрешите спросить, тоже из богемной среды? Вы в театре работаете?

Зоя, все еще погруженная в свои мысли, точнее, в аромат смерти, отрицательно кивнула и автоматически ответила:

– В Центре Андрона Курилло…

Едва не выронив из рук тампон, которым она снимала с лица косметику, актриса заявила:

– О, вы знаете самого мэтра? Я ведь так много слышала о его способностях экстрасенса и целителя! Говорят, что он может поставить любой диагноз, и тот всегда оказывается правильным. И что он может предсказать с точностью до дня смерть!

Ну, ни того ни другого Андрон, конечно же, не мог, как, впрочем, и она сама, однако говорить об этом Зоя не стала.

– Все это ерунда, дорогая моя, – вторил гениальный драматург Стасик, – не верю я ни в каких экстрасенсов и целителей. Хотя ты подала мне отличную идею! Почему бы в третьей части, над финалом которой я сейчас работаю, не ввести персонаж…

– Ну, не болтай. Он спас жизнь моего папы, – оборвала его повествование актриса, – и поставил диагноз, который потом позднее подтвердился. И вы видите мэтра каждый день?

Зоя пожала плечами. Ну да, каждый день и каждую ночь.

– Он мой муж…

Арина в восторге заявила:

– Господи, да вы супруга самого Андрона Курилло, это же невероятно! Я и не знала, что он женат. Как бы я хотела с ним познакомиться лично!

Зоя, закрыв глаза на мгновение, потому что шедшие от Арины волны аромата прелых ландышей накрывали ее с головой, произнесла:

– О, думаю, это можно устроить. Он ведь тоже был на представлении и ждет меня на улице…

И, выслушав панегирик в адрес великого мэтра, добавила:

– А вы не хотите с нами отужинать?

Актриса тотчас согласилась, а Зоя отчего-то подумала: пока та находится в их поле зрения, с ней ничего не случится. А если что-то произойдет, они смогут оказать помощь.

Потому что трагический финал должен был наступить в самое ближайшее время.

На удивление быстро собравшись и переодевшись, Арина посетовала:

– Знала бы, что мне предстоит такая важная встреча, выбрала бы что-то более соответствующее.

– Дорогая, ты просто великолепна! – заявил автор. – А можно я пойду с вами? Никогда не видел вблизи настоящего экстрасенса!

Усмехнувшись, Арина, которая была облачена в светлые джинсы и темную водолазку, произнесла:

– Это ты у мэтра спроси. И у его жены!

Автор, заканючив, заявил, что нельзя его бросать на произвол судьбы, потому что общение с настоящим экстрасенсом нужно ему для работы над пьесой, и Зоя, понимая, что отделаться от приставучего бородача будет сложно, согласилась.

Арина явно благоговела и даже робела перед Андроном, который с ленивой улыбкой принимал комплименты в свой адрес, когда они оказались около театрального подвала: царила уже ночь, заполненная светом и звуками ночной Москвы.

– А вы точно можете предсказать смерть любого и каждого? – накинулся на него гениальный драматург Стасик. – А когда я умру?

Наблюдая за тем, как Андрон привычно разделывается с каверзными вопросами и желаниями публики, Зоя подумала, что никто бы ей не поверил, если бы она заявила, что смерть может видеть, вернее, унюхивать она, а не ее муж.

Однако как хорошо, что все думали иначе, иначе бы житья ей не было!

Они даже не успели отойти от театра, решив пройтись пешком до ресторана, которых неподалеку было сразу несколько, как вдруг откуда-то из темноты к ним бросился странноватого вида мужчина, который, пав перед Ариной на колени, запричитал:

– О королева театра и кино! О божественная и несравненная! О, моя вечная неразделенная любовь! Я трепещу, снова видя тебя! Разреши поцеловать мне те прелестные ножки, которые носят по Земле это идеальное тело!

И он в самом деле попытался чмокнуть правую кеду актрисы, хмуро сдвинувшей при его появлении брови и явно раздраженной этим нелепым представлением на улице.

Арина оказалась проворнее, быстро убрав ногу, и нелепый человечек приложился лицом к асфальту.

– О, Ариша, твой самый пылкий поклонник! – заявил гениальный драматург Стасик. – Дядя Дима, ну, что-то вас стало нам уже не хватать. Так где вы были, почему пропустили два последних спектакля и не встретили божественную и несравненную?

Самый пылкий поклонник, тщедушного, комичного, но, если присмотреться, вернее, принюхаться, весьма зловещего вида мужчина, все же смог поцеловать Арину в ногу и, обхватив ее обувь руками, заныл:

– О богиня, извини, что не появлялся так долго! Но вот я снова у твоих королевских ног…

Зоя явственно ощущала запах перегоревшего жира, который шел от самого пылкого поклонника и свидетельствовал, что у того было психическое расстройство, причем весьма сильное.

– Отпустите меня! – произнесла Арина напряженным тоном и попыталась вырвать ногу из объятий самого пылкого поклонника. – Ну, говорю же, отпустите! Иначе снова вызову «Скорую»!

Ей на помощь пришел Андрон, который, легко оторвав от ноги Арины самого пылкого поклонника, как следует тряханул его и строго произнес:

– Будете приставать к даме, придется вас немного поколотить. Это понятно?

Самый пылкий поклонник, заявив, что просто хотел выразить свой восторг таланту Арины, попытался обнять и Андрона, но тот отпихнул его.

Пока ее муж разбирался с этим смешным, но тем не менее явно больным и уж точно не таким уж безобидным, каким он казался, человечком, гениальный драматург Стасик сказал:

– Это сталкер, но вреда он не причиняет. Даже своего рода талисман Ариши, ведь так? Ну, встречает ее после каждого представления, устраивая незабываемые сцены, ну, бросается ей под ноги и лобызает их, ну считает ее самой гениальной актрисой, так разве это преступление?

Заметив, что мужу удалось обратить самого пылкого поклонника в бегство, Зоя вздохнула с облегчением. Безобидный и смешной, этот тип тем не менее мог решиться и на крайние меры.

К примеру, убить свою любимую актрису, которая его страсти, судя по ее напряженному лицу и закушенной губе, не разделяла.

– Спасибо, что вы разделались с ним, – поблагодарила она Андрона совершенно искренне. – Как вам удалось?

Тот усмехнулся:

– Сказал ему, кто я такой, и пригрозил, что, если он не оставит вас в покое, я наведу на него порчу, и он превратится в жабу.

– А что, вы можете? – на полном серьезе спросил гениальный драматург Стасик, и Андрон вальяжно ответил:

– А что, хотите, чтобы я это с вами сделал?

Душой их компании, заявившейся в один из столичных ресторанов, был Андрон, и Зою это вполне устраивало. Арина явно проявляла к нему интерес, смеялась и не отходила от него ни на шаг, однако к такому Зоя давно привыкла.

Когда самый пылкий поклонник, который был подлинным психом, исчез, она решила, что опасность миновала. Ведь такой тип сначала бросался Арине под ноги, целуя их, а потом мог решить, что настал черед убить объект своей нездоровой страсти.

Ну, или все могло произойти ненамеренно.

Было логично предположить, что металлическая нотка была предвестником насильственной смерти. Причем насильственной смерти, которая должна наступить в самое ближайшее время.

Зоя, позволяя Арине кокетничать с Андроном, вполуха слушала разглагольствования гениального драматурга Стасика, который мог болтать без умолку, и все надеялась на то, что запах смерти, исходивший от актрисы, станет менее интенсивным.

Ведь самый пылкий поклонник, вероятно, действительно убоявшись превратиться в амфибию, позорно сбежал. Однако запах, наоборот, только усилился.

Значит, опасность не миновала – ведь этот городской сумасшедший мог передумать и вернуться, подкарауливая Арину, к примеру, ночью около ресторана или ее дома.

И убить.

Есть Зоя не могла, потому что запах прелых ландышей полностью отбивал аппетит, а вот Арина, явно проголодавшаяся после представления и наслаждающаяся обществом Андрона, поглощая суши, задорно смеялась и не сводила взора с ее мужа.

Не исключено, что в другой ситуации Зоя ревниво вмешалась бы в их беседу, но в данном случае она была даже благодарна харизме и шарму мужа, который также получал явное удовольствие от общения с актрисой.

– Кажется, Аришка от вашего мэтра без ума, – заявил со знанием дела гениальный драматург Стасик, которой ел много и с чавканьем. – Она ведь недавно тяжело рассталась со своим гражданским мужем, который до сих пор не может смириться с тем, что она дала ему отставку, и вообще-то заявила, что никаких новых отношений ей не нужно. Не боитесь, что она отобьет у вас вашего мэтра?

Зоя, зная, что Андрон ее саму ни на кого и ни при каких обстоятельствах не променяет, хотя бы из-за ее дара, честно ответила:

– Не боюсь.

И тут гениальный драматург Стасик, которого она не принимала всерьез, вдруг огорошил ее вопросом:

– А вы тоже можете видеть скрытые болезни?

Зоя, смутившись, заявила, что это далеко не так.

Ну да, она не могла их видеть – она могла их унюхать.

– Точно нет? – произнес говорливый бородач. – Потому что ваш супруг, конечно, абсолютно эффектный тип, привлекает всеобщее внимание и умеет его удерживать, однако ведь, как бы это вам сказать, хрестоматийный экстрасенс, что ли: высокий красавец с гривой темных волос и во всем черном, к которому женщины липнут, как мухи. Своего рода ходячий экстрасенсорный стереотип. Если бы надо было выдумать такого вот колдуна, то он должен был стать именно таким. Прямо как театральная постановка, честное слово!

Вздрогнув, Зоя стала уверять гениального драматурга Стасика, который, как оказалось, был весьма прозорливым, что иногда стереотипы оказываются частью реальной жизни.

– Ну, не так уж часто, вернее, очень даже редко. Вот если бы мне надо было написать пьесу о том, кто обладает невероятными способностями, то я вашего мужа уж точно не сделал бы главным героем. А всего лишь своего рода броской декорацией, которая всегда необходима, чтобы отвлекать на себя внимание зрителя. Уж поверьте моему опыту драматурга. А главной героиней я сделал бы вас!

Зоя, не веря своим ушам, сдавленно произнесла:

– Меня? Но почему, собственно, меня?

– Потому что вы такая… обыденная. Уж извините за это слово. И такая… нормальная. И такая… неприметная. А по театральным канонам за тем, что менее всего бросается в глаза, и должен скрываться финальный эффект!

Зоя заявила, что в их случае это не так. И как же вышло, что этот нелепый бородач раскусил ее тщательно скрываемую тайну?

Правда, сам того не зная.

– А жаль, – вздохнул тот, – но тут мне в голову пришла потрясающая идея. А что, если в моей новой пьесе вывести типаж экстрасенса, который, как выясняется…

Отправившись вместе с Ариной в дамскую комнату, Зоя перевела дух. И тотчас снова ощутила тягучий аромат смерти, исходящий от актрисы.

Та, быстро поправляя у зеркала неброский макияж, заявила:

– Что, Стасик вас замучил? Ну да, все о себе, любимом. И о своем гениальном творчестве.

Что правда, то правда.

– Но его не надо недооценивать. Стасик только кажется таким смешным и нелепым, а в действительности он крайне проницателен, уж поверьте мне!

Зоя на собственном примере убедилась, что это так.

– Но если он вам надоест и замучит до смерти, то скажите мне, я его приструню. Меня он слушается, меня он обожает. Еще бы, на мне ведь держится его нынешняя пьеса!

До смерти… Метафора была более чем подходящая. Если бы Арина знала, какая угроза нависла над ней. Точнее, какой угрозой она пахла.

Поймав в зеркале взгляд Зои, актриса, пряча в сумочку тюбик помады, добавила:

– Только не думайте, что я флиртую с вашим мужем.

И, лукаво смущаясь, добавила:

– Ну, наверное, всего лишь чуть-чуть.

Зоя успокоила ее:

– Я к этому привыкла.

Ну да, все женщины, молодые и старые, красивые и не очень, умные и глупые, были в восторге от мэтра.

– Какая у вас увлекательная жизнь, не то что у меня, – сказала со вздохом актриса, захлопывая сумочку.

Если бы она только знала!

– Ну, жизнь актерская наверняка тоже весьма разнообразная…

– Да что вы, я как белка в колесе! Репетиции, спектакли, съемки. А тут еще бывший, который действует мне на нервы, и этот сумасшедший поклонник, который меня каждый день поджидает. Как мне все это надоело! А вы – помощница и жена такого интересного человека, который спасает жизни. Как бы я хотела оказаться на вашем месте.

Дотронувшись до руки Зои, она кокетливо добавила:

– Нет, в новые супруги вашему замечательному мужу я не набиваюсь. Он вами очень дорожит и постоянно вас упоминает. Вам так с ним повезло!

Вспыхнув, Зоя ничего не ответила. Она проследовала за актрисой из дамской комнаты, чувствуя, что ей пора на свежий воздух: амбре прелых ландышей с каждой минутой становилось все более сильным.

Смерть шла за Ариной Дудиной по пятам.

Внезапно их кто-то втолкнул обратно, причем это произошло настолько быстро, что Зоя ничего не поняла. И только когда звякнула задвигаемая щеколда двери, то осознала, что они оказались в кольце нескольких брутального вида небритых накачанных субъектов, которые, как это заметила Зоя еще в зале ресторана, сидя неподалеку от них, гоготали и отпускали сальные шуточки в адрес Арины.

А теперь, явно дождавшись, пока она отправится в дамскую комнату, последовали за ней.

– Ах, малютка, ты такая сексуальная! Ну что, ты ведь хочешь с нами познакомиться поближе…

Арина, грозно блестя глазами, заявила:

– Пропустите!

Те и не думали их пропускать. Зое сделалось страшно. Эти явно уже далеко не трезвые субъекты, считавшие себя властителями жизни, были крайне опасны.

Один из них попытался схватить Арину за грудь, но та дала ему пощечину.

Тот, в недоумении потирая щеку, заявил:

– Ты чего? На экране всем даешь, так чего же ты корчишь из себя недотрогу.

– Господа, вы идиоты! Если я и играла в сериале женщину легкого поведения, то это не значит, что я являюсь ею в настоящей жизни. А ну-ка, расступитесь!

Но типки только подошли ближе. Зоя, закрыв глаза, поняла: если они захотят, то могут сотворить и с ней самой, и с Ариной все, что угодно – в дамской комнате они были наедине с этими четырьмя похотливыми бугаями, и ни войти, ни выйти никто, минуя их, не мог.

– Какая ты капризная! И горячая! Ты мне нравишься! Я тебя сразу захотел, когда в роли проститутки в сериале увидел. И понял, что трахну тебя!

Ну вот, значит, смертельная опасность исходила от этих типков. Зоя даже была рада тому, что узнала теперь, откуда ждать угрозы.

Смертельной угрозы.

Три типка надвигались на Арину, которая попыталась вынуть из сумочки мобильный, у нее, однако, тотчас отобранный.

А один, осклабившись, загнал в угол Зою, заявив:

– А ты тоже актриса? Я так давно хотел, чтобы мне дала настоящая актриса!

Зоя, взглянув на него, уловила запах, который перекрывал даже тяжелое амбре прелых ландышей.

– Ну да, правильно, надо наслаждаться жизнью, пока есть такая возможность. И на вашем месте я бы тоже это делала. Вы ведь в курсе, что у вас рак?

Запах гари, исходивший от этого типка, был более чем интенсивный.

Тот, остолбенев, уставился на нее.

– Ты чего такое гонишь? Какой такой рак?

Зоя, уже умевшая различать виды онкологии по оттенкам запаха жженых шин, любезно пояснила:

– Думаю, рак простаты. Обычно бывает у стариков, но вам не повезло – он появился у вас в столь нежном возрасте. Судьба, так сказать, наказала. Проблемы с мочеиспусканием уже есть? А с эрекцией?

Тип, багровея, вдруг замер, и Зоя поняла, что своим диагнозом попала в точку. Ну конечно, все симптомы уже есть, но такой «настоящий самец» лучше умрет, чем обратится к врачу, тем более урологу.

Ну да, если не обратится, то умрет. Впрочем, не факт, что не умрет, если даже обратится – судя по переливам запаха, стадия была уже запущенная.

Видимо, испытывая крайне деликатные проблемы, типок и куражился, пытаясь всем доказать, что он еще того.

– Откуда вы знаете? – вдруг плаксивым, каким-то жалким голосом выдохнул он: весь бандитский лоск с него слетел, и он даже перешел на «вы».

Не говорить же ему, что унюхала.

– Могу посоветовать вам крайне хорошего уролога. И даже замолвить перед ним словечко, чтобы принял вас вне очереди, она у него до следующего года. Тогда, быть может, все еще и обойдется.

И Зоя красноречиво уставилась в ширинку типка.

Тот, дрожа, схватился за умывальник, явно пораженный ее словами, и Зоя могла бы выскользнуть из дамской комнаты, но и не подумала это сделать, придя на помощь к Арине, которую три дружка присмиревшего мачо загнали в кабинку.

Подойдя к ним, Зоя сказала:

– Двоим из вас, джентльмены удачи, повезло, а вот одному, увы, не очень. Хотя это как посмотреть.

Те, уставившись на нее, явно не понимали, в чем дело, и Зоя пояснила, кивая одному, который пах ржаным хлебом.

– У вас диабет. Сухость во рту есть? Горечь по вечерам тоже? Вы ее, случайно, конфетами или тортом не заедаете? Ага, вижу, что заедаете. Больше не советую вам этого делать, крайне не советую.

Тот, вздрогнув, переменился в лице.

– Наверняка едите все, что ни попадя, налегая на сладкое и жирное? Помимо спиртного увлекаетесь разными сахаросодержащими напитками? Ну, вот и результат, вкупе с семейной предрасположенностью, вероятно.

– Что эта баба несет? – заявил гундосо его приятель. – И чего ты дрожишь так?

Зоя пояснила:

– Ну, просто он понял, что я права. Обратитесь к врачу, причем не откладывая в долгий ящик, иначе сами сыграете в ящик, уж извините за каламбур. Но если станете паинькой и будете соблюдать правила, то сможете жить долго. Только больше не приставайте к женщинам, да и к мужчинам, надо сказать, тоже. Иначе ничто уже не поможет!

– Думаешь, самая умная? – пробасил третий типок, а Зоя, усмехнувшись, ответила:

– Если сравнивать мои интеллектуальные способности с вашими, джентльмены, то вне всякого сомнения! Да, что же касается интеллектуальных способностей. Они у вас и так не ахти, но со временем вы и их потеряете. Не скоро, надо сказать, но процесс уже пошел, в этом вы не сомневайтесь. Несколько лет относительно беззаботной жизни у вас еще имеется. Сколько вам, тридцать, тридцать пять? Обычно проявляется в районе сорока-пятидесяти, но вполне может и раньше, так что вы не особо обольщайтесь по ее поводу. Я имею в виду хорею Гентингтона. Знаете, что это такое? По выражению вашего лица вижу, что нет. Ну так почитайте в Интернете. Сначала у вас начнутся беспорядочные, неконтролируемые движения. Будете гримасничать против своей воли. Со временем эти симптомы усилятся, координация нарушится полностью. Деградирует речь. Возникнут проблемы с глотанием и жеванием. А потом пойдут психические изменения, у каждого индивидуальные. Станете неадекватным, еще в большей степени, чем сейчас. Память значительно ухудшится. Появятся вспышки беспричинной агрессии и жуткой похоти, которая у вас, впрочем, уже проявляется, навязчивые идеи, может, даже не будете понимать, сыты вы или голодны. Продолжительность жизни после появления первых симптома лет десять, может, если повезет, побольше. Умрете или от бытовой травмы вследствие своего недуга, или от сопутствующих заболеваний. Ну, или покончите с собой. Финал вашей жизни в любом случае будет крайне малоприятный.

Типок, явно напуганный ее словами, переминался с ноги на ногу, а его товарищ, матерно выругавшись, заявил:

– И ты этой овце веришь?

Обратив на него свое внимание, Зоя сказала:

– Но вашим приятелям, в отличие от вас, повезло. Вы можете спросить, как такое может быть, ведь у одного рак простаты, а у другого хорея Гентингтона, но, поверьте, это так! Потому что и с тем и с другим можно не просто жить, но и выжить. В вашем случае, если немедленно начать антивиральную терапию, тоже.

Тот, смотря на нее с усмешкой, заявил:

– Что ты гонишь, тетя! Я здоров – здоровее не бывает! Я таких, как ты и эта актриска-шлюшка, в ночь по десять штук обрабатываю!

Зоя вздохнула.

– Ну, не преувеличивайте свои сексуальные подвиги, мы тут все свои. Но, поверю, кого-то вы, как вы изволите выражаться, обрабатываете, а разрешите вопрос: презервативами вы при этом пользуетесь? Думаю, что не всегда, что и привело к ожидаемому результату – у вас ВИЧ, причем довольно свежий. Но необратимый процесс уже, как говорится, пошел.

В нормальной ситуации Зоя никогда бы не сказала подобное пациенту таким образом, тем более в присутствии свидетелей, но, зажатые четырьмя бандюганами в дамской комнате, они с Ариной находились в ситуации ненормальной.

– Чего? – выпучился тот, о своем диагнозе, вне всяких сомнений, еще представления не имевший. – Чего ты такое несешь?

– Сделайте анализ, для этого теперь даже не обязательно кровь сдавать и долго ждать результата. Купите в аптеке или закажите в Интернете тест, и ваша слюна покажет, что вы, к сожалению, инфицированы. Однако не отчаивайтесь, современная терапия поможет вам подавить инфекцию. Если, конечно, вы воспримете угрозы всерьез. И, кстати, вы ведь любите побаловаться наркотиками? Настоятельно советую вам это прекратить! Это абсолютное зло. Если, конечно, хотите еще и дальше жить. Ну а если нет…

Тип полез на нее с кулаками, но двое других, отпихнув его, заявили:

– Эй, ты ее не трогай!

Типок, который явно не желал и знать, что у него ВИЧ, разбушевался.

– Идиоты, она вас на понт берет, а вы уши развесили! Нет у меня никакого ВИЧа, такое только у гомосеков, а я, вы сами знаете, что я настоящий мужик и только женщин люблю! Ну, мужики, вы чего?

Зоя, взяв за руку дрожащую и притихшую Арину, сказала:

– Думаю, джентльменам есть о чем друг с другом поговорить, правда, советую вам все же покинуть дамскую комнату. Ну а нам пора!

Она подошла к двери и сдвинула щеколду, а вслед ей один из типков сказал:

– Спасибо вам большое! Я больше так не буду, честное слово. А вы сможете меня к этому своему урологу побыстрее устроить?

Протянув явно проникшемуся ее словами типку визитку Центра Андрона Курилло, которые она всегда носила в своей сумочке, Зоя сказала:

– Позвоните туда и скажите, что хотите поговорить с Зоей Игоревной. Это я. Мы и поговорим.

Они вышли в коридор, и одна из женщин, ожидавших очереди в дамскую комнату, недовольным тоном заявила:

– И как можно так долго!

Зоя ответила:

– Понимаю ваше недовольство, но мы не виноваты. Нас пытались изнасиловать. На вашем месте я бы не стала туда заходить, потому что там четыре мужика ведут горячие споры о своих болячках. Ничего, я попрошу администрацию, чтобы их оттуда извлекли.

Арина, обняв Зою, произнесла:

– Спасибо вам… тебе… Ты нас реально спасла от этих скотов. Но скажи, ты что, в действительности видела все эти болезни? Я думала, что это может только Андрон…

Ну да, из мэтра тот уже превратился просто в Андрона.

Зоя, не желая, чтобы ее тайна раскрылась, ответила:

– Нет, конечно же, ничего я видеть не могу.

Ну да, она не врала, ведь она не видела, а унюхивала.

– Просто за время работы с Андроном научилась кое-каким трюкам и применила их на практике.

Арина снова обняла ее.

– Значит, просто наобум поставила им диагнозы, лишь бы напугать и сбить с толку? Ну, ты даешь! Какая ты молодчина, я бы лучше не сыграла, честное слово, я ведь верила всему тому, что ты им сказала, а, оказывается, ты просто выдумала.

Ничего Зоя не выдумала, но знать об этом актрисе было вовсе не обязательно.

– Мальчики, Зоя только что своей сообразительностью спасла нам жизнь и честь! – провозгласила Арина, когда они обе вернулись к столу. – Извините, что заставили вас ждать, но на то были причины…

Пока она в красочных подробностях повествовала о происшествии в дамской комнате, Зоя, проинформировав администратора ресторана и уверив, к облегчению оного, что инцидент исчерпан и подключать правоохранительные органы не надо, вернулась к столу.

Она заметила четырех бугаев, которых охрана ресторана эскортировала к выходу. Трое из них взирали на Зою с благоговением, а четвертый, тот самый, который упорно не хотел верить, что у него ВИЧ, что-то орал и сопротивлялся, но это ему не помогло – выпихнули всех четырех.

Ничего, рано или поздно он узнает, что она была права.

Чувствуя, что аппетит к ней вернулся, Зоя принялась за еду, однако скоро отложила вилку – нет, еда в горло не лезла.

Потому что аромат прелых ландышей не исчезал, а, наоборот, сделался еще сильнее.

Она была уверена, что ее присутствие спасло Арину, причем не только от тягостной сцены в дамской комнате и изнасилования, но, кто знает, и от смерти от рук этих типков.

Но если опасность миновала, то запах прелых ландышей должен потерять свою интенсивность.

Но он не только не ослаб, но после возвращения к столику усилился.

Наконец они покинули ресторан, и Зоя все ждала, что там будет их ожидать тот самый четвертый, скептически настроенный типок, который вполне мог решиться нанести ответный удар.

Однако его там не было.

– Спасибо за прекрасный вечер! – заявила Арина, которая явно уже забыла о неприятном инциденте и уделяла повышенное внимание Андрону. – Как бы я хотела, чтобы он продолжался вечно!

И Зоя тоже, потому что пока она была рядом, ничего случиться с Ариной не могло.

А ведь должно.

Гениальный драматург Стасик получил звонок на мобильный, распрощался и, облобызав Зою, сказал:

– А ведь вы не такая простая, какой кажетесь. Я пришлю вам приглашение на свой новый спектакль. Вы ведь придете?

– Всенепременно, – заявила Зоя. – Да и вы тоже не такой простой…

Усмехнувшись в бороду, гениальный драматург покинул их, и Зоя поняла, что настал момент прощания с Ариной.

С Ариной, которая благоухала скорой смертью.

– А давай-ка мы подбросим тебя до дома, – сказала Зоя, не желая оставлять актрису одну.

Та, просияв, заявила:

– О, вы ведь выпьете чаю или кофе?

Время было уже позднее, Зоя, зная, что завтра предстоит новый напряженный день в Центре, с большим удовольствием отправилась бы в свой волшебный дом, чтобы принять ванну и лечь спать.

Однако она не могла оставлять Арину на произвол судьбы. Вернее, смерти.

Обитала Арина, которая любезно согласилась, чтобы они подвезли ее на своем джипе, в элитном жилом комплексе из желтого кирпича на Севастопольском проспекте.

Открывая дверь, она нахмурилось:

– Странно, почему свет горит? Я же вроде бы выключала…

Они прошли в зал, где на большой белой ворсистой софе с ногами развалился массивный мужчина, уткнувшийся в свой мобильный.

Заметив их появление, он недовольно произнес:

– Ну, вот и ты, Аришенька! А я думал, что ты уже решила ночевать у своего нового. Это он?

И, стремительно вскочив с софы, тип бросился к Андрону.

Арина, вставая между ними, заявила:

– Марат, что ты тут делаешь? И как ты попал сюда? У тебя же не должно быть ключа…

Марат, как уже знала Зоя, был бывшим спутником жизни актрисы, которому та не так давно дала отставку по причине его необоснованной ревности и рукоприкладства. Он все пытался добраться до Андрона, твердя:

– Вижу, выбрала себе писаного красавца и привела его к себе ночью, чтобы он тебя трахал на нашей постели, Аришка! Я прямо как чувствовал, недаром решил наведаться к тебе…

Зоя прервала его:

– Прошу прощения, но я законная супруга этого, тут вы правы, писаного красавца. И мы пришли сюда, чтобы выпить чаю. А вы с какими намерениями пожаловали – вряд ли с такими же, ведь так?

От этого накачанного типа, который явно не мог контролировать свои эмоции, исходила опасность – смертельная опасность.

Тот, не слушая Зою, напирал на Арину.

– Что, думаешь, выгнала меня прочь, и все между нами закончилось? Как бы не так, Ариша! Ты моя, и только моя!

Андрон, взяв Зою за руку, тихо произнес:

– Думаю, самое время удалиться, уже и так поздно. Становиться свидетелями семейной сцены не будем…

Семейной сцены, которая могла завершиться насилием – и убийством.

Отрицательно качнув головой, Зоя настояла на том, чтобы остаться. Оставлять Арину наедине с ее темпераментным бывшим она не намеревалась.

– Так откуда у тебя ключи, Марат? – продолжала допытываться актриса. – Ты тайно от меня сделал себе дополнительный комплект?

– Ариша, я имею полное право бывать здесь, это, как и твой, мой дом!

– Это только мой дом, Марат, а с тобой я не хочу иметь ничего общего. Я больше не люблю тебя, более того, я боюсь тебя. Уходи!

Марат ударил ее по лицу.

Тут, и за это Зоя была ему благодарна, Андрон оказался на высоте и стремглав бросился на любителя проникать в чужие квартиры. Завязалась короткая борьба, но, несмотря на весовое превосходство, победу одержал Андрон, владевший боевыми искусствами.

Уложив на обе лопатки тяжело дышащего Марата, он произнес:

– Так-то лучше. И не двигайтесь, иначе сломаю вам кисть.

– Да кто ты такой! Я тебя по стенке размажу и кишки выпущу. И тебе, Аришка, тоже! Но сначала вот этими мозолистыми руками придушу стерву! Это же твой хахаль, я вижу, как ты на него смотришь. А другую бабу вы привели, чтобы вместе на нашей постели втроем куролесить…

Зоя усмехнулась – фантазия у Марата явно определенного толка. А руки отнюдь не мозолистые, а наманикюренные, метросексуальные, хоть и накачанные, но не знавшие, во всяком случае в последнюю четверть века, тяжелого физического труда. Легкого, впрочем, наверняка тоже.

Арина, приложив к уху мобильный, уже тараторила:

– Да, прошу вас приехать, тут нападение на меня. Мой бывший сожитель, который угрожает мне кишки выпустить и удушить. Мой адрес…

Марата забрала с собой полиция, и вся кутерьма завершилась уже глубокой ночью. Когда дверь захлопнулась, актриса, в изнеможении опускаясь в белое кожаное кресло, произнесла:

– О, он опять с ногами сидел на софе, следы остались. Господи, да он даже ее порвал – намеренно, что ли?

В самом деле, софа была в нескольких местах исполосована глубокими порезами.

– Вот ведь изверг! – расстроилась Арина, явно шокированная порезанной дорогой софой больше, чем нападением Марата.

А потом, снова играя роль хлебосольной хозяйки, быстро приготовила им чаю и бутерброды с сыром на скорую руку.

Зоя, чувствуя, что за прошедший день невероятно устала, закрыла глаза. Марат находился в руках полиции, типки, пристававшие к ним в ресторане, были заняты своими болячками, назойливый поклонник ошивался где-то в ночи.

Вроде бы опасности ни от кого из них больше не исходило, но отчего же…

Отчего же тогда запах прелых ландышей не исчезал, а буквально раздирал легкие?

– Вы мои ангелы-хранители, – заявила с чувством искренней благодарности актриса. – Сегодня столько пережить пришлось!

И она поцеловала в щеку Андрона, наверное, излишне надолго припечатавшись к нему.

Тот, глядя на часы, произнес:

– Думаю, тебе надо отдохнуть и прийти в себя…

Он подошел к Зое и потрепал ее по щеке.

– Да и нам тоже пора…

Зоя понимала, что он прав, однако не могла же она оставить Арину одну.

Нет, не одну, а с запахом смерти.

– А у него точно теперь нет ключа от квартиры? – спросила она, и Арина указала на барную стойку, на которой покоилась связка.

– Я их подняла с пола, когда его уводили.

– А вдруг у него есть еще один комплект?

Актриса пожала плечами.

– Не исключено, но маловероятно. Да и в этот раз ему удалось пройти мимо охраны, но я туда позвоню и скажу, чтобы Марата, которого здесь отлично знают, ни при каких обстоятельствах больше не пропускали. Но сделаю это завтра…

Зоя, испытывая чувство тревоги, попросила:

– Пожалуйста, сделай это сейчас!

Арина, пожав плечами, так и поступила. Когда она положила трубку домофона, Андрон произнес:

– Вечер был крайне насыщенный, и нам пора.

Актриса снова поцеловала его, а потом обняла Зою.

– Спасибо вам обоим, вы два раза сегодня меня спасли. Ну, если считать этого сумасшедшего поклонника, то целых три.

Запах смерти никуда не делся, и Зоя произнесла:

– Может, нам остаться на ночь?

Вышло более чем двусмысленно, и актриса улыбнулась, нежно взглянув на Андрона.

Ну да, наверняка звезда альтернативной театральной сцены была бы не против, чтобы муж Зои остался на ночь – но только один. Странно, но ни ревности, ни досады из-за этих взглядов Зоя не ощущала, она бы все отдала за то, чтобы запах смерти исчез.

Но он заполнял квартиру, проникая в каждую щель, в каждую пору.

– Ну, точнее, я хотела сказать, мне остаться, чтобы ничего не случилось…

Да, запах смерти был здесь и достиг апогея.

Арина, провожая их до двери, ответила:

– Спасибо за заботу, но я уже большая девочка. Да и тут, на двадцать третьем этаже, что может случиться? Марат в полиции, а когда его выпустят, сюда он больше заявиться не сможет – ключа нет, да и не пропустят. Никаких таких идиотов, как в ресторане, поблизости нет, а мой поклонник, к счастью, не знает, где я живу. Тут я в полной безопасности!

Арина была права. Но если так, то отчего так пронзительно и терпко пахло смертью?

Ее смертью.

– Можно, я тебя завтра навещу? – спросила Зоя, понимая, что актриса права: за ночь в квартире на двадцать третьем этаже элитного жилого комплекса с охраной случиться ничего не могло.

– Ах, я завтра вечером уезжаю на три дня на фотосессию в Питер, но на следующей неделе мы ведь опять сможем встретиться все вместе и сходить в ресторан. На этот раз приглашаю вас я, мои ангелы-хранители!

Она открыла входную дверь, и Зоя, рассмотрев замки, убедилась, что они надежны, а сама дверь более чем солидная, снаружи деревянная, а внутри металлическая.

Такую ни за что не вышибет ни ревнивый бывший сожитель, ни похотливый молодчик, ни тем более тщедушный психованный поклонник.

Арина была права, она находилась в полной безопасности.

И в непроницаемом коконе аромата прелых ландышей.

– Но днем мы можем пересечься на ланч. Я позвоню тебе, Андрон, хорошо?

Ага, у нее был уже номер мобильного мужа Зои.

Они вышли из квартиры и вызвали лифт. Арина, помахав им из коридора, сказала:

– Еще раз вам спасибо! Как я рада, что познакомилась с вами. Спокойной ночи!

Она закрыла дверь, и до Зои отчетливо донесся лязг последовательно закрытых актрисой замков. Дверь была точно как в банке: ни один грабитель попасть туда не мог.

И ни один убийца.

От сердца отлегло, все указывало на то, что причин для беспокойства и тем более паники не было.

– Ты что это вся не своя? – спросил Андрон и нежно поцеловал ее. – Неужели ревнуешь? Да Господи, она, конечно, интересная дамочка и смотрит мне в рот, но мне нужна только ты!

Сказать мужу или нет о запахе прелых ландышей?

– Ну, мой прелестный носик, не думай о ней! Если хочешь, мы больше с ней никогда не увидимся!

Двери лифта с тихим звяканьем распахнулись, и они шагнули в кабину.

Зоя взглянула на дверь квартиры Арины и дала себе слово, что завтра, точнее, уже сегодня, встретится с ней. И попытается отговорить от фотосессии, во время которой, вероятно, все и должно было случиться.

Придется соврать что-то о видении Андрона, и она не сомневалась, что Арина поверит: мэтра она непременно послушается.

Да, именно так она и сделает. И тем самым спасет актрису, которая положила глаз на ее супруга – и уже была обречена.

Двери лифта закрылись, Андрон привлек к себе Зою и поцеловал. А у той перед глазами все еще стояла дверь квартиры актрисы Арины Дудиной.

Вечером следующего дня ожидавшие актрису коллеги, вместе с которыми та должна была отправиться на фотосессию в Питер, не сумели до нее дозвониться. Это в течение всей второй половины тщетно пыталась сделать и Зоя. Коллеги настояли на том, чтобы дверь квартиры Арины вскрыли, что заняло больше часа и потребовало вмешательства двух специалистов, и именно там, за банковской дверью, обнаружили мертвую Арину.

Она, абсолютно нагая и умиротворенная, покоилась в ванне, по поверхности которой плавали круглые бутоны ромашки и пучки травы.

Кто-то задушил ее, да с такой силой, что оставил глубокие фиолетовые кровоподтеки и сломал в двух местах подъязычную кость.

Год четвертый был сложным. Убийство Арины, которое Зоя унюхала и, как она была уверена, могла бы предотвратить, она восприняла крайне тяжело.

И пусть она знала актрису всего несколько часов, пусть та строила глазки ее мужу, Зоя была потрясена тем, что произошло.

Их с мужем допросили, так как они являлись последними, кто видел Арину живой. Может, и их бы заподозрили в причастности к этому жестокому убийству, обставленному столь театрально, но им повезло: уже после того, как они покинули элитный дом, в котором обитала Арина (а это зафиксировали камеры наблюдения, так что время можно было установить с точностью до секунды), актриса звонила двум подругам и отправила со своего мобильного ряд сообщений.

Убийство, судя по всему, имело место между пятью и восемью часами утра, и дело, несмотря на то, что долго не сходило с полос желтых газет и активно обсуждалось в Интернете, так и осталось «висяком».

Бывший сожитель Арины, Марат, хоть и грозивший ей при свидетелях, коими были Андрон и Зоя, придушить актрису не мог: он всю ночь провел в отделении и покинул его уже ближе к полудню следующего дня. К тому времени Дудина была давно мертва. Да и ключей от квартиры Арины у Марата больше уже не было, а весть о ее убийстве так сильно подействовала на него, по-своему ее все еще любившего, что у него случилась форменная истерика.

А больше подозреваемых-то и не было. Муссировались различные версии, утверждалось, что в столице уже давно орудует маньяк, убивающий молодых женщин и крайне театрально обставляющий место преступления, каждый раз по-разному, однако официального подтверждения этих слухов не было. Как не было, впрочем, и опровержения.

Говорили, что это дел рук не таинственного непойманного маньяка, своего рода столичного Джека Потрошителя, а бригады садистов. Дадаистов. Куртуазных маньеристов. Финансистов. Следаков-карьеристов. Чокнутых блогеров. Сектантов. Иллюминатов. Тамплиеров. Инопланетян. Рептилоидов. Моллюскоидов. Иностранных спецслужб. Спецслужб отечественных. Театральных завистников. Киношных поклонников. Пришельцев из параллельного мира. Жителей полой Земли. Многочисленных любовников. Жен многочисленных любовников. Детей жен многочисленных любовников. Любовников детей жен многочисленных любовников. Бывших мужей. Нынешних соседей. И даже гениального бородатого драматурга Стасика в смешной черной шапочке с красным помпоном, прокуковавшего двое суток в СИЗО и выпущенного без предъявлений обвинения и без извинений.

Или всех их, вместе взятых.

Смерть Арины мужа Зои хоть и напугала, но не особо задела.

– Господи, если бы мы там задержались, то и нам бы досталось! И кто только на такое способен?

Вот именно, кто?

Зоя проклинала себя и свой дар. Ну да, она знала заранее, что Арина умрет, но не смогла предотвратить этого.

Однажды ей удалось перехитрить старую с косой. Но в этот раз не вышло.

А она по наивности думала, что у нее получится…

Муж быстро забыл о происшествии, тем более дела Центра снова поглотили его. А вот Зоя никак не могла забыть того, что…

Что могла спасти Арину и, более того, была уверена, что спасла, но так и не сумела сделать этого.

И почему она могла унюхать смерть, в данном случае убийство, его металлическую нотку в тяжелом амбре прелых ландышей, но не могла почувствовать запах убийцы?

А кто сказал, что не могла? Ведь собаки же могут!

Быть знакомыми с важными чинами, которым в Центре Андрона Курилло поставили верный диагноз, оказалось весьма полезным: через неделю после убийства Зоя смогла побывать в квартире Арины, где еще шли следственные действия.

По ее просьбе Зою на полчаса оставили там одну – тот, кто помог ей сюда проникнуть, дал приказание своим людям выполнять любые требования Зои Игоревны.

Зоя медленно прошлась по гостиной, провела пальцами по белой софе, машинально отметив следы порезов. Тут развалился ревнивый самец Марат…

Слабый, еле заметный, аромат прелых ландышей с металлической ноткой в квартире все еще сохранился, но ведь ту, от которой он исходил, уже увезли.

Зоя прошла на кухню, где они пили чай и ели бутерброды с сыром – последнюю пищу в жизни Арины Дудиной. Оттуда она последовала в ванную, где обнаружили тело. Кровавые разводы на белой мраморной стене все еще были отчетливо видны, а под ногами валялось несколько скукоженных, почерневших солнышек-ромашек.

Зоя наклонилась, подняла одно и вдруг ощутила его.

Этот странный аромат, который шел от затоптанного ванного коврика.

Да, это был чей-то чужой запах, вернее, запах болезни. Тяжелый, лесной, с примесью гнилой воды и чего-то пугающего, но в то же время притягательного.

Встав на колени, она исследовала этот запах и потом, когда он отложился у нее в памяти, смогла отыскать его в разных местах квартиры.

Ну да, он был и в коридоре, и в спальне, и в зале. Это был чисто мужской аромат, и, закрыв глаза, Зоя нарисовала портрет, конечно, воображаемый: мужчина средних лет, не слишком молодой, но и далеко не старый. Лица его она, конечно же, по запаху определить не могла, но не сомневалась, что это не кровожадный монстр, а некто весьма приятный и располагающий к себе. Человек солидный, знающий себе цену и понимающий, что ему нужно.

Причем и Зоя в этом не сомневалась, это не был запах одного из многочисленных полицейских и следователей, побывавших на месте сенсационного убийства.

Это был запах убийцы.

Нет, даже не так: она все же не полицейская овчарка, чтобы искать человека по запаху, и в этом была вся суть. Это был аромат убийства. Или мысли об убийстве, которая заставляет тело выделять особые ферменты. Самого факта убийства, во время совершения которого убийца испускал запах.

Да, это была своего рода болезнь – заболевание, навязчивая мысль, реализовавшаяся в жуткое деяние.

Да, именно болезнь: этот человек был нездоров, не физически, а морально и, вполне вероятно, психически. Причем уже давно и безнадежно, не исключено, с самого рождения или, быть может, еще даже до рождения: еще в утробе матери у него сформировались все биологические предпосылки для того, чтобы, появившись на свет, стать монстром.

И он им стал. Нет, этот монстр не был буйным сумасшедшим, как, к примеру, тот навязчивый поклонник, он был обходителен, не исключено, обладал хорошим юмором, отличным вкусом и даже определенной душевной добротой. Не исключено, что многие его любили и уважали.

А это был монстр, в теле которого угнездилась страшная болезнь – тяга к убийствам. И именно это Зоя и сумела различить среди прочих запахов в квартире Арины Дудиной.

Покинув квартиру и оказавшись на улице, Зоя поняла: нет, идти по следу этого запаха она, конечно же, не в состоянии: никто не был в состоянии.

Запах давно уже развеялся на просторах многомиллионного мегаполиса, убийца покинул место преступления, вернувшись к своей повседневной жизни.

Он был где-то здесь, в городе. Или за его пределами. Но этот монстр совершил не одно убийство, как это мог бы сделать в припадке ярости ревнивый Марат, его тяга к убийствам требовала новых жертв.

Да, она теперь знала, как пахнет убийство – и как пах убийца. Но это ровным счетом ничего ей не давало.

В тот год Зоя отказалась от участия в олфакторных тренингах, хотя муж на этом настаивал. Однако после всего, что она пережила, она элементарно не могла снова вести себя, как будто все было в порядке. Но самое ужасное было в том, что все было в порядке.

Когда Зоя через несколько недель после убийства Арины потеряла в Центре, во время одной из консультаций, сознание, то Андрон перепугался так, что поставил на уши всех своих знакомых специалистов, уверенный, что Зое грозит смертельная опасность.

Все оказалось куда прозаичнее и радостнее: она была беременна.

Андрон был на седьмом небе от счастья – еще бы, он ведь станет отцом. К тому же отцом сына, как показало УЗИ, что наполняло его еще большим счастьем.

Зоя же, к своему ужасу и стыду, понимала, что расследование гибели Арины Дудиной ее занимало в данный момент куда больше, чем тот факт, что у нее будет ребенок. Может, с ней что-то не в порядке?

О том, что она ведет это самое расследование, Зоя Андрону не говорила – тот бы не понял, а узнав, явно не одобрил бы.

Он тотчас заявил, что им с сыном потребуется новый дом. Когда Зоя спросила, чем их нынешний, волшебный, не подходит, он заявил:

– Мой прелестный носик, ну нет, это же несерьезно! Для нас двоих этот особняк, быть может, и подходит, а вот для троих – решительно нет! К тому же нам потребуется так много всего нового – и детская площадка для нашего сына, и конюшня, ведь он станет великолепным наездником, и бассейн, ведь ребенок должен будет расти здоровым и спортивным!

Еще до появления на свет сына он уже был крайне горд тем, что станет отцом, и развил бешеную активность.

Зоя же, не желая расставаться с волшебным домом, попыталась сопротивляться, но ничего не вышло – как водится, аргументы мужа были весомее. Тот, заявив, что сам займется поиском их нового жилища, настоял на том, чтобы Зоя неукоснительно соблюдала рекомендации врача.

Что, однако, не означало, что она прекратила работу в Центре. Андрон же мечтал:

– А что, если наш сын унаследует твой дар? О, это было бы замечательно!

У Зои тогда даже вырвалось саркастическое замечание:

– Ну, тогда мы сможем работать в Центре на пару и обслуживать вдвое больше клиентов, ведь так?

Муж, обняв ее и нежно поцеловав, спросил:

– Мой прелестный носик, ну как ты могла подумать, что для меня это имеет хоть какое-то значение? И вообще, думаю, что на время беременности тебе надо прекратить работу в Центре.

Зоя ответила, что нет, она не прекратит. Поток страждущих отнюдь не уменьшился, только увеличился. Всем этим людям требовалась помощь, и она не могла просто так исчезнуть на много месяцев, бросив их на произвол судьбы.

И смерти.

Да, именно в этом и было дело: Зоя никак не смогла смириться с тем, что она в состоянии унюхать смерть, но далеко не во всех случаях может ее предотвратить.

Зачем ей тогда вообще этот ее дар?

Она помнила, как у нее забилось сердце, когда в списке новых клиентов вдруг увидела Сергея, сына сводной сестры своего отца. Той самой, у которой она жила сразу после приезда в Москву – и у сына которой, как она знала, должна была развиться болезнь Паркинсона.

Она и развилась.

Прошедшие годы сделали свое дело, и Зоя едва не расплакалась, когда со спины узрела Сергея, этого нестарого, в сущности, еще мужчину, однако уже ставшего заложником своего хронического заболевания, которое начало проявляться у него все сильнее и сильнее.

Точнее, унюхала.

Его жена, тогда не верившая ни единому ее слову, из уверенной в себе, вальяжной женщины превратилась в издерганную, рано состарившуюся особу.

Она со слезами бросилась к Зое, когда та вошла в Комнату Разговоров, и пролепетала:

– Ты была права, как ты была права! О, если бы я тогда послушалась тебя!

Зоя, обняв ее, поняла, что самое страшное в том, что это, в сущности, ничего бы не изменило.

Хорошо, что жена Сергея как-то не сопоставила то, что малоприятный вердикт о заболевании ее мужа вынесла тогда Зоя, а мэтром, который ставил диагнозы, был Андрон. Занятая своими семейными проблемами, она не увидела несоответствия, потому что ее занимало одно: попытка избавить мужа от страданий.

– Спасите его! – умоляла она. – Вылечите Сережу!

Эти слова Зоя слышала ежедневно и многократно. Но в этом-то и суть: ни спасти, ни вылечить она не могла.

Ни спасти от смерти.

Диагноз был ясен, Сергею требовалось лечение, и Зоя для себя решила, что непременно поможет ему, сделав так, чтобы он попал к лучшим специалистам и даже принял участие в качестве добровольца в испытании новой, многообещающей, терапии по лечению Паркинсона.

Но жене Сергея этого было мало.

– Твой муж ведь целитель, пусть он вылечит Сережу! Мы вам за это отдадим все, что ни пожелаете!

Она требовала от нее невозможного: побороть смерть.

Зоя понимала, что это невозможно. Она долго говорила с несчастной женщиной, чья жизнь пошла кувырком, а многочисленным планам не суждено было сбыться.

И понимала, что помочь ей она, увы, не в состоянии.

И та, и ее подросшая дочь-школьница, и сводная сестра отца возлагали на посещение Центра Андрона Курилло огромные надежды, а Зоя понимала: все они тщетны.

Но, понимая, что если скажет это, то окончательно добьет женщину, ответила:

– Мы что-то придумаем!

А затем, внимательно взглянув на жену Сергея, произнесла:

– И, думаю, что тебе, не откладывая, следует самой показаться врачу и пройти маммографию.

Того, что у женщины рак груди, пока в начальной и вполне излечимой стадии, она не сказала, предоставив эту нерадостную миссию Андрону.

В период беременности дар видоизменился: Зоя вдруг поняла, что начала чувствовать запахи отчетливее и острее. Работа в Центре утомляла ее быстрее прежнего, однако она каждый день ехала туда, не желая оставаться в их волшебном доме, который, как она знала, им все равно в ближайшее время придется покинуть.

Как и Андрон, занимавшийся поиском подходящей новой недвижимости, Зоя тоже развила бешеную активность, но совершенно в другом направлении.

Да, она спасала людей, да, она скоро должна была подарить жизнь новому человеку, но как же сделать так, чтобы справиться со смертью?

Нет, не с неизбежным, касающимся всех людей фактом кончины, этого-то она как раз и не страшилась, а с фактом вполне конкретным – со страданиями, которые она могла учуять, но которые не могла ни предотвратить, ни тем более облегчить.

Она не могла помочь ни Сергею, ни ставшей жертвой убийства Арине. Но Сергей был жив, а актриса мертва, и ей помочь уже ничто не могло.

Разве что Зоя найдет ее убийцу и предаст его правосудию… Но даже для этого ее дара было недостаточно.

Явно недостаточно.

И все же она сумела отыскать убийцу. И дело было так.

Она втайне от мужа встретилась с большим чином в силовом аппарате, жене которого в Центре поставили верный диагноз, спасший ее жизнь.

Выходило, что побеждать смерть она все же могла? Да, могла, но далеко не во всех случаях.

А в некоторых, как с Сергеем и Ариной, она изначально проигрывала.

Товарищ генерал крайне радушно встретил ее в своем просторном кабинете у самой двери и долго тряс руку, заявляя, что только благодаря Андрону Эдуардовичу «у моей Ниночки теперь все в полном порядке».

Затем, проводив ее к огромному полированному столу, сделался в одночасье серьезным и, предложив чаю, пододвинул к Зое папку.

– Того, о чем вы сейчас узнаете, официально не существует. Потому что было принято решение не давать этим делам хода. Зачем сеять панику, нагнетать обстановку? Тем более что ни в одном случае никаких указаний на того, кто стоит за всеми этим смертями, нет. Ну, очередной «висяк», что ж с того? Однако никакой серии убийств в Москве не существует, вы это поняли?

Зоя кивнула, и товарищ генерал открыл папку, вынул фотографии.

– Никто ничего на тормозах не спускает, просто зацепок действительно нет. Как и уверенности, что это – серийная цепочка и дело рук одного человека, точнее, нелюдя, однако, надо отдать ему должное, весьма изощренного и обладающего несомненной фантазией. Ну, началось все вот с этого…

Зоя взглянула на фотографию, которую он достал из папки, и поняла, что видит старательно инсценированную мизансцену.

– Кто-то приложил очень большие усилия, чтобы все выглядело, как на профессиональной фотографии. Ну, или на полотне художника. Или даже на театральной сцене.

– Как вы сказали? – переспросила Зоя, вздрагивая, и чин пояснил:

– Детали прорисованы более чем тщательно, он подумал о каждой мелочи, прекрасно зная, что тела найдут именно так. Это было первое и до сих пор последнее двойное убийство.

– Именно убийство? – спросила Зоя, и чин подтвердил:

– Да, именно убийство, сомнений быть не может. Не самоубийство, хотя все на это смахивает, и уж тем более не несчастный случай. Мужчина двадцати двух лет и девушка девятнадцати. Дети, в сущности, еще. Даже моя младшенькая старше вот этой несчастной…

Он кивнул на фото невероятной красоты девушки, облаченной в белый саван и покоящейся на своего рода задрапированном катафалке, – при этом ее руки лежали на рукояти кинжала, торчащего у нее прямо из сердца.

– Хоть и выглядит, как суицид, однако это убийство, эксперты в этом не сомневаются. Удар нанесен кем-то другим. Тем более вы попробуйте себя в сердце-то заколотить, такое только в сентиментальных романах возможно!

У Зои мелькнула какая-то мысль, впрочем, столь же быстро исчезнувшая.

Рядом с мертвой красавицей возлежал молодой человек, одетый по странной старинной моде, руки которого покоились на ногах девушки, словно он горестно обнимал ее.

– Ну, можно подумать, что мы имеем дело с расширенным суицидом: этот парень заколол ее, а потом, как установил эксперт, ввел себе смертельную инъекцию гремучей смеси разнообразных наркотиков. Но дело в том, что в квартире не было найдено ни шприца, ни остатков токсических веществ – значит, тот, кто это совершил, унес их с собой! Да и у обоих молодых людей в крови такая доза транквилизаторов, что ясно: они были без сознания, когда кто-то совершал с ними эти манипуляции, превращая место преступления в декорацию.

И снова Зоя поймала себя на мысли, что все это так похоже… Да на что, собственно?

Последовали другие фотографии.

– Никакой последовательности не видно, жертвами становились как мужчины, так и женщины, что для серийного маньяка, если мы уж имеем с таковым дело, скорее нетипично. Вторая из известных нам жертв вот эта, как мы ее назвали, женщина без головы.

У той, которая была изображена на фотографии, голова в самом деле была аккуратно отделена от туловища и покоилась у изголовья, а из груди торчал самый настоящий кол.

– Это убийство только со временем отнесли к данной странной цепочке, потому что вначале решили, будто имеем дело с деяниями сатанистов или кого-то подобного – еще бы, осиновый кол в груди, голова, отделенная от тела, а во рту, и это прямо кошмар какой-то, головка чеснока! Как будто кто-то боролся с вампирами, честное слово! И опять ни малейшей зацепки и никаких улик. По хронологии следующей жертвой стал он.

Последовала фотография мужчины, повешенного в платяном шкафу.

– Опять похоже на самоубийство, но нет, это убийство, поскольку, как и в предыдущих случаях, использованы сильные транквилизаторы, и все бесспорно указывает на то, что жертва в бессознательном состоянии была повешена, а не повесилась сама. Причем набор транквилизаторов тот же самый – убийца мог бы использовать иной, чтобы замести следы, но не стал делать этого, что свидетельствует о том, что это своего рода визитная карточка. Он хочет, чтобы все знали, что это его деяния… Ну а потом с гораздо меньшими временными промежутками, словно он вошел, так сказать, во вкус и убедился в своей полной безнаказанности, последовали вот эти смерти…

И он положил перед Зоей следующие фотографии.

– Молодая женщина, грудь которой была истыкана кинжалом, а тело накрыто какой-то старой простыней. И опять знакомый нам набор транквилизаторов. Вот еще одна жертва палача, причем в буквальном смысле, этой женщине кто-то отрубил голову и, что самое ужасное, оставил этот массивный топор на месте преступления! А сама жертва была облачена в старинное пышное платье и словно преклонила голову перед плахой. И третья молодая женщина, на этот раз в старомодном костюме пловчихи, висок которой размозжен старинным же, найденным на месте преступления, фотоаппаратом. Но умерла она не от этого, а оттого что ее, опять же находившуюся под воздействием транквилизаторов, кто-то утопил, по всей видимости, держа голову в наполненной водой ванне! Причем, и это самое ужасное, это вновь было двойное убийство: жертва была на четвертом месяце беременности!

Зоя автоматически прижала руки к своему животу. Прямо как и она сама!

– Да, это изверг, но мы часто имеем дело с такими. Однако все эти картинные убийства с переодеваниями жертв в принесенные убийцей наряды: спрашивается, для чего?

Зоя, глядя на эти фотографии, одновременно ужасные и завораживающие, понимала, что кто-то был просто в восторге от смерти, скрупулезно обставляя ее, превращая насильственную кончину жертв в некий ритуал, пышную картину, более того, спектакль.

Спектакль?

Она вдруг вспомнила, о чем подумала, когда увидела ту потрясающе красивую юную пару, с которой все и началось.

Ну да, спектакль!

Чувствуя, что ее подташнивает и голова начала кружиться, Зоя поняла: все эти фото с мест убийств явно не самое подходящее зрелище для беременной, но ведь она должна попытаться…

Должна попытаться остановить смерть.

Товарищ генерал тем временем продолжал:

– Затем пожилой мужчина, за столом, в каком-то холщовом балахоне, опять же убит при помощи инъекции, а изо рта у него торчали страницы книги, туда кем-то старательно запихнутые.

– А какой книги? – произнесла, лихорадочно соображая, Зоя.

– Какой книги? Сейчас посмотрю. Это где-то было… Какой-то античный философ, только вот какой…

И еще до того как генерал, листая досье, что-то произнес, Зоя медленно проронила:

– Случайно не «Поэтика» Аристотеля? Причем в оригинале, на древнегреческом?

Товарищ генерал, уставившись на нее, произнес:

– Ну а вы откуда знаете? Об этой детали никто, кроме узкого круга из следственных органов, не знал!

Посмотрев на него, Зоя ответила:

– Так, просто предположила. Но не смотрите на меня так, я этого несчастного не убивала. Это все?

Товарищ генерал, смерив ее оценивающим взглядом, выложил три последние фотографии:

– Вот эти две интересны, они были убиты в одну и ту же ночь. Кто-то потрудился, так сказать на славу. У одной жертвы, что в измятой старинной одежде, многочисленные травмы, как будто она под машину попала, хотя нашли ее в своей квартире. А в руке зажат билет на поезд!

– А на какой? – спросила Зоя и сама же предположила:

– Случайно не из Питера в Москву?

Товарищ генерал вздрогнул и подозрительно уставился на нее:

– Вы опять в курсе? Откуда у вас такая информация? Что вы еще знаете об этом?

– Поверьте, ничего, но рискну предположить, что это билет отнюдь не на «Сапсан». Билет ведь старинный?

Тот медленно кивнул.

– Да, это так. Думали, это выведет к убийце, но билет был не подлинный, конечно, а искусная цветная копия билета из поезда Санкт-Петербург – Москва примерно семидесятых-восьмидесятых годов девятнадцатого века!

– Первый класс? – снова спросила Зоя с бьющимся сердцем. Ну да, это должен быть только первый класс… Это мог быть только первый класс.

Ее собеседник странно усмехнулся:

– Вы и об этом в курсе? Занятненько…

Он замолчал, а Зоя произнесла:

– Я сейчас вам все объясню. Просто… У меня возникла кое-какая идея, весьма странная. Но, быть может, вы расскажете о второй жертве той же ночи?

Товарищ генерал, кашлянув, сказал:

– Это снова женщина, опять же в старинных нарядах, лежащая в постели и отравленная – кто-то, сделав опять же инъекцию транквилизаторов, при помощи желудочного зонда ввел ей яд, от которого она и скончалась.

Он хитро посмотрел на Зою и спросил:

– Может, вы скажете, каким именно ядом ее отравили?

Зоя, вздохнув, сказала:

– Этого, конечно, я не знаю, хотя, вижу, вы мне уже не верите, но… мышьяк?

Мужчина, усмехаясь, заявил:

– Он самый! Вы точно не хотите ничего сказать?

Зоя, закрывая глаза, ответила:

– Хочу. Но признания, не бойтесь, делать не буду. Я не убийца, с ним не знакома и понятия не имею, кто это. Но, думаю, я поняла, по какой схеме он убивает.

– Очень, очень интересно! Причем это не сарказм, я в самом деле весь в нетерпении. Ну так в чем дело?

Зоя произнесла:

– Это все, жертв больше не было?

– Думаю, это вам лучше знать. Но, собственно, только еще одна. Это Арина Дудина, которую вы, кстати, последняя видели живой – в ванне с ромашками и какой-то травой…

Зоя, закрыв глаза и вспоминая, произнесла:

– А что за трава была, это не установили?

И услышала смешок высокого чина:

– Ну отчего же, люди у нас работают добросовестно, тем более по вновь задействованным транквилизаторам и особой театральности стало уже понятно, что мы имеем дело с тем же убийцей. Поэтому отработана была каждая деталь, в том числе и то, что плавало вместе с ромашками в ванне. Но, не исключаю, вы нам поможете?

Она открыла глаза и увидела, что у высокого чина глаза едва на лоб не полезли.

– Думаю, что помимо ромашек в ванне были крапива и лютики, купава и цветы с красным хохолком, так ведь?

Тот, уставившись на нее, выдавил из себя:

– Ну да! Вот у меня перечень, составленный экспертом, доцентом Тимирязевской академии, которого задействовали для идентификации плававших в ванне растений, ведь, не исключено, что там были и наркотикосодержащие. Читаю по списку: крапива двудомная, лютик ползучий, купальница европейская и ятрышник пурпурный, в самом деле, с красной окантовкой, как вы и сказали. Откуда вы знаете? Не говорите, что случайно предположили, не поверю, такого никто случайно предположить не может, это надо знать! Так откуда?

Зоя, закрывая глаза, продекламировала:

Над речкой ива свесила седую Листву в поток. Сюда она пришла Гирлянды плесть из лютика, крапивы, Купав и цвета с красным хохолком, Который пастухи зовут так грубо, А девушки – ногтями мертвеца. Ей травами увить хотелось иву, Взялась за сук, а он и подломись, И, как была, с копной цветных трофеев, Она в поток обрушилась. Сперва Ее держало платье, раздуваясь, И, как русалку, поверху несло. Она из старых песен что-то пела, Как бы не ведая своей беды Или как существо речной породы. Но долго это длиться не могло, И вымокшее платье потащило Ее от песен старины на дно, В муть смерти.

– Ого, как поэтично, вы это сами сочинили? – произнес явно озадаченный товарищ генерал, и Зоя вздохнула. Ну да, уровень образования у столпов государства оставлял желать далеко лучшего.

– Нет, не я, а Вильям наш Шекспир. Точнее, Шекспир в переводе Бориса Пастернака. Это сцена смерти Офелии.

Той самой Офелии, которую в пьесе гениального драматурга Стасика играла тогда, в последний вечер своей жизни, актриса Арина Дудина. Причем цитаты в пьесе были именно в переводе Пастернака, а не других переводчиков, где фигурировали несколько иные цветы в венке смерти Офелии.

– А Пастернак откуда был в курсе? – подозрительно спросил товарищ генерал, и Зоя вздохнула.

– Ну, ответить на этот вопрос Борис Леонидович, увы, уже давно не может, но, думаю, он прочел это в подлиннике «Гамлета». А откуда это Шекспир, умерший примерно полтысячи лет назад, знал, я вам и вовсе сказать не могу!

Товарищ генерал, таращась на нее, заявил:

– Вы меня разыгрываете или как?

Зоя, разложив перед собой фотографии всех жертв, сказала:

– Не я, а убийца. Странно, что это до сих пор не бросилось в глаза.

Ну да, те, кто вел следственные мероприятия, вряд ли были такими уж знатоками шедевров мировой литературы.

– Вот смотрите, первые жертвы, заколотая девушка и отравленный молодой человек, это ведь Ромео и Джульетта: в склепе Ромео, не ведая, что его любимая не умерла, а всего лишь погрузилась в похожий на смерть сон, принимает яд, а та, придя в себя и обнаружив Ромео мертвым, в отчаянии закалывает себя…

Зоя помнила, что всегда думала над тем, что подожди Ромео еще минуту-другую и поведай в рифме о своей печали подольше и с пафосом, то увидел бы приходящую в себя Джульетту, и самая известная пара любовников мировой литературы осталась бы в живых.

Но Шекспир задумал иначе, поэтому обоим пришлось умереть.

А кто-то решил перенести эту сцену в жизнь, точнее, в смерть.

Зоя тем временем объясняла:

– Похожая на жертву сатанистов девушка с отрубленной головой, во рту которой торчала головка чеснока, и осиновым колом в груди – это, конечно же, «Дракула» Брэма Стокера. Там от подруги главной героини, кажется, Люси, ставшей вампиром, таким вот незатейливым образом избавляются охотники под руководством Ван Хельсинга, прежде чем изничтожить самого повелителя кровососов.

Товарищ генерал, вначале явно воспринимавший ее слова со скепсисом, заметно оживившись, произнес:

– А ведь точно, я книгу не читал, но фильм видел!

Ну, значит, неправа она была относительно уровня образованности сильных мира сего.

– Мужчина, повешенный в платяном шкафу, это, не сомневаюсь, гражданин кантона Ури, как именовал его Достоевский, то есть Николай Всеволодович Ставрогин, покончивший таким вот образом с собой в финале «Бесов».

Тут товарищ генерал и вовсе оживился, заявив:

– О, а это я в юности читал и теперь припоминаю А ведь точно Ставрогин!

Зоя, понимая, что на верном пути, продолжила:

– Ну а женщина у плахи с отрубленной топором головой. Вы ведь должны это знать, это читали и видели буквально все!

Товарищ генерал, морща лоб, явно пытался сообразить, но у него это выходило плохо.

Зоя помогла ему:

– У нее, случайно, на плече татуировки не было? Ну, или нанесенного после смерти рисунка?

Тот, сверившись с досье, изрек:

– А ведь, черт побери, была! Нет, убийца ничего не пририсовал, татуировка была уже достаточно старая…

И, взглянув на Зою, спросил:

– И вы, конечно, в курсе, что за татуировка это была?

– Думаю, да. Флёр-де-лис. Так называемая королевская лилия.

Товарищ генерал пододвинул ей увеличенную фотографию плеча жертвы, и Зоя убедилась: так и есть. Правда, те, кто не в курсе, распознать в этом королевскую лилию вряд ли могли, просто сочтя это искусным мотивом.

И не сведя воедино все нити.

Зоя заметила:

– Не исключено, что он, то есть убийца, выбрал жертву именно по факту наличия нужной татуировки. Если бы он сам ее нанес после смерти или приклеил на плечо, скажем, переводную картину, это было бы слишком грубо и очевидно. А он, этот наш убийца, эстет!

И она вспомнила тот запах, на который наткнулась в квартире Арины – запах убийцы. И запах убийства.

Товарищ генерал так и не мог сообразить, и Зоя помогла ему, напев: «Пора-пора-порадуемся на своем веку красавице и кубку, счастливому клинку. Пока-пока-покачивая перьями на шляпах, судьбе не раз шепнем мерси боку!»

Тот, прозревая, заявил:

– Это же Боярский пел в «Трех мушкетерах»!

И тут сам выпалил:

– Ну точно, это же Миледи, которой в конце отрубили голову. И у нее еще было клеймо на плече, как у бывшей каторжницы!

Зоя, радуясь его открытию, подтвердила:

– Ну да, а клеймо в виде королевского герба, то есть флёр-де-лиса, то есть как раз вот такое, только не татуировка, конечно, а отметина каленым железом. Бедняжка леди де Винтер!

– Кто? – уставился на нее чин, и Зоя еле сдержала вздох: то, что Миледи была этой самой леди де Винтер, обладая также и прочими преступными псевдонимами, генералу было невдомек.

Вместо этого она продолжила:

– Женщина с истыканной ножом грудью, накрытая простыней, – это, конечно, опять Достоевский, только уже Настасья Филипповна из «Идиота». А вот беременная, голова которой была размозжена фотоаппаратом, а она сама утоплена…

Зоя снова взялась за живот, в котором сидел ее ребенок, и вдруг ощутила, что рада, крайне рада, что станет матерью – и как это она могла раньше в этом сомневаться?

– Это Роберта Олден из «Американской трагедии» Теодора Драйзера. Работница на фабрике, забеременевшая от главного героя, что мешало ему жениться на юной богачке, и поэтому обреченная на смерть. Этот молодчик во время прогулки на лодке по озеру долбанул ее по голове фотоаппаратом, а когда лодка перевернулась, то несчастная утонула – вместе с их неродившимся малышом.

– Таких расстреливать надо! – заявил гневно товарищ генерал, и Зоя, вообще-то противница смертной казни, успокоила его:

– Его казнили на электрическом стуле.

Ее собеседник, явно удовлетворенный подобным финалом незадачливого убийцы, спросил:

– А что с этим мужичком со страницами книги во рту? «Поэтика» Аристотеля – это что, тоже кто-то написал?

Зоя не стала отрицать очевидного литературного факта.

– «Поэтику» написал сам Аристотель, причем в двух томах. Второй затерялся еще в Античности, но именно вокруг него строится интрига в «Имени розы» Умберто Эко. Если не читали, то средневековый триллер с Шоном Коннери ведь видели?

Товарищ генерал припомнил:

– А, это где там в монастыре всех убивали?

– Ну да, хотя не убивали, а люди сами умирали, потому что читали запретную книгу, страницы которой были намеренно пропитаны ядом, и, разлепляя их, смачивали палец во рту, тем самым самоотравляясь. И в той мере, в какой они жаждали вкусить запретный литературный плод, они убивали сами себя.

– Никогда не сую пальцы в рот, разлепляя страницы книг! – заметил торжествующе товарищ генерал. – Я бы в монастыре на эту уловку не попался.

Зоя не стала ему объяснять, что это не уловка, а часть писательской фабулы, и собеседник поинтересовался:

– А что за книга-то была такая, ради которой все умирали? Какие-то запретные знания типа колдовства или жуткая запрещенная порнография? А, понял, еще хуже, поэтому читать никому не давали и за прочтение убивали: средневековая аннотация к «оранжевым» революциям?

Зоя подтвердила:

– Ну, что-то в этом роде. А если быть точнее, то трактат великого грека, посвященный теории драмы. Ну да, все дело в театре!

Товарищ генерал, взглянув на нее, подтвердил:

– Ну да, это так. Связи между жертвами не было, они частично были знакомы, частично нет, однако все в той или иной мере относились к театральной и киношной тусовке Москвы. Думаете, убийца тоже оттуда?

Зоя склонила голову:

– Ответа я не знаю, но думаю, что странным образом нет. Убийца воссоздает известные в мировой литературе сцены смерти, воплощая выдумку в реальность.

В смерть.

– А почему нет? Это же логично! Тогда мы какого-то писаку, помнится, в оборот взяли, жалко, что только прижать к ногтю не смогли…

Товарищ генерал с явным сожалением вздохнул, а Зоя поняла, что он имеет в виду бородатого бедолагу, гениального драматурга Стасика в черной шапочке с красным помпоном, из которого тогда упорно пытались сделать козла отпущения, но, к счастью, не вышло.

– Да, это логично, но уж слишком логично. Все так выпукло, театрально и декоративно, что похоже, будто кто-то стремится устроить кровавый театр, но при этом о реальном театре представления не имеет и пытается это то ли компенсировать, то ли наверстать.

– Ну, вы загнули! Не люблю я всю эту излишнюю психологию. Думаю, нам того бородатого автора надо получше прищучить. Это точно он!

Зоя горячо возразила:

– Уверена, что нет.

И не без дрожи посмотрела на две последние фотографии, чувствуя, что ее колотит, – и не без причины.

Товарищ генерал, придвинув снимки к себе и надев очки, принялся их рассматривать, морща лоб.

– Хочу сам додуматься, хотя книги, признаюсь, не мое. Вот сериалы про ментов – это да, хотя там тоже много всякой лабуды накручено, а все эти заумные книжки – от них только в головах опасный винегрет и в итоге на улицах буза.

Тактично не возражая ему, Зоя ждала его вердикта.

Тот, явно тужась от интеллектуальных усилий, вдруг выпалил:

– Железнодорожный билет! Ну да, точно, это же Анна Каренина, ведь так?

Зоя, кивнув, ответила:

– Я тоже так думаю. Кто-то решил инсценировать смерть Анны Аркадьевны, поэтому и рваные раны, и гематомы, и многочисленные травмы – как будто она под машину попала, как вы сказали. Ну, или под поезд.

Сияя, товарищ генерал был явно доволен своими литературно-дедуктивными способностями.

– А вот вторая жертва той же ночи, эта тетка, отравленная мышьяком! Тоже из Толстого? Там Каренина перед тем, как под поезд прыгнуть, случайно мышьяком травиться не пробовала?

Зоя отрицательно качнула головой.

– Точно нет? Ну, тогда Достоевский?

Опять мимо.

– Ну, или Шекспир! Ну да, точно, Шекспир! Что он там еще написал? «Король Лир»? А, помню, там отца Гамлета отравили – мышьяком ведь?

– Полынью, влитой в ухо спящему. Но не думаю, что от этого можно умереть, причем моментально. Скорее проснуться и отдубасить родного брата, который желает избавиться от тебя, чтобы занять трон.

Товарищ генерал задал резонный вопрос:

– Что ж это великий Шекспир с ядами так лоханулся? Знай он о «новичке»…

Он захохотал, явно довольный своей более чем сомнительной шуткой.

Зоя не стала объяснять, что дело не в яде и его эффективности, о которой Шекспир, вероятно, представление имел весьма туманное, а в сюжетном целеполагании.

– Так если не Шекспир, то кто?

Зоя медленно произнесла:

– Мадам Бовари из одноименного роман Густава Флобера. Она в финале травится из-за несчастной любви и связанных с этим жизненных проблем мышьяком и мучительно умирает…

– Идиотка! – прокомментировал товарищ генерал. – Чего из-за любви травиться? Точно идиотка, причем стопроцентная!

Не желая с ним спорить, Зоя думала тем временем о другом. Анна Каренина и Эмма Бовари – именно о них она вела тогда речь с Добриком, отговаривая его от самоубийства.

Никто свидетелем их беседы не был, и Добрик, в этом она не сомневалась, никому о ее содержании не рассказывал, да и сам он, юноша не особо начитанный, вряд ли запомнил литературных героинь, которых тогда упомянула Зоя.

Нет, Добрик к этому причастен, конечно же, не был, но все же кошмарно, что маньяк выбрал в том числе и этих двух литературных дам, чтобы осуществить свои злодеяния – причем в одну ночь, подчеркивая, как и она сама тогда при разговоре с подростком, их взаимосвязь.

Хотя бы на уровне смерти.

Да, именно это наверняка и привлекло безымянного убийцу, лица которого Зоя не видела, хотя психологический портрет его вырисовывался все более отчетливо. Начитан. Образован. С претензиями на интеллектуальность. Явно свой в театральной и киношной среде, но, вероятно, все же к ней не относится. Любит мелодраму и дешевый пафос. Жесток. Последователен. Крайне хитер. И абсолютно безжалостен.

Прямо московский доктор Ганнибал Лектер какой-то получается!

Случайность, не более того. Тот, кого интересовала тема смерти в мировой литературе, не мог пройти мимо Анны Карениной и мадам Бовари.

Или не случайность – и тот, кто слышал ее конфиденциальный разговор с Добриком, принял это как руководство к действию?

Нет, чушь, ее никто не мог слышать, свидетелей не было.

Все же был: смерть. Та самая, у которой она вырвала Добрика, хотя та забрала Арину и всех остальных.

И которую она не может победить, несмотря на свой дар.

Ее враг – сама смерть? Уж слишком эзотерично и даже истерично. Смерть, явившаяся в этот мир, чтобы сеять саму себя: сюжет для дешевого романа ужасов.

Ну, или чтобы влюбиться: тогда для фильма с молодым Брэдом Питтом.

И все же верно, ее враг – это смерть в человеческом обличье.

Тот неизвестный хитрый, любящий театральность убийца, который отнимал жизни ранее и явно готов продолжать это делать и далее, если она его не остановит.

Знать бы только, кто он. Или хотя бы унюхать…

Все это время ее отвлекал легкий запах, который шел от товарища генерала, и Зоя посмотрела на того.

Товарищ генерал тем временем, торжествуя, заявил:

– Мы с вами разгадали загадку, которая нашим следакам была не по зубам.

Зоя, не желая, чтобы ее втягивали в официальное расследование, заявила:

– Нет, это вы разгадали, я только вам незначительно помогла. А так это все исключительно ваша заслуга!

Приосанившись и явно не сомневаясь в ее словах, товарищ генерал заявил:

– Ну, спасибо на добром слове! Думаю, мое начальство будет потрясено, когда я поставлю его в известность об этой небывалой литературной версии серийных убийств.

Он уже явно предвкушал не только сиятельную похвалу, но и новое звание и, не исключено даже, орден.

– Да, надо искать среди всех этих театралов и киношников – подозрительная, распущенная, бузотерская публика. Среди них и маньяки наверняка водятся. Там сплошной Содом и Гоморра да Инстаграм с ТикТоком!

Зоя поняла, что переубедить товарища генерала, который в ближайшее время станет еще более высоким, невозможно. Лишь бы гениального драматурга Стасика в покое оставил.

– А зацепок никаких? – спросила она без особой надежды, и товарищ генерал подтвердил:

– Вот именно, что никаких. Хотя это само по себе тоже своего рода зацепка. Тела находили в запертых квартирах и один раз – в загородном доме. Никаких следов взлома или незаконного проникновения. Значит, жертвы сами его впустили, следовательно, убийца был для них свой!

Понимая, что бедолаге Стасику, похоже, не избежать повторной нервотрепки, Зоя подумала, что проникать в закрытые квартиры и дома и покидать их, не оставляя следов, мог идеальный убийца.

Смерть.

Но нет, ей был нужен конкретный человек, и она даже знала теперь, как он пах. И не сомневалась, что, снова натолкнувшись на этот запах, ни с чем его не спутает. Беда была в том, что она его больше нигде не слышала.

И в этот момент ее больше беспокоил другой аромат.

Поблагодарив товарища генерала, который был явно крайне доволен результатами их беседы, Зоя на прощание сказала:

– И еще, Андрон Эдуардович просил вам передать, чтобы вы заглянули к дерматологу, а лучше сразу к онкодерматологу.

Бравый товарищ генерал побледнел, а Зоя, прикрываясь именем мужа, продолжила:

– К дерматологу раз в год или хотя бы на комплексное обследование, конечно, не ходите? На предмет кожных новообразований, как понимаю, не проверяетесь? А летом гуляете по своей даче без майки и кепки и кремом от загара, естественно, не пользуетесь?

Товарищ генерал, судорожно сглотнув, прохрипел:

– Это все бабские штучки-дрючки, зачем мне к косметологу или кремом натираться?

– Не к косметологу на маски, а к дерматологу, чтобы он ваши родинки по всему телу осматривал. И вовремя обнаружил черные родинки-точки, из которых со временем вполне может развиться злокачественная меланома, то есть рак кожи.

Бесстрашный товарищ генерал побледнел еще сильнее.

– Опасны именно крошечные, еле заметные, полностью черные, а не большие, оттопыренные, часто уродливые. Эти-то как раз в массе своей безобидные. Смертность при запущенной злокачественной меланоме 96 %, что не очень-то обнадеживающе. Но нет причин для паники, развивается она долго, зачастую десятилетиями. Так что важно регулярно проверяться, чего вы, увы, никогда не делали. Теперь, не оттягивая, загляните. Может, и обнаружится что-то, но, не исключено, еще не давшее метастаз. Курс лечения потребуется, но не такой объемный, как при метастазированой форме. Вы поняли?

Именно это она унюхала, только перешагнув порог кабинета, и, жалея, что смазала товарищу генералу триумф, который тот предвкушал, мысленно уже презентуя сиятельному начальству версию о литературной подоплеке убийств, понимала, что не может не сказать этого.

Товарищ генерал долго-долго тряс ее руку, заверяя, что прямо сегодня посетит онкодерматолога. Зоя понимала, что еще одного вырвала у смерти.

Так, как будто между ними возникла фантасмагоричная гонка: она пыталась спасти, а смерть – забрать.

И хотя в ближне– и среднесрочной перспективе побеждала Зоя, в долгосрочной всегда выигрывала смерть.

Да, именно всегда.

Однако если и так, то Зоя не намеревалась сдаваться и отказываться от своего личного расследования, желая отыскать того, кто убил Арину и многих других – и наверняка готовится убивать еще и еще, инсценируя гибель персонажей мировой классической литературы.

И Зоя была настроена решительно: она не прекратит, пока не найдет его. И не остановит.

Ее занимал теперь один-единственный вопрос: как поведет тогда себя смерть?

И чем та ей отплатит?

Сын, появившийся на свет в году пятом, был здоровым, крепким, красивым мальчиком, очень похожим на отца, который, взяв его впервые на руки, даже расплакался.

Кажется, Зоя до той поры ни разу не видела мужа плачущим, даже тогда, в день их знакомства, когда умер его отчим-профессор.

Она намеренно не задавалась вопросом, как они назовут сына. У Андрона была масса вариантов, и все он в итоге отверг. А за день до рождения ребенка, положив голову на живот жены, спросил:

– А ты как хочешь назвать нашего наследника?

– В честь отца? Твоего или моего?

Андрон вздохнул, и Зоя поняла, что этот вариант ему не по душе.

Да и ей, хотя она любила отца, тоже.

– А что, если мы назовем его… Антоном? – предложила она с замиранием сердца.

Андрон, посмотрев на нее, задумался.

– Отец Андрон, сын Антон, не слишком ли похоже?

И ее первый любимый человек, который сел в автомобиль и не доехал.

Однако, поразмыслив, Андрон заявил:

– Антон Андронович Курилло – в этом что-то есть! Почему бы и нет, мой прелестный носик, почему бы и нет?

Так на свет появился маленький Антоша.

Из клиники, где он родился, они вернулись не в их волшебный дом, а в новый особняк не на Рублевке, который купил и обставил муж. Тот все делал вид, что еще выбирает, потому как нет ничего подходящего, а сам, хитрюга, уже давно все приобрел, желая сделать жене сюрприз.

Зоя, прижимая к себе сопящего Антошу, с замиранием сердца прошла в их новый дом.

Всю дорогу из Москвы в их новое загородное обиталище она опасалась того, что оно ей не понравится. Что это окажется стандартный дворец столичных миллионеров. Что все будет пресно, пошло и пышно.

В дом она влюбилась, как только они подъехали к воротам – ну да, у их новой резиденции были даже свои ворота.

И пусть это был не тот волшебный дом, в котором они обитали прежде, он стал их новым волшебным домом: просторный, полный света, смеха и радости.

Андрон, явно волнуясь и одновременно гордясь тем, что показывал, провел экскурсию:

– Вот здесь комната Антоши, правда, прелестно?

Было и правда прелестно, хотя и забито игрушками, которые младенцу были еще не нужны, но ведь новоиспеченный папаша хотел как лучше.

Да и дети растут быстро. Причем, вопреки расхожему мнению, не только чужие, но и собственные.

– А вот это наша спальня!

Во вкусе мужу, что ни говори, отказать было нельзя.

Как и в его сексуальных фантазиях, иначе бы зачем он выбрал такое ложе и такие зеркала на потолке.

Андрон же вихрем вел их по новому жилищу.

– Тут твой кабинет, тут вот мой. Комната для гостей, еще одна комната для гостей и еще одна…

Зоя улыбнулась, поправляя на головке сына крошечную шапочку: черную, с красным помпоном, подарок гениального драматурга Стасика, с которым она поддерживала добрые отношения со времен…

Со времен их знакомств за считаные часы до убийства Арины.

– Как вижу, у нас планируется много гостей.

– Ну а как же! И не забывай, ведь комнату для гостей всегда можно переоборудовать в новую детскую. Ведь у Антоши появятся еще братишки и сестренки!

Склонившись над спящим сыном, он поцеловал его в лоб, и Зоя отметила, с какой нежностью и любовью Андрон сделал это.

– Гм, об этом мы можем подумать на досуге.

Муж со смехом заявил, увлекая их вниз:

– Ну да, и лучше всего в нашей спальне, мой прелестный носик. А вот тут у меня сюрприз!

В северном крыле располагалась лаборатория – олфакторная лаборатория, ее собственная, поражавшая обилием приборов и технических устройств.

– Теперь ты сама можешь тут творить все, что хочешь! И не надо никуда ехать! – заявил он и, снова целуя сына, заявил:

– О, он повел носиком, ты видела? Нет, ты видела?

Малыш во сне чихнул.

Зоя с улыбкой ответила:

– И пальчиками пошевелил, и ушком дернул.

Андрон возбужденно заявил:

– Только об олфакторной лаборатории речь завели, он повел носиком и чихнул. Это ли не знак! Он наверняка унаследовал твой дар!

Выходя из лаборатории, которая была гордостью мужа, но на нее саму произвела тягостное впечатление, Зоя ответила:

– Надеюсь, Дроник, что нет.

Она действительно искренне на это надеялась.

Андрон озабоченно спросил:

– Ты расстроена, мой прелестный носик? Я что-то не так сделал?

Муж был явно в панике, и Зоя успокоила его:

– Спасибо за лабораторию, она нам пригодится, можешь не сомневаться. Но я не хочу, чтобы наш сын имел ко всему этому какое-то отношение!

Взяв ее под руку и проводя в сад, муж ответил:

– Ты ведь тоже не хотела, но оно просто случилось. Может, и у него точно так же. Да и подумай о перспективах Центра и о будущем нашего сына. Без дара Центр можно будет закрыть прямо на следующий день.

Сад был великолепен, но Зоя даже не заметила этого.

– Речь не о твоем Центре, а о нашем сыне. Я не желаю ему такой судьбы, как у меня, и приложу все усилия, чтобы он занялся тем, к чему лежит его сердце, а не… а не нос!

Андрон горячо заявил:

– Но если Центр закроется, то как в будущем будем жить мы и наш сын? Источника доходов больше не будет! Конечно, у нас есть резервы, причем более чем солидные, даже, надо сказать, гораздо более чем солидные, но…

Зоя заявила:

– Вот и отлично! И мы, и наш сын, и его дети, и дети его детей всем обеспечены. А Центр все равно рано или поздно закроется.

Не позднее, чем она перестанет работать там.

Муж растерянно произнес:

– Ты хочешь прекратить там работать? Но почему? Конечно, ты трудишься как пчелка, я не могу тебя неволить, но мы помогаем людям, мы заботимся о нашем сыне…

Тот снова чихнул, и Андрон заявил:

– Господи, у него простуда! Надо срочно к врачу! Нет. Вызовем прямо сюда. Нужно как можно скорее…

Видя, что муж находится на грани нервного срыва, Зоя подошла к нему, провела рукой по его щеке и, поцеловав, примирительным тоном заявила:

– Большое спасибо тебе за наш новый дом. И за все, что ты сделал, чтобы преподнести нам с Антошей этот чудный сюрприз. Я очень-очень рада!

Она в самом деле была рада, хотя, наверное, все же и не очень-очень.

Но Андрону это было знать вовсе не обязательно.

– Мы будем тут счастливы. Точнее, мы уже счастливы, и нам не надо изобретать проблемы на пустом месте. Конечно, я буду по-прежнему работать в Центре. Разумеется, мы не прекратим помогать людям. Само собой, мы станем зарабатывать деньги. Когда-то это завершится, как все на свете, но до этого еще далеко, и причин для беспокойства нет.

Андрон, расслабившись, заявил:

– Мой прелестный носик, как я рад слышать разумные речи. Да, понимаю, что ничто не вечно, и у нас в запасе бездна времени, но я уже озаботился поиском альтернатив.

Он что, ищет ей замену или преемницу?

Андрон, продолжая вести экскурсию, бросал направо и налево:

– Тут вот детская площадка. Здесь конюшня, правда, пока без рысаков для нашего Антоши, но они рано или поздно появятся. Там вот крытый бассейн, а здесь спуск к реке и наш собственный причал. Яхты пока нет, но, поверь, я уже работаю над этим вопросом…

Взяв его за руку, Зоя требовательно произнесла:

– О каких альтернативах ты ведешь речь? Об альтернативе… мне?

Андрон, рассмеявшись, поцеловал ее, затем сына, а потом вновь Зою.

– Ну как ты могла такое подумать, мой прелестный носик! Просто мы живем в век цифровых технологий, всеобщей компьютеризации и искусственного интеллекта. А кто сказал что нельзя создать искусственный нос? Да, различные обонятельные сенсоры уже есть, причем весьма навороченные, но я списался кое с какими умными ребятами из Кремниевой долины, кстати, нашими, и моя цель – разработать и в ближайшие десять лет создать цифровой аналог твоего дара!

Подумав, он вздохнул:

– Хорошо, не десять, а двенадцать, будем реалистами.

– Ты хочешь заменить меня суперкомпьютером или приложением на смартфоне?

Зоя не была обижена, скорее, заинтригована. Если такое будет иметь место, то она…

То она перестанет быть рабой своего дара.

– Мой прелестный носик, тебя никто и никогда не может заменить, но представь, если мы с ребятами разработаем и запатентуем электронный сенсор, который сможет по запаху распознавать болезни! Пусть не все, пусть какие-то определенные. Со временем можно будет добавлять новые и новые. И любой и каждый, дыхнув, скажем, в особую трубочку, получит через десять минут свой диагноз! Это же будет так круто!

Да, это было круто, хотя и звучало пока фантастически. Но что не звучало так десять, сто, тысячу лет назад?

– Это сделает нас богаче «Гугла» и «Фейсбука», вместе взятых, мой прелестный носик! Мы только в самом начале пути, и нам потребуется твоя помощь, потому что мы попытаемся скопировать и оцифровать твой дар. Ты ведь согласна?

Зоя, посмотрев на собственную пристань, у которой скоро должна была возникнуть их яхта, произнесла:

– Поэтому и новый дом, чтобы подальше от глаз ненужных свидетелей и конкурентов? И собственная олфакторная лаборатория, обставленная самой крутой на данный момент техникой? И комнаты для гостей в таком количестве – их ведь у нас будет теперь много, всех этих бородатых программистов или безбородых ученых, для которых я стану подопытным кроликом?

Ее голос сорвался. Ну да, Андрон остался Андроном – в первую очередь думает о бизнесе.

А она и была его бизнесом.

Муж, положив Зое руки на плечи и глядя ей в глаза, проворковал:

– Неужели ты против? Разве это такая идиотская идея? Такое изобретение не просто спасет миллионы, да что там, миллиарды человеческих жизней, но и произведет подлинный переворот в медицине. И все благодаря тебе, мой прелестный носик.

И ее дару, который она ненавидела.

– Это полностью изменит жизнь людей. Разве ты не хочешь стать частью этого? И подумай об Антоше и его будущем: он сможет унаследовать от нас настоящую мировую империю!

Планы у мужа были грандиозные, однако, зная его, Зоя понимала, что отнюдь не несбыточные.

И через десять, двенадцать, пятнадцать или даже двадцать лет все то, о чем он вещает, воплотится в жизнь.

И тем самым они смогут победить смерть, хотя бы частично и на какое-то время.

– Так ты согласна помогать нам? – спросил он ее со своей умопомрачительной улыбкой и поцеловал. – Ради меня, ради нас, ради нашего Антоши?

Зоя поняла, что как и тогда, когда он убедил ее работать на Центр, муж сумел взять верх. И убедить ее. И сделать частью своего гигантского амбициозного плана.

Но разве у нее был выход? Неужели она смогла сказать нет?

Вдруг почувствовав себя уставшей, Зоя обреченно ответила:

– Да, конечно. Я сделаю все, что от меня потребуется. Ради тебя, ради нас, ради Антоши. А теперь давай пройдем в твой, я хотела сказать, наш новый дом, иначе Антоша в самом деле еще, не дай бог, простудится…

Год пятый и отчасти шестой были временем, полным хлопот. Антоша рос мальчиком живым и непосредственным, и Зоя не могла нарадоваться на сына. Андрон, оказавшийся образцовым отцом, также уделял ему внимание – все то, которое позволял Центр и разработка цифрового носа.

А та продвигалась вполне многообещающе – и Зоя, относившаяся к проекту вначале более чем скептически, поняла, что он захватил и ее. Работа с биологами, программистами, нейролингвистами и прочими специалистами, в основном мужского пола, преимущественно бородатыми (хотя попадались и женщины, конечно же, без бороды), стала частью ее жизни – и ее смыслом.

И она не сомневалась в том, что успех, хоть и небыстрый, которого придется долго ждать, рано или поздно будет. А Андрон не просто не сомневался, он был уверен в этом.

С расследованием смерти Арины, как, впрочем, и всех остальных убийств, дела обстояли иначе. Товарищ генерал, на время исчезнувший из поля зрения и вернувшийся в строй еще более деятельным и полностью выздоровевшим, в качестве благодарности за своевременное спасение его генеральской жизни (у него в самом деле обнаружили два злокачественных кожных новообразования, впрочем, еще не пустивших метастазы), надежно снабжал ее информацией.

Несмотря на то что мотив убийцы стал теперь ясен, это не приблизило его поимку. И не только поимку, но и возможности остановить этого монстра. За прошедшие без малого полтора года он резко снизил активность, словно затаившись, и отправил на тот свет «всего» пару жертв – двух мужчин.

Одного из них обнаружили в собственной, как водится, закрытой квартире с аккуратно отрезанной головой, увенчанной канотье. Тело в старинном парусиновом костюме лежало в большой луже подсолнечного масла, усеянной осколками пузатой разбитой бутылки, а в руке мертвец сжимал массивный кожаный портфель с тусклой табличкой «МАССОЛИТ».

Тут уж гадать долго не пришлось, хотя правоохранительные органы сообразили далеко не сразу – убийца с присущей ему любовью к макабрическим деталям обставил место нового преступления так же, как и гибель критика Берлиоза из булгаковского «Мастера и Маргариты», который, поскользнувшись на подсолнечном масле, разлитом Аннушкой, попал под травмой – и лишился на рельсах головы.

Убитый действительно был критиком, правда, в основном театральным, хотя не чуравшимся и рецензий на романы, считавшиеся «гвоздем сезона». Он специализировался на разгромных, уничижительных рецензиях, и врагов у него было хоть отбавляй, однако значило ли это, что все те, кто пострадал от его пера, вернее, конечно, от его «клавы», решился бы на такое?

Ответа на этот вопрос не было.

Убийство в этот раз скрыть от общественности не удалось, так как критик был личностью весьма известной, имел свои колонки в газетах, блоги в Интернете и даже программу на телевидении. Преступление получило большой резонанс, и в желтых, да и не только, изданиях заговорили о таинственном маньяке, страстью которого являются мотивы смерти из классических произведений мировой литературы.

Затем, с солидным временным промежутком, во время которого Зоя, отслеживавшая хронику происшествий, тайно надеялась, что зверства наконец прекратились, последовала новая смертельная инсценировка. Еще один околотеатральный деятель, на этот раз широкой публике не известный, был обнаружен опять же переодетым в старинный костюм, лежащим навзничь на груде острых камней, притащенных убийцей в его дом, – одним из этих булыжников он и размозжил ему, выведенному, как и критик, из строя при помощи все того же особого и легко узнаваемого коктейля транквилизаторов. Рядом с телом помещалась миска с собачьим кормом, а около нее – смешной плюшевый песик.

Когда товарищ генерал доложил ей о новой кошмарной мизансцене, Зоя проинформировала его после некоторого раздумья, что речь идет о смерти беглого каторжника Селдона из «Собаки Баскервилей», которую, вероятно, и символизировал плюшевый песик. Селдон в романе, убегая от преследующей его адской псины по унылым болотам Девоншира, свалился со склона и, упав на камни, размозжил себе череп.

Зоя не могла отделаться от ощущения, что это не просто привет от убийцы, но и своего рода намек. Причем для нее самой, хотя такого быть никак не могло. Ведь адский пес, ставший орудием убийства, выбирал свои жертвы именно по запаху, унюхивая их, как и она сама унюхивала болезни.

Или в данном случае смерть и даже того, кто ее сеял.

Ведь плюшевая собачка, весьма милая и от того внушавшая еще больший ужас, обладала солидным носом, на который кто-то – убийца! – нацепил бельевую прищепку.

Ничего такого в романе Конан Дойля, конечно же, не имелось, это была собственная циничная выдумка неизвестного, сеявшего смерть. Он словно говорил: нос не поможет, нюх не приведет вас ко мне, как ни старайтесь!

Но имел ли он в виду собак-следопытов или кого-то другого? Например, Зою и ее дар, о котором никто, ну просто никто, не знал?

Как не должен был знать и о том содействии, которое она под завесой секретности и полной анонимности оказывала следствию.

Точно никто? Ведь был товарищ генерал…

Товарищ генерал уверил ее, что ее имя нигде не фигурирует, но потом все же признался, что оно упоминается в одном меморандуме, известном, однако, исключительно его сиятельному начальству.

– И никому другому! – заявил он уверенно, но Зоя отчего-то его уверенности не разделяла. Может, сеявшая смерть псина, рабочим инструментом которой был ее нос, и тем более прищепка, были случайностью и она все себе придумала?

Она очень хотела надеяться на это.

Ведь если убийца узнает о ее причастности к расследованию, то он может… То он может выбрать ее в качестве новой жертвы! Или даже не саму Зою, а ее семью – Андрона и маленького Антошу.

О том, что этого монстра не затруднит лишить жизни ребенка, она, памятуя об убитой беременной женщине, прекрасно знала.

Зоя беспокоилась и относительно того, не стало ли известно, что она посетила места двух новых преступлений – об этом знало не только сиятельное начальство, которое, что весьма вероятно, как раз и не знало, зато были в курсе другие личности, из которых кто-то мог быть связан с маньяком, хотя бы сам того и не подозревая.

И в одной, и в другой квартире Зоя унюхала знакомый ей по месту убийства Арины Дудиной запах. Да, это был все тот же запах смерти – и человека, который сеял ее.

Но как и прежде, она понимала, что это оборванная нить, точнее, олфакторный тупик: этот след никуда не вел, обрываясь на пороге дома, растворяясь в вавилонском столпотворении запахов столичного мегаполиса.

Зоя знала, что посещать места преступления опасно, это нарушало ее анонимность, однако ничего не могла с собой поделать: она должны была знать.

И теперь знала: да, это дело рук одного и того же, крайне жестокого и насквозь порочного человека. Человека, имени которого она не ведала, но он неоднократно убивал и был готов убивать вновь.

Однако заботы, связанные с воспитанием Антоши, а также разработкой цифрового носа, отвлекали ее от тревожных мыслей, и Зоя избавилась от навязчивых страхов и даже сопровождавшего ее какое-то время чувства, будто за ней следят.

Никто за ней, конечно, не следил, и никакой убийца исподтишка за ней и ее семьей не наблюдал – все это было плодом ее чересчур буйного воображения. И все же она бы многое отдала за то, чтобы этого монстра наконец поймали.

Однако он, совершив новое убийство, все еще оставался на свободе.

Радовало Зою то, что гениальный драматург Стасик, которого следственные органы снова помурыжили и в очередной раз оставили в покое, на время и последнего, и предпоследнего убийства имел железное алиби: он находился за границей на каком-то престижном театральном фестивале и ну никак не мог совершить этих злодеяний.

Зоя время от времени встречалась с ним и, попивая кофе и поглощая пирожное, слушала последние сплетни из мира театра и кино, заодно узнавая о новых, крайне амбициозных, планах гениального драматурга.

По сути, он был единственным ее окошком в другой мир, вне ее семьи, Центра и разработки цифрового носа.

В этот другой мир она попадала все реже: дел было невпроворот. Однако когда гениальный драматург прислал ей и Андрону, как он делал это и прежде, билеты на премьеру одной жутко концептуальной пьесы, на этот раз не своей, а одной чрезвычайно многообещающей авторши, Зоя, не раздумывая, приняла приглашение. Андрон был не в восторге, когда узнал, что ему предстоит снова посетить новомодное представление, но Зоя сумела его убедить, что не стоит забрасывать светскую жизнь.

На премьере, проходившей в одном из небольших театров в центре столицы, Зоя высмотрела бороду и очки Стасика, а также его мелькавшую то тут, то там черную шапочку с красным помпоном. Расцеловавшись с режиссером, она услышала его радостный вопрос:

– О, и вы тоже тут? Как здорово! Это ведь элитная премьера, только для «своих»!

Ничего не понимая, Зоя ответила:

– Но ведь ты сам прислал нам два приглашения?

Стасик, отчаянно маша кому-то знакомому, ответил:

– Нет, ты посмотри, как она себя перекроила у пластического хирурга, это просто ужас какой-то! А, что ты сказала? Нет, я ничего вам не посылала, ты что-то напутала. На премьеру своих пьес, как ты знаешь, я вас всегда зову, а зачем мне рассылать приглашения на премьеру чужих? Ведь самый важный драматург современной России – это, вне всякого сомнения, я!

Умереть от скромности гениальному драматургу явно не предстояло, и Зоя, которую он оставил одну, с распростертыми объятиями ринувшись к той, перекроенной пластическим хирургом, которую он только что поносил, с широченной улыбкой и дружескими поцелуйчиками, уставилась на его черную шапочку с реявшим над ней красным помпоном.

Ну да, записка, которая прилагалась к привезенной курьером посылке с приглашениями, была напечатана, а не написана от руки, однако составлена она была от имени и с типичными оборотами гениального драматурга.

Может, он послал и тотчас забыл? Но нет, ни склерозом, ни болезнью Альцгеймера Стасик не пах, будучи субъектом не только крайне эгоистичным, но и на редкость здоровым.

– На тебе лица нет, – отметил муж, улучив минутку: на приеме он был нарасхват, любой и каждый, узрев его импозантную фигуру, бросался к мэтру со своими невзгодами и хворями. – Что-то случилось?

Заверив Андрона, что все в полном порядке, хотя это было далеко не так, Зоя ринулась на поиски Стасика, чтобы еще раз выспросить у него, точно ли он не посылал им приглашения на сегодняшнюю премьеру или, может, посылал, но запамятовал?

Она уже видела его колыхавшийся где-то вдалеке красный помпон и, продираясь сквозь пеструю толпу в фойе театра, где шел фуршет, размышляла о том, что же это все значит, ведь если не гениальный драматург послал им приглашения, то кто же тогда?

И в этот момент почувствовала его.

Тот самый запах, который она впервые ощутила в квартире Арины, а также на месте двух других преступлений.

Запах смерти, точнее, человека, сеявшего смерть, что стало своего рода его манией и болезнью.

Этот запах смерти на сей раз был гораздо более интенсивный и, что ужаснее, свежий. Словно тот, кто испускал его, находился рядом, на этом самом приеме.

И Зоя, едва не потеряв сознание и вцепившись в ближайший столик, с трудом совладала со своими эмоциями, потому что поняла: так и есть, убийца находится рядом.

Он был на приеме.

Держась за столик, она пыталась рассмотреть людей, которые, как разноцветные стеклышки в калейдоскопе, кружились вокруг нее, складываясь в причудливые узоры. Она повернулась, осознавая, что эпицентр запаха находится за ней, где-то рядом.

Очень близко.

И поняла, что он прямо рядом с ней. До Зои донесся мягкий вкрадчивый голос:

– Вижу, вам не по себе. Могу ли я предложить вам бокал воды?

Благодарная тому, кто позаботился о ней, Зоя схватила бокал и жадно припала к нему губами. И едва не расплескала его содержимое, потому что, втянув воздух, поняла, что тот, чей запах она знала, а вот лица до сих пор еще не видела, только что держал этот бокал в руках.

Он его ей и подал.

Выронив бокал из рук, Зоя чуть повернула голову и заметила невысокого, плотного, неприметного человека средних лет в больших роговых очках, в смокинге и с алым шарфом на шее.

Не алым, а цвета свежей крови.

Ей показалось, что она эту не особо выразительную, несколько постную физиономию уже видела, но вот только где?

– Вам точно не по себе. Хотите, я подам вам еще воды? Может, вам присесть. Разрешите отвести вас вон к той банкетке…

Он прикоснулся к ней, намереваясь помочь, а Зоя, опьяненная его интенсивным запахом, запахом смерти, точнее, запахом навязчивой идеи убивать, прошептала, отшатываясь:

– Нет, нет, оставьте меня в покое! Это вы!

Мужчина с невыразительным лицом, усмехнувшись, взирал на нее сквозь стекла роговых очков – взгляд его водянистых, цвета грязного льда, глаз был безжалостен и неумолим.

– Да, это я, ведь кто еще это может быть? Я всегда я, в любой ситуации. А вот вы ли это вы? Своего рода: быть собой или не быть? Да, вот в чем вопрос, прямо как у Гамлета. Ну, того самого, который морочил голову бедняжке Офелии, а она бросилась из-за несчастной любви в пруд, где плавала среди крапивы, лютиков, купав и ногтей мертвеца. Не находите, «ногти мертвеца» – название более чем жутковатое? Но в оригинале у Шекспира так и сказано, а у меня имеется, позволю себе похвастаться, оригинал семнадцатого века: «dead men’s fingers». Если, конечно, Шекспир вообще существовал!

Он усмехнулся, и Зоя поняла: вот он, убийца Арины и всех прочих, обладатель запаха смерти, точнее, аромата убийства.

Приступ постепенно проходил, и Зоя, взирая на этого неприметного, но крайне опасного человека, на совести которого было множество жертв, не могла поверить, что его слова и само его присутствие на этом приеме, где они столкнулись, случайность.

Да это случайностью и не было.

– Так как вы думаете, Шекспир как личность существовал или нет? Хотя ведь мог быть какой-то тогдашний лондонский писака, владелец театра «Глобус», реально существовавший и даже оставивший завещание, но был ли он автором всех тех гениальных произведений, что приписывают ему? Или это кто-то, то ли граф Эдуард де Вер, то ли другой граф Уильям Стенли, то ли еще один граф Роджер Меннерс, то ли философ Фрэнсис Бэкон, кстати, если вы не знаете, осужденный за непомерное даже по тем временам мздоимство и казнокрадство, вот и верь после этого всем этим желающим поучать нам бородачам, то ли убитый молодым, впрочем, не исключено, и не убитый, а инсценировавший собственную кончину, дабы творить под покровом анонимности драматург Кристофер Марло, то ли сама королева-девственница Елизавета, то ли еще кто-то, нам не известный…

Он, явно наслаждаясь своим заумным монологом, блеснул стеклами очков и добавил:

– А какая у вас точка зрения на шекспировский вопрос?

Зоя, которая буквально тонула в запахе смерти, ничего не отвечала.

– Вижу, никакая, но это и не страшно. Кем бы он ни был, его творения будут жить вечно. Потому что творения гения в любой сфере неподвластны времени. Хоть писателя, хоть драматурга, хоть режиссера, хоть убийцы…

Неужели он в самом деле сказал убийцы – или ей это померещилось?

– Убийцы? – переспросила хрипло Зоя, и ее собеседник живо кивнул:

– Да, да, убийцы! Тот же самый Марло, который, не исключено, и есть подлинный Шекспир, был шпионом и убийцей. Ну, это из разряда вопросов о том, а может ли быть убийцей создатель Ватикана? Да, может, он, как доказано историками, и был. Что закономерно приводит нас к поразительной мысли о том, что и само убийство может быть шедевром!

Убийца, усмехнувшись, сделал паузу и сказал:

– Знаете, это ведь я вас пригласил сюда, позволив себе прибегнуть к неуклюжему трюку и подписавшись именем вашего, точнее, нашего общего бородатого друга…

Он кивнул в сторону болтавшего с кем-то гениального драматурга.

– Потому что я в последнее время, когда узнал о вашем повышенном интересе к моим, скажем так, шедеврам, пристально наблюдал за вами.

Так и есть, чувства ее не подвели: он следил за ней!

– Да не дрожите вы так! Я никогда и ни за что не причиню вам вреда. Если будете вести себя разумно и так, как я вам скажу, все будет хорошо. А вот если нет…

За стеклами очков на мгновение вспыхнуло адское пламя, впрочем, тотчас погасшее. Зоя никак не могла поверить: она ведет милую светскую беседу с маньяком-убийцей на театральном приеме и даже не знает, как его зовут.

– Но не будем о грустим. Вы ведь, как и я, тоже обладаете своим собственным талантом, только в совершенно иной сфере, не так ли?

Зоя судорожно сглотнула, а убийца продолжил:

– Для всех им обладает ваш муж, но я в это не верю. Точнее, разуверился, узнав, что вы, как бы это сказать… унюхали меня на местах моей боевой славы!

– Откуда вы узнали… – заикнулась Зоя и смолкла.

– Ну, я просто перебрал все возможные варианты и, отбросив все нелогичные, остановил свой выбор на том, который все объяснял. О даре вашего супруга, великого Андрона Курилло, я, как и все мы, смертные, конечно же, наслышан. А что, если предположить, что он своего рода дымовая завеса, ширма, театральная декорация, за которой скрывается истинный гений запахов: вы!

Убийца был не только крайне безжалостен, но и очень проницателен.

– Вы ведь читали? Наверняка да, вы ведь обожаете литературу, как я узнал по своим каналам. И первой раскусили мои книжные примочки. Я прихватил с собой, зная, что мы посетим сегодняшний прием.

Он положил на стол небольшое немецкоязычное издание «Парфюмера» Патрика Зюскинда.

– Мало кто в курсе, что на языке оригинала название ставит в центр не человека, способного чувствовать запахи, а именно что сам запах. Ну, по-русски «Парфюм» звучало бы как-то неуклюже, однако, как ни крути, в большей степени отражало бы центральный смысл этого романа, поэтому при переводе ему дали иное название, что я считаю решением весьма спорным. Ведь у каждого из нас имеется свой индивидуальный парфюм, ведь так?

Таращась на книгу, на черной обложке которой была изображена то ли спящая, то ли уже мертвая нагая красавица, Зоя произнесла:

– Вы правы. Он есть и у вас. Это ваша индивидуальная метка. Это ваш знак!

Убийца, усмехнувшись, ответил:

– И улика! Вообще-то я не оставил ни одной улики, которая могла привести ко мне и изобличить меня. Можно, одевшись соответствующе, сделать так, чтобы с твоей головы не упал ни единый волос, даже ни единая чешуйка кожи, а вот не оставить запаха, даже в полной экипировке, которую я использую в таких случаях, невозможно!

И мягко добавил:

– Как хорошо, что такие улики не учитываются в суде. И вообще найти и правильно интерпретировать их сможете только вы!

К ним присоединился Андрон, который, не замечая смятения жены, впрочем, уже успевшей справиться с волнением и теперь словно окаменевшей, произнес:

– Ах, что читаем? «Парфюмер»? Ого, помню-помню! Он там девушек убивал и препарировал, дабы изготовить самый сногсшибательный аромат в мире. Сказка, конечно…

Убийца, сверкая очками, произнес:

– Вы так считаете?

– Ну да, в реальной жизни такого не бывает!

– Гм, ну, в жизни, положим, и нет, а в смерти?

Возникла пауза, и убийца добавил:

– Что мне в романе кажется совершенно недостоверным, так это гениальный нюхач, таких в природе просто не существует. Вы ведь со мной согласитесь?

Он уставился на Зою, а Андрон, не замечающий жуткого подтекста и самого противостояния между маньяком и Зоей, заверил его, что в нашем подлунном мире возможно все.

– О, в этом вы правы, совершенно правы! Но если предположить, что где-то по планете, возможно, даже на этом приеме, бродит гениальный нюхач, то, не исключено, кто-то может принять решение сделать из благоухающих девственниц парфюм.

Андрон, принимая все за бездумный треп на светском рауте, согласился, что это так. Но Зоя-то понимала, что все сказанное имело глубокий подтекст.

Гораздо более глубокий.

– Ах, разрешите преподнести вам мою книгу? – произнес убийца, обращаясь к ней. – Я сегодня прямо как ходячая книжная лавка. Это мой роман, однако, увы, не оправдавший ожиданий, разгромленный критиками и публикой принятый более чем прохладно. Но ведь это не отрицает факта его гениальности, не так ли?

Он положил на стол тусклую обложку, и Зоя прочитала название кровавыми буками: «Нижеплинтуса».

– Хорошее название, согласитесь? Именно такое написание, два слова слитно, придает ему особый шик. Потому что многое, если не все в этой жизни, ниже плинтуса. И уж точно смерть – хоронят-то под землей! Ну а кого-то и за плинтусом!

Но Зою занимало не название и даже не содержание этого романа, о котором она, кажется, в самом деле что-то слышала, но не читала, а имя автора: «Рудый Панько».

– Рудый? – произнес Андрон. – Какое редкое имя! Впрочем, мое тоже не самое распространенное…

Зоя, положив руку на локоть мужу, который пролистывал «Нижеплинтуса», произнесла, глядя в глаза убийце:

– Вообще-то это псевдоним Николая Васильевича Гоголя, под которым тот издал свои «Вечера на хуторе близ Диканьки».

Убийца в восхищении отвесил легкий поклон.

– Всегда приятно иметь дело с начитанным и образованным человеком, поэтому я на подобные приемы хожу крайне редко, потому как возможность встретить здесь таковых… Ну, вы сами понимаете, ниже плинтуса!

Зоя попыталась припомнить, что читала об этом романе, который вызвал скандал, но не произвел фурора: ну да, он был издан огромными тиражами под псевдонимом, и в столичной тусовке судачили, пытаясь понять, кто же стоит за этим разгромным коммерческим проектом. Намекалось на литературные амбиции кого-то крайне высокопоставленного и очень влиятельного.

– Поэтому я крайне рад, что встретил вас, Зоя Игоревна. У вас прелестная и крайне умная жена, Андрон Эдуардович! Берегите ее!

Последняя фраза была прямой угрозой, чего муж, конечно же, не заметил, попавшись на удочку и заявив, что Зоя в самом деле уникальная.

– Вижу, вы с моим творчеством не знакомы, – вздохнул убийца. – Но буду рад, крайне рад, если мы все же улучим минутку, чтобы в ближайшее время за обедом покалякать о моей книжке. Вы ведь не против?

Убийца приглашал ее отобедать?

– Вы ведь не против, Андрон Эдуардович? Конечно, если вы не хотите, чтобы ваша прелестная супруга обедала с незнакомым мужчиной… Ах, я ведь совершенно забыл представиться, Рудый Панько, как вы абсолютно верно, Зоя Игоревна, отметили, всего лишь мой псевдоним. Ну, один из многих, прямо как у Гоголя!

Он положил на стол визитку, на которой было начертано: «Аристарх Богданович Мороз».

Андрон оживился.

– Ах, но вы же тот самый могущественный политтехнолог? Ну, который дергает за тайные ниточки и предсказывает все политические процессы?

Зоя вспомнила, где она его уже видела, правда, мельком: в телевизоре, где этот политолог иногда всплывал то в одном, то в другом ток-шоу, а также в Интернете, где тот вел свой подкаст.

Убийца улыбнулся.

– Ну, примерно так. Мое могущество преувеличено, однако не буду отрицать, что кое на что я все же влияю. Да, я человек, любящий оставаться в тени, – настоящая политика так и делается.

Политика – и серийные убийства.

– Так разрешите пригласить вашу супругу на деловой обед? Скажем, на следующей неделе?

Зоя быстро ответила:

– На следующей неделе я не могу…

Убийца сверкнул глазами.

– Ну, тогда через две? Уверен, что тогда вы непременно сможете, ведь так?

Обедать с ним Зоя ни за что не хотела, но не могла устоять перед искушением встретиться с этим монстром с глазу на глаз и…

И победить его.

– Да, хорошо… В среду?

– Великолепно, тогда в среду! Это как раз первое число нового месяца. В час дня в «Луи-Филиппе»? Один в один, легко запомнить. Я закажу нам столик на имя «Рудый Панько». Обычно там надо заказывать за три месяца вперед, но когда ты известный политтехнолог, вхожий в кабинеты сильных мира сего, то нет ничего невозможного. И прошу, прочитайте мой роман, мы о нем поговорим. Ну, и не о нем тоже…

Он удалился, унося с собой шлейф запаха смерти, который, впрочем, еще, подобно смогу, висел над столиком и пропитал даже все театральное фойе.

– Своеобразный тип, – сказал Андрон, вручая Зое «Нижеплинтуса». – Вращается в самых высших кругах. Такой нам пригодится, для нашей задумки цифрового носа нужны связи в любых направлениях.

Ну да, и с убийцей-интеллектуалом или мнящим себя таковым.

Улучив наконец возможность побеседовать с гениальным драматургом Стасиком, Зоя первым делом спросила его, кто такой этот самый Аристарх Богданович Мороз.

– А, великий политтехнолог? Ну, он крутой чувак, знаешь, в какие кабинеты он двери ногой открывает?

Зою интересовало вовсе не это.

– Перед ним лебезят и заискивают, потому что он на многое влияет, хотя бы из-за кулис. В политической тусовке он свой. Но у него неудовлетворенные амбиции в области литературы и театра. Пишет романы, издает их за свой счет, но таланта, скажу тебе, у него нет. Пьесы тоже пытался ставить, но они все провалились, да и критики были к ним безжалостны…

Уж не тот ли критик, которому после смерти пришлось перевоплотиться в Берлиоза?

– Жутко начитанный и очень умный, но какой-то… сам себе на уме. Ну, наверное, все эти политтехнологи, которые вершат судьбы целых империй, именно такими и должны быть. А что?

– Он пригласил меня на деловой обед, – произнесла медленно Зоя.

И поняла, что ее в среду первого числа нового месяца через две недели ожидает трапеза со Змеем Горынычем.

Один на один.

Этот самый Змей Горыныч, он же Рудый Панько, а точнее, Аристарх Богданович Мороз, ожидал Зою за столиком в отдельном кабинете самого известного ресторана столицы «Луи-Филипп», где любила трапезничать политическая элита и все, кто крутился под ее августейшими ногами.

Когда Зоя, которую проводил вышколенный метрдотель, вошла в это самое сепаре, Мороз, сверкнув стеклами очков, тотчас поднялся, приветствуя ее, – джентльмен старой школы.

Или экспериментальной школы серийных маньяков.

– Секунда в секунду! – заявил он, протягивая ей руку. – Люблю людей, ценящих свое и чужое время.

Запах смерти, исходивший от него, сбивал Зою с ног, но она приняла решение и была готова следовать ему.

Но давать ли ему руку или нет?

Ужасно не хотелось, но убийца ждал, и Зоя против своей воли, но следуя этикету, все же протянула ладонь. Политтехнолог, взяв ее в свои холодные пальцы, склонился и запечатлел на ней поцелуй, от которого у Зои начало жечь кожу.

Может, у него, как у инопланетных Чужих, вместо крови или слюны едкая кислота?

Когда официант принял заказ и удалился, оставив их тет-а-тет, Зоя вынула из сумочки «Нижеплинтуса» и положила книгу на стол.

– Прочитали? И каково ваше мнение? Оно меня жутко интересует! – заявил убийца, вперив взгляд в свою книгу.

Зоя прочитала роман и все думала: если бы она прочитала его раньше, как, впрочем, и следователи, то они бы поняли, как много параллелей между выдумкой и реальностью! Потому что в «Нижеплинтуса» Мороз вел повествование о тяжелой судьбине известного политтехнолога, который вершит судьбы страны, давая советы на самом верху, а ночью забавляется тем, что убивает, причем обставляя места преступлений в соответствии со сценами смерти из своих любимых произведений.

Но так как «Нижеплинтуса», несмотря на гигантский тираж и вбуханные честолюбивым автором в его раскрутку миллионы, мало кто читал, то и провести параллели, соответственно, не было возможности.

Зоя без обиняков заявила:

– Работа графомана. Не без интересных зарисовок и отдельных сцен, но общее впечатление тягостное. Вы сваяли на редкость отвратительный и тягомотный роман!

Лицо политтехнолога-убийцы дернулось: он явно ожидал иного, гораздо более благосклонного, вердикта.

– Не найдя признания ни у критики, ни у публики, вы решили… воплотить в жизнь все то, о чем живописали, и еще много чего другого? – продолжила она.

Не в жизнь – в смерть.

Принесли закуску и, выждав, пока их вновь оставят наедине, убийца наконец ответил:

– Жаль, что вы не смогли понять тайную суть моего произведения!

Зоя глотнула воды из бокала и принялась за салат.

– Может, нет никакой глубокой сути?

Мороз, которому ее замечания были не по душе, заявил:

– Конечно же, есть, просто никто упорно не желает его видеть. Вокруг одни тупицы и бездари!

Поглощая салат, Зоя любезно осведомилась:

– Вы имеете в виду обитателей тех высоких кабинетов, куда регулярно захаживаете?

Мороз, усмехнувшись, сказал:

– Ну, что это мы все обо мне и о моем, я это признаю, ограниченном таланте. Лучше давайте поговорим о вас, Зоя Игоревна. И о вашем даре!

Зоя, осторожно положив приборы на край тарелки, ответила:

– Нет, давайте лучше о вашем. Хотя у вас не дар, а мания!

Но Мороз упорно не желал ее слушать. После очередной смены блюд он заявил:

– Да, ваш дар уникален, ведь так? Не то что мой, я это признаю. И как долго и с каким успехом вы и ваш супруг водите за нос почтенную публику! Восхищен и тем, что вы добровольно уступили лавры героя своему сексапильному мужу. А если он вас бросит?

– А если вас больше не станут пускать в высокие кабинеты? – парировала Зоя. – А ведь не будут, и пропуск в высшие сферы на КПП без объяснений отберут, если узнают, какое у вас кровавое хобби!

Убийца, смерив ее взглядом, сказал:

– Но как же они узнают-то? Вы ведь никому не скажете?

Зоя честно призналась:

– Скажу. Потому что вас надо остановить. Вы больны, поверьте мне и моему дару. Я чувствую это.

Она в самом деле ощущала удушающее амбре желания убивать, которое каждой клеточкой своего тела источал ее приветливый и начитанный собеседник.

– Ну а что вы еще чувствуете, Зоя Игоревна? Например, тревогу за своего мужа и вашего очаровательного сыночка Антошу?

Скомкав салфетку, Зоя швырнула ее на стол и поднялась.

– Нас ждет еще десерт, куда же вы!

– В полицию, чтобы проинформировать их о том, что вы – убийца. Я и так слишком долго тянула с этим.

Мороз, сверкая стеклами очков, ответил:

– Не берите на понт, как принято говорить в тех самых высоких кабинетах, куда я вхож. Сядьте и ждите десерта. Иначе я убью и вас, и вашего мужа, и вашего сына. Хотя нет – убью только мужа и сына, а вас, Зоя Игоревна, так и быть, оставлю в живых, так будет мучительнее.

Она опустилась на стул, понимая, что он не шутит. Отнюдь не шутит.

– Так какой десерт вы хотите? Рекомендую лимонно-манговое суфле, его здесь делают просто великолепно! Или вы хотите мороженое?

В мозгу Зои вспыхнула сценка из далекого прошлого: красный шарик мороженого падает на асфальт, расплываясь кровавой кляксой, к которой спешат деловитые муравьи.

– Тоже нет? Ну, тогда клубнику в желтом шоколаде, это нечто. И по черному кофе.

Явно наслаждаясь десертом и то и дело посматривая на притихшую Зою, политтехнолог рассуждал:

– Никуда вы не пойдете и никому ничего не скажете, потому что иначе я вырежу вашу семью. Я это делать умею, уж поверьте.

Да, он это умел.

– А вместо этого вы на следующих выходных навестите меня в моем подмосковном домике. И я вам кое-что покажу. Не дергайтесь вы так, понимаю ведь, звучит из уст не первой молодости мужчины, обращающего эту фразу к молодой женщине, весьма пошло, но я хочу ознакомить вас со своей литературной коллекцией, которую я храню в особой, тайной, комнате.

– Литературной? – переспросила тихо Зоя, в этом совсем не уверенная, и политтехнолог осклабился.

– Ну, отчасти, скажем так. Вы навестите меня, я вас жду! Я пришлю за вами автомобиль, скажем, к «Луи-Филиппу», в воскресенье в четыре дня.

Зачем она ему? Зоя, которую охватила дрожь, поняла: уж точно не для того, чтобы беседовать о литературе.

– И на вашем бы месте я соврал мужу на вопрос о том, куда вы едете. Не надо ему знать. Ни ему, ни вашему прелестному сыночку…

Покинув «Луи-Филипп» и чувствуя себя так, будто ее через мясорубку пропустили, Зоя поехала не в Центр, хотя обещала Андрону, что направится после обеда именно туда, а домой, потому что хотела увидеть, обнять и прижать к себе Антошу.

Последующие дни она размышляла о том, ехать ли ей к Морозу. Она элементарно не знала.

Она боялась того, что ждало ее там, в доме убийцы, – но еще в большей степени того, что произойдет, если она не навестит его.

Наверное, она приняла бы решение, но болезнь сына заставила ее полностью изменить планы. В субботу у ребенка поднялась температура, а в воскресенье его доставили в больницу. Андрон и Зоя весь день и часть ночи провели там, пока не выяснилось, что кризис миновал и мальчику ничего не угрожает.

О поездке к политтехнологу-убийце она и думать забыла, но вспомнила об этом, когда в понедельник во второй половине дня вместе с мужем вернулась в их особняк: там ее ждал привезенный курьером огромный букет пурпурных роз, а также плюшевый песик, точно такой же, который был оставлен на месте одного из последних убийств. У него на шее болталась записка: «Желаю скорейшего выздоровления маленькому Антоше, крепкого здоровья и долгих лет жизни. Все сдвигается на неделю. Жду».

Зоя, прочитав эту записку, в которой Мороз недвусмысленно угрожал жизни ее ребенка, разорвала ее негнущимися пальцами, а когда муж поинтересовался, кто же прислал розы и песика, она заявила:

– Кто-то из твоих благодарных пациенток!

Она решила, что никуда не поедет. Она просто не может ехать – но имеет ли она право подвергать жизнь Андрона и Антоши опасности?

А пока она размышляла, столицу потрясло двойное убийство, случившееся в ночь с четверга на пятницу. Были лишены жизни две молодые актрисы, игравшие в последней пьесе гениального драматурга Стасика.

Читая подробности в Интернете, Зоя чувствовала, что у нее волосы встают дыбом.

Одну из девушек, рыжеволосую, подававшую несомненные надежды красавицу, обнаружили нагой и задушенной за столом в собственной кухне – а рядом с ней корзинку с желтыми сливами мирабель.

Другую актрису, немного старше, прелестную блондинку, нашли в кровати, спеленутой, подобно мумии, холстами – и со снятым скальпом, который убийца забрал с собой.

Сразу загалдели о сексуальном извращенце, который специализируется на молодых актрисах, но Зоя знала, что это не так.

Политтехнолог-маньяк Мороз всего лишь повторил два убийства из той самой книги, о которой они беседовали на театральной премьере: из «Парфюмера». Об этом она и сообщила во время телефонного разговора с товарищем генералом, который сам ей позвонил.

– Это первая и последняя жертвы Гренуя, гениального парфюмера-убийцы. Первая – это рыжеволосая девушка, чистившая сливы мирабель, которую он нашел по запаху в Париже в квартале Марэ и придушил. И последняя, обладательница самого пьянящего запаха из возможных, юная дева по имени Лаура в Грассе на юге Франции, которую он обложил тряпками, смазанными особой пастой, снимая ее запах, и срезал ей при этом волосы…

Да, это был, вне всякого сомнения, привет ей – от убийцы.

– Мать честная, – заявил товарищ генерал, – час от часу не лучше! А ведь я книгу хоть и не читал, но фильм смотрел, это да. Так что же за тварь воплощает литературные смерти в реальность?

Зоя знала, что за тварь, но понимала, что месседж убийцы был совершенно ясен: если не сделаешь, как я хочу, буду убивать и дальше.

Выходило, что если бы она пошла в воскресенье к нему, то две актрисы остались бы в живых?

Не исключено, что тогда была бы мертва она сама. И, что ужаснее, Андрон и Антоша.

– Я не знаю, – медленно произнесла в трубку Зоя. – Я понятия не имею, но хочу, чтобы его как можно быстрее поймали!

Товарищ генерал уверил, что поймают.

– Он, конечно, хитрый, но не до такой степени, чтобы все время от нас уходить! Хотя тут чертовщина такая, как будто он имеет доступ к служебной информации и понимает, как не оставлять следов на месте убийств.

Зоя не сомневалась: благодаря своим контактам имел. И да, не оставлял.

После завершения разговора с товарищем генералом, во время которого она ни единым словом, ни намеком не сообщила о той эксклюзивной информации, которой располагала, Зоя сидела, таращась на телефон.

Надо было принять решение. Принять решение, принять решение, принять решение…

Голова у нее раскалывалась, хотелось схватить мужа и сына в охапку и бежать, куда глаза глядят. Но это был не выход, убийца найдет их везде, от него не спрятаться. А даже если и сумеет, то разве это будет жизнь: в вечном страхе и постоянном ожидании визита незваного гостя.

Но если она поедет к нему в логово, то вряд ли вернется живой – не затем он ее к себе приглашал, причем нагло, не сомневаясь, что она никому не скажет, куда едет.

Да, надо принять решение.

Проскользнув в спальню и нырнув в постель, она прижалась к спящему Андрону и крепко обняла его.

Она не может пожертвовать ни мужем, ни сыном – но выходило, что она должна пожертвовать собой?

Да, принять решение.

Сон никак не шел, Зоя ворочалась с боку на бок. Муж, еще не до конца пробудившись, открыл глаза, крепко прижал ее к себе, поцеловал и снова заснул.

Зоя, тихо плача, поняла, что на кону стоит все то, что было смыслом ее жизни – и это было гораздо больше, чем сама жизнь.

Под самое утро, незадолго до того, как зазвонил беспощадный будильник, она свое решение приняла.

В воскресенье утром, позавтракав с мужем и сыном, Зоя сначала отправилась с Антошей на детскую площадку, потом присоединилась к Андрону, корпевшему с несколькими гостями в олфакторной лаборатории, где провела время до обеда. А потом, в начале третьего, сказала супругу:

– Да, мне надо съездить к подруге, я совсем забыла.

Муж, взглянув на нее, протянул, впрочем без малейшего подозрения:

– В воскресенье? И вообще, не знал, что у тебя есть подруги, мой прелестный носик.

Ну да, были знакомые, сотрудницы Центра, те, кто работал над цифровым носом, но не подруги – таких у нее, и правда, не было.

Только сын, муж и она сама. Ну да, и еще ее дар.

А теперь и убийца, который зазывал ее к себе в логово.

– Ах, это не моя подруга, а Стасика, но он просил ей помочь, и вообще, это запутанная и долгая история. Но если хочешь, я тебе в подробностях поведаю. Итак, у Стасика была любовница, двоюродная сестра которой недавно развелась, и вот тетка ее бывшего мужа…

Муж в ужасе замахал руками:

– Езжай, езжай. Только не рассказывай мне эту сагу от Стасика! У него всегда все не слава богу. В его шапке, что ли, дело? А когда вернешься?

Не исключено, что никогда.

Муж поверил, точнее, не допустил мысли о том, что она едет не к подруге. А что он мог предположить, что она едет к любовнику?

Ну уж точно не к убийце. Причем не исключено и даже вполне вероятно, своему собственному.

Крепко поцеловав мужа, Зоя наведалась к сыну, который, утомившись, спал в своей комнате. Отбросив светлые волосики со лба малыша, она облобызала его и тихо вышла.

А что, если она двух самых важных мужчин в своей жизни никогда больше не увидит?

Так сказать, поедет и уже больше не приедет обратно?

Взглянув на часы, Зоя поняла, что если не хочет опоздать, то ей пора. Она не хотела – и не могла.

У «Луи-Филиппа» она появилась за две минуты до назначенного срока. Ее уже ждали: темный солидный «немец» просигналил ей.

Шофером оказалась неулыбчивая молодая женщина, облаченная в униформу.

Поприветствовав ее, Зоя спросила:

– Вы ведь от… от Аристарха Богдановича?

А хотела ведь спросить: «от убийцы»?

Оказалось, что женщина по-русски не говорит. Она только открыла перед ней дверцу автомобиля, на заднем сиденье которого Зоя увидела конверт.

Они уже катили прочь от ресторана, когда она читала:

«Зоя Игоревна! Не задавайте вопросов, все равно ответы вы на них не получите. Мы скоро с вами увидимся. Рад нашей встрече у меня дома. Точнее, у вас. Скоро поймете, что я имею в виду. Ваш Рудый Панько».

Дом политтехнолога оказался вовсе не мрачной крепостью и не замком ужасов, каким он рисовался в воображении Зои, а их бывшим домом.

Да, он обитал в их волшебном доме, и, поняв, куда ее привезли, Зоя поняла, что ей страшно. Очень страшно.

Очень-очень страшно.

Хозяин уже поджидал ее на пороге, облаченный в серые фланелевые домашние брюки и неброский свитер темно-бордового цвета.

Цвета свернувшейся крови.

– Вы рады снова оказаться у себя в доме? – расплылся он в радушной улыбке. – Проходите, как говорится: мой дом – ваш дом!

Потрясенная, Зоя прошла в холл, понимая, что ничего в волшебном доме не изменилось, даже обстановка была все та же самая, с которой они его через агентство недвижимости продали. Но покупателем несколько лет назад был точно не Аристарх Богданович Мороз!

– Ошарашены? Понимаю, что да. Ну, вы располагайтесь! Вы свой дом знаете лучше меня, я тут недавно.

– Это ведь не случайность? – спросила его Зоя, и убийца ответил:

– То, что вы сейчас здесь, точно нет! Поверьте, мне этот дом никто случайно не подарил! Когда я некоторое время назад узнал о вашем повышенном и опасном интересе к моей персоне, еще задолго до нашей встречи на театральной премьере, то понял, что мне надо начать готовиться. Готовиться к нашей финальной схватке. Как у Шерлока Холмса и профессора Мориарти у обрыва над Рейхенбахским водопадом!

Он рассмеялся, распахивая раздвижную дверь, что вела в салон.

Нет, все же кое-что изменилось, но это все равно был дом – ее дом. Но теперь это был его дом, дом убийцы.

– Ну, не будем углубляться в спор о том, кто из нас Шерлок Холмс, а кто профессор Мориарти. Не имею ничего против профессорского звания, этот Наполеон преступного мира всегда был мне жутко симпатичен. Он совершал преступления не ради наживы, а из любви к искусству. Искусству смерти. Прямо как я!

Он вновь расхохотался, а Зоя спросила:

– Дом у нас купил пластический хирург с семьей. Он продал его вам?

Убийца развел руками.

– Не он, а его безутешная и явно нуждавшаяся в деньгах вдова. Сам он уже не смог, ведь бедолагу кто-то убил, причем крайне зверским образом, на стоянке около его клиники, когда он сел в автомобиль, чтобы ехать домой к молодой супруге и детишкам. Помню, что в момент убийства радиостанция классической музыки, которую он всегда слушал во время поездки на работу и домой, как раз транслировала Сороковую симфонию Вольфганга Амадея Моцарта. Ну, вы ведь знаете эту пронзительную мелодию. Тарата-тарата-тарта-та…

Он крайне фальшиво напел ее, а Зоя, цепенея, поняла, что в ушах у нее стоят его слова. И даже не о зверском убийстве несчастного хирурга. А это самое коротенькое помню.

Такое мог сказать лишь тот, кто убил, и этим кем-то был находившийся в отличном настроении политтехнолог-маньяк.

– Понимаю, – произнесла Зоя, – вы его и убили. Как и всех других, ведь так?

Мороз, расхохотавшись, сказал:

– Какая вы, однако! Ну, если вам так важно это услышать – да, убил! Хотите подробности?

И он в самом деле, проводя экскурсию по ее дому, который уже стал его домом, поведал ей их. Зоя была не в силах выслушивать эту кошмарную исповедь, но она понимала, что должна сделать это.

Должна.

– Ну что, впечатлены? Думаю, что да. И вообще, вы смелая особа! Заявились ко мне и даже не побоялись того, что обратной дороги не найдете!

Зоя, которая крайне боялась этого, проронила:

– А как вам удалось ни разу не попасться и проникать в запертые квартиры и дома?

Убийца горделиво осклабился.

– Ну, когда дружишь с сильными мирами сего и имеешь доступ к нужным людям и технологиям, то это не составляет ни малейшего труда. Есть тут несколько законспирированных бригад, которые всюду умеют проникнуть и, если надо, кого-то из болтунов, баламутов, бузотеров и прочих блогеров без малейших следов ликвидировать. Я их главного бригадира очень хорошо знаю, поэтому получил возможность порасспросить на досуге, кое-что запомнил и на практике применил. Все крайне просто! Хотите знать?

И он, явно гордый своей изобретательностью, вновь выложил свои фирменные секреты. Все действительно было очень просто. Ведь убить – это так легко!

Наконец они оказались у двери, которая вела в подвал.

Открывая ее, убийца с ухмылкой произнес:

– Что, заглянем туда? И что это болтаю все я да я, могли бы и вы поведать о своей полной поворотов жизни. Она ведь у вас наверняка такая?

Он уже стоял на ступеньках, которые вели вниз, во тьму, в ад ее бывшего дома – и души убийцы.

– Ну, давайте же, пойдемте, я покажу вам много чего занятного. Свою литературную коллекцию. Хотите узнать, какие новые преступления я планирую? Конечно, хотите!

Зоя прекрасно понимала: если она отправится с ним в подвал, то больше его не покинет. Во всяком случае, живой.

– Ну, не заставляйте себя упрашивать. Я выполнил часть нашего договора и обо всем честно и без утайки вам рассказал.

Зоя стояла на месте, и тогда убийца, грубо схватив ее за локоть, заявил в бешенстве:

– Иди со мной, говорю же!

Зоя ударила его и, вырвавшись, бросилась по знакомому коридору своего волшебного дома, ставшего логовом маньяка, к двери.

Мороз настиг ее, повалил на пол и прохрипел, доставая из кармана брюк коробочку, а из нее маленький шприц.

– Сейчас получишь лошадиную дозу транквилизаторов, и тогда я отнесу тебя в подвал. Да, я ведь забыл тебе сказать, что моей новой жертвой станешь ты. Однако, думаю, ты это и так уже поняла.

Зоя приглушенно закричала, но понимала, что справиться с сильным мужиком она не в состоянии.

– Не брыкайся, больно не будет. Знаешь, смерть из какого произведения достанется тебе? Я долго думал и пришел к выводу, что тебе особенно подходит…

Вещая, он попытался вколоть шприц Зое в предплечье, однако она, сумев лягнуть убийцу, выбила у него шприц из рук. Убийца, схватив Зою за горло, прохрипел:

– Не хочешь, чтобы было небольно, значит, будет больно, будет очень больно…

В этот момент его руки нащупали провод. Чертыхаясь, он извлек его из-под джемпера Зои и прохрипел:

– Это что такое?

Зоя, вывернувшись и отползая в угол, заявила:

– Передатчик. Все, что вы мне поведали, транслировалось наружу. Я ведь не одна приехала, а обратилась к одному знакомому силовику…

И товарищ генерал, который был обязан ей жизнью, приложил все усилия, чтобы спасти жизнь и ее. На встречу с Морозом она отправилась в одиночку, однако с передатчиком под одеждой – и сопровождаемая тщательно замаскированной группой прикрытия.

Ведь тщеславный, упивавшийся своей полной безнаказанностью и потерявший бдительность маньяк и поверить не мог, что кто-то может обвести его вокруг пальца.

И зря.

– Ах ты стерва, – заверещал политтехнолог, бросаясь на нее, – я сейчас тебе шею сверну…

Зоя, сумев дотянуться до столика, на котором стояла ваза с цветами, схватила ее и плеснула воду в лицо маньяку, а потом бросила в него тяжелой вазой.

А в этот момент уже слышался треск сорванной с петель двери – подмога наконец-то пришла…

Никакого скандала в итоге не было. Того, что убийцей-маньяком был могущественный политтехнолог Мороз, утаить было нельзя, но, как вдруг выяснилось, никто из политиков его лично не знал и никогда не имел с ним дела.

В логове маньяка, в ее бывшем волшебном доме, в подвале, превращенном в храм безумия и жестокости, нашли массу изобличающих Мороза улик. Но до суда дело не дошло – политтехнолог скончался буквально несколько дней спустя после своего задержания от закупорки сердечной аорты.

По крайней мере, по официальной версии. Согласно упорным слухам, его убрали те, кто боялся, что он, причастный к разного рода политическим тайнам, теперь, оказавшись под следствием, их разболтает или попытается использовать для торга.

Зою, которая никакой предрасположенности убийцы к сердечным заболеваниям за время общения с ним не унюхала, это не интересовало ни в малейшей степени – она из обиталища убийцы, своего бывшего волшебного дома, поехала обратно в свой новый дом, где ее ждали ни о чем на тот момент не подозревавшие муж и сын: в свой единственный дом.

Год седьмой после страшных испытаний показался сплошной полосой везения. Сынок рос, на радость родителям, отношения с Андроном, раньше неровные, наладились, они открыли первые филиалы Центра в ближнем зарубежье и со временем планировали начать работать и в дальнем. Зоя, которая наезжала в новые филиалы аккордно, работала практически круглые сутки – и получала от этого удовольствие. Она наконец-то воспринимала свой дар не как обузу, а как то, чем он и был на самом деле: как магический подарок.

Разработка цифрового носа тоже показывала первые результаты, и их уже тестировали в заграничных филиалах, хотя и без особого успеха.

Но даже то, на что была способна современная техника в сочетании с компьютерными программами, более чем впечатляло.

…Как-то в один из крайне редких свободных вечеров, гуляя с мужем и сыном по причалу, у которого – Андрон сдержал слово – была пришвартована небольшая, но их собственная яхта, Зоя наблюдала за смеющимся Антошей и подбрасывающим его в вечерний теплый воздух Андроном и думала, что она счастлива.

Да, счастлива с мужем и сыном, двумя людьми, которых любит больше всего. И если она раньше задавалась вопросами, терзалась предчувствиями и опасалась последствий, то теперь, то ли после рождения сына, то ли после стабилизации отношений с мужем, то ли после завершения эпопеи с литературными убийствами, то ли после всего этого вместе взятого, она уже ничего не боялась.

Ровным счетом ничего.

– Мамуся! – сынок поспешил к ней и обнял ее за ногу. – Мамуся, идем с нами играть!

Улыбнувшись ему, Зоя потрепала его по курчавым светлым волосам, а подошедший к ней Андрон, взяв мальчика на руки, поцеловал Зою.

– Знаешь, я ведь многим тебе обязан…

Зоя смутилась и прервала его:

– Ну, давай не будем об этом…

Муж продолжил:

– Точнее, не многим, а решительно всем, мой прелестный носик! И Центром, и вот этим домом, и нашим цифровым носом, который станет одним из самых важных научных прорывов последнего столетия. И вот этим непослушным мальчиком, Антоном Андроновичем, который кусает меня за ухо.

Он снова подбросил визжащего от счастья сына вверх, а Зоя вздохнула полной грудью. Да, она была счастлива, полностью и безо всяких компромиссов…

Она уловила крайне слабый запах прелых ландышей и, посмотрев на мощный катер, на котором куролесила соседская «золотая» молодежь, поняла: нет, не полностью. Она бы была счастлива, если бы избавилась от дара, который, и это парадокс, и принес ей и Андрона, и Центр, и цифровой нос. Ну, и выходит сына тоже.

Запах прелых ландышей усилился. Ну да, так и есть, кто-то из этих молодчиков уже помечен смертью.

Она должна была предупредить, сказать, попытаться изменить…

Нет, ничего она не должна.

– Что-то случилось? – спросил муж, уловив ее смену настроения, а Зоя, взяв его под руку, сказала:

– Давай пройдемся по берегу. Знаете, мои дорогие мужчины, ведь я вас очень люблю.

Год восьмой был продолжением года седьмого. Зоя находилась в постоянных разъездах, ужасно скучая по мужу и сыну, – хорошо, что она могла из любой точки мира позвонить им по видеосвязи.

Ну, или почти из любой.

Антоша рос, муж работал, количество клиентов Центра и его филиалов росло, работа над электронным носом продвигалась.

Так что же нужно было еще?

…Ту неделю она должна была полностью провести в ближнем зарубежье, аккордно посещая тамошние филиалы, – ведь без нее и ее дара они работать не могли. Андрон подключался по видеосвязи и, как обычно, тотчас околдовывал страждущих своим шармом и задавливал своей харизмой. Они верили, что он ставит им диагноз заочно, не подозревая, что скромная ассистентка мэтра, которая присутствовала во время этого сеанса общения, уже совершенно точно унюхала их недуг и переправила своему супругу по мобильному нужную информацию.

Ну да, конечно, не без обмана, но ведь людей-то спасали реально.

Однако то ли из-за сквозняков, то ли из-за выпитой по глупости ледяной воды Зоя, проснувшись посреди ночи в номере роскошного отеля, вдруг поняла: горло жутко дерет.

Простуда за ночь не прошла, а, наоборот, усилилась, и, что ужаснее всего, у нее полностью заложило нос. То есть первейший инструмент ее труда, без которого дар и даром-то не был.

Отлежавшись два дня в гостинице и немного оклемавшись, Зоя вдруг поняла, что ужасно скучает по дому, мужу и по сыну.

Глупо, конечно, в таком расклеенном состоянии мчаться к ним, но совсем бессмысленно было оставаться тут, в чужой стране, в незнакомом месте – тем более что и в филиале Центра от нее с заложенным носом толку никакого не было: она не различала вообще никаких запахов.

Поэтому, объявив, что на этот раз приемы придется отменить, Зоя воспользовалась тем, что настали долгожданные выходные, а значит, муж считал, что она останется в отеле и будет отлеживаться, дабы на следующей неделе возобновить прием страждущих. На самом деле она отправилась в аэропорт и ближайшим рейсом вылетела в Москву.

Во время полета она пожалела, что приняла это опрометчивое решение – с ее насморком лететь было, конечно, опасно. Они были на высоте десяти тысяч метров, когда Зоя ощутила страшную головную боль, как будто кто-то медленно вводил ей через правую ноздрю раскаленную спицу прямо в мозг.

Вот что значит лететь с забитым носом, подвергая себя ненужному риску. Зоя вжалась в сиденье и закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Может, это инсульт?

Если так, то она, не исключено, скончается еще до того, как шасси коснутся взлетно-посадочной полосы. А ведь если бы она осталась в отеле и выждала несколько дней, ну, самое большее неделю…

Раскаленную спицу кто-то взял и безжалостно повернул.

Зоя не знала, что ей делать: обратиться к стюардессе? Закрыться в туалете? Вынуть из-под сиденья парашют и выпрыгнуть с ним из самолета, где из-за перепада давления в ее черепной коробке обыкновенные сопли заставляли ее чувствовать себя жертвой испанской инквизиции?

Она почувствовала, что слезы катятся у нее градом по щекам. Ну да, она сейчас просто окочурится в самолете, на высоте десяти тысяч метров, и ничего поделать будет нельзя.

А что, если все же выживет и после этой спицы в мозгу лишится своего дара? Эта мысль отвлекла Зою, и она стала размышлять о том, какая прекрасная жизнь у нее тогда начнется. По мнению Андрона, наверняка ужасная, но она сумеет убедить его, что это не так.

О, если бы раскаленная спица вонзилась прямо в ту внутримозговую гематому, которая наградила ее этим даром, – и проткнула ее насквозь!

Может, в ее соплях на высоте десяти тысяч метров над уровнем моря был какой-то тайный смысл?

Тут Зоя вдруг поняла, что спицу из ноздри кто-то уже вытянул. Боли не было, все прошло столь же внезапно, как и началось. Сколько точно длились ее мучения, она сказать не могла: то ли десять минут, то ли все полтора часа. Чувствуя себя совершенно измотанной, Зоя практически немедленно заснула и проснулась лишь тогда, когда пассажиров попросили пристегнуть ремни, потому что самолет шел на посадку во Внуково.

Надеясь на то, что дар у нее после припадка на борту лайнера исчез, точнее, убедив себя в этом, Зоя схватила такси и велела везти ее домой, к двум своим самым любимым мужчинам, мужу и сыну.

Андрон ведь не сомневался, что она находится за границей, отлеживаясь в номере отеля, Зоя уже предвкушала встречу с мужем и вдруг поняла, что испытывает острое желание. Она даже стыдливо покосилась на водителя – знал бы он, какие картинки у нее вспыхивали одна за другой в мозгу! В том самом, где еще недавно копошились раскаленной спицей.

И где засела гематома, принесшая в ее жизнь дар, который ей был не нужен.

Отворив ворота и бросив чемодан на полпути к дому, ее дому, ее единственному дому, прямо на подъездной дорожке, Зоя устремилась вперед почти бегом. Открыв дверь, она прошла в холл – время было уже вечернее. Она взбежала по воздушной лестнице, предвкушая встречу с Андроном. О, она так хотела заняться с ним любовью, она так хотела…

И вдруг остановилась на середине коридора как вкопанная. Волна дежавю накрыла ее – ведь все это уже было, только не здесь, а в волшебном доме, в том самом, который позднее сделался логовом маньяка.

Да, она хотела заняться с Андроном любовью, но все дело в том, что кто-то уже занимался с ним любовью. До Зои донеслись его раскатистые вздохи и томные женские стоны.

Пройдя в спальню, их спальню, она увидела няню Антоши, особу, надо сказать, не особо привлекательную, не очень-то и молодую, с жилистой спортивной фигурой и, как оказывается, идеальной формы небольшими грудями. Няня, элегантно скача на возлежащем на их семейном ложе Андроне, явно получала от этой гонки наслаждение, да и муж, судя по его хриплым стонам, тоже.

Прислонившись к дверному косяку, Зоя с изумлением следила за происходящим. Ведь она была уверена, что все их неурядицы и разногласия с Андроном остались в прошлом. И в том числе его шашни с подчиненными.

Интересно, как давно он спит с няней? И только ли с няней? Ведь у них имелись еще и повариха, и уборщица. А сколько персонала женского пола было в Центре!

С одной из них он тогда и развлекался примерно вот так же. Нет, та была помоложе, явно посимпатичнее, и груди у нее были как пудовые гири.

Выходило, что особых преференций в этом плане у мужа не было.

Увлеченные страстью любовники не замечали ее, и Зоя сползла по косяку на пол. Примерно туда, хотя, вероятно, гораздо ниже, ухнуло и ее сердце.

Нижеплинтуса.

Наверняка Андрон будет твердить, что это случайность. Станет умолять ее простить. Обещать, что такое никогда не повторится.

Отчего-то Зоя не сомневалась, что это не только повторялось, но, вероятно, после той, первой, сцены в волшебном доме и толком не завершалось.

Муж только стал гораздо более осторожным, а то, что трахался с няней их сына прямо на супружеской кровати, так это потому, что ничуть не сомневался: жена валяется с простудой далеко-далеко и прилетит через неделю или даже позже.

Секс-экстаз достиг кульминации. Няня, сладостно выдохнув, повернула голову – и дико завизжала, заметив сидевшую на полу и прислонившуюся к косяку измученную Зою.

Муж, резво вскочив с кровати, быстро швырнул няне ее одежду, и та, пискнув, исчезла, бочком протиснувшись мимо Зои, которая и не подумала ее задерживать или, чего доброго, бить.

– Мой прелестный носик, как же так, ты как тут появилась…

Усмехнувшись, Зоя ответила:

– На метле прилетела. Потому что так по тебе соскучилась.

Полуголый муж склонился над ней, пытаясь поцеловать, но Зоя уклонилась.

– Мой прелестный носик, да, я виноват, не отрицаю. Но это она сама меня соблазнила!

– А если мы у нее спросим? – произнесла Зоя, вдруг понимая, что решение она уже, в сущности, приняла. Наверное, в тот момент, когда увидела эту порноскачку из дверей спальни или даже еще раньше, заслышав сладострастные стоны в коридоре.

Муж принялся что-то бурно ей объяснять, валя всю вину на няню, но Зое было все равно: во-первых, она не верила ему, во-вторых, было уже поздно, в-третьих, она приняла решение.

– Мы ее уволим, мой прелестный носик Точнее, она уже уволена…

Зоя усмехнулась.

– Ну уж нет, будет работать и дальше. Как няня она хороша, и как любовница, надеюсь, тоже не промах?

Муж, смутившись, заявил:

– Это всего лишь биология, мой прелестный носик, тебе ли не знать. Ты все время в разъездах, дома толком не бываешь, а у меня… У меня есть свои мужские потребности. Но люблю я только тебя!

Рывком поднимаясь, Зоя сказала:

– В разъездах я, кстати, по делам твоего Центра. Ну, или нашего, хотя именно твоего.

И, посмотрев на мужа, который, казалось, не слушал ее, точнее, не слышал, потому что не умел или не хотел, добавила:

– Я ухожу.

Андрон энергично закивал:

– Ну да, нам всем надо остыть и прийти в себя. Но съеду из дома я, а не ты. Поживу в отеле, а потом вернусь, когда страсти улягутся.

Ах, вот оно как!

Нет, страсти уже не улягутся, потому что страсти уже не было.

Зоя повторила:

– Я ухожу. Не на какое-то время, а навсегда. И не пытайся меня переубедить. Мы расстанемся. И ничего в будущем между нами не будет. Я заберу Антошу, и мы с ним уедем. Прощай, Дроник!

И вышла из спальни, уже их бывшей супружеской спальни.

Муж бежал за ней по коридору, пытался задержать на лестнице, но Зоя заглянула в детскую – сына там не было.

– Где Антоша? – спросила она. – Понимаю, не у себя, потому что няня, вместо того, чтобы следить за ребенком, скачет на тебе, как профессиональная наездница.

Подхватив несколько любимых игрушек сына, Зоя отправилась в его комнату и принялась собирать вещи. Муж лез под руку, твердя, что отныне все будет иначе.

Зоя знала, что он прав: да, все будет иначе, совершенно иначе. Складывая маечки и трусики Антоши в большую сумку, Зоя ни о чем не думала, даже не слышала, что пытался донести до нее муж.

Муж, которого она все еще любила, но жить с которым больше не могла.

И более не намеревалась.

Андрон, выхватив у нее из рук сумку, заявил:

– Никуда ты не поедешь!

– Поеду. Или попытаешься удержать?

– Но сына я не отдам!

– Отдашь, потому что у тебя нет выхода. Ты получишь свои Центры, а я Антошу.

– Да на что мне Центры без тебя!

Выпалив это, муж смолк, а Зоя, забирая у него сумку, сказала:

– Вопрос резонный, но ответ на него ищи сам, без моей помощи. Я больше твоим прелестным носиком быть не намереваюсь, ищи себе другой.

И выходя прочь, добавила:

– У няни, кстати, весьма массивный шнобель…

Она прошла по дому в поисках сына – и вдруг поняла, что его нигде нет. Беспокойства Зоя не испытывала, только злость.

– Ты ведь его спрятал? Где? Няня по твоему приказанию его удерживает?

Муж, схватив ее за руки и встав на колени, заныл:

– Но ведь нам было так хорошо! Зачем все разрушать!

Ну да, было. Только в то время, пока им было хорошо, Андрон наверняка регулярно предавался утехам на стороне.

– Увы, разрушил все ты, а не я. Только не ной про мужскую биологию и потребности. Я же не пудрю тебе мозги моими потребностями.

Оставив мужа стоять коленопреклоненным посреди холла, Зоя, которая никак не могла понять, где же они прячут Антошу, услышала вопрос себе в спину:

– И чего ты этим добиваешься? Думаешь, это сделает тебя счастливой?

Она этого не знала, но хотела попробовать.

– Антоша! – крикнула она. – Сынок! Это мама приехала, выходи!

Ответа не последовало. Зоя, повернувшись к мужу, уже вставшему с колен, спросила:

– Где она его удерживает?

– Кто кого удерживает? – спросил муж, весьма натурально изображая неведение, а Зоя закричала:

– Няня, с которой ты спишь, нашего сына! Ты же прекрасно понимаешь, что Антоша – это единственный рычаг давления на меня, поэтому и не желаешь его отдавать. Только так ты можешь заставить меня и в дальнейшем быть твоим прелестным носиком.

– С ума, что ли, сошла, – прокомментировал эту тираду муж, и Зоя, не выдержав, бросилась на него с кулаками. Андрон с легкостью перехватил ее руки, отвел в сторону, и они, тяжело дыша, стояли друг напротив друга. Муж вдруг наклонился и легко поцеловал ее в губы.

И Зоя поняла, что все еще хочет его.

Наверное, он снова сумел бы выбить у нее прощение и они бы даже занялись сексом прямо там, на лестнице холла, но тут из бокового крыла примчалась взмыленная, с вытаращенными глазами и дергающейся губой няня.

– Антоша, он там…

Зоя, вырвавшись от мужа, бросилась в боковое крыло.

…Антошу они нашли в крытом бассейне – мальчик там резвился, но всегда под присмотром, а в этот раз, оставшись один под вечер, без матери, которая была далеко, без отца, который трахался с няней, наверняка прошлепал туда и решил поплавать.

Андрон прыгнул в воду и извлек неподвижное тельце сына. Няня, надо отдать ей должное, крайне профессионально и долго делала искусственное дыхание и массаж сердца. Оперативно прибывшие парамедики пытались реанимировать ребенка прямо у кромки бассейна.

А Зоя, безучастно и словно в ступоре наблюдая за всем происходящим, как за кадрами фильма, знала: как когда-то и мама, бабушка Антоши, мальчик нырнул и не вынырнул.

Смерть забрала его, а она даже этого и не унюхала.

Так смерть обхитрила ее, отомстив за все те жизни, которые Зоя увела у нее, – и забрала в качестве компенсации маленького Антошу.

На похоронах Антоши присутствовали только они вдвоем, мать и отец, не говорившие друг другу ни слова и смотревшие только на крошечный полированный гробик. Когда ее насморк прошел, Зоя, впервые вступив в дом, некогда бывший их домом, но теперь, как некогда и волшебный дом, переставший являться таковым, ощутила слабый, но столь знакомый аромат прелых ландышей.

Не будь у нее тогда насморка, она бы его почувствовала. Но не будь у нее насморка, она бы и не вернулась в Москву раньше времени. Не трахайся муж с няней, Антоша не остался бы без присмотра. Не трахайся муж с няней, ничего бы не произошло.

Или произошло бы все равно?

Зоя знала, что сколько бы она ни старалась спасти людей, смерть все равно рано или поздно выигрывала каждый из раундов. Если не сейчас, то потом.

А теперь она пришла к ней в дом, забрав Антошу. И ее дар, этот никому не нужный, глупый дар, ничего изменить не смог.

Она даже не смогла ощутить запаха смерти сына и не попыталась спасти его.

Хотя к тому времени, когда она прибыла в особняк, как сообщили позднее врачи, мальчик был уже мертв. Нырнул и не вынырнул.

Так и она сама – нырнула в свое горе и не вынырнула. Дом, ее дом, вдруг стал таким чужим, пустым, враждебным. В первом доме, ее доме, поселился убийца, запустив туда смерть. Во второй дом, тоже ее дом, смерть заявилась сама.

Распространяя аромат прелых ландышей. Запах, который она так и не смогла ощутить.

В доме никого не было – Андрон поселился в гостинице, но Зое было все равно.

Виноват ли муж? Виновата ли няня? Виноваты ли они оба?

Виновата она. У нее был сын, который нырнул и не вынырнул, и изменить ничего было нельзя.

Она медленно и бережно укладывала вещи сына, останавливалась, потом начинала все сначала. Не могла же она просто взять и избавиться от его вещей.

Но Антоша нырнула и не вынырнул и лежал теперь в крошечном полированном гробике.

Зазвонил ее телефон. Зоя, увидев, что на связи адвокат, которому она поручила немедленно заняться разводом, приняла звонок.

Но это был Андрон.

– Зоя, Зоенька, не бросай трубку! Нам надо поговорить!

Зоенькой вдруг называл, а не моим прелестным носиком, ну надо же! Что будет, если она сбросит звонок? Андрон станет названивать снова и снова, с телефона адвоката, врача, кого угодно.

– О чем?

Действительно, о чем? Тот, кто связывал их, нырнул и не вынырнул, и виноваты были они оба, отец и мать, мать и отец.

А вовсе даже не няня.

Ну, и ее дар, который не помог спасти сына. Так зачем он ей вообще тогда нужен?

– Зоенька, ты ведь у нас дома? Не уезжай, я приеду. Мы все обсудим, составим план на ближайшее будущее. На наше ближайшее будущее…

На их ближайшее будущее?

– Приезжай, – абсолютно равнодушно проронила она, прекрасно понимая, что никакого будущего, тем более общего, у них больше нет и быть не может.

А сама, принявшись снова складывать и перекладывать вещи сына, тотчас забыла о звонке мужа. Вспомнила она о нем, когда окончательно стемнело, а муж так и не появился. Ну да, как водится, надавал обещаний и не исполнил. Но Зоя не испытывала ни малейших эмоций – у нее не стало сына, у нее скоро не будет мужа…

И она принялась за игрушки Антоши.

Уже была глубокая ночь, вероятно, даже раннее утро, когда снова зазвонил телефон. Опять адвокат.

Не сомневаясь, что это вновь Андрон с очередной велеречивой байкой о том, отчего он не заявился, хотя она и не хотела видеть его в доме, их бывшем доме, Зоя произнесла:

– Не звони мне больше. Я не хочу. У меня будет новый номер телефона. Или у меня вообще не будет телефона. Но не звони.

Однако вместо мужа она действительно услышала своего адвоката:

– Зоя Игоревна, извините за поздний звонок, но у меня для вас крайне неприятные известия. Дело в том, что Андрон Эдуардович, мчась с большим превышением скорости из Москвы за город, пренебрег правилами дорожного движения, вылетел на встречную полосу и столкнулся с фурой. К сожалению, он умер на месте…

…Зоя, войдя в крытый бассейн, тот самый, в который нырнул и не вынырнул Антоша, закрыла глаза. Этот запах. Запах смерти.

Прелые ландыши она почувствовала утром еще во сне, хотя это было никакое не утро, а, скорее даже, день, клонившийся к вечеру. Она потеряла счет дням, не зная, сколько времени провела в одиночестве в доме, их бывшем доме.

То ли день, то ли неделю, то ли месяц, то ли вечность.

Сначала Антоша нырнул и не вынырнул. А потом и Андрон поехал и не доехал. Те два человека, которых она любила больше всего в жизни, были мертвы.

Она забрала их – та самая, которая пахла прелыми ландышами.

Зоя ощутила этот аромат таким сильным, сбивающим с ног, что даже проснулась – в неудобной позе, на плюшевых игрушках в детской сына.

Конечности у нее затекли, спину ломило, голова гудела. Но все это не шло ни в какое сравнение с запахом прелых ландышей.

Встав и потянувшись, Зоя попыталась определить их эпицентр. Нет, это был не уже почти выветрившийся, легкий запах смерти сына.

Запах смерти мужа?

Но прежде у нее не было способности чувствовать ароматы на расстоянии. Неужели появилась?

Она обошла весь дом, решив, что там кто-то притаился. Даже наткнись она на политтехнолога-маньяка, не испугалась бы ни чуточки, но он тоже давно стал добычей смерти.

В доме никого не было, никого – кроме нее.

И тогда, случайно заметив себя в единственном незанавешенном зеркале, с которого сполз черный креп, увидев свои всклокоченные волосы, резко обозначившиеся скулы, заплаканные глаза, Зоя вдруг отчетливо поняла: эпицентром запаха прелых ландышей была она сама.

Да, смертью пахла она – и никто другой.

Занятно, что после этого все стало на свои места. Зоя поняла, что это знак. Ну да, в этом запахе была та же самая металлическая нотка, как тогда, в особняке Великой Продюсерши, когда она спасла от самоубийства ее сына Добрика.

Тогда она красноречиво убеждала его, что кончать с собой – не вариант, несмотря ни на что, а теперь вот поняла, что это единственный выход – на этот раз ее собственный.

Отыскав в холодильнике остатки еды и с аппетитом закусив сыром с паштетом и зелеными яблоками, Зоя отправилась в спальню, их бывшую супружескую спальню, приняла душ, привела себя в порядок и сменила насквозь пропотевшую одежду на свежую.

Приняв более или менее человеческий вид и выпив на кухне крепчайший кофе, она вымыла за собой посуду, а потом прошествовала в крытый бассейн с единственным желанием – нырнуть и не вынырнуть.

Прямо в одежде она медленно зашла в воду, ту самую, еще не спущенную, которая была в легких сына. Улыбаясь, Зоя размашистыми гребками выплыла на середину, где было глубже всего, а затем, глубоко вздохнув, нырнула и пошла на дно. Дотронувшись до него рукой, она открыла глаза, а затем сделала вдох, и вода хлынула ей в легкие.

Она сделал то, что хотела: нырнула и не вынырнула.

…Ей повезло, что она так долго готовилась к финальному заплыву – ела, принимала душ, пила кофе, убиралась, не желая, чтобы те, кто найдет ее тело через какое-то время, вероятно, не в самом красивом виде, еще решали проблему грязной посуды.

Адвокат, обеспокоенный ее странным апатичным тоном, приехал в загородный дом – и как раз вовремя, чтобы обнаружить ее в бассейне, куда сунулся в первую очередь, заметив огни по всему дому. Вытащив Зою из воды, он сделал ей искусственное дыхание – адвокат сам состоял в клубе яхтсменов.

Зоя нырнула и не вынырнула, но этого не хватило, чтобы умереть. Как будто смерть, у которой она и так отбила многих потенциальных жертв, столь изощренным способом наказывала ее: забрала сына, затем мужа, а вот ей самой умереть не позволила.

Вероятно, Зоя повторила бы попытку, которая, с учетом предыдущих ошибок, даже увенчалась бы летальным успехом, но врач частной клиники, где она приходила в себя, своим визитом все изменил.

– Ну-с, пациентка, как дела? – спросил он без тени улыбки.

Как у нее дела? Сын нырнул и не вынырнул, муж ехал и не доехал…

– Вижу не ахти, и настроение у вас депрессивное. Что ж, думаю, смогу вам его повысить, если сообщу, что кончать с собой вам нельзя!

Горько усмехнувшись, Зоя произнесла:

– Это кто такого мнения? Всемирная организация здравоохранения?

Врач, сев на стул напротив нее, заявил:

– Впрочем, можете делать все, что вам заблагорассудится. Я слышал о вашей трагедии, и сам не знаю, что сделал бы на вашем месте.

Но в том-то и дело, что он не был на ее месте!

– Понимаю, что врачу такие речи не к лицу, но топиться – далеко не самый лучший, безболезненный и эффективный способ суицида.

Зоя снова усмехнулась.

– Может, пропишете таблетки, которые мне помогут заснуть и не проснуться?

Врач парировал:

– Нет, в колонию строгого режима мне не хочется. Уж извините за откровенность, но у меня семья.

А вот у нее никого не было: сын нырнул и не вынырнул, муж ехал и не доехал.

– А у меня нет, – произнесла Зоя без всяких эмоций, словно констатируя непреложный факт.

Факт ведь в самом деле был непреложный.

Настал черед врача усмехнуться.

– Ну, я бы так не говорил. Потому что когда вас доставили к нам, мы провели все возможные анализы и тесты. И разрешу себе поздравить вас с тем, что вы беременны!

До Зои долго доходил смысл его слов. Она что… беременна? Но как такое возможно?

Очень просто: в последние месяцы они с Андроном часто и интенсивно любили друг друга. О новом ребенке не думали, но так получилось.

– Беременна? – Зоя рывком села на кровати, а врач обеспокоенно произнес:

– Ну, без ненужных резких движений. И желательно без новых попыток суицида, и безуспешных и тем более доведенных до конца. Если не хотите, конечно, чтобы ваш ребенок вместе с вами отправился на тот свет.

У нее будет ребенок? Ну да, у нее будет ребенок – их ребенок с Андроном.

Но теперь, после смерти Андрона, только ее ребенок.

Братик Антоши. В том, что это будет мальчик, Зоя не сомневалась.

А что, если тоже назвать его Антоном?

Весть о том, что она опять станет матерью, все переменила. Зоя не думала больше о смерти, а сконцентрировалась на той жизни, которая зародышем плавала у нее в животе.

Ее новый Антоша.

Однако настал черед подводить итоги. Похороны Андрона были грандиозным событием, его при гигантском стечении народа – бывших пациентов и бомонда обеих столиц – с небывалой помпой погребли на Новодевичьем кладбище, и Зоя, которая была против этого спектакля, позволила все же убедить себя, что следует сделать именно так.

Потому что она хоронила не только мужа, но и отчасти свой дар.

Тот никуда, увы, не исчез, как она ни надеялась, но если Андрон, который для всех и был носителем дара, умер, то, стало быть, ничего ее больше не связывало с Центром.

Да, страждущим по-прежнему требовалась помощь, но она не могла помочь всем. У нее появился смысл в жизни – сын, которого она хотела воспитать как можно дальше от всей этой шумихи.

А раз мэтр умер, то и Центр, и зарубежные филиалы ожидала одна неминуемая участь: закрытие.

Распродав недвижимость, в том числе избавившись и от их бывшего дома, Зоя некоторое время думала, как поступить с финансированием проекта по цифровому носу. Затея была привлекательная, некоторые успехи уже имелись, но она, не испытывая угрызений совести, продала и его, тем более что в айтишной сфере его оторвали с руками и ногами за более чем солидные отступные.

Вернее, конечно, с носом.

Ни в Москве, ни в России ее больше ничего не удерживало. Зоя была молодой состоятельной вдовой, которая во второй раз готовилась стать матерью. Поколесив некоторое время по Европе, она остановила свой выбор на небольшом прелестном городке в итальянской Лигурии.

Там на свет и появилась ее дочка Лючия.

Да, не сын, не второй Антоша, а Лучик, как она звала свою милую, тихую, светловолосую дочку. Зоя вела необременительный образ жизни, зная, что о деньгах причин беспокоиться нет: они у нее были, и у дочки тоже, причем в большом количестве.

Вероятно, даже слишком большом.

Жизнь была прекрасна, полна чудесных моментов, Зоя вместе с дочкой была счастлива, ну, или почти, если бы не ее дар.

Никуда он не делся, она ощущала запахи как и раньше, и это сводило с ума. Теперь никто не требовал от нее ставить как на конвейере диагнозы, но она все равно делала это, автоматически подытоживая свою прогулку из дома в кафе с дочкой в нагрудном рюкзачке: три диабета, причем один несахарный, две онкологии, причем одна уже в финальной стадии, один скорый инфаркт, депрессия с суицидальными тенденциями, синдром Черджа-Стросс, прогрессирующая болезнь Гамсторпа и болезнь Бехтерева в начальной фазе. Ну, и где-то на соседней улице знакомый аромат прелых ландышей.

Переезды не помогали, потому что на новом месте все повторялось. Зоя даже как-то намеренно долго ходила по холодному полу босиком, а затем пила воду из холодильника, чтобы заболеть, получить насморк и не ощущать запахов.

И, как назло, так и не простудилась.

Хотя когда все же нос у нее закладывало, она испытывала сущее блаженство – пусть пища становилась картонной и безвкусной, но и запахов она не ощущала. И это было таким облегчением!

Будь такое возможно, она бы ходила с прищепкой на носу. Или с ватными шариками в ноздрях. Но ей не хотелось, чтобы все считали, что мать Лучика, молодая привлекательная русская дама, «вы знаете, говорят, ужасно богатая», сдвинулась по фазе.

Поэтому приходилось терпеть, не замечать, игнорировать.

Так могло продолжать долго, наверное, до конца жизни, но как-то незадолго до рождественских праздников и скорого Нового года они с Лучиком, которой уже исполнилось четыре, приехали в Москву. Там Зою нетерпеливо ждал гениальный драматург Стасик, сгоравший от нетерпения наконец-то стать крестным отцом Лучика, что Зоя в порыве душевной слабости пообещала ему во время многочасового чата.

Сама Зоя предпочла бы дождаться лета, но гениальный драматург заявил, что Новый год они непременно должны встретить в Москве, в компании старых друзей, и Зоя, боявшаяся именно этого, путешествия в свое собственное прошлое, все же нехотя купила билеты.

Они были в аэропорту и стояли в очереди на стойку регистрации, когда Зоя почувствовала его – аромат прелых ландышей.

Он исходил от стоявшей перед ней пожилой женщины, также летевшей в Москву.

Жаль, конечно, но смерть скоро планировала навестить ее. Зоя быстро перешла в соседнюю очередь, а Лучик спросила:

– Мамочка, а почему мы ушли?

Не объяснять же дочке, что та особа обречена и от нее исходит густое амбре смерти?

Зоя уставилась на компанию говорливых, задорно смеющихся молодых людей, стоящую перед ней. Двое из них, парень и девушка, тоже источали аромат прелых ландышей.

Да что же такое!

Зоя обернулась – и вдруг, к своему ужасу, поняла, что аэропорт пропитан запахом смерти. Не все, но многие выделяли его, и этот летальный фимиам, словно дым в индейском вигваме, устремлялся к центру терминала, растекаясь оттуда ко всем стойкам.

Да, прелыми ландышами пахла и вон та молодая, крайне привлекательная итальянская стюардесса в отлично скроенной униформе. И средних лет темнокожий пассажир с грандиозными бакенбардами и трубкой в зубах. И прыщавый подросток, возившийся с собакой. И стоявшая около него полная женщина средних лет, вся увешанная золотом. И проехавший на легко гудящем автокаре лысый мужчина. И сразу три пожилые пары из разных очередей, летевшие в совершенно разные европейские города.

Схватив дочку на руки, Зоя побежала прочь, из этого пропитанного запахом смерти и полного ходячих мертвецов терминала аэропорта.

– Мамочка, тебе страшно? – спросила Лучик, обнимая Зою за шею, а та, садясь в такси, поцеловала ее. Да, ей было страшно, даже очень страшно.

Потому что речь не шла о том, что она унюхала предстоящую авиакатастрофу – тогда пахнуть прелыми ландышами должна была всего одна очередь, а не разные люди по всему аэропорту. А там благоухал если не каждый третий, так каждый десятый – это точно.

Значит, остался один вариант: предстоящий террористический акт в здании аэропорта, при котором кто-то погибнет, а кто-то выживет.

– Вам куда? – произнесла невысокая, крепко сбитая женщина за рулем такси, а Лучик захныкала:

– Мамочка, хочу в Москву, хочу в Москву! В Москву, мамочка, хочу! Ты обещала, а теперь мы не летим!

Ну да, они так и не прошли регистрацию на свой рейс, потому что Зоя решила: они в воздух не поднимутся.

По крайней мере, из этого аэропорта, где предстояло случиться теракту. И вот что делать – позвонить анонимно в полицию и сообщить, что запланирована эта кошмарная акция? Она даже не знала, когда и где именно.

А если ее вычислят, а это весьма вероятно, с учетом развития компьютерных технологий и методов слежения, в особенности в аэропортах, то ей придется быть откровенной – и самой сдаться властям, поведав о своем даре.

Если ей, конечно, поверят, а не сочтут пособницей террористов, вешающей лапшу на уши.

– В Москву летите? – улыбнулась дама-шофер, оборачиваясь к ним, и тут Зою обдало прелыми ландышами.

Она также была обречена.

Схватив дочку, Зоя буквально выпрыгнула из автомобиля и перед тем, как захлопнуть дверь, произнесла:

– Вам лучше отсюда уехать! И побыстрее!

И припустила на руках с дочкой из аэропорта, который, по ее мнению, должен был взорваться. Они заперлись у себя в доме, Лучик, покапризничав, заснула, а Зоя лихорадочно искала в Интернете сообщения о теракте в аэропорту.

Или хотя бы о крушении лайнера, который, к примеру, мог спикировать на терминал, унося жизни пассажиров не только в воздухе, но и на земле.

Но их не было ни в тот день, ни на следующий, ни даже в наступившем новом году, который они встретили все же не в Москве, отчего гениальный драматург Стасик жутко обиделся, однако на то, чтобы долго дуться, времени у него, как оказалось, не было.

Что именно она унюхала, Зоя поняла, когда Всемирная организация здравоохранения объявила о мировой пандемии.

Зоя посмотрела на изящную темноволосую даму в белом халате, которая сидела напротив нее и внимательно изучала ее сквозь стекла очков.

За время карантина, тревожного лета, нового карантина, отмененных праздников, еще более строгого карантина, нового тревожного лета и, наконец, более или менее расслабленной осени после того, как поголовная вакцинация начала давать эффект, у Зои было предостаточно времени, чтобы подумать.

Она думала, взвешивала, опять думала, опять взвешивала.

Пандемия пошла на спад, но все еще окончательно не исчезла, локально вспыхивая то там, то сям, убив миллионы людей. Жизнь, претерпев коренные изменения, шла дальше, а Зоя, когда выдалась наконец возможность, обратилась к профессору местного университета, которая, как она узнала, внимательно просматривая сайты в Интернете, руководила разработками новых способов борьбы с болезнью Паркинсона.

Зоя знала, что не могла спасти всех. И, собственно, не должна. Но и сидеть сложа руки, чувствуя все эти запахи каждый божий день и ничего не предпринимая, она тоже больше уже не могла.

Значит, она должна была задействовать свой дар, но не для спасения всех и вся, не для диагностики множества недугов, которые она могла унюхать, а для выявления всего одной болезни.

Одной-единственной.

Ее выбор был ясен заранее: Паркинсон.

Так она и оказалась в кабинете профессорши, которая вела борьбу с Паркинсоном в рамках проекта, получавшего финансирование от Европейского союза.

– Правильно ли я вас понимаю, вы утверждаете, что можете чувствовать болезнь? – спросила она мелодичным голосом, и Зоя кивнула. Профессорша была первой, кому она, за исключением Андрона, ну, и в свое время Павлика, поведала о том, что у нее есть дар.

Хотя и не поставила ее в известность, что может унюхать не одну, а многие болезни, наверное, даже все.

Потому что и в одну-то было поверить сложно, а вот во все – просто нереально.

– Вы мне не верите? – спросила Зоя, а профессорша улыбнулась.

– Ну нет, отчего же, у вас нет причин морочить мне голову. Любое заболевание вызывает изменения в обмене веществ и, таким образом, в олфакторных выделениях человека. Если собаки могут чувствовать их, что научно доказано, то почему не могут и люди, по крайней мере некоторые. Например, вы!

Нет, она вовсе не была настроена скептически, а, скорее, заинтересована – слегка.

– Это мы сейчас проверим, – продолжила профессорша. – Мы с моими ассистентами приготовили по вашей же просьбе тест, но вы не знаете, какой! Пройдемте.

Она привела их в соседнюю комнату, где на полу были разложены в идеальном порядке одинаковые белые майки.

– Это в общей сложности двенадцать маек, шесть из которых носили достоверно больные Паркинсоном, а шесть – достоверно Паркинсона не имеющие. Ваша задача узнать, какие майки кому принадлежат. А чтобы несколько усложнить тест, мы разрешили себе разрезать майки вдоль – вам надо не только выявить одежду больных и здоровых, но и сложить обе половинки каждой майки в правильной последовательности.

Зоя кивнула, и профессорша добавила:

– Майки помечены особой краской, которую можно видеть только в ультрафиолете, так что ошибки при сборке этого пазла быть не может. Не возражаете, если мы включим камеру?

Зоя не возражала. Тест был пустяковый, но она не намеревалась уж слишком впечатлять своим даром профессоршу, чтобы та не перепугалась.

Поднимая одну за другой половинки маек, Зоя быстро разделила их на две кучки: здоровые и больные. Потом без проблем рассортировала майки больных половинка к половинке, а в качестве бонуса сделала то же самое и с майками здоровых – ну, относительно здоровых, у этого вот, к примеру, лимфангиосаркома, а вот у этого проблемы с сердцем, а вот здесь в недалеком будущем рассеянный склероз, а тут однозначно пиелоэкстазия.

Профессорша с ассистентами при помощи ультрафиолетовой лампы проверила метки.

– Поразительно! – произнесла она взволнованным тоном. – Просто невероятно! Почти стопроцентное попадание.

Зоя нахмурилась – что значит почти?

Профессорша пояснила:

– Вы в стопку маек больных Паркинсоном положили не шесть, как того требовалось, а семь штук. Наверное, ошиблись или перепутали. Но это сенсация! Больше девяноста процентов! Я никогда такого в жизни прежде не видела.

Зоя, скептически обнюхав все семь маек заново, вынесла вердикт:

– У вас какая-то ошибка изначально, все эти семь носили больные Паркинсоном.

Профессорша уверила, что это не так. И что одна из маек принадлежит человеку, Паркинсоном не страдающему.

Зоя настаивала на своем.

– Нет, не шесть, а семь. Поверьте мне, это так. Да, Паркинсон тут в начальной стадии, но он есть. Думаю, он скоро проявит себя.

…Так и произошло: Зоя уже около года работала в качестве нюхача в проекте, когда профессорша однажды смущенно сообщила ей:

– Помнишь историю с лишней, седьмой, майкой? Так вот, ему сегодня официально поставили диагноз, год назад еще ничем не выявляемый: Паркинсон!

– Мы пережили одну пандемию, которая наделала такого шума, а на самом деле идет другая, мало кем замечаемая, пандемия Паркинсона, – говорила профессорша, которая вскоре стала лучшей подругой Зои.

Подругой, которой у нее никогда раньше и не было.

– Меньше чем через двадцать лет в мире будет не менее пятнадцати миллионов больных Паркинсоном, и это по самым скромным оценкам. Как он возникает? Альфа-синуклеин, белок, который регулирует выработку в организме человека дофамина, гормона и нейромедиатора, вдруг словно сходит с ума и начинает убивать нервные клетки, ответственные за производство дофамина. А дофамин, в свою очередь, ответственен за передачу сигнала из мозга в периферию и обратном направлении. То есть если дофамина не будет хватать, то организм просто разболтается, не сможет совершать элементарные движения и в итоге погибнет.

Да, врачебного диплома у Зои не было, но она все же – некогда студентка меда! – поняла, что, работая с профессоршей и ее дружной командой, она с легкостью это наверстает – не в учебных аудиториях, а на практике.

Практике жизни и смерти.

– Когда проявляются первые симптомы заболевания, например, усиленное выделение кожного сала на спине, запоры, запах изо рта, избыточные серные отложения в ушах, постепенная, но неуклонная потеря вкуса и обоняния, смена настроения, а потом и тремор конечностей, то альфа-синуклеин уже сделал свое злое дело, и от пятидесяти до восьмидесяти процентов нервных клеток мертвы. Баланс дофамина восстановить уже нельзя, и даже искусственно поддержать его невозможно.

Зоя вспомнила дрожащие руки отца, его проблемы с пищеварением, вспышки беспричинного гнева, а также жалобы на то, что еда совсем безвкусная, и его любимые сырники со специями и крепчайший кофе. Ну да, он терял обоняние, а его дочка волей судеб стала непревзойденной нюхачкой. Но спасти от Паркинсона отца она так и не смогла.

– По новейшей теории, мутация альфа-синуклеина начинается вовсе не в мозгу, а в кишечнике. И уже оттуда, постепенно поднимаясь вверх по организму, этот белок-убийца попадает через блуждающий нерв в средний мозг, где начинает пожирать находящееся там ответственное за регуляцию моторной функции человеческого организма черное вещество…

– Substantia nigra, – Зоя даже вспомнила название этого отдела мозга из давнишнего университетского курса анатомии.

Отец мог бы ею гордиться. Но он умер.

– Симптоматика – это уже третья фаза, необратимая. А вот во время двух предыдущих, так называемых некритических, болезнь еще можно побороть или хотя бы значительно замедлить. Но вся трагедия в том, что диагноз ставится на основании симптоматики, то есть когда Паркинсон перешел в критическую стадию. Замкнутый круг!

Зоя знала, что это так. Так было – но должно ли так оставаться?

– И ты поможешь нам разорвать его. При помощи твоего дара мы разработаем тест, который позволит диагностировать Паркинсон на начальной, бессимптомной или слабосимптомной стадии, когда терапия может быть высокоэффективна. Паркинсон в такой ранней стадии нельзя увидеть по стандартным анализам, но его можно унюхать. Точнее, ты его можешь унюхать!

Зоя была готова к тому, чтобы использовать свой дар для успеха проекта.

– Ведь каждое заболевание развивается прежде всего на молекулярном уровне, и у любой болезни есть свой молекулярный отпечаток, в том числе и олфакторный. Только этого запаха никто не чувствует, кроме некоторых собак и тебя.

Зоя улыбнулась – сравнение отнюдь не обижало ее, даже нравилось. Ну да, ищейка в поисках средства от Паркинсона.

Причем, в отличие от работы в Центре Андрона, на абсолютно безвозмездной основе. У нее и так было все – кроме душевного спокойствия.

Только вот обретет ли она его, использовав свой дар для борьбы с Паркинсоном?

– И олфакторный отпечаток Паркинсона – это уникальная смесь запахов, в сущности, всего четырех органических соединений: гиппуровой кислоты, периллальдегида, октадеканола и эйкозана.

Выходит, что именно этот запах она и слышала. В ее мозгу он трансформировался в амбре дыни с гнильцой – и чем больше гнильцы, тем критичнее стадия Паркинсона.

– Все очень просто. Мы хотим создать особый пластырь, который человек, приложив к спине и сняв через несколько минут, мог бы положить в портативный «цифровой нос» и получить через четверть часа ответ: есть ли у него Паркинсон, пусть и в зачаточном состоянии, или нет!

«Цифровой нос» только для Паркинсона, а не для множества заболеваний, как это грезилось Андрону, желавшему создать концерн богаче и могущественнее «Гугла» и «Фейсбука», вместе взятых.

Андрону, который ехал и не доехал.

– Причем подобный «цифровой нос» может со временем позволить себе не только клиника или кабинет врача, но даже обычный пациент!

Цифровой нос для Паркинсона звался в команде профессорши ласково «лягушонком» – в честь нюхача-убийцы и по совместительству непревзойденного парфюмера Гренуйя, фамилия которого по-французски означала именно это.

Это ли не знак!

Роль Зои при разработке «лягушонка» сводилась к тому, чтобы вычленить минимальное количество молекул запаха Паркинсона, которое необходимо для успешного и, что важнее всего, надежного анализа в «цифровом носе».

Днями она сидела в лаборатории и открывала одну пробирку за другой. В каждой из них содержались пробы материала больных Паркинсоном, причем происхождение и количество их были разными. Зоя большую часть пробирок отправляла налево и лишь некоторые направо.

Те, в которых содержался материал, который пах для нее гнилой дыней. И она прилежно унюхивала его минимальное содержание на ткани для постановки диагноза.

Потом эти данные фиксировались, оцифровывались и на их основе совершенствовалась компьютерная программа, сердце «лягушонка».

Процесс был долгий, муторный, однообразный, однако Зоя была готова сидеть так и год, и два, и три. Конечно, не каждый день, не с утра до ночи, но она была привязана к этой работе, за которую не получала ни гроша – только моральное удовлетворение, понимание, что поступает совершенно правильно.

В итоге понадобилось больше пяти лет. Лучик уже ходила в школу, когда профессорша, сияя, заявила:

– Кажется, мы выходим на финишную прямую! «Лягушонок» на прошлой неделе после теста у нас и в других лабораториях показал положительную квоту в 84 %. Это не просто прорыв, это настоящий успех.

И, обняв и расцеловав Зою, она добавила:

– И все ты, наш прелестный носик!

Зоя, отстраняясь, тихо попросила:

– Прошу, не называй меня так никогда больше.

Профессорша, хоть и была на седьмом небе от счастья и планировала выступления на научных симпозиумах и ряд статей в авторитетных медицинских журналах, была озабочена иным.

– Наше финансирование закончилось, университет тоже сокращает программу, и это на пороге прорыва. Нам понадобится инвестор!

Зоя, знающая, что ее собственное финансовое положение далеко не бедственное, сказала:

– Думаю, я могу помочь…

Но когда профессорша положила перед ней бизнес-план, поняла: нет, не может.

– Ничего, после публикаций, а также умелой пиар-компании отбоя от желающих не будет. Кстати, ты ведь выступишь со мной на симпозиуме?

Зоя быстро и крайне решительно ответила:

– Ни за что!

– Гм, твоя тяга к анонимности весьма разумна, а скромность превыше всех похвал, но не стоит утаивать от человечества твой дар…

Вот именно что стоит! Одно дело, если она будет нюхачкой всего лишь болезни Паркинсона, а другое, если кто-то, покопавшись в ее прошлом и сведя концы с концами, поймет, что это именно она стояла за Центром Андрона и что она способна унюхивать все болезни.

Хоть это было давно, но она помнила визит «братков», после которого ей пришлось бежать из родного города. И слова Павлика о том, что такой дар привлечет к ней внимание спецслужб, мафии, олигархов и фармацевтических концернов.

Собственно, как долго она не вспоминала своего незадачливого жениха Павлика?

– Имени моего не упоминай. Фотографий не публикуй. Используй псевдоним. Я не хочу известности!

И Зоя поняла, что все еще боится своего дара.

Выступление на симпозиуме и статьи привлекли пристальное внимание медицинской общественности, появились первые потенциальные инвесторы. Профессорша, восторженно отзываясь об одном из них, заявила:

– Ты ведь не откажешься выпить с нами кофе?

Вообще-то Зое надо было домой – Лучик вот-вот должна была прийти из школы, а нянькам она больше не доверяла, поэтому она отказалась.

– Ну хоть познакомься с ним! Он о твоей роли, конечно, не знает, ты одна из моих ассистенток, не более, хотя на самом деле это мы все твои ассистенты.

Вздохнув, Зоя согласилась, решив, что сможет уделить тому, кто даст денег на фабричное изготовление «лягушонка» пять минут.

Или даже семь.

Инвестор стоял к ней спиной, когда профессорша ввела Зою в свой кабинет. А когда он повернулся, то Зоя вдруг поняла, отчего недавно вспомнила своего незадачливого жениха Павлика.

Тот, несколько пополневший, полысевший, в стильных очках и с милой улыбкой, протянул ей руку и произнес по-русски:

– Привет, рыбка моя. Наконец-то мы снова встретились.

…Откровенный разговор имел место не тогда и не там, а позже, когда Павлик нагрянул к ним домой, чем вызвал у Зои подлинную панику. Она помнила, как неслась из университетской лаборатории домой, желая одного: чтобы все это оказалось кошмарным сном.

Но это было реальностью, причем еще более кошмарной.

Погладив по голове притихшую Лучию, он произнес:

– Какая красавица – и такая большая! У меня помладше. А ведь ты запросто могла бы быть моей дочкой, твоя мама была когда-то моей невестой, мы ей уже и платье подвенечное заказали – за мой счет.

Отослав Лучика в свою комнату, Зоя заявила:

– Не смей говорить подобное! Она не твоя дочь!

Павлик усмехнулся:

– Но ведь могла бы? Да, рыбка моя, останься ты тогда и не сбеги, была бы моей женой, а ведь я – бывший первый заместитель городского департамента здравоохранения, а ныне крупный бизнесмен в области фармацевтики и биохимии.

– Твоей жене повезло, – произнесла Зоя. – А диски с голыми мужиками ты до сих пор прячешь под матрасом?

Павлик, взяв ее под руку, причем весьма неучтиво, произнес:

– Думаю, нам лучше прогуляться!

Шагая по потрясающе красивому историческому центру, Зоя была вынуждена слушать тень из прошлого.

Своего прошлого.

– Я ведь тебя не забыл, рыбка моя. Не забыл и рассказа о твоем даре, путаного и странного. Я следил за твоей жизнью тогда, когда ты была еще женой этого экстрасенса.

Зоя заявила:

– Мой муж не был экстрасенсом!

Павлик кивнул лысеющей головой:

– Ну да, им была ты, хотя твой муженек загреб всю славу. Потом, после семейной трагедии, ты исчезла, все эти шарашки закрылись, и я потратил немало сил и времени, чтобы узнать, где ты осела.

Зоя вызывающе спросила:

– Теперь в курсе? Тогда можешь лететь обратно.

– О, полечу, потому что мой нелегкий, но такой прибыльный бизнес нельзя надолго оставлять без хозяйского присмотра. Но ведь я сюда прибыл тоже по делам бизнеса. Я инвестирую в ваш проект, в этого, как вы его называете, «салажонка»?

Нет, только не это, Павлик ни при каких обстоятельствах не мог стать инвестором «лягушонка».

– Мы на это не пойдем, – заявила она. – Я поговорю с нашей начальницей, ты ведь не единственный, кто проявляет интерес, и у кого есть деньги…

Сверкая очками (прямо как политтехнолог-убийца, поняла Зоя), Павлик ответил:

– Не единственный, но выбор вы остановите на мне. Ты ее убедишь. Она ведь сделает все, что ты потребуешь, потому что душа проекта – это ты. Вернее, его нос.

Зоя понимала, что ее незадачливый жених прав, но убеждать профессоршу брать его в инвесторы она не намеревалась.

Ни за что не намеревалась.

– Рыбка моя, не говори преждевременно нет. Ты же не хочешь, чтобы весь мир узнал о твоем даре? Тогда, как я тебе сам когда-то предсказывал, за тобой начнется подлинная охота. А так ты будешь сотрудничать только со мной.

И превратится в его вечную олфакторную рабыню.

– И ты ведь не хочешь, чтобы с твоей милой дочкой что-то произошло? Вот твой сынок, увы, утонул, а дочка может, скажем, стать жертвой похищения…

Смерив Павлика ледяным взором, Зоя сказала:

– Беру свои слова о том, что твоей жене повезло, обратно. Сочувствую ей. Она вышла замуж за монстра.

Павлик даже обиделся.

– Ну, я же не заставлю тебя трудиться бесплатно, рыбка моя. Получишь свои полпроцента, это очень много. Потому что «цифровой нос» для Паркинсона – это только начало. Потом будет онкология. Потом болезнь Альцгеймера, потом…

Ну да, и этот тоже хочет создать свою империю, могущественнее «Гугла» и «Фейсбука», вместе взятых.

– Остановись! – закричала Зоя. – Я не буду на тебя работать! Я ни на кого не стану работать, а буду делать то, что мне нравится и что я считаю нужным. Но только я и никто другой.

Павлик усмехнулся:

– А дочка у тебя и правда прелестная. Не лишай ее будущего, рыбка моя. Ну, на выходных пораскинь мозгами, а в начале недели мы подпишем с вами договор о взаимовыгодном сотрудничестве. И, смотри, без глупостей!

Зоя, ворочаясь бессонной ночью в кровати с боку на бок, все думала. Если она сбежит, то Павлик ее найдет. И, чего доброго, разгласит ее тайну всему миру.

Этот дар, будь он неладен, вся проблема в нем. И почему он у нее взялся, и как от него избавиться?

Не лечь же на выходных на операцию к нейрохирургу?

Мысль видоизменилась, и Зоя, схватив мобильный, принялась строчить сообщение профессорше.

…Павлик ворвался в палату бледный и взволнованный, в руке у него был огромный нелепый букет желтых роз на невероятно длинных стеблях.

Как будто предложение пришел делать – ну да, предложение заключить договор с дьяволом.

И этим дьяволом был он сам, этот невысокий мужичонка с животиком, залысинами и непомерными амбициями, ради осуществления которых он был готов на все.

И с дисками под матрасом.

Почему ей в жизни так не везло с мужчинами?

Хотя отчего же? Вполне себе везло. Просто все, кого она любила, умерли. А вот Павлик был вполне себе жив.

– Рыбка моя, ты так меня напугала! Когда я узнал, что у тебя в воскресенье была экстренная операция, чуть со страху не отдал концы.

– Мог бы уж поднапрячься и приложить побольше усилий, – заявила Зоя, мило глядя на Павлика. – Прошу, не суй мне под нос свой жуткий веник, я равным счетом ничего теперь не чувствую.

Уставившись на повязку у нее на носу, Павлик в волнении спросил:

– А что произошло? Несчастный случай? Бытовая травма?

Зоя, кивнув на лежавшие на столике документы, сказала:

– Ты же у нас кандидат медицинских наук, правда, диссертацию наверняка купил, но общее представление имеешь. Почитай, тут хоть и на итальянском, но анамнез на латыни.

Схватив документы, Павлик принялся лихорадочно листать их.

– Nervi olfactorii… Bulbus olfactorius… Tractu olfactorius…

Зоя любезно заметила:

– Вижу, с латынью в меде ты не особо дружил, еще бы, тебе, как сыну профессора, автоматом ставили. Сам видишь, полная резекция обонятельных нитей, соединяющих обонятельную луковицу с обонятельным трактом…

Листы посыпались у Павлика из дрожащих рук, он завизжал:

– Какая такая полная резекция, рыбка моя? Почему?

Зоя ответила:

– Потому что я попросила. Конечно, медицинских показаний никаких не было, более того, эта операция может привести тех, кто ее провел, за решетку, но ради меня эти люди были готовы на все.

Павлика била крупная дрожь, а Зоя вздохнула:

– Не нравится мне твоя треморная симптоматика. Раньше я могла бы, принюхавшись, сказать, есть ли у тебя Паркинсон или нет, а теперь не могу. Потому что я лишена обоняния – раз и навсегда. Восстановить уже не получится. Я не чувствую и никогда больше не почувствую ни единого запаха. Но если бы чувствовала, то, готова поспорить, почуяла бы, как ты себе в штаны наложил, мой без пяти минут повелитель зловоний.

Павлик, бухаясь на стул, уставился на нее.

– Ты с ума сошла!

– Нет, наоборот, я поступила крайне рационально. А с ума сошел ты, желая заставить меня работать на тебя, чтобы стать самым богатым человеком в мире, и угрожая жизни моей дочки. Нейрохирурга, согласного удалить мне ту самую внутричерепную гематому, виновницу моего дара, мы так быстро не нашли. Да и опасно это, а умирать я пока не намереваюсь. А тут раз-два покопошились будто раскаленной спицей у меня в носу, и все, я теперь ничегошеньки не чувствую и никогда уже не смогу: обонятельные нити никак не восстановить.

Швырнув ей розы в лицо, Павлик завизжал:

– Тебя убить мало! Что ты наделала, гадина?

– Ах, уже не рыбка моя? Я всего лишь обезопасила себя и дочь от посягательств со стороны подобных тебе мерзавцев. Раз и навсегда решила проблему оперативным путем. Конечно, ты можешь от злости убить меня прямо здесь, но не советую тебе пытаться сделать это…

Она нажала на кнопку экстренного вызова, и в палату вошли два исключительно дюжих санитара, которые, молча подхватив под руки Павлика, поволокли его, обмякшего и всхлипывающего, прочь.

– И передавай привет жене и своим дискам под матрасам от уже не твоей рыбки! – попрощалась с ним Зоя и откинулась на подушку, понимая, что видела это ничтожество, которое едва не стало ее мужем, последний раз в жизни.

Через несколько минут в палату заглянула профессорша.

– Твой Паоло как угорелый помчался в аэропорт. Наверняка летит обратно, но мы с него глаз не спустим, пока не покинет пределы страны. А ты как, в порядке?

Зоя, снимая с носа повязку, сказала:

– Фу, убери эти розы, они ужасно пахнут поясничным спондилоартрозом. Да, мой, как ты говоришь, Паоло поверил, еще бы, он ведь троечник в медицине, стоило сунуть ему липовый отчет о не имевшей места операции, и он поверил.

Профессорша, собирая раскиданные розы, сказала:

– Но если он узнает, что ты продолжаешь работать в проекте…

И смолкла.

Она все поняла правильно.

Зоя мягко произнесла:

– Моя помощь вам больше не нужна. Инвесторов хоть отбавляй, «лягушонок» появится на рынке через полтора-два года и спасет миллионы человеческих жизней. Мне вполне достаточно знать, что я была причастна к его разработке. Но в лабораторию я больше никогда не приду.

Потому что если не Павлик, то кто-то другой. Зоя решила, что пусть для всех остается непреложным фактом, что она лишилась обоняния, – профессорша не проговорится.

– Вы уедете? – спросила дрогнувшим голосом профессорша, и Зоя кивнула.

– Да, Лучик давно уже хочет увидеть китов в океане. Но мы обязательно вернемся, обещаю!

Океан пах всем. Это был даже не один запах, не соло и даже не концерт, а подлинная вековечная симфония невероятных запахов. Зоя, подставив лицо резкому ветру, трепавшему ее волосы, и наблюдая за дочкой, бегущей по кромке сизо-пенистой воды, думала, что все мы из воды пришли и в воду уйдем – самое позднее, когда воды океана поглотят последний кусочек суши.

Жизнь зародилась в воде, и со смертью все канет в этот величественный и бездонный океан вечности.

Запах океана ей что-то напомнил, но она не смогла сказать, что именно. Но что-то такое родное, близкое и любимое. Ну да, прямо как запах Антоши или Лучика при рождении.

Смерти Зоя не боялась, хотя знала, что та ревниво следит за каждым ее шагом. Ну да, она ведь стольких вырвала из ее когтей, но Лучика она ей не отдаст.

– Мама, мамочка! Тут так классно! Почему мы не киты, мамочка, и не живем в океане?

Вопрос был резонный.

– Мы раньше ими были, хочешь расскажу? Ну, не совсем ими…

Вместе с дочкой они, шлепая по мокрому песку, на который набегали волны вечного океана, океана жизни, где смерть была неотъемлемой, но далеко не самой главной частью, отправились туда, далеко-далеко, где медленно близилось к горизонту оранжевое равнодушное солнце, этому всему жизнь и давшее.

Она потеряла маму, любимого человека, отца, сына, мужа.

Но у нее была дочка. У нее была жизнь. И, хотела она того или нет, у нее был дар.

Что с ним она сделает в будущем, и сделает ли, Зоя не знала. Наверное, да. Или все же нет. Кто сказал, что после «цифрового носа» Паркинсона не последует такой же для рака?

Она могла бы помочь. Могла бы. И, может быть, поможет.

Ну, да или нет. И если да, то как, чтобы не лишаться своей жизни, которая, как ни смотри, была счастливой, ведь она шлепала с дочкой по кромке океана? Она подумает об этом, когда вернется.

А пока они были в отпуске!

– Ну так вот, примерно миллиард лет назад, ну, плюс-минус десять миллионов, когда точно такое же равнодушное оранжевое солнце светило над нашей планетой, полностью покрытой водой, в океане не было абсолютно ничего, и вдруг появилось крошечное нечто, такое маленькое, что глазом не увидишь. И это была не песчинка, не пылинка, а живая клетка. Ей было так скучно, что она разделилась пополам, произведя на свет точно такую же, а та, в свою очередь, еще две, и уже через каких-то сто миллионов лет весь океан кишел ими, и они менялись и росли…

Ах да, океан пах жизнью.