Отбившись от первой волны врагов и чудом устояв на ногах, Россия оказалась в сложной ситуации. Прыгнув выше головы, держава чуть не свернула себе шею. Все в ней стало расползаться по швам, ибо кое-как было сшито и скроено. Да и враги, сделав правильные выводы, плотно занялись подготовкой к новому «раунду переговоров», переучивая и перевооружая свои армии.
Начался interbellum.
И Россия, входя в него с огромным ворохом внутренних проблем, может вполне выйти к новой серии войн за передел мира едва живым инвалидом. Мир изменился. Да. Но не настолько, чтобы встать на новые рельсы… Слишком велика махина…
Отбившись от первой волны врагов и чудом устояв на ногах, Россия оказалась в сложной ситуации. Прыгнув выше головы, держава чуть не свернула себе шею. Все в ней стало расползаться по швам, ибо кое-как было сшито и скроено. Да и враги, сделав правильные выводы, плотно занялись подготовкой к новому «раунду переговоров», переучивая и перевооружая свои армии.
Начался interbellum.
И Россия, входя в него с огромным ворохом внутренних проблем, может вполне выйти к новой серии войн за передел мира едва живым инвалидом. Мир изменился. Да. Но не настолько, чтобы встать на новые рельсы… Слишком велика махина…
— Это же все, все, что нажито непосильным трудом, все погибло! — убивался Лопухин старший[1].
И плакал.
Искренне. Навзрыд…
Взрыв на пороховой мануфактуре потряс всю Москву. Громыхнуло так, что на версту окрест окна повыбивало. Там, где они были, конечно.
Петр же смотрел холодно и равнодушно.
— Что там случилось? — спросил он у неприметного человека, стоявшего за спиной причитающего.
— Готовый порох своевременно не вывезли. Складывали в одном месте навалом. Кто-то рядом с ним решил покурить…
— КТО⁈ КАКАЯ?!. — воскликнул Лопухин старший, вскакивая. К счастью, его крик потонул в гудке. Где-то недалеко спускал пар с парового котла.
— Свидетелей не осталось. — развел руками, сотрудник полиции.
Алексей таки сподобился. И на базе ведомства Федора Юрьевича Ромодановского создал полицию с ее вполне обычными функциями. Во всяком случае начал эту структуре создавать, так как нужда в ней имелась весьма изрядная. И в уличной патрульно-постовой службе, включая конную полицию, и в службе участковых, и во всяких следственных структурах вроде импровизации на тему МУРа. Да и ОМОН для поддержания общественного порядка требовался. Но начало не финал и требовалось проделать еще очень приличную работу. В том числе и потому, что подобное ведомство создавалось, по сути, впервые в мире. Во всяком случае в современном его виде[2]…
— Но хоть кто-то что-то видел? — холодно поинтересовался царь.
— Мы опросили всех окрест, но это ничего не дало. Осмотр места взрыва позволил установить личности большей части погибших. Их опознали. Двое пропали без вести. Сейчас ищем. Вполне возможно, что они непричастны, но после взрыва испугались и попытались скрыться.
— НЕПРИЧАСТНЫ⁈ — рявкнул Лопухин старший.
Сотрудник полиции ничего не ответил.
Петр же кивнул, принимая ответ. И отпустил сотрудника, предупредил, чтобы ему докладывали о ходе расследования. А когда тот ушел, обратился к стенающему родичу:
— Порох почему не вывозили?
— Управляющий там погиб. Не ведаю.
— Это ваша мануфактура. Кто должен ведать? Я⁈ Леша⁈
— Узнаю.
— Узнай. — холодно процедил царь. — Ступай.
— А как же нам быть?
— Как? Новую мануфактуру строить. Порох не вывозили с мануфактуры? Не вывозили. Ваша вина. Была бы война — шкуру бы спустил. А так — все восстановить и сделать лучше прежнего. Сроку — год.
— Но как же…
— Виновного промеж себя ищите. Кто недоглядел. Да с умом ищите. Мне с того — ни горячо, ни холодно. Мне мануфактура надобна! Если еще раз по такой дури сгубите — накажу и более не доверю. И селитряной лишу! Ясно ли говорю?
— Куда уж яснее! — вскинул руками Лопухин в примирительном жесте. И в темпе ретировался, поняв, что сострадания у царя не дождется, а вот тумаков…
Царевич весь разговор сидел молча.
Пил кофе.
В этот раз сваренный по-турецки. Крепкий, черный, горький.
— Нет ты видел? Видел? — спросил Петр у сына, когда дед Лопухин вышел. — На таком производстве! Ох олухи! Ну как с ними работать?
— Отец, другого народа у нас нет.
— Спасибо сынок, — саркастичным тоном произнес царь и поклонился Алексею в пояс. — А то я дурак старый о том и не ведаю.
— Кофе хочешь? — улыбнулся сын.
— Водки хочу.
— Я тоже хочу водки, но кто тогда работать будет? Он что ли? — кивнул сын на дверь, куда вышел старший Лопухин. — Думаешь он какой-то вывод сделает?
— И что ты предлагаешь?
— Отец — мы слишком сильно рванули вперед. Очень сильно. И прыгнули выше своей головы. Оттого и ломается все, да взрывается. Вспомни, что твоя держава представляла собой лет десять назад. И что сейчас. Природа не терпит пустоты. Мы в этот кораблик, под названием «Россия» напихали за эти недолгие годы столько, что он едва на плаву держится. Вон — все трещит и скрипит, норовя развалиться.
— Это я и так вижу, — буркнул отец, присаживаясь рядом и наливая себе в чашечку кофе из кофейника. — Да и не ты один о том мне сказывал. Пусть и не столь поэтично. Впрочем, пока никто мне так и не ответил — что со всем этим делать.
— Нам нужно вводить трудовой кодекс и державные нормативы безопасности. И сурово карать за их нарушение.
— Трудовой кодекс… опять ты про него.
— Напомни мне, пожалуйста, когда я вот так методично что-то тебя упрашивал сделать, хоть раз я предлагал что-то дурное?
— Ты понимаешь, что заводчики восстанут?
— Что значит восстанут?
— Мы их прибытка лишим твоим кодексом и нормативами.
— А вот эти взрывы и прочие аварии их прибытка не лишают? Тот же дед — он людей потерял, в том числе обученных, заводской корпуса и много ценного оборудования. Простой опять же. Сколько он не будет выпускать порох пока отстроится?
— То взрыв… — возразил отец.
— Я по Льву Кирилловичу посчитал. Никаких взрывов. Но из-за брака, вызванного переутомлением сотрудников, он теряет денег в несколько раз больше, чем если бы принял мои условия. Не все то, чем кажется, отец. А люди — не автоматоны. Да и те постоянно использовать нельзя — смазывать надо и части всякие изношенные заменять.
— Ты уверен в том, что это нужно вводить? — спросил Петр Алексеевич, напряженно глядя сыну в глаза.
— Уверен. — ответил тот.
— Точно?
— Абсолютно.
— Хорошо. Тогда ты этим и займешься.
— Не могу.
— Это еще почему? — удивился царь, даже как-то растерявшись.
— Мне нужно на время уехать куда-то из столицы. Сейчас эти послы согласуют со своими столицами взятки и давят на нас. Но в таком деле не стоит спешить.
— Ты опять тянешь?
— Отец, я обещал — и я решу этот вопрос. Но сейчас, прошу не спешить. Дай мне год-другой.
— Неужто ты к эти чернокожим прикипел так?
— Я просто кое-что задумал. Доверься мне.
— Это даже звучит страшно…
Красное солнце сгорает дотла
День догорает с ним.
На пылающий город падает тень…
Квадрига неслась вперед.
Бешено.
Безумно.
И невероятно быстро.
Лошади хрипели. А сама повозка отчаянно скрипела.
Казалось — вот-вот и она просто развалится.
Мужчина чуть натянул поводья, чтобы притормозить. Хотя сама мысль о возможности этого касалось невозможной. Вот как неслись! Но лошади чуть-чуть сбавили ход.
Поворот.
Скрип стал более натужным. Опасным.
Возничий чуть присел на полусогнутых ногах и припал к борту. В сторону поворота, что оказалось непросто.
Простейшая полуэллиптическая рессора просела от натуги. Однако этого хватило, чтобы внешнее колесо немного оторвалось от грунта и стало проскакивать, лишь время от времени касаясь земли.
Выход из поворота.
Возничий перенес центр тяжести в другую сторону, помогая себе рукой. И с немалым трудом поставил, идущую на одном колесе квадригу ровно.
Удар.
Скрип.
Период нестабильности, когда квадригу замотало из стороны в сторону. Но удалось удержаться. Стабилизироваться.
И возничий вновь стал погонять, разгоняясь.
Пятьсот шагов.
Новый поворот.
В этот раз двойной с небольшим прогоном между ними.
Новый длинный ровный прогон.
И возничий вместо того, чтобы разгоняться, вильнул в сторону и направил свою квадригу в боковой карман ипподрома. Начав тормозить. И поводья натянул, и на рычаг навалился, прижимая колодки к ободам колес. Заметив это, сразу навстречу выбежали специально обученные люди.
Ловко схватили разгоряченных, хрипящих лошадей. Словно бы повисли на них, облепив со всех сторон.
Другие двое рванули к основанию квадриги.
Удар молотком.
Вылетел стопор.
Еще удар.
Вылетел костыль.
И эту четверку лошадей увели прогуливаться через боковые ворота. После такой гонки, лошадей, равно как и людей, нельзя просто останавливать. Нужно время, чтобы они немного походили и остыли. А на их место — поставили новую, свежую. Ту, что ждала.
Вывели.
Несколько молодцов подкатили квадригу к ним.
Поймали креплением оглобли паз на квадриге.
Воткнули костыль.
Воткнули стопор. Ударом молотка его заклинив. Чтобы не выскочил.
И возница с криками и улюлюканьем рванулся с места. Выезжая из кармана и стараясь наверстать упущенное. На все про все потребовалось чуть больше двух минут.
Долго.
Невыносимо долго.
Ведь остальные три участника гонки продолжали бешенное движение…
Алексей решил не просто возродить старые-добрые гонки на колесницах, а развить их и дополнить. Переходить на легкие упряжки в одну лошадь, как это произошло в оригинальной истории, он не стал. Зрелищности мало.
Не цепляло это.
Совсем.
Слишком жидко выглядело.
Но и сами гонки он планировал проводить на пределе скоростей, которые могли развить лошади. Поэтому позаимствовал кое-что из знаменитых в будущем гонок Формулы 1. Превратив эти скачки в этакий их прототип.
Безумный.
Отчаянный.
И не менее опасный.
За один заезд можно было каждому экипажу останавливать всего два раза для замены лошадей. У каждой команды — свои комплекты. И на этих сменах выстраивалась стратегия. Когда, в каком порядке и каких лошадей ставить…
Параллельно в противоположном кармане остановился на пит-стоп другой экипаж. Карманов было только два, так что меняться там могли только половина участников одновременно. Остальные — уходили на следующий круг, ожидая своей очереди. И кто — в каком порядке — дело случая и стратегии. Это не было регламентировано.
Синий экипаж выехал из кармана, разгоняясь. А красный и черный, как раз выходя из крайнего поворота, решили туда заскочить. Они уже едва тянули. Было видно — лошади на грани.
Но успела только одна — черная квадрига, совершив опасный и резкий маневр.
Красная же, избегая столкновения, отвернула на новый круг. Там как раз освобождалось место.
Трибуна гудела, местами переходя на рев. Словно какое-то хтоническое существо. Даже несмотря на то, что они были заполнены едва ли на треть. Все-таки первое соревнование из новых. Но эта гонка захватила их.
Зрелище.
Яркое.
Сочное.
Захватывающее.
На фоне обычной, и, в общем-то, серой жизни, прям лучик солнца. В какой-то мере этот вопрос решали церкви с их достаточно красивым ритуалом. Но там было все иначе. Тихо, спокойно, возвышенно. А тут — страсть и адреналин.
Квадриги неслись на пределе своих скоростей. И каждый поворот вызывал всплеск эмоций. Даже Петр, присутствовавший на открытие первых игр, сам что-то кричал. Не сдерживая переполнявших его эмоций. О людях пониже рангом и речи не шло. Особенно отличались мещане. Те порой как заправские футбольные фанаты взрывались бурным ревом. Да и послы иностранных держав не остались равнодушными. А их хватало. Ничего подобного в светской жизни Европы попросту не было…
Вот синяя квадрига, сделав несколько кругов, вновь вильнула, пытаясь занять свободный карман. Зеленая тоже захотела.
Они опасно сблизились.
Левая пристяжная лошадь зеленой квадриги, которая заходила по внешнему радиусу, слишком прижалась к синей квадриге. К самой повозке. Чека колеса чиркнула ее по ноге, раздирая кожу. И, споткнувшись, лошадь полетела на землю, увлекая за собой остальных.
Синяя же квадрига резко забрала левее, уходя от всей этой катастрофы. Чтобы и ее не зацепило. Направляясь в оппозитный карман, который уже проскочили две другие.
Трибуны взревели!
Гонку не остановили. Ипподром был довольно широкий. Поэтому остальным можно было место аварии объехать. И суетившихся там людей. Которые добивали переломанных лошадей и оттаскивали их в сторону петлями. И уносили раненого возничего, который на удивление выжил, отделавшись ушибами и переломом руки. Все-таки скорость уже была не та при заходе на остановку…
Алексей смотрел на это каким-то ошалелым взглядом.
Трибуны ревели и волновались.
Лошади рвались вперед.
Он, кажется, выпустил джина из бутылки, устроив все это. А главное — ему стало понятно, отчего в древнем Константинополе в свое время эти скачки вызывали такие бурные страсти. Главное теперь не замыкаться на внутренних играх и привлекать к ним как можно больше разных команд. Желательно из разных стран. Чтобы не спровоцировать ту же самую беду…
Наконец, все закончилось.
Синяя квадрига на последнем круге сломалась. У нее отвалилось колесо. То самое, которым она чиркнула по ноге лошади. Но обошлось без масштабной трагедии. Возничий благополучно спрыгнул, а лошадей поймали.
Первое место заняла черная, второе — красная. Но с минимальным разрывом. Из-за чего на финишной черте, когда они уже остановились, случилась небольшая потасовка.
Эмоции…
Сам же царевич отправился к себе. Заниматься делам. Испытывая определенную неловкость. Зрители же расходились, бурно обсуждая эту гонку. Взбудораженные. Взъерошенные…
— Дикая забава… варварская… — грустно произнес Лейбниц, когда Алексей до него добрался. Судя по всему, он тоже присутствовал на ипподроме, только не стал задерживаться на разбор полетов, связанный с происшествиями.
— Ты считаешь Античный Рим апологетом варварства? — улыбнувшись спросил царевич.
— Нет, но в нем хватало недостатков. — нахмурился Готлиб.
— А может Темные века лишили нас многого? И мы только-только возвращаемся сами в лоно цивилизованности?
— Толпа ревела так, что казалось, будто там собрались дикие звери.
— В широком смысле цивилизованность, среди прочего, подразумевает определенный уровень культуры. Которая, в свою очередь, полноценна только тогда, когда многогранна и разнообразна. Если ее кастрировать, оставив только мягкие, благостные формы, то толку от нее не больше, чем от евнуха на супружеском ложе.
Лейбниц нахмурился.
Ему очень не понравилось такое определение цивилизованности. Впрочем, спорить он не собирался. Алексей был его работодателей и покровителем. Расхождение же в столь малозначительных, на взгляд Готлиба, вопросах, в сущности, ничего не значило. С тем же успехом можно было спорить о том, что вкуснее — белое вино или красное.
Алексей все понял по выражению лица собеседника. Слишком яркими были промелькнувшие там эмоции. Поэтому примирительно улыбнулся и произнес:
— Я ведь не просто так к тебе пришел.
— Насчет парохода?
— Да. Тебе удалось сделать то, что мы задумывали?
— Ты хочешь слишком сложный механизм… — покачал головой Готлиб. — Много шестеренок.
— У тебя не получилось? — удивился царевич.
— Почему? Получилось, — произнес ученый, делая приглашающий жест и увлекая гостя в соседнее помещение. — Но я бы не советовал его использовать. Слишком много деталей.
Зашли.
Подошли к стенду, на котором стояла кинематическая модель.
Из имитации парового цилиндра выходил длинный шатун с крейцкопфом. Он цеплялся к единственному колену коленчатого вала. А тот «втыкался» обоими торцами в две простейшие планетарные передачи, с шестеренками, отлитыми из бронзы. Режим работы редуктора имел ровно два: прямой и реверсивный.
— Как ты видишь — это то, что ты хотел, — произнес Лейбниц. — Но бронза… даже не знаю, сколько она выдержит, если на нее подать нормальное усилие от той паровой машины, что ты мыслил.
— Выкрошится?
— Если все делать правильно — нет. Но она стирается и сминается под нагрузкой. Я провел кое-какие испытания и мне они не понравились. Я, к сожалению, даже предположить не могу — как долго эти шестеренки выдержат.
— Нужно будет возить запасные шестеренки?
— Да. Как минимум несколько наборов. И то, я бы не рискнул плыть с таким механизмом далеко. А из стали шестеренки вытачивать долго. Можем не успеть.
— И что ты предлагаешь?
— Два цилиндра.
— От каждого — привод на свое колесо. А лучше — вообще сделать одно колесо и один цилиндр. Так будет проще и надежнее. Одним рычагом регулировать подачу пара. И еще одним переключать направление движение поршня в цилиндре. Ну и тяги тормозных колодок. Привод же на гребное колесо я бы сделал цепной. Эта новая цепь весьма и весьма интересна[3]. К тому же ее можно сделать достаточно прочной и массивной даже из бронзы.
— Проще… — медленно произнес царевич.
— Проще. И надежнее. Тут, — указал он на стенд, — надо восемь маленьких шестеренок, две средние, две большие с внутренними зубьями, две лапы, восемь конусных шестеренок и еще много всего. Все шестеренки бронзовые. Если в них попадет грязь или того хуже — песок, то я бы за них не дал и выеденного яйца.
Царевич подошел к стенду.
Покрутил кривой рычаг, который приводил его в действие. Попереключал разные режимы. Проверяя то, как работают колеса.
— Не спорю — красиво, — заметил Готлиб. — Но надежность…
— И все же, давай делать так. А все шестеренки поместим в закрытые жестяные короба, чтобы защитить от грязи. А чтобы лучше все работало — внутрь нальем остаток от перегона земляного масла. И две пробки в каждом коробе: одну сверху для залива смазки, другую снизу — для слива.
— Это все слишком рискованно. Для опытов — да, но для дела…
— У парохода будут и паруса, и весла на первый раз. Так что, даст Бог как-нибудь доберемся даже если все сломается. Но этот опыт, — ткнул он пальцем в сторону механизма, — бесценен. А пока я буду плавать и все проверять — ты озаботься созданием станка для нарезки шестеренок из стали.
— При всем уважении — у меня и других дел очень много. — нахмурился Лейбниц.
— У тебя есть ученики. Ведь так? Выдели толкового в механике. Пускай занимается. Ты просто ему задачу точно сформулируй. Или, если хочешь — давай это сделаем вместе.
— Ты думаешь, я смогу остаться в стороне? — грустно усмехнулся Лейбниц.
— Возможно я ошибаюсь, но в этой задаче нет ничего особенного сложного. Держатель для заготовки, выставляемый под нужным углом, оснащенный делительным кругом…
— Делительный круг? Чир сие? — перебил его Лейбниц.
— Просто сменный диск, расчерченный на равные доли — сектора. По количеству зубцов будущей шестеренки. С отверстиями для отжимного фиксатора. Отжал его. Повернул диск до следующего отверстия. Отпустил. И точи дальше.
— Точи? Напильником?
— Да можно и напильником. Даже такой станочек будет неплох. Но лучше, чтобы сверху была подвижная фреза со сменными насадками по форме выточки. Цилиндрической там, конусной или еще какой. Чтобы можно было делать зубцы у шестеренок разной формы.
— И ты говоришь — это все будет просто? — усмехнулся Лейбниц.
— Если ты придумаешь такой станок и построишь рабочий, толковый его вариант, то мы сможем начать массовый выпуск шестеренок. Не только вот для таких механизмов, но и для твоего арифмометра. Что сделает его кардинально дешевле и откроет ему дорогу в мир. Ты ведь сам говорил мне, что мечтаешь его продвигать людям науки и всем нуждающимся в многочисленных расчетах.
Лейбниц кивнул.
Молча.
Задумчиво.
Прошелся вокруг стенда, еще раз его осматривая.
— Сделаешь? — после затянувшейся паузы спросил его Алексей.
— Сделаю. — лаконично, решительно и в чем-то даже порывисто ответил тот…
Царевич тепло попрощался с ним и вышел во двор.
Было хорошо.
Морозно.
Сухо.
Чистое небо казалось бездонным и безграничным.
Под ногами хрустел снег. Хотелось просто пройтись по нему, наслаждаясь ощущениями. Но время. Здесь, в начале XVIII века оно шло очень медленно. Только для него — гостя из далекого будущего, все было не так. Он жил в своем привычном ритме. И откровенно раздражался пустой медлительности. Отчего все его окружение потихоньку подстраивалось под царевича, разгоняясь.
Да, в общем-то и отец его, Петр Алексеевич, тоже не отличался неспешностью. Так что вся эта суетность в глазах местного населения выглядела вполне нормально. Яблоко от яблоньки ведь недалеко падает…
Алексей чуть потоптался, наслаждаясь погодой. Подошел к зимней карете на салазках.
Ему тут же открыли дверцу.
И он ловко заскочил внутрь, где его ждала Ньёньосс. Та самая негритянка, которая стала старшей в его мини-гареме «горничных». Он с ней ездил на ипподром, не брезгуя появляться публично.
В какой-то мере — провокационно.
Ведь весь город, да и не только, считал, что это его рабыня для утех, иные языки называли ее наложницей, а отдельные «таланты» не брезговали обозвать и экзотической блудницей. Но после того, как были пущены слухи о новом статусе этой молодой женщины — шутки словно обрезало.
К Миледи относились с пиететом. Опасливым таким. Который невольно «пролился» и на ее первую помощницу и ученицу. А ведь ею Ньёньосс и представили через слухи.
Да, сальные шуточки оставались. Только теперь они были уже другие. Что, дескать, днем царевича стережет Миледи, а ночью — эта самая негра. Стоит на карауле у его уда, так сказать. Так что появление Алексея с ней в свете не вызывал каких-то особых «бурлений». Может кто-то бы и хотел какую гадость брякнуть, но побаивался. Ведь иная шутка, как известно продлевает жизнь. Тому, кто смеется. А тому, кто шутит — наоборот — укорачивает[4], как стали болтать на постоялых дворах, относительно этой всей истории…
Алексей сел на сиденье и прикрыл дверь.
Молодая женщина недовольно глянула на царевича из-за того, что тот запустил холод в карету. Но промолчала. В конце концов крошечная печка, специально разработанная на базе походной для монтажа в кареты, свою работу делала[5]. И этот дискомфорт был непродолжительным.
Ньёньосс поежилась, укутываясь в меховую шубу. Минус тридцать ей казались натуральным кошмаром. Но что поделать — не родные пенаты…
Ее родная народность, известная соседям как мосси, осталась далеко. Аж на Верхней Вольте. Где этот народ создал свое государство еще в XI веке. То есть, «вылупившись» не сильно позже Руси. Да вот беда — так в этом средневековье и остались.
Если проводить аналогии с Европой, то их земли были разделены на пять герцогств: Ятенга, Уагадугу, Тенкодого, Фада Н’гурма и Буссума, а также пятнадцать графств. Правил ими монарх — моро-наба. Но его статус был в известной степени символическим, а он сам являлся, в сущности, лишь первым, среди равных. То есть, правителем самого сильного домена — Ятенга. Остальные ему если и подчинялись, очень условно. Из-за чего держава мосси представляла собой этакий аналог Руси века XII–XIII или синхронной ему Франции. Такие же раннефеодальные нравы, типичные для варварских королевств, царили и внутри каждого из герцогств или графств. Где органично переплетались примитивные государственные структуры и родоплеменные отношения.
Сама Ньёньосс являлась одной из младших дочерей наба, то есть, вождя, Сигри — правителя Тенкодого. И была захвачена во время набега со стороны, расположенного южнее, королевства Дагбон. Которое, кстати, было родственным мосси. Собственно, мосси и пошли от беглой принцессы Дагбона и местного охотника, судя по рассказанным Ньёньосс легендам. Из чего Алексей сделал вывод, что часть населения Дагбон по какой-то причине в районе XI века переселилась на север и организовало там свои государства. Самым первым, из которых, кстати, являлось Тенкодого…
Расклад по региону к 1708 году был не самый радужный, во всяком случае для родственников Ньёньосс.
На мосси в целом давили со всех сторон.
Плотно так.
Они сидели как в осаде, под постоянными ударами. Причем не на самом берегу моря, а в глубине. Чтобы до них можно было добраться требовалось высадиться где-нибудь в устье Вольты. То есть, в зоне активности Английской и Датской Вест-Индской компаний. Потом подняться вверх по реке, пробиваясь через земли конфедерации Ашанти. Ну и напоследок прорваться через Дагбон, который являлся данником Ашанти.
Грусть — печаль.
Отчаянное просто положение.
И, несмотря на симпатию к Ньёньосс, Алексей никогда бы не решился на попытку игры через народ мосси, если бы не одна деталь. Ей оказалась ментальность их общества. Несмотря на слабость государства, в большей степени номинального, все эти «герцогства» и «графства» были предельно военизированы. Представляя собой некий аналог готов IV–VI веков. Даже ядро их армии составляла конница. Копейная, ударная конница. Бедная, крайне плохо снаряженная, но грозная. Во всяком случае, раздробленные и постоянно страдающие от нехватки ресурсов, мосси с ее помощью не только отбивались от соседей, но и сами ходили в ответные набеги. Через что, удерживая статус-кво.
Ресурсов на что-то большее у них не хватало.
Но и это — показатель.
Так что царевич, немного поразмыслив, решил сделать ставку на помощь родственникам Ньёньосс. Их пассионарного потенциала должно было хватить для того, чтобы сколотить крепкую державу на западном берегу Африки. Понятно, с помощью России и варварское королевство. Но достаточно прогрессивное, так как к ним можно будет импортировать отдельные полезные институты управления.
Казалось бы — дичь.
Зачем этим вздором заниматься? На крайне проблемных коммуникациях влезать в столь сложную игру. Неужели он так прикипел к своей «шоколадке»?
Но нет.
Никакого альтруизма. Все сугубо практично.
Берег Африки от Вольты на запад был также известен как невольничий берег или золотой, а еще берег слоновой кости. Что в полной мере выражало его суть. При здравом подходе создание там крепкого государство позволяло капитально подорвать так называемую «треугольную торговлю». Ведь именно отсюда поступала основная масса рабов для Нового света.
И сломать эти поставки можно было не в приказном порядке, а по вполне объективным причинам. Ведь рабы потребуются местным. А значит, зачем их продавать? Да и станет их существенно меньше после консолидации региона и наведения там порядка. Россия же не будет стремится к сверхприбылям «треугольной торговли» и попробует торговать с местными обычным манером. Не так выгодно для нее, зато это ломает многие крупные бизнесы в Западной Европе. А взять и по-людски тут было что: и золото, и серебро, и алмазы, и слоновью кость, и ценные породы дерева… Причем того же золота — много.
Усилий же требовалось для всего этого мероприятия… ну, прямо скажем, невеликие. По сути — просто завести родичам Ньёньосс оружие, пусть даже с боем. Ну и, если получится, провести небольшой союзный контингент. Хотя это не обязательно. А потом организовать обучение молодых аристократов этой державы в России. Чтобы они умели правильно воевать и сопротивляться как местным племенам, так и европейцам.
Понятно — потом надо будет как-то торговать, чтобы этот конструкт работал. Но кораблей на это требовалось немного. Ведь торговля планировалась дорогими и компактными товарами. Так что по всему выходило усилий немного, а пользы — масса. Особенно если не жадничать и давать хорошую цену местным, чтобы их перекупить не могли…
Ньёньосс хмурилась.
Не только от морозов. Но и от необходимости в довольно скором времени покинуть Алексея. Сдерживала свое раздражение. Сохранялась услужливость. Но пылкий южный характер давал о себе знать. Нет-нет да прорывало.
Царевич принимал это терпеливо.
Женщина же.
И раз за разом проговаривал с ней этот вопрос. Обсуждая планы. Вытягивая из нее подробности, казалось бы, совершенно незначительные на ее взгляд. Но позволяющие много прояснить по региону. Куда больше, чем через всяких посланников и путешественников. В конце концов — она выросла при дворе местного вождя. По сути — варварского герцога. Поэтому не только поднаторела в интригах, но и неплохо знала местные реалии. В том числе такие, которые со стороны не заметить. Вот и сейчас, пользуясь случаем, Алексей затеял с ней очередной разговор. Чтобы немного развеять ее хмурое настроение. Все-таки это ее Родина. И такой пристальный интерес к ней немало разгонял хмурое небо в душе молодой женщины…
По красивому саду шли двое мужчин в богатых одеждах.
Было тихо и безлюдно.
Все случайные свидетели были удалены из этого места. Чтобы эти двое смогли поговорить в приватной обстановке. Слишком уж важен и деликатен виделся султану поднимаемый им вопрос.
Первые несколько минут они шли, разговаривая ни о чем: о цветах, о погоде, о женщинах. Пока, наконец, заметив определенную усталость и даже оттенки разочарования у собеседника, султан не начал подвод к главной теме.
— Я рад, мой друг, что вы откликнулись на мое приглашение пройтись и поговорить с глазу на глаз.
— Это лестно слышать. Но мне все еще не понятна цель нашей беседы. — осторожно произнес персидский посол. — Я в растерянности.
— Я хочу с вами поговорить не как султан, а как халиф. — произнес Ахмед и замолчал, подбирая слова.
— О! Мне кажется, я начинаю понимать. Позвольте предположить?
Султан молча подал разрешающий жест.
— Этот разговор как-то связан с этим неугомонным шехзаде Алекси?
— Оу… — удивился Ахмед. — Он вам что-то рассказал?
— Нет.
— Тогда почему вы решили?
— Он уже несколько лет добивается брака с сестрой моего господина. И мы не против. Но пойти против ислама для нас немыслимо. Поэтому очевидно предположить, что этот неугомонный попробует прийти к халифу. Да, мы не признаем вас халифом, но все же… это весьма вероятно.
— Это все настолько очевидно? — удивился Ахмед.
— Кое-какие слухи до нас доходили, но не более.
— Значит доходили… — лукаво улыбнулся султан.
— Наш посол находится почти постоянно в Москве и часто беседует с шехзаде Алекси и его отцом. У наших стран последние годы бурно развивается торговля и появились новые общие дела.
— Вы имеете в виду ту задумку диковинной дороги от Каспия до Персидского залива?
— Да. Она одна заменит десятки тысяч верблюдов на караванном пути. И позволит везти из Индии больше разных товаров. Это просто золотое дно!
— Я наслышан, — сдержано кивнул султан. — Шехзаде действительно тот еще затейник.
— Я слышу сомнения в ваших словах, — осторожно произнес посол. — Вы не верите в успех этой дороги? Люди моего господина все проверили. Эти урусы выдумали действительно занятную штуку. И она у них работает. Уже работает.
— Это хорошо, — примирительно произнес Ахмед. — В конце концов, если она действительно так хорошо работает, то рано или поздно вы ее и к нам проведете. Не так ли?
— Это можно обсудить.
— Но не сейчас. Понимаю. — согласился султан. — Мы вышли обсудить иное.
— Да, о великий. Для начала мы ее должны построить у себя. И это ни год и ни два. Большая работа предстоит. Но перспективы ее захватывают. Даже наши правоведы, что побывали в Перми и осмотрели работающий участок, отзывались о ней крайне лестно.
— Даже они?
— Очень рекомендую вам отправить посольство. Это действительно новое слово в технике, открывающие новые возможности там, где раньше из-за недостатка рек или морей добрым образом ничего возить не получалось.
— Любопытно, — кивнул султан. — Впрочем, речь сейчас пойдет не об этом. Судя по всему, этот неугомонный шехзаде нашел способ, не нарушая веры переходить из ислама в христианства.
— Вот как⁈ — неподдельно удивился посол шаха. — Но как⁈
— Он предложил мне, как халифу, ввести такое понятие как Большой ислам. И признать христианство архаичной формой ислама. Так что, формально, переход из ислама в христианство в особых случаях можно будет считать вполне законным. Почитая за переходы между мазхабами.
— Ох… — только и выдохнул посол, переваривая услышанное.
Ситуация выглядело дико, но интересно. А главное, политически крайне прозрачно.
Халиф из дома Османов не признавался в державе Сефевидов. Однако, если он публично объявит о подобной концепции, и шах его поддержит, то, автоматически, признает халифом. Фактически. Что выглядело бы очень важной политической победой османов, после стольких десятилетий поражений. И в известной степени укрепило бы престол и авторитет Ахмеда.
Такая себе история.
И скажем прямо — это не то, к чему стремился Иран. Во всяком случае довольно большие группы влияния внутри него желали лидерства в духовном мире. Но как его достичь? После недавней войны доминирующим вариантом стал путь через укрепление и расширение союза с Россией. Он позволял и армию модернизировать, и обзавестись иными техническими средствами для увеличения авторитета в будущем. Для чего перевод торгового сотрудничества в династический союз, а потом, возможно, и военно-политический союз, выглядело очень интересным и далеко идущим решением. Так что посол оказался в несколько противоречивом положении. Тактически это признание выглядело как поражение, стратегически — как победа.
Вся сложность больших нововведений заключалась в том, что ислам не монолитен. В нем нет единой линии подчинения, как в том же христианстве. Однако выступив единым фронтом Османы и Сефевиды способны были обеспечить легитимность такому тезису на очень широкой территории. Во всяком случае, на самой развитой.
Фанатики останутся при своем. Тут и гадать нечего было. Но они и так постоянно чем-то недовольны. И у них постоянные проблемы со всеми. Даже с вполне себе законопослушными правоверными, живущими по канону. Ну, может быть не так рьяно, как фанатикам хотелось бы. Так что в целом ими можно пренебречь, потому что если этот тезис вводить сообща в двух державах, то не получится через провокации друг другу вредить. Нет, ну технически можно, хотя будет это крайне сложно. На публичную проповедь чего-то неправильного придется реагировать. И уж тут сомневаться не приходилось — обе стороны будут внимательно приглядывать друг за другом в столь щекотливом вопросе.
Для остальных же, включая самих Османов, этот шаг открывал возможность гипотетически начать выстраивать династические союзы с христианами. Да, неизвестно как на это отреагируют сами христиане. В целом. Но почти наверняка найдутся желающие разыграть эту карту…
— И вы это сделаете? — после паузы спросил посол шаха.
— Для этого я вас сюда и пригласил, чтобы поговорить с глазу на глаз, — лукаво улыбнулся султан.
— А что вас интересует?
— Заключение военного союза против мамлюков. И вашего деятельного участия в нем. Вы должны помочь мне разбить мамлюков и вернуть мои земли в Леванте и Египте.
— И все?
— Этого мало? — грустно улыбнулся султан. — Я слышал, что при дворах европейских монархов уже на полном серьезе стали обсуждать вопросы возрождения Иерусалимского королевства и прочих держав крестоносцев. При поддержке мамлюков. До меня дошли слухи, что те готовы сдать земли Левант под гарантии мира. Что, де, ни мы, ни вы к ним армии не проведем.
— Интересно… очень интересно… я о таком еще не слышал. — подозрительно произнес посол, но старательно эту свою эмоцию сокрыть. Впрочем, интерес султана был предельно ясен.
Он обеспечивал свои тылы.
Если Иран станет его военным союзником, да еще после такого общего дела, то вряд у них найдется достойный повод воевать. Если, конечно, его специально не создавать. А Ирану это было бы в ближайшее время не выгодно. Порте тоже.
С другой стороны, покой достигался и с Россией, которая получала что хотела. Оставались Габсбурги на северо-западе и мамлюки на юге. Но если Иран вступит в эту войну на стороне Ахмеда, то вряд ли против мамлюков потребуется разворачивать большие войска. Так что… вполне себе решение.
Компромиссное.
Но учитывая истерзанную поражением репутацию султанов даже таким образом стяжать себе победу — уже успех. В конце концов — земли вернуться под руку султана. И подданным об этом обязательно скажут. Что обеспечивало Ахмеду славу победоносного и успешного правителя. А значит и покой правления. Во всяком случае — сколько-то лет точно.
А дальше?
Бог весть. Тут лет на пять-десять покоя бы добиться. И порешать накопившийся ворох внутренних проблем. Начиная с института янычаров, который Ахмед намеревался ликвидировать. Слишком уж угрожающе они выглядели с каждым годом. И слишком легко их использовали для подрыва внутреннего порядка в державе.
Недавняя война привела к тому, что казармы Константинополя опустели. Удар янычарам был нанесен сокрушительный. В тяжелой битве и провальном штурме они разом потеряли людей больше, чем когда-либо ранее. Так что обстоятельства благоволили…
— Я думаю, что моего господина, вполне устроит такой вариант, — после некоторой паузы, произнес посол, — но за одним дополнением.
— Каким же?
— Было бы славно, если бы, говоря о Большом исламе вы, о великий, не забыли упомянуть, что последователи Сефи ад-Дина признается вами полноценным течением ислама. Без оговорок.
— Вы многого просите.
— Но и многое даем. Ведь воевать с мамлюками, по сути, будем мы. Не так ли?
Султан улыбнулся.
Загадочно.
И кивнул, принимая этот тезис…
Алексей медленно вошел в свой кабинет. И упал на диван, небрежно бросив пухлую папку возле него.
Ему было тяжко.
Очень тяжко.
Впервые с начала своей новой жизни тут он крепко заболел. Там, в XXI веке подобная беда и не беда была бы вовсе. Лекарств хватало. И квалифицированной медицинской помощи. Во всяком случае ему с его положением всегда с этим было просто.
А тут вот… простуда.
Хотя, судя по силе проявление, скорее что-то инфекционное.
На первый взгляд мелочь.
Тяжело, но пройдет.
Впрочем, это только на первый взгляд. Потому что подходящих лекарств в этой эпохе еще не имелось. Лишь народные средства. Да и те в несколько усеченном и искаженном формате. Из-за чего любая такая «мелкая пакость» могла легко дать осложнение с летальными последствиями. Например, пневмонией. Чем ее тут лечить? Молитвой?
Постучались.
Алексей никак не отреагировал.
Полминуты спустя дверь все же открылась и в помещение вошла его мать.
— Ты хоть отзывайся, — обеспокоенно произнесла она.
— Все равно ведь войдешь, — кисло ответил царевич.
— Как твое самочувствие?
— Бодр и весел, как видишь, — ответил сын вялым голосом.
— Бодр нужно говорить бодрее, а что весел — веселее. Тогда поверю. Может быть. Хотя, как мне кажется, ты только с горничными своими и бываешь весел. А в остальном — ходишь мрачный и холодный. Словно не человек, а какой автоматон.
— Разве же я не улыбаюсь?
— Да разве это улыбка? Словно маска к лицу приставлена. Вымученная. Неужели матери совсем не рад?
— Рад, но ты слишком близко не подходи. А то еще заразишься и детям передашь.
— Сплюнь!
— Не хочу мебель портить, да и паркет красивый — жалко на такой плевать.
— Ох, Леша-Леша. — покачала головой Евдокий. — Шуточки у тебя.
— Почему шутки? Правда жалко.
— Как все прошло?
Алексей усмехнулся. Криво. И очень неприятно.
Если бы это дело, он бы даже не пальцем не пошевелил лишний раз в таком своем состоянии. Не говоря уже о поездке через всю Москву. А так — пришлось…
Трудовой кодекс. Он презентовал его перед собранием самых влиятельных промышленников или их представителей. После чего Петр демонстративно подписал указ о принятии этого кодекса. И грозил карами небесными, если кто станет отлынивать. Приводя в пример целую россыпь крупных аварий на производстве, вишенкой на торте в которых значился взрыв на пороховом заводе.
Страшная штука.
Жуткая штука.
И государь сгущал краски как мог. Нагнетал. Пугал.
Царевич же, выступая в парадигме «доброго полицейского», после отца «угрожал» мягко — с числами и простым логичным разъяснениям ситуации. Например, он показывал, что соблюдение трудового кодекса выгодно в первую очередь самим заводчикам. Дескать, без него, выработка совокупно может и выходит, как им кажется, больше, но и аварийность сильно выше. Из-за чего убытки, простой, нехватка персонала. Отчего, если считать на круг, получается, что при выполнении кодекса работать работники будут меньше, а вырабатывать больше. И издержек это принесет меньше.
Парадокс.
В это никто не хотел верить. Однако царевич был убедителен со своими числами…
Алексей включил в кодекс только самый минимум. Разумный, на его взгляд.
Прежде всего — это ограничение рабочего дня в его обычном течении. А если требовались более продолжительные смены, то пороговые значения для рабочей недели. Если уж и там — авральная метода, то он предлагал вахтовую и экспедиционную модель. В общем — описал все подробно, стройно и ясно.
Сюда же относилась и норма по ежегодному отпуску. Да — пока небольшому, но обязательному и оплачиваемому. В условиях начала XVIII века — дичь полнейшая. Однако, как показала практика высоконагруженных предприятий, без него никак.
Как несложно догадаться — минимальная размер оплаты труда он тоже не забыл. Причем установил его достаточно разумный. Исходя не из продуктовой корзины, а из комплекса расходов, включая аренду жилья. Что немало нервировало заводчиков. Да, по факту они и так платили не меньше, а местами и заметно больше из-за нехватки персонала. Но сами, добровольно. А тут — вот так и меньше нельзя. За меньше могут и наказать.
Дикость?
Ну а как они могли это воспринимать? Только как дикость. Это ведь их предприятие. Почему им самим не устанавливать на нем зарплаты? Их дело, это их дело. С какой стати государство в него так глубоко нос сует?
Но и это еще не все.
Царевич утвердил классификатор предприятий со сложной шкалой оценки. Что позволяло охватит в семи классах все — от рядового ремесленника до системообразующих предприятий. Чем выше класс, тем больше открывалось возможностей для его владельца. Однако, вместе с тем, к нему предъявлялись и определенные требования. Так, например, предприятия высшей категории должны были иметь развитый образовательный блок для сотрудников и членов их семьи, гарантировать им лечение, детские садики, библиотеки и так далее. Все за счет компании.
Дорого.
Но, а откуда им брать сотрудников в будущем? Только выращивать самим. Создавая этакие экосистемы. Что в немалой степени также раздражало заводчиков. Слишком много всяких обязанностей на них навешивалось. Но и возразить они не могли. Все как один испытывали острейший дефицит квалифицированного персонала. А многие даже неквалифицированного. Рабочих рук свободных в стране не было. И они были на вес золота.
В общем — заводчиков трудовой кодекс бесил, но и, по существу, возразить они не могли. Почти все, что предлагал Алексей, было или нужно внедрять, или, по сути, уже было и так внедрено. Тем более, что острая нехватка рабочих рук влекла за собой самым очевидным образом механизацию. А она требовала роста квалификации. Ведь одно дело просто молотком махать, а другое управляться паровым молотом. Совсем другой коленкор.
В заключении шел большой пласт вещей, связанных с техникой безопасности. Не бог весть какой, но все же. По большому счету этот большой блок мало что менял в непосредственной работе. Однако определял — где, кто и за что отвечает, ну и какую ответственность за это несет. Чтобы потом не было пустых тяжб.
Изувечился работник по вине работодателя? Изволь пенсион положить. Что должно было дополнительно стимулировать владельцев. Понятно, строгость законов в России традиционно компенсируется необязательностью их исполнения. Но Алексей был представителем не типичного российского чиновничества. Он придерживался тех взглядов, что законы можно бы и помягче, с определенными зонами свободы, да только исполнять неукоснительно. Применяя совершенно драконовские меры в случае манкирования. Отчего местные уже выли.
И на это кодекс отреагировали… раздраженно.
Не отмахнешься.
Нет, ну так-то да. Отмахнуться можно. Но ведь этот «упыренышь» узнает и всю кровь высосет. Это если сразу в бочку не полезешь, а признаешь вину. А если начнешь качать права — считай конец. Сожрет с говном и не подавиться. И что особенно ужасно, он обладал удивительной способностью именно узнавать. Пусть не сразу, но обязательно…
Видимо все эти мысли у Алексея на лице и отразились. Потому что Евдокия Федоровна фыркнула, глянув на сына. Было ясно — он бы и не поехал на эту встречу, если бы не получил от нее определенное удовольствие. И если его отец, Петр Алексеевич, славился своей тягой ко всякого рода сумасбродствам, вроде Всепьянейшего собора, то царевич, как заметила мать, испытывал особую какую-то противоестественную радость, когда осаживал власть предержащих. И чем выше был статус того, кого он осадил, тем лучше. Да, всегда по делу. Но… не заметить того удовольствия, с которым он гонял влиятельных персон она не могла. Да и не только она. Эту страсть царевича уже многие приметили…
— Я смотрю, ты прям доволен.
— Болен, мама. Болен. Я просто болен. Но в остальном — да, неплохо прошло. Жаль только отец артачится.
— В чем же?
— Ну смотри — налоговый и земельный кодекс ввели. Вот теперь начали вводить трудовой. А его подбиваю создать комиссию для продолжения, чтобы все законы державы так оформить — стройно, лаконично и взаимосвязанно. Отменив старые, дабы путанице положить конец. То есть, поступить так, как раньше делали Иван III и Иван IV со своими судебниками.
— Я слышала, что ты вообще отца пытаешься убедить написать, прости господи, конституцию.
— Да. А что такого?
— Этот документ будет ограничивать его власть.
— Так в одной из первых статей можно прямо написать что-то в духе: «Вся полнота власти принадлежит царю». А основное тело документа — это подробное описание государства. Как оно называется, как устроено и так далее. Этот документ просто очень удобен для пущего порядка и устроения.
— Сынок, ты просто голову отцу морочишь. — присев невдалеке на стуле, произнесла Евдокия Федоровна. — Кодексы, конституция… Откуда ты все это берешь? И главное — зачем?
— Затем, чтобы получился механизм. Видела автоматон? Вот такой же. Чтобы отец только приглядывал за ним да заводил время от времени. А не вот так — в ручном режиме всем руководил, бегая как на пожаре. Он не железный.
— Мы все не железные, — грустно произнесла мать. — Когда ты слег, я так переживала. И отец. Ты не подумай, что он бессердечный. Я сама видела, как он истово молился за твое выздоровление.
Алексей промолчал.
Единодушие, которого удалось добиться с отцом во время войны со шведами, потихоньку давало трещины. Он все сильнее старался влиять на родителя, а тому не нравились откровенно революционные взгляды сына. Пугающие. Непонятные. Чуждые. Из-за чего они чем дальше, тем больше начинались если не ругаться, то излишне активно спорить.
Выглядело это так себе.
Во всяком случае, как докладывала Миледи, тихие шепотки в среде аристократов пошли о том, что де — сын нарывается и вскоре может оказаться в опале. Алексей это и сам понимал. Но Петр, будучи продуктом своего времени, чудил. В понимании парня. Сильно чудил…
Среди прочего царевич по этой причине старался по возможности не лезть к отцу лишний раз. И «срывался» только в крайних случаях. Ну или когда это остро требовалось, чтобы предотвратить катастрофу. Однако и подобных вмешательств хватало…
Потихоньку их разговор перекочевал на лекарства.
У Алексея к началу этой тяжелой простуды, которая его едва не похоронила, имелась уже полсотни сотрудников в химической мастерской. Образно говоря. Приписанные к ней. Так-то они все были раскиданы по пяти малым объектам. Квалифицированных сотрудников, включая несколько переманенных из Европы молодых и перспективных ученых. Ну и около двух сотен тех, кто обеспечивал труд этих ребят. То есть, всяких слуг и помощников. Тоже не просто с улицы взятых, а мало-мальски чему-то обученные и с хорошей трудовой дисциплиной.
И тут он заболел.
Перепугался.
И отрефлексировал. Как мог. То есть, отложив почти все направления, бросил людей на лекарства. Он ими раньше то толком не занимался. Забылся. Потерялся. Так, наблюдал издалека, как собранная им группа при медицинском училище из травниц и знахарок что-то там делает. Но не более.
А тут приспичило.
Заодно, хоть и был он не вполне в кондиции, попытался вспомнить все, что смог. Не его тематика. Не его профиль. Но где-то на краю кругозора мелькало что-то занятное.
Из всех лекарств новых, что его ребята «открыли» к началу болезни, был спиртовой раствор йода. Как антисептик. Его с помпой обставили как открытие Российской академии наук. Новый химический элемент и новая медицинская практика. И все. Ради чего даже «изобрели» нормальные микроскопы с линзами из переплавленного горного хрусталя. Штучно. Но весьма и весьма приличные. Открывающие технические возможности на уровне конца XIX века или даже начала XX.
Вот.
Но это лекарство тут был неприменимо…
Острую фазу своей болезни он вылечил с помощью тех самых знахарок, проигнорировав европейским врачей. Они его отварами отпаивали. От души. Вдумчиво. Даже консилиумы собирали, где чуть ли не дрались. Понимали — уйдет их покровитель, и от них избавятся, так как Петр Алексеевич больше тяготел к европейским врачам.
Вот и старались.
Среди этих отваров была и настойка из коры белой ивы. Которая и навела Алексея на воспоминание о таком дивном препарате как аспирин. Или, если быть точнее, ацетилсалициловой кислоте. Вот под выделение ее он и создал большую рабочую группу аж из двадцати трех специалистов. Не считая вспомогательного персонала.
Их задача была проста.
Сначала выделить салициловую кислоту из коры белой ивы. А потом найти способ подвергнуть ее ацетилированию. То есть, обработать остатком уксусной кислоты.
Не бог весть какая сложная задача. Однако эта группа не только все должна была получить и проверить, но и продумать технологию кустарного производства. Чтобы обеспечить этим лекарством двор и армию.
Еще две небольшие группы по пять человек засели за долгие проекты по поиску пенициллина и стрептомицина. Без всякой, впрочем, надежды на успех в ближайшие годы. Но Алексей посчитал — надо. Если лет через десять кто-то из них что-то найдет — уже хорошо. А нет — так может детям его пригодиться плод их трудов или внукам. В любом случае, эти исследования будут крайне полезны.
Пенициллин, как он помнил, делали из какой-то плесени среднеазиатской тыквы. Хотя это не точно. Вероятно, аналогичными свойствами обладает и иная, более доступная плесень. Стрептомицин же был как-то связан с процессом разложения в почве целлюлозы и хитина.
И как бы все. Больше он о них ничего толком и не помнил. Но для начала поисков — вполне достаточно.
Оставалось дело за малым — сесть и найти. А потом придумать как выращивать и размножать, пусть и в лабораторных условиях. Ну и, заодно, создать всю необходимую «машинерию» для этого, вроде чашки Петри, питательных составов, методологии работ и так далее…
Алексей медленно шел на поправку.
Молодой, здоровый организм, пусть и изнуренный напряженным умственным трудом, выкарабкивался. Заодно теряя лишний вес из-за всякого рода неприятных побочных эффектов тех настоев и отваров, которым его кормили знахарки.
Ну и координировал как мог работу научно-исследовательского направления в медицинских исследованиях. Например, заставил свой штат травниц засесть за составление большого справочника по лекарственным растениям для последующих клинических испытаний.
Заодно обдумывая и другие проекты. Ту же вакцинацию от оспы, которая была натуральной катастрофой эпохи. Но ему не хватало людей. Поэтому приходилось через Лейбница и иные каналы начать активную «охоту за головами», то есть, поиск и скупку на корню молодых, светлых голов в Европе. Студентов и молодых специалистов. Пусть даже недоучившихся, но толковых мал-мало, да только без связей, а потому не видящих перед собой головокружительной карьеры.
Готовы переехать?
Готовы трудится за хорошие деньги?
Вперед.
Само собой — на контракт. С большими и вкусными перспективами. Ну и не менее серьезное ответственностью за всякое непотребное…
— Мам, я очень устал, — тихо произнес Алексей. — Можно я немного подремлю? А твое любопытство удовлетворим позже.
— Сынок… последний вопрос, и я ухожу.
— Как будто у меня есть выбор…
— Ты знаешь, что одна из твоих горничных воркует с Кириллом?
— С братом? Да, знаю. Миледи от этого очень заводится.
— Может стоит ее послушать?
— Кого?
— Арину.
— Она хочет ему перспективную партию. Но я считаю — это плохой идеей. Он слишком далек от политики, а материальное благополучие он и так получит. Просто в силу своих интересов. Я качаю его как инженера, который будет на особом счету. И втягивать его в игры кланов дурная затея.
— Ты уверен?
— Да. Из пяти детей, что родили мне «горничные», выжило только двое. Случайность или совпадение — не знаю. Но так получилось, что это дети тех двух горничных, с которыми мне интересно. И которые решили мне служить, отказавшись от замужества. Остальным же я, как и обещал, постараюсь обеспечить положение и достойных мужей. Эта «горничная» — заинтересовалась Кириллом. И по характеру она ему очень подходит. Почему нет?
— А те две… что с ними будет?
— Одна ученица Арины. Вторая тоже где-то рядом ошивается. Но у нее другой характер. Тебе бы ее к себе в ученицы взять. Чтобы газетами занималась.
— Ты серьезно?
— А почему нет? Она родила мне бастарда. Дворянка. Ну черная. И что? Замуж она явно не хочет. Желая быть поблизости. Почему бы тебе ее не привлечь к своим делам?
— Ты действительно хочешь этого?
— Да. Действительно хочу. И нужно подумать о судьбе двух оставшихся. У тебя глаз наметан. Подумай, куда их можно пристроить так, чтобы с пользой для дела. Возможно, кто-то ими заинтересовался? Мне в этом плане очень нужна твоя помощь.
— Не хочешь дразнить будущую жену?
— Не хочу. Лишние дрязги мне ни к чему.
Цирковая арена выглядела необычно.
Сегодня на ней давали крайне необычное представление. Строго говоря, еще не удалось подготовить ни одной нормальной труппы. Поэтому ни одного правильного представления и не дали. Пока. Хотя готовились. А сам цирк уже успели построить. Вот и решили использовать здание, так сказать, не профильным образом.
В центре цирковой арены находился квадратный ринг, огороженный бочками с растянутыми между ними канатами. Каждая заполненная водой бочка получалась тяжелая и массивная в достаточной степени, чтобы двое, навалившись, не могли ее сдвинуть с места. Достаточно импровизированно, конечно, все это выходило, но вполне рабочий вариант. Во всяком случае спустив воду их можно было убрать и освободить цирковую арену для нормальных выступлений. Ну или еще для каких видов увеселения. Например, для демонстрации джигитовки, которую тоже готовили. Алексей достаточно гибко старался использовать создаваемые им же площадки.
Вокруг ринга был размещен «обвес». Дюжина больших масляных светильников, освещающих всю цирковую арену, в то время как трибуны прибывали в темноте. Для контраста. Также там находился гонг и песочные часы. Ну и счетчик раундов, равно как и довольно затейливая система фиксации «баллов», зарабатываемых бойцами.
И все для того, чтобы изобразить бокс.
Грубо.
Примитивно.
Но бокс.
Сам Алексей им занимался только по юности там, в той прошлой жизни, и мало уже что помнил. Однако как смог — спроецировал воспоминания…
Главной сложностью оказалось найти бойцов.
Да — кулачные бои на Руси забава популярная. Но они совсем другие. Слишком другие. И требовалось приложить немало усилий, чтобы среди желающих отобрать тех, кто сумел переучиться на новые правила. Дикие и дивные для них.
Ну и драться в перчатках им всем казалось странным.
В общем — среди желающих особенной толпы не наблюдалось. Как и выбора. Поэтому приходилось на безрыбье довольствоваться достаточно скромным подбором кандидатов. Плотно подсев на их мотивацию. Просто для того, чтобы они вышли и постарались выложиться, а не номер отбывали с изрядным разочарованием. Ведь предлагаемый Алексеем бокс им казался чем-то неправильным. Блажью. Противоестественной формой кулачного боя.
Зрителей в цирке хватало. Пришли. Набились. Ни одного свободного места. Даже несмотря на весьма спорное шоу. После совершенно фееричной гонки колесниц решили полюбопытствовать. А то вдруг? Поэтому их не отпугнуло ни описание, малоинтересное местным, ни высокий ценник.
Зато теперь все эти уважаемые люди сидели с кислыми мордами лица и ожидали. Алексей прямо невооруженным взглядом видел, как в них боролось раздражение с синдромом «айфона». Это когда человеку, купившему что-то задорого, стыдно перед самим собой признаться в том, что он приобрел… хм… не очень хорошую вещь. Из-за чего он напряженно пытался найти и оправдать свою ошибку хотя бы перед собой. Про какие-то слова со стороны и речи не шло… они воспринимались агрессивно и раздраженно.
Наконец — начали.
Судья дал отмашку первой паре бойцов, сразу после удара гонга. И те начали свой «танец».
И если первую минуту — полторы бойцы особенно не старались, то сразу после первого пропущенного удара вспыхнули. Один возгордился, а второго задело. Несколько секунд и удар оказался пропущен уже у гордеца. Что мобилизовало уже обоих.
И понеслось.
К концу первого ранда их уже разнимали. Натурально растаскивая по углам. И отпаивая, обливая водой.
А во втором они вошли с яростью в глазах и совершенно нескрываемой злостью. Каждый уже успел получить несколько раз по лицу. И даже была пролита первая кровь из рассеченной брови. Так что — бой пошел бодро и очень энергично.
Вместе с тем заводилась и публика.
Вялость со скепсисом сменилась оживлением.
К третьему же раунду началось гудение, выкрики и пошли ставки. Люди стали втягиваться. И чем дальше, тем больше. К моменту выхода второй пары бойцов — публика уже в должной мере прогрелась. Так что встречала начало поединка радостным ревом.
В конце концов, это были все те же хомо сапиены, что и в Древнем Риме. А формула «хлеба и зрелищ» свой актуальности не потеряла и не могла ее потерять, ибо такова природа людей. Да — бокс не гладиаторские бой, а лишь очень условное их подобие. Но и они взбудоражили зрителей, особенно когда пошла первая кровь.
Нормальный поединок на холодном оружие, конечно, завел бы их сильнее. Однако Алексей не спешил. Рыцарский турнир у него был в проекте. В конце концов почему нет? Хорошие доспехи неплохо защищали и вероятность гибели участника выглядела ничтожной. Так что, если выставить достойный приз, как он думал, от желающих отбоя не будет. Но это потом… потом…
Сейчас и бокса вполне хватало.
Он рассчитывал на то, что по всей России появится интерес к нему. Инвентаря ведь особого не требовалось и любой желающий мог начать подготовку. А призы вкусные, соблазнительные.
Да — не сразу.
Да — не быстро.
Но Алексей рассчитывал потихоньку ввести бокс в реалии российской действительности. Чтобы каждый уважающий себя дворянин или купец его практиковал. Да и прочие баловались.
Хуже то не будет…
Иностранцы также присутствовали на данном турнире. И оценивали его по разному.
Кто-то восторгался.
Кто-то плевался.
Большинство же задумчиво наблюдало, прикидывая что-то у себя в уме. Тут ведь и приз соблазнительный, причем не только за первое место, и тотализатор во всей красе. Алексей не забыл о нем. И, понимая, что кто-то им точно будет заниматься, решил принимать ставки сам. Первым. Чтобы собрать основные сливки.
Пока они шли вяло.
Но они шли.
И более-менее сообразительные иностранцы прекрасно поняли масштаб и перспективы подобной забавы…
После завершения данного шоу Алексей попрощался с отцом и отправился на пароход. «Намылившись» туда прямо от цирка. В конце концов там, у причала уже все было готово. И ждали только его…
Собственно пароход.
Его таки построили.
Предельно простая конструкция корпуса. Ровное плоское дно, вертикальные стенки бортов, скошенный плоский нос. Считай — корыто, навроде серийно выпускаемого баркаса, только крупнее.
Сверху надстройка в два яруса. Спереди опускаемый трап, позволяющий, по сути, приставать к любому берегу. А вот в кормовой части размещалось машинное отделение и гребные колеса.
Паровая машина и котлы были стандартные. Точно такие же, что шли на предприятия или на локомотив. Алексей не сильно импровизировал и, получив результат, старался его масштабировать. Благо, что даже такая паровая машина требовалась если не массово, то близко к этому.
Цилиндрический огнетрубный котел. Один цилиндр двойного действия. Тут все обычно. А вот дальше шел тот самый механизм, который конструировал Лейбниц. Но… компромиссно.
Да — два простейших планетарных редукторов он сделал. Бронзовые. С запасом шестеренок. А вот с валами привода колес возиться не стал. Не успевал или не хотел царевич так и не понял.
Готлиб остановился на цепи. Массивной такой, похожей на велосипедную, только куда крепче. Из чугунных и бронзовых деталей. Они то и приводили в действие оба гребных колеса, расположенных сзади. Обычно они работали синхронно. Но, при необходимости, достаточно хитрая система позволяла включать одно колесо в одну сторону, а другое — в другую. Что позволяло пароходу разворачиваться чуть ли не на месте и активно маневрировать.
При этом оба гребных колеса не увеличивали габариты парохода по ширине. А техническая площадка между ними открывала возможность для достаточно удобной буксировки всякого.
То, что силовой агрегат и привод был сосредоточен в кормовой части было не лучшим решением для баланса корабля. Однако открывало возможности для модульной его конструкции. Чтобы, в остальной части размещать различные хозяйственные блоки. Будь то пассажирский салон или площадка для контейнеров. Или еще что.
Впрочем, паровая машина и котлы не были слишком тяжелыми, равно как и мощными. Поэтому слишком уж заметного дифферента не наблюдалось даже порожняком. Тем более, что для при необходимости на нос можно было взять простой балласт из воды.
Алексею, разумеется, это не требовалось. Пароход был загружен достаточно грамотно. Поэтому, осмотрев его, он вполне довольный поднялся на борт и дал отмашку. Сразу после которой трап подняли. И, оттолкнувшись шестом от причала, дали ход. Одним колесом. В несколько оборотов. Чтобы посильнее отвалить. И только отойдя метра на три подали полный пар в цилиндр, запуская на полную гребные колеса…
Петр провожал сына с каким-то странным взглядом.
Это был не первый опыт с колесным пароходом. Первый поплавал в опытовом бассейне. Да и конкретно этот корабль уже несколько раз выходил в испытания. Но… выглядело все это так или иначе волнительно.
Нигде больше в мире не было ничего подобного.
Корабль, движимый паром, дал ход и, набирая скорость побежал по реке. Довольно бодро. Во всяком случае на веслах он вряд ли бы также хорошо двигался бы.
Разве что дым из труб смущал.
Но что поделать? Издержки конструкции…
В общем и в целом весь пароход представлял собой этакий «Колхоз Entertainment», собранный на живую нитку с массой ситуативных решений. Дорогих. Таже трансмиссия была изготовлена преимущественно из бронзы. Что само по себе весьма дорого. А уж запас прочности за счет массивности изделий только подливал масла в огонь.
Однако он шел.
Уверенно.
Что вдохновляло.
Вместе с Петром много народа пришло на берег Москвы-реки проводить царевича в инспекторскую поездку. И местные, и иноземцы. Так что это отбытие стало своего рода символическим. Потому что не далее, чем завтра-послезавтра во все столицы Европы и не только полетят письма с подробным описанием того, что любопытные глазки увидели в русской столице.
Алексей же зашел в свою каюту.
Усел поудобнее.
И занялся делами. Он планировал потратить большую часть дороги на работу с бумагами. Не самыми важными, но накопившимися. Где-то просто отложенными, а где-то из-за наконец миновавшей его болезни.
Так или иначе — этих самых бумаг имелось изрядное количество. Их все требовалось прочесть и обдумать. И это речное турне отлично подходило для таких задач.
Первым делом царевич занялся изучением наработок по разного рода исследованиями. Так, например, коснулся фотографии. Именно с нее он снял всех сотрудников, бросив их на аспирин. А работы там шли. Даже какие-то примитивные дагерротипы уже стали получать. Кстати, йод был «открыт» именно этой группой и совершенно не для медицинских целей.
В целом здесь еще конь не валялся.
Алексей имел представления о фотографии очень приблизительные. Что-то где-то слышал. В юности той жизни проявлял пленку, как и многие сверстники. Но в целом от этой темы он был весьма далек. Поэтому приходилось идти буквально на ощупь.
Не так, как в оригинальной истории, конечно. Царевич точно знал — можно. И плюс-минус представлял себе общую логику процесса. Так что на ощупь то на ощупь, только идя по довольно узкому коридору, а не блуждая по полям да степям. Поэтому прогресс шел, пусть и медленно.
Более того — вопросом даже царь заинтересовался.
Увидел первые поделки. Оценил идею. И вдохновился. Отчего регулярно захаживал в лабораторию и беседовал с сотрудниками, отвлекая их от работы. И он сильно расстроился, когда сын бросил всех этих людей на лекарства…
Алексей еще полистал эти бумаги и тяжело вздохнул. Фотография требовалась просто «кровь из носу» хотя бы для качественного улучшения вопросов безопасности. Но все эти эксперименты нужно как-то упорядочить. Перед тем как начинать вновь. Слишком уж они много времени и сил тратили впустую.
Тут нужно было крепко подумать.
Поэтому царевич отложил папку в сторонку и взялся за следующую. Более пухлую, но простую что ли.
Во всей Европе очень крепко взялись за приведение своего стрелкового вооружение в порядок. И почти везде копировали тот образец, который поставили на вооружение России. Слишком уж он отличился. Да, не всем по душе пришелся 70-ый калибр. Маловат. Но в остальном что во Франции, что в Австрии, что в еще где по Европе ставился на вооружение или клон русского оружия, или его модификация. А местами поступали так и вообще — в лоб, то есть, ставили оригинал. Так как закупки этого самого мушкета делали все, кто не мог быстро организовать собственный выпуск. В основном небольшие государства, которым требовалась партия в двадцать-тридцать тысяч стволов. Им-то Россия и поставляла вооружения. В порядке живой очереди. Благо, что их производство внутри державы уже превысило сто тысяч «стволов» в год. И теперь эти товары конвертировались в деньги с политическим влиянием.
Но было очевидно — к следующей серьезной войне преимущество в стрелковом вооружении у России уйдет. А это плохо. Очень плохо. Поэтому Алексей продолжал свои изыскания в плане новых стрелковых систем. Чтобы в случае чего можно было достать козырь из рукава.
Первым шагом были разработаны капсюли. В тайне от мирового сообщества. Давно. Еще во времена Великого посольства.
Поначалу царевич делал стандартные медные колпачки для них, которые видел и в музеях, и в фильмах. Но достаточно быстро опыты показали — это не лучшая идея. Ведь при быстром выпуске новых стрелковых систем потребуется максимальная унификация с предыдущей. Чтобы и переделывать проще, и предельно упростить выпуск новых.
После небольшого поиска остановились на варианте небольшой медной трубочки, заклепанной с концов. С применением в слегка доведенных кремневых батарейных замках. Им крышку-кресало меняли на специальную крышку с ударником. Ну и в курок вместо кремня зажимался боек.
Вся переделка — минут пять на коленке. А сам капсюль привязывался ниткой к бумажному патрону, чтобы не лазить в отдельный подсумок за ними.
Достали патрон. Закидывали капсюль на полку — прямо в углубление для затравочного пороха. Закрывали крышку с ударником, обрывая нитку. Заряжали оружие. Взводили курок. Ну и стреляли.
Просто и сердито[6].
А если капсюли кончились ничто не мешало быстро переделать систему в кремневую. Во всяком случае в ремонтном комплекте к оружию по задумке должна была идти крышка-кресало и кремень для этой переделке. Да и на продажу можно продолжать делать разное. Сам по себе мушкет то неплохой.
Но капсюли сами по себе ничего давали существенного. Просто устраняли осечки и убирали проблему разной навески пороха в каморе. При массовой стрельбе это все не так уж и важно. Чтобы новое оружие по-настоящему «выстрелило» его требовалось делать казнозарядным. Хотя бы гладкоствольным, но обязательно заряжаемым готовым бумажным патроном с казны. Дабы при необходимости можно было развивать высокую плотность огня даже на позиции — с колена или лежа. Куда более высокую, чем с привычным всем заряжанием с дула.
Самым простым вариантом для массового оружия оказался затвор в духе винтовки Фергюсона. Только бронзовый, а не стальной. Вот перед Алексеем и располагалась пухлая папка по этому вопросу. В том числе и отчетов по испытаниям. Это был старый добрый мушкет 70-ого калибра. Гладкоствольный. Но капсюльный и заряжаемый с казны. Из-за чего пули можно было отливать с минимальными допусками. Что и дальность увеличивало, и точность, и кучность даже на простых свинцовых «шариках».
Ну и старые мушкеты при необходимости переделывать.
А потом? А потом будет потом. Главное, что с таким оружием даже средней руки стрелок мог достаточно легко выдавать по дюжине выстрелов в минуту. Что обеспечивало критическое огневое превосходство.
Полистав эту папку, царевич и ее отложил.
Он вернется к ней позже.
Сейчас было слишком скучно. Надо внимательно вчитываться в бумаги в поисках нюансов и мелких ошибок. Да и не хотелось ему заниматься вооружениями прямо вот сейчас. Этим он займется позже. Когда выспится хорошенько. Так что вслед за новым мушкетом он отложил и иные «военные» папки, которых хватало. И взял то, что позволяло ему немного помечтать. Папку по опытам с электричеством, которые он проводил уже почти что десять лет.
Не профильный для него пласт знаний, мягко говоря. Но как человек начитанный много всякого интересного знал. Понаслышке. Вот и проверял. И что удивительно — были результаты, в отличие от фотографии. Хорошие и интересные.
Развитие этой темы упиралось в генерацию мощностей. В разумные сроки этого не добиться. Даже если плотин понаделать толку с них немного. Там ведь генераторы требовалось «родить». Большие. Мощные. А он в этом деле не в зуб ногой. Только всякие «колхозики» городить мог и импровизировать.
Так что в промышленность вводить электричество вряд ли получится. А хочется. Очень хочется.
Освещение?
Может быть. Но вакуумную лампу он пока не сделал и Бог весть когда слепит. Во всяком случае с хоть сколь-либо адекватным ресурсом. А так называемая свеча Яблочкова хоть и была предельно проста, но имела совсем смехотворный ресурс и потребляла целую прорву электричества. Так что… в общем — Алексей пока не видел реальной перспективы в разумные сроки применять где-то на регулярной основе такое освещение.
Что еще?
Связь.
Первым в голову ему пришел телеграф. В связи с предельно простой конструкцией. Но он требовал целую прорву остродефицитных медных проводов, которые совершенно точно срежут и утащат. Так что… увы…
Телефон?
Возможно. Пусть даже в пределах какого-то жилого комплекса, чтобы постоянно не бегать. Но как он работал Алексей знал очень приблизительно и пока даже не начинал им заниматься.
Радио?
Хорошая штука. Даже простейшие искровые передатчики открывали большие перспективы. Тем более, что их устройство царевич себе плюс-минус представлял. И там не имелось ничего сильно сложного. И в музеях видел, и во всяких научно-популярных роликах, и статейки в свое время читал.
Оставалось понять — а на кой оно ляд? То есть, где применять.
Заменой оптико-световым телеграфам дальней связи радио еще очень долго не станет. В первую очередь из-за того, что обеспечить надежными источниками электричества сотни и сотни узлов связи было просто нельзя в ближайшие десятилетия. Да и потом…
А вот как вспомогательный инструмент… может быть. Например, в качестве корабельной или армейской связи. Главное придумать относительно компактные установки и генераторы. Чтобы умещалось все это хозяйство на одном, край — двух фургонах.
Дальность… ну на десять-двадцать километров будет бить — уже хорошо. Во всяком случае — для начала…
Алексей за этими мыслями раздухарился.
И начал чиркать, пытаясь припомнить логическую схему, а потом «придумать» устройство самих деталей.
Глазки загорелись. Пальцы все в чернилах перепачкались буквально за четверть часа. А спина натурально отвалилась уже через два-три часа…
Впереди же его ждали несколько недель путешествия. Возможно даже несколько месяцев — тут как пойдет…
Тем временем в Москве послы Парижа и Вены медленно шли по музею. Недавно открытому историческому музею.
Пока его залы были пустым в основном. Коллекции еще не удалось сформировать. Да и посетителей особо не наблюдалось — среди местных этой традиции не имелось, даже у иноземцев. Разве что у голландцев с их страстью к кунсткамерам, но этот музей являл собой совершенно иное дело. А потому даже голландцев он не привлекал. Из-за чего пустынные его залы навещали люди редко. Чем послы и воспользовались для приватной беседы…
— Не понимаю я его, — покачал головой посол Франции.
— Вам не нравится эта кунсткамера?
— Почему он ее сделал публичной? Почему он открыл театр для всеобщего посещения? Библиотеку и даже, прости господи, оперу, куда по приглашению приехали певцы из Италии.
— Среди которых мне постоянно мерещатся иезуиты, — заметил представитель Габсбургов.
— Вы тоже заметили?
— Никаких доказательств. Мне просто кажется, но да…
И тут они вошли в зал воинской славы.
Длинный.
Организованный как серия композиций, составленных из манекенов, одетых в воинское снаряжение разных эпох. Насколько это удалось восстановить.
Царевич просто собрал небольшую рабочую группу из тех, кому это было интересно. И она за три года смогла что-то изобразить.
С археологией была беда. Если быть точным, то археологических материалов не имелось вовсе за неимением таковой. Поэтому приходилось опираться на различные источники другого характера. В том числе из смежных территорий. Брать элементы снаряжения, сохранившиеся где-то. На иконы старые глядеть. И так далее.
Получился кадавр.
Но для непосвященного наблюдателя — весьма целостный и гармоничный. Во всяком случае — послам не хватило уровня образования его опознать. И они воспринимали все в этом зале за чистую монету…
Первой группой стояли пешие дружинники. По виду классические викинги или что-то в этом духе. У лидера группы шлем «сова» и ламеллярный доспех «из Бирки», срисованный с какого-то изобразительного источника. Алексей просто видел его в музее и тупо ткнул — делаем это.
Во второй группе вокруг всадника на чахлой степной лошадке, располагались пешие бойцы. Тоже со шпорами. В принципе снаряжение их было схоже с первой, только щиты каплевидные и все покрепче, добротнее что ли.
Третья группа аналогичная второй, только доспехи интереснее со знаменитыми «княжескими шлемами».
В следующей группе был продемонстрирован пик развития средневековой Руси — середина XV века. По ней прям доспехов нашлось весьма прилично. В основном по всяким личным коллекциям боярским. Отчего выглядели ребята прям совсем «кучеряво» и эффектно.
Потом располагалось поместное войско начала середины XVI века с парой стрельцов. Далее большая группа из поместного, рейтара, драгуна, а также пикинеров с мушкетерами и стрельцами 30-х годов XVII века. Потом пик 60-х годов XVII века с крылатыми гусаром — прямо идеализированная апогея вооруженных сил Алексея Михайловича. Ну и последний островок — «наши дни» на момент повествования. Современная петровская армия, созданная при живом участии Алексея.
— Интересно… — задумчиво произнес посол Франции и развернувшись, посмотрел на вторую от начала композицию. Он как-то краем глаза видел старинный гобелен в соборе Байе. Случайно. И вон те ребята на них изрядно походили.
— Да, занятно, — кивнул Габсбург, который также задумчиво рассматривал эти ряженные манекены.
— Вы знаете, что дочь русского правителя была королевой Франции?
— Серьезно? Не знал. А когда?
— Шесть веков назад.
— О… удивительно.
— У нас даже стоит ей памятник в одном аббатстве, основанном ей же.
— И вы хотите, чтобы дочь французского правителя теперь стала королевой России? Ох, простите, царицей.
Французский посол улыбнулся, ничего не ответил. И медленно пошел по залу обратно, рассматривая большие карты, которые висели на стене напротив каждой композиции манекенов. Тоже достаточно условные. Показывающие рост державы на разных этапах.
Остановился возле той группы с каплевидными щитами.
Подошел австрийский посол.
— Что вас заинтересовало? Вы так смотрите…
— Львов оказывается старый русский город. Кто бы мог подумать? — покачал француз головой. — Вам не кажется, что это плохая новость для поляков?..
— Молдавия жаждет сбросит оковы осман!
— Тогда почему же вы до сих пор не восстали?
— Это очень непросто. Османы очень сильны. Мы только и ждем помощи для восстания, — произнес Дмитрий Кантемир.
— Ой ли? — усмехнулся Василий Голицын. — Когда недавно мы разбили османские полевые армии под Керчью и Белгородом сложилась благоприятная обстановка для восстания. Им нечем с вами было воевать. Вообще нечем. Ведь на востоке они вели войну с Сефевидами. Отчего же вы медлили?
— Так предатели… — развел руками Кантемир.
— Да, с ними всегда беда. А они, кстати, куда-то делись?
— Если Россия придет нам на помощь, то мы поднимем большие силы. Но на это нужно время.
— В это у меня нет никакой веры, — устало улыбнулся Голицын. — Но пусть так. Чудеса иногда случаются. Однако ты не сказал зачем это нужно России.
— Вы же освободите православную страну!
— Это, конечно, будет греть нашу душу. Но… война это очень дорого. Война с османами — это крайне дорого. Ведь вы хотите, чтобы мы не защищались на своей территории с комфортом, а нападали. Такие компании выльются нам в огромные, просто чудовищные траты. И все для того, чтобы потешить свое самолюбие?
— Понимаю… — кивнул Кантемир. — Вы хотите, чтобы Молдавия признала сюзеренитет России?
— Нет, — покачал головой Петр.
— Чтобы она вошла в состав России?
— Молдавия — это земля, которая лежит от нас очень далеко и неудобно. Но на нее облизываются ляхи и османы в равной степени. Нам она не нужна вовсе. Что гарантирует нам постоянные проблемы с ней.
— Как не нужна?
— А вот так, — развел руками Голицын. — Нам же там придется постоянно армию держать. Полноценную. И денег вкладывать, чтобы отбивать ее и от турок, и от ляхов. А зачем? Какая с этого отдача нам будет? Разве налоговые поступления покроют затраты на ее защиту?
— Но вера…
— Вера — это очень важно. — серьезно произнес Петр. — Но сейчас влезать в эту войну нам нет никакого резона.
— Если Молдавия сбросит оковы османского гнета, то все северные Балканы могут упасть вам в руки. А может и центральные. Во всяком случае Молдавия, Валахия и Болгария. Это благодатные земли. И они полностью покроют все ваши расходы.
— А ты уверен, что они упадут к нам в руки? — устало потерев лицо, спросил Голицын. — Насколько мне известно у местной элиты таких целей нет. Среди них вообще сотрудничество с Россией не является значимым направлением. Вот Габсбурги — да, они им интересны.
— И, кстати, наше вторжение на Балканы поставит нас в условия вражды с Габсбургами. — заметил Петр. — Даже занятие Молдавии.
— Разве вы не тяготитесь тем, что православных людей угнетают магометане?
— Тяготимся.
— И не хотите им помочь?
— Не хотим.
— Но почему?
— Потому что, как говорят англичане, мы таким образом вытащим каштаны из огня для других. — произнес Василий Голицын. — Мы вас освободим, а все сливки от этого получат другие. За наш счет. Да и освобождение… Что вы, что болгары, что валахи ведь хотите не под нашу руку идти, а самостийно жить. Не так ли?
— Совсем не хотите? — с нескрываемым отчаянием в голосе спросил Кантемир.
— Почему же совсем? Просто этот прожект выглядит сущей сказкой. До ваших земель у нас нет удобного транспортного пути. Все вести придется долго и дорого. Прежде всего военные припасы и продовольствие. Вы нас снабдить всем этим не сможете.
— Сможем! Продовольствием сможем!
— Вериться слабо. — фыркнул Петр, все-таки сказывалась разъяснительная работа, проведенная сына. Со скандалами, но удалось многое донести до отца.
— Мы будем исходить из того посыла, что нам придется оперировать собственными ресурсами. — вкрадчиво произнес Голицын. — Поможете — хорошо. Нет — не страшно. А надеется на то, что вы окажите помощь слишком наивно. Вдруг вы не справитесь? И тогда вся кампания коту под хвост. Вон — отличный момент для восстания упустили. Из-за предателей, безусловно. Отчего же эти предатели не помешают вам снабжать нас провиантом и фуражом?
Кантемир промолчал.
— Так вот — вопрос обеспечения армии стоит настолько остро, что начинать кампанию сейчас — пустое дело. Для начала нам нужно создать базу снабжения где-нибудь в устье Днепра. Накопить там припасы. Создать каботажный флот для перевозки всего этого. И только после начинать думать о военной кампании. Да и то… думать, а не действовать.
— Но вы же хотели брать Константинополь! — воскликнул Кантемир.
— Одно дело рывком пройти к столице и взять ее. И совсем другое — вести большую войну, освобождать обширные территории. Одних только гарнизонов сколько потребуется, чтобы не дать предателям устраивать пакости в тылу? Ты не считал?
— А вы считали?
— Мы провели двадцать семь командно-штабных игр, моделируя эту кампанию. И сделали определенные выводы, — произнес Петр. — Во всяком случае мой сын сумел убедить меня в глупости этой затеи, если с наскока воевать идти.
— А если не с наскока? — потрясенно переспросил Кантемир. Его удивило то, как основательно к этому вопросу подошли русские. Еще до того, как они прибыл к ним с предложением…
— То, как уже заметили, нужно создавать главную базу снабжения и каботажный флот. Это время. Год-два, возможно больше. Вместе с тем мы должны понимать куда и зачем идем. Ты прибыл один. И ты нас убеждаешь, что люди ждут нас. А мы вот не знаем — ждут ли. И люди — ладно. А аристократы? У кого какой настрой? У кого какие интересы? Сейчас, насколько мы знаем, османы держат Молдавию крепко за глотку. И аристократы ваши во многом им прислуживают.
— Они не решатся выйти против вас!
— Они должны решится выйти за нас! — воскликнул царь. — Нам самим воевать за эти земли сейчас резона нет. У нас вон — обширные черноземы пустыми лежат. Нам сейчас лишняя земля без надобности.
— Но на ней живут люди! Православные люди. И они готовы признать тебя своим монархом!
— Мне приятно это слышать, — фыркнул Петр. — Но я хочу в этом удостоверится. Кто конкретно хочет? Вот поименно. Соберешь письма? Я должен понимать, что меня там ждут. Иначе эта война лишена смысла. Уразумел ли?
— Уразумел, — кивнул Дмитрий Кантемир мрачно.
— Да не кисни ты. Денег я дам. Чай с пустыми руками не уедешь. Вернешься. Подумаешь над тем, как лучше все обставить. Поговоришь с верными людьми. А то быть может только ты один и жаждешь нашей помощи. Для остальных же мы будем врагами.
— Петр Алексеевич, ну какие враги?
— Что молдавская, что болгарская аристократия видит свои земли независимыми. И стоит за то, чтобы мы пришли, их освободили за «спасибо» и ушли. Но там в этом какой резон? А если плата будет больше, чем «спасибо», то вряд ли все так обрадуются нашему приходу. Не так ли? — грустно улыбнулся Василий Голицын.
Дмитрий Кантемир пожал плечом.
Недовольно.
Впрочем, этот его очередной заход провалился. Но ему хотя бы пообещали денег, что уже неплохо.
— Сколько?
— Пятьдесят тысяч.
— Ого!
— Ты подумай — как вести будешь, чтобы не ограбили. Да и шляхта с османами явно на твою голову облизываются.
— Унесу, — улыбнулся повеселивший Кантемир.
— Если союзников верных найдешь — еще денег пришлем. Но проверять станем. Так что пустыми письмами кормить нас не выйдет. — буркнул Петр.
— У нас свои люди в Константинополе, — дополнил царя Голицын. — И мы сможем проверять многое…
От Риги отошло девять кораблей. Достаточно больших. Голландской постройки. Россия вообще, пока еще не развернула своего судостроения, активно закупала и заказывала крупные корабли в Голландии.
Вот и сейчас.
Понятно, немного их доводила и переоснащала. Например, устанавливая свое вооружение. Благо, что с ним мал-мало все было хорошо. А стандартизированное вооружение Алексей проталкивал, где мог и как мог. Но в целом это оставались все те же голландские крупные корабли рубежа XVII–XVIII веков со всеми их характерными признаками.
На этой эскадре уплывало посольство в Тенкодого.
Казалось бы.
Кому какое дело до такой экспедиции? Однако их ждали. Десятка два пиратских кораблей болтались на горизонте.
Почему они не приближались? Бог весть.
Может их ввели в заблуждение, когда нанимали? И нападать на крепко сбитую эскадру артиллерийских кораблей они не рвались.
А может узнали, что в Риге на борт этих галеонов поднялся пехотный полк. Опытный, матерый пехотный полк, способный в абордажных стычках заставить их умыться кровью. Без всяких, впрочем, гарантий на успех. Еще не известно, кто кого на абордаж возьмет в случае начала свалки. Как показали события десанта в Кафе — русская пехота может многое. Даже в море…
Чуть мористее бежал галеас. Тот самый, который по сути — Балтиморский клипер. Он опасно приближался к пиратам. Но те не спешили его атаковать. Даже стрелять в него. Хотя и он огня не открывал.
Так — маневрировал.
Танцы скорее.
Опасные.
На грани фола, но… танцы.
Галеас то отходил к эскадре. И пираты чуть приближались. То он к ним начинает прижиматься — они сразу же отходили. Ввязаться в бой выглядело очень рисковой забавой. Еще не дай Бог ход потеряешь — и все. Эскадра галеонов просто пройдет мимо и расстреляет в упор. Пираты знали, что на нее поставили шестидюймовые орудия. Да, карронады. Но так и что? Шестидюймовые же. Калибр пугал. И пиратские корабли были не готовы испытывать их действие на себе.
Адмирал же, что командовал всей этой морской процессией со стороны России, напряженно вглядывался в пиратов. И пытался понять — кто и зачем их прислал. Ведь видно же — много. Слишком много для случайности. И слишком мало для того, чтобы совладать с эскадрой. Значит этот кто-то владел не всей полнотой информации и не ведал, что для экспедиции закупали корабли по трем независимым контрактам. Специально чтобы запутать наблюдателей. С разными целями, указанными в бумагах. И все «переиграли» по сути в последний момент. Он и сам еще две недели назад не знал всех подробностей…
Алексей, наконец, добрался до Казани.
Он уже изрядно устать за минувшие дни путешествия от бумажной работы в мерно покачивающейся каюте. Тускло освещенной керосиновыми лампами. Лучше, конечно, нежели свечами. Кардинально лучше. Но глазки все равно уставали и быстро. Яркого электрического света очень не хватало.
И тут берег…
В Казани он в прошлой жизни бывал. Много раз. И сейчас, разглядывая ее с парохода, едва ли мог узнать не то, что город, а даже местность. Казалось, изменилось все. Впрочем, в Москве он испытывал такое же ощущение. Все-таки трудовая деятельность людей если горы и не сворачивает, но ландшафты меняет. Отчасти даже вручную, как говаривал один персонаж фильма «ДМБ».
Царевич смотрел на понтонную переправу. Ее тут уже пару лет как организовали. Но на берегу уже начали накапливать строительные материалы и появились первые работники, которые станут возводить мост. По уже отработанной технологии. Там — под Пермью. А к Перми этот тип мостов отрабатывался на державных дорогах — тех самых макадамах, которые начали строить перед подготовкой к войне со шведами. В общем — лет десять эти мосты мал-мало «вылизывали», построив во множестве и улучшая конструкцию.
Каменный насыпной бык переходил в массивную кирпичную стойку опоры, между которыми пробрасывали деревянные фермы из лиственницы. Поверх которых уже дорога и шла.
Эти фермы то и совершенствовались по сути.
Так или иначе, но в ближайшее время должны были начаться работы по укреплению косы и отсыпке каменных быков. С тем, чтобы в будущем году уже по опорам собрать деревянные фермы. Не самые живучие, да. Но лиственница плохо гниет. А применение дерева позволяло возводить такие мосты быстро и просто.
Когда руки дойдут и появится возможность, деревянные фермы нужно будет заменить на металлические. Но это потом. Сейчас ни Алексей, ни Россия к этому была ни морально, ни технически не готова…
Чугунная дорога уже тянулась от Перми к Казани. И в будущем году должна была достигнуть этого года. Еще через год она должна была «добежать» до Нижнего Новгорода. А еще через год — до Москвы. Соединив таким образом ориентировочно в 1711 году Нижний Тагил и столицу круглогодичным сообщением.
Да — это не Транссиб. Совсем не Транссиб.
Чугунная узкоколейка могла скорее конкурировать с декавилькой. А точнее с ее производной — военно-полевыми железными дорогами, которые с 1870-х годов строились временно для перевозки грузов в военно-полевых условиях.
Тут сказывался и материал — чугун, который не позволял создавать на колесную пару высокую нагрузку. Да и динамические нагрузки переносил плохо из-за чего в плане скоростей такая дорога не могла ничем особым похвастаться. Ну и колея — она была узкой. Отчего и вагоны, и паровозы были небольшими. И перевозилось в целом не очень много грузов. По аналогии с нормальными железными дорогами, особенно XXI века, в котором они творили настоящие чудеса.
Но даже такая ветка открывала возможность проводить составы с сотни тонн груза за от Москвы до Нижнего Тагила часов за сто непосредственного пути. Ориентировочно. Что кардинально повышало не только связанность основной территории России с Уралом, но и с Сибирью. Ведь из Нижнего Тагила открывался речной путь до самого Байкала и китайской торговли у его берегов…
Примирившиеся раскольники под руководством Демидова строили еще одну чугунную дорогу от Москвы в Тулу. С тем, чтобы создать из этого города южный узловой логистический центр. Одна ветка пойдет потом на Иван-озеро и далее на Воронеж, а может и даже Азов. Вторая в сторону Орла и Курска.
Аристократы же строили на свои деньги дорогу от Москвы к Смоленску. У них были свои резоны — они вдохновились недавней войной с Речью Посполитой. И готовили тылы для ее продолжения, рассчитывая поживиться в будущую кампанию, в которой они не сомневались. Дальше эта ветка должна была уйти на Полоцк и далее Ригу. Чтобы ввести Ригу и западную Ливонию в торговый и хозяйственный оборот. Ну и на Пруссию кое-кто в высших эшелонах власти России уже облизывался…
По мнению Алексей, не хватало пока всего нескольких стратегических проектов. Прежде всего на Новгород и далее Павлоград-Выборг. Ну и на Ярославль к Вологде, дабы выйти к верховьям Северной Двины. И тут царевич надеялся на купцов — на их кумпанство. Но те медлили, рядились, считали и не особенно рвались…
Своих же рабочих рук ему остро не хватало. И Алексей ждал как манны небесной первых строителей из Ирана, которые бы несколько лет, в рамках обучения, должны были бы поработать в России на строительстве таких дорог. Тысяч десять или двадцать человек. Во всяком случае шах их обещал. И эта «учеба» могла очень сильно ускорить возведение базовых, фундаментальных веток новых чугунных магистралей, связывающих всю страну в единый узел.
Впрочем, даже без них к концу 1711 года общая протяженность чугунной узкоколейки в России по планам должна достигнуть примерно двух с половиной тысяч километров. То есть, тысячи местных верст в рамках новой СИ. Ну а если они прибудут в достатке и никаких проблем не произойдет — то вдвое больше.
Да — это было мало.
Безгранично мало.
Тем более, что все эти чугунные дороги были узкоколейками в одну нитку пути. Из-за чего особой пропускной способностью не могли обладать. Но даже это должно было просто взорвать экономику России по ожиданиям царевича. Просто за счет введения в нормальный хозяйственный оборот огромных территорий. Оживляя внутреннюю и транзитную торговлю.
И сбавлять темпов строительства ни Алексей, ни Петр не собирались. Царь ведь тоже проникся. Ему, конечно, больше нравились каналы, но сама идея перебрасывать в считанные недели полевую армию из под Новгорода к Азову выглядела настолько привлекательно, что Петр Алексеевич вцепился в эти дороги мертвой хваткой. Как бульдог.
К 1715 году по планам, без учета иранской помощи, чугунные дороги должны были завершить первичный базовый контур.
Главной веткой должен был стать путь от Нижнего Тагила через Пермь, Казань, Нижний Новгород, Владимир, Москву, Смоленск и Полоцк на Ригу. Этакая гранд-параллель, словно нитка, собирающая «бусы» от Сибири до Ливонии.
Кроме того, должны быть запущены еще четыре магистральные ветки. От Москвы через Тулу на Воронеж и далее к Азову, от Тулы на Киев через Орел. От Москвы через Тверь к Новгороду и далее к Павлограду и Выборгу. Ну и от Москвы на Ярославль и Вологду с доводкой ветки до Архангельска.
А к 1720 году общая протяженность путей должна была достигнуть по планам шестидесяти тысяч километров. Примерно. И закрыть такие необычные направления, как Кола. Да-да, царевич считал создание порта на месте Мурманска очень важной задачей. Что было невозможно и бессмысленно без проведения к нему чугунки. Там и торговля, и промысел, в том числе китобойный. Ну и на восток дорога должна была продвинуться хотя бы до Тюмени. Хотя бы…
Планы-ураганы!
Алексей стоял сейчас на пароходе и невидящим взглядом смотрел на водную гладь. По которой, медленно вращая воротом, шел паром. И представлял себе это будущее… В его воображении уже стоял мост. Большой, грандиозный мост через Волгу. И тут — по нему через Казань шли поезда. В клубах дыма. Угольного, разумеется. Не на дровах же паровозы водить?..
— Алексей Петрович, обед готов. — произнесли за спиной, вырывая царевича из грез.
— А? — словно бы очнулся он и за-озирался, пытаясь понять, куда он попал и что случилось.
— Ты просил напомнить, когда будет готов обед. Чтобы не медлить с отплытием…
Алексей отхлебнул глоток кофе и поставил чашечку на стол.
— Неплохо.
— Мы стараемся быть не хуже, чем в столице, — улыбнулся Григорий Дмитриевич Строганов.
— Это славно. Хотя кафе пока только там.
— Исправимся.
— Надо только подумать — для кого оно и зачем. Ну да ладно. А что ты делаешь в Перми? Здесь же у тебя дел никаких нет.
— Как нет? — наигранно улыбнулся визави.
— Ради встречи со мной приехал? Просто засвидетельствовать свое почтение?
— И это тоже, но… главное, конечно, поговорить о севере.
— А что о нем говорить? Север и север. Лед, мороз, медведи белые и снежная пустыня. Ах да! Еще северное сияние.
— Ты, Алексей Петрович, столько сил тратишь на развитие производств всяких в России. Отчего мы, заводчики, в неописуемом восторге. Севера же при этом совсем не касаешься. Почто так? А ведь там богатства великие.
— Только добывать их дорого и сложно.
— Но мы же добываем.
— Потому что выбора нет. На север ведь все везти нужно. И если бы тоже самое можно было бы найти, где-то в теплых и уютных местах, то и смысла во всей этой возне не имелось.
— Если бы… — развел руками Строганов.
— Соли ныне богато в Астрахани и Крыму. И намного дешевле добыча. И погода более уютная. Золото? Так его торгом проще добыть, чем по крупинкам мыть в северных реках. Что еще?
— Предлагаешь мне бросить дела северные? — нахмурился Строганов, явно раздраженный и обескураженный такой отповедью.
— Ну отчего же? — усмехнулся Алексей. — На севере действительно много всего интересного. Однако же менять подход все одно надо. Али думаешь, что по старинке выпаривать солевой раствор также выгодно будет? Сожрут тебя южане. Как есть сожрут. Там ведь куда более богатые солевые растворы. И их не дровами выпаривать можно, а на солнце.
— И как же мне меняться?
— Вот смотри… — начал Алексей. — Мне недавно рудознатцы доложили, что вот тут, недалеко от Перми, есть большое месторождение соли. Глубокое. Если его по старинке разрабатывать толку не будет. Но есть вариант. Шахта называется. В Европе так металл и прочее уже веками добывают. Отчего так нельзя? Сам смотри. Копаешь шахту. Можно уступами или наклоном. Укрепляешь стены. Оборудуешь подъемник, чтобы людей и грузы поднимать-опускать. Придумываешь как туда воздух закачивать свежий. Это несложно. Обычная помпа с приводом от, допустим, ветряка. Про откачку воды тоже подумай — она может все подмочить. И на выходе, когда все это сделаешь, вложившись и умом, и руками, и деньгами, получишь возможность ту соль лопатами добывать. Дешевле, быстрее и больше всякой озерной. Даже из соленых южных воды вроде Сиваша.
— Ну… — протянул Строганов.
— Не хочешь по новому?
— Почему же не хочу? Хочу. Только тут подумать нужно.
— Это правильно. Думать вообще полезно. Без ума ничего толкового не выйдет. Полагаю, что у тебя на старых солеварнях тоже пласты также залегают. И поставив там шахты можно будет соль многократно увеличить в добыче да удешевить. А, кстати, да, чуть не забыл. Про освещение важно помнить. Я бы предложил систему зеркал металлических, потому что, если там, внизу, что-то гореть будет — людям от того дышать труднее будет.
— Это верно, — кивнул Строганов. — Это мне ведомо. А что еще? Разве одними шахтами?
— Отчего же? Вот золото. Старатели его руками моют. Медленно и мало. А погода у вас на севере дурная. Много в воде не постоишь. Холодно.
— Люди как-то справляются.
— Кто здоровьем от природы велик. Остальные мрут как мухи.
— Север вообще к здоровью суров. Слабых не терпит.
— Видел мой пароход?
— Это тот корабль, что приводится в движение колесами?
— Колесами, колесами, — покивал, улыбнувшись царевич. — На нем паровая машина. Она эти колеса и вращает. А можно еще одну поставить, чтобы она специальным устройством грунт со дна черпала. Или от этой отбор мощности сделать. И его промывать поднимаемую породу прямо на корабле этом.
— Так… это… — завис Строганов. — А это как? Я о таком даже не слышал.
— Так это я только что придумал, — соврал царевич. О драге он знал отлично и неплохо себе представлял ее устройство. Ну, в общих чертах. Впрочем, собеседнику об этом знать не следовало. — Только сделать ее будет не так просто. Людей у меня нет толковых. Все заняты. А тебе таких приблуд промывочных несколько штук надо. Работать будет как лед сойдет — в ледяной воде еще. И так до ледостава. За сезон намывать должна как несколько сотен старателей или даже тысяча. Но тут как повезет.
— Звучит сказочно… даже не верится, что это возможно.
— На самом деле это и без паровых машин можно сделать. На конном приводе. И даже на ручном. Выработки будет меньше, но все равно многократно больше, чем руками грунт промывать. Что же до сказки, то шахты то на поверхности лежали. И в той же Польше соль именно так добывают уже давно. Али не знал? Отчего же? Ведь это твое дело. Твоя прибыль и выгода. А ты нос свой всюду не суешь и не пытаешься выведать, где да как это же дело делают. Может кто удумал что интересное?
— Так вроде и наших приемов хватало.
— Вот так всегда… — раздраженно фыркнул Алексей. — Сели на попу ровно и сидят у нас, пока уже поздно не стало. А всякие хитрецы тем временем вперед убегают. Оставляя нас у разбитого корыта. Нельзя так! Понимаешь?
— Всегда же так жили.
— Оттого мы и плетемся в хвосте, — покачал головой Алексей. — На севере ведь можно организовать добычу кита. Там есть острова с большими залежами чуть ли не открыто лежащего угля каменного. Чтобы отапливаться. И масло земляное. И даже алмазы да прочие самоцветы. Там много всего есть. Только по старинке их добывать себе дороже если вообще возможно. Как бы это смешно не звучало, но тоже золото золотым выходит. С торговли хлебом его проще добыть можно, дешевле и больше. И без всяких северов.
— Я понимаю.
— Понимает он… — покачал головой царевич.
— Я действительно тебя понимаю Алексей Петрович. — предельно серьезно произнес Строганов. — Затем к тебе и пришел. Много всяких историй о тебе ходит.
— А что за истории?
— Что ты многое видишь иначе. И понимаешь как тоже самое делать, только с большей отдачей. Не обманули слухи. Даже этот наш разговор — уже польза для меня великая. Если с шахтами все выгорит.
— Только ты сам с ума не сходи. Найми какого знающего человека. Толкового. У тех же ляхов или в Богемии. И о людях заботься, а не как в Европе, чтобы их там грунтом не завалило или они не задохнулись.
— Так и поступлю. Сегодня же письмо отправлю своим людям в Москву, чтобы отправились мне нанимать знатоков и умельцев этого дела.
— Ну и славно, — кивнул Алексей.
После чего они углубились в вопросы развития севера.
Царевич не думал ни о каком Северном морском пути. В период Малого ледникового периода[7] да без мощных ледоколов сама идея о такой магистрали выглядела пустяшной. Раз уж там, в XXI веке, в климатический оптимум да с подходящими техническими средствами его сделать рентабельным никак не могли. Слишком дорого, долго и рисково.
Однако о севере он все же думал.
Ресурсы тратить на него не хотел. Там ведь не было ничего такого, чего бы еще где-то добыть было нельзя. Однако поддерживать энтузиастов дело благое. И многократно дешевле, и спокойнее, чем самому лезть. Свернут себе там шею? Сами хотели. А справятся? Так молодцы. Уважение им и почет.
Вот и сел он рассказывать своему собеседнику свою стратегию развития региона. В основном, конечно, бассейнов Белого, Баренцева и Печорского морей. Кстати, последние два еще своего имени не имели. За Карские ворота соваться он не собирался. Не с текущими его ресурсами. В сущности, там даже не имело смысла возрождать знаменитую Мангозею в устье Оби. После прокладки чугунной дороги от Перми до Нижнего Тагила это просто потеряло всякий резон. Этим путем стало ходить на Обь и быстрее, и проще, и удобнее. И на Енисей…
Алексей видел север как некую кладовку. Склад ценных ресурсов, который было бы неплохо застолбить на будущее. Поэтому проявлять активность требовалось. Но умеренную. И желательно не за счет казны. Хочет Строганов? Вперед! Он будет ждать его с победой…
Русская эскадра с посольством в Тенкодого медленно проходила Гибралтар. Люди уже устали.
Не так-то и просто идти на забитых как бочки с килькой кораблях. Регулярно приходилось где-то останавливаться на отдых. Хотя бы суточный. Сначала в Ирландии, потом в Португалии. Теперь вот пошли дальше — последний рывок — самый сложный. До устья реки Вольты. И хоть в Португалии эскадра простояла несколько дней это не сильно сняло усталость.
Трудно. Тяжело. А тут пираты.
Много.
В этот раз действительно много.
Вывалили из Гибралтара и ринулись на перерез. Галеры разные и всякие легкие парусники вроде шебек. Бодрые. Резвы. Тяжелым, глубоко сидящим галеонам от них было не уйти. Чем пираты и решили воспользоваться.
Казалось, что вышел весь флот Магриба.
Субъективно, конечно. Но у страха глаза велики. Да и действительно много этих скорлупок тут было.
Галеоны, подчиняясь приказу, вывешенного флажками на флагмане, сократили дистанцию. Выстраиваясь в плотную линию. Чтобы на них было сложнее навалиться разом.
Орудия привели в боевую готовность.
И ждали.
Просто ждали, глядя на то, как пираты довольно бодро приближаются к их ним. Низенькие, легкие, подвижные. Но никто не обманывался. Эти лоханки были забиты пиратами, готовыми к абордажу. Вон — прекрасно все просматривалось в зрительные трубы. Так что, если дорвутся, драка окажется очень тяжелая. Это там — на Балтике — обошлось. Не рискнули пираты ввязываться в драку с непредсказуемым итогом. А тут они явно верили в свой успех…
И вот — дистанция.
С галеонов сняли все их голландское вооружение. Все пушечные порты задраили, используя их для вентиляции больше. Артиллерию же разместили на верхней палубе. Немного, но шестидюймовых карронад на специальных противооткатных станках. Уже отработанных.
Ну они и жахнули.
Тяжелой дальней картечью.
Накрывая накатывающие корабли сверху. Поверх их низких бортов. Да так, что у какой-нибудь галеры после продольной «подачи» с одного орудия на палубе оставалась только кровавая каша. Каждая картечина как ядро маленькое — в дюйм. И она пробивала целые просеки в этой толпе. А если туда залетало с двух-трех орудий…
Стреляли такие шестидюймовки очень резво и бодро. Потому что расчетам активно помогали свободные члены экипажа и пассажиры. Подтаскивая выстрелы.
Просто и сурово.
Выстрел.
А у тебя уже два-три готово новых. Уже притащили из порохового погреба. Только заряжай. Что и делали. Усилий же для накатывания практически не требовалось. Поэтому стреляли они практически по готовности. Отчего начали перегреваться. Но… это было уже не так важно.
Пираты все оценили.
Быстро.
Не требовалось великого ума для этого. А в зрительные трубы было отчетливо видно, что становилось с экипажами кораблей, рискнувших приблизиться к русской эскадре. Так что они отвернули.
Да и эскадра не стала уходить.
Русские галеоны заложили вираж и вышли на курс преследования. Дабы наблюдатели на берегу все поняли и не испытывали никаких иллюзий. «Поле боя» оставалось за победителем.
Полчаса.
Пираты ушли восвояси, пользуясь своими существенным преимуществом в скорости. А галеоны вновь развернулись и направились к покачивающимся на волнах «жертвами». Тем кораблям, которым не повезло подставиться под удар.
Здесь уже они действовали вне строя.
Каждый галеон подходил к ближайшему подранку. С высоких бортов из мушкетов расстреливалось всякое сопротивление. После высаживалась призовая команда, собирающая самое ценное. Его было немного, но было.
Далее галеон чуть отходил и стрелял ядром вдоль подранка. Так, чтобы проломить ему борт ниже ватерлинии. Слабый в основном. Ну и пустить ко дну. После чего отправлялся к следующему…
Эскадра вела себя спокойно и домовито. Так, словно она в этих водах хозяйка. Испанцы и французы с берега за всем этим наблюдали молча и грустно. Выводить свои корабли и навязывать бой, как они изначально планировали, никто не решился. Слишком уж подавляющим оказалось огневое превосходство русских. Слишком пугающим. Они ведь не понимали отчего такое лютое действие выстрелов и как так получается, что они идут столь часто?
Да и вообще…
Все пошло не так. И разумнее было сделать вид, что они тут просто загорают. А пираты Магриба? А что пираты Магриба? Они и сами от них страдают…
— Сердце у меня не на месте, — тихо произнесла царица Евдокия Федоровна.
— Отчего же? — вполне серьезно поинтересовалась Миледи.
— Так сынок один поехал…
— Как один? С ним же много людей.
— А женщин близких? Ньёньосс уехала с посольством. Агнесса тут, в Москве осталось. Три другие вообще замуж отдали. Кто при нем?
— Он взрослый мальчик.
— Вот то-то и оно, что взрослый… — покачала головой мать. — Ты разве не заметила, как он к этим двум прикипел? Добрый он, привязчивый. А ну как по пути ему какая попадется?
— Алексей способен себя контролировать.
— В жизни всякое случается, — возразила Евдокия Федоровна. — В конце концов он сын своего отца. А государь у нас иной раз словно одержим юбками. Так и норовит проверить что там у дам находится. Вдруг что-то новенькое?
— Это старая история… — нахмурилась Миледи.
— Да брось, — отмахнулась царица. — Я не про тебя. Мне ведь постоянно докладывают о том, кого и где он завалил. Тошно слушать. Но ума ему хватает не повторять дурость ту, что он с Монсихой учинил. Пока хватает…
— Ты думаешь?
— Я не молодею, — печально произнесла царица. — Да, я родила ему трех сыновей и одну дочку. Один сын, правда, преставился. Но свой долг я выполнила. И красивее от этого не стала…
— Насколько я знаю, Петр Алексеевич свой супружеский долг выполняет.
— По случаю. И все больше со всякими случайными девками. Молодыми. Наливными. Не чета мне. Вот и сынок, боюсь, сорвется. Ты ведь знаешь — ему с этими… хм… горничными, нравилось. Поговаривают, что он только с ними был на самом деле радостным и довольным жизнью. Этого и боюсь. Мне кажется, что он слаб до женского племени. Держится, но слаб. И теперь вкусив разврата…
— Я верю в Алексея Петровича.
— Я тоже верю, но страх берет. Нельзя его было так отпускать. Опасно.
— Да в чем опасность то?
— Мне кажется, что, если бы у нас так к неграм не относились он бы эту свою Ньёньосс в жены взял. Но то — негры. А там — наши бабы. А ну как к какой прикипит? Вон — муженек то мой хотел со мной развестись, в монастырь отправив, а Монсиху себе взять в жены. Мыслишь, что сынок, блажь такую не учинит?
— Он другой.
— Он только делает вид, что другой. Поверь — я его хорошо знаю. Они с отцом во многом похожи. Просто Леша… он, как мне кажется, что-то странное увидел в той церкви. Отчего повзрослел… ну, может даже постарел. Так что все получилось кверху ногами — сын старше отца. Но это ведь ничего не меняет. Да — он держится. Но страсти, страсти в нем кипят какие! Да и девки иной раз бывают такие, что дух захватывает у самых крепких мужчин…
Арина устало вздохнула. И беседа пошла по кругу.
После отъезда Натальи Алексеевны царица потребовалась дежурная подруга, с которой можно было безопасно посудачить. И пусть не сразу, но таковой Миледи и стала.
Поначалу то Евдокия Федоровна чуралась бывшей кормилицы своего сына. Но по мере набора ею политического веса стала сходиться ближе. В конце концов та выглядела такой же одинокой и в общем-то испытывала аналогичный дефицит простого человеческого общения.
Что же до царевича, то определенный резон в словах царицы имелся. Арина и сама опасалась подобного сценария. Прикипит к какой-нибудь случайной девице. Привезет ее. И сделает супругой. С него станется. Или того хуже — заразу какую подцепит. Чай дело не хитрое. Как ее лечить? Поэтому она хоть и пыталась успокоить Евдокию Федоровну, но не сильно. Сама тоже переживала.
И сокрушалась.
Надо было настоять и отправить с ним Агнессу. Хоть какой-то присмотр…
— Давно мы не встречались.
— Да, давненько, — охотно согласился Никита Демидов… он же известный на всю Россию и не только оружейный промышленник.
— Не слышал? Говорят кодекс трудовой царь ввел.
— Так и есть. Ввел.
— А я говорил — веры ему нет!
— Причем тут это?
— Как причем? Обещал нам свою поддержку, а вон оно что вытворяет!
— Ты сам то его читал, кодекс этот?
— А то, как же? Нос свой сует в наши дела! Куда это годится?
— Разве там что дурное написано?
— Это наши дела! И это мы нанимаем людей! Как хотим, так и нанимаем!
— И то верно, — кивнул Демидов. — Но вон — Лопухины доигрались в самостийность. Хорошо получилось?
— Ты про взрыв на пороховой мануфактуре?
— Только то, что родичи жены уберегло Лопухиных от гнева царского. Да и так — привилегию сняли. Теперь не только им, но и еще трем другим родам позволили пороховые заводы держать. По самому последнему слову техники оснащенные. Так что Лопухины рвут и мечут. Хотят построить несколько, чтобы сохранить свое преимущество.
— Блажит царь… ой блажит…
— А ты бы на его месте не блажил?
— Ну взорвалось? И что такого? Все равно войны нет, а запасы добрые. Мануфактура то та очень много пороха доброго выпускала. Спокойно все восстановили бы. Чего этот ирод так терзает Лопухиных?
— За то, что подвели его. Не справились.
— Ой… да брось! В чем не справились то?
— А вот не брошу. Как ставить мануфактуру пороховую им царевич подсказал и лично участвовал в ее создании. Отчего она на голову али даже на две превосходило все, что было ранее. Выдавая добрый порох самой высокой пробы. Что наши знатоки, что иноземцы его нахваливали. И с селитрой он им помог. Вон как все поставил! Словно из воздуха ее берут в великом количестве! И еще много чего. Это все вообще его дело, которое он им доверил. А они подвели Алексея Петровича своей безалаберностью и безответственностью… — произнес Демидов и раздраженно махнул рукой.
— Ладно. Пусть так. Хотя, как по мне, царю бы помочь Лопухиным, а не поедом их есть. Ну да ладно. Его дело. Однако же все равно — не понимаю я этот кодекс. Зачем ввели? Ради чего?
— А затем! Людей нет. Поломки одни. Простои. И прочие неприятности.
— И кодекс это исправляет?
— Конечно! Пусть и не полностью, но исправляет. И да — его ведь не Алексей Петрович писал. Он собрал самых именитых заводчиков и с нами посоветовался. Так что, ругая кодекс поноси и меня. Ибо и я руку к нему приложил.
— ТЫ⁈
— Я. Постаравшись закрепить в нем сложившуюся у меня практику. Мы ее с Алексеем Петровичем уже несколько лет прорабатываем. Он ведь у меня много всего внедряет. Станки, машины паровые и прочие. Ломкое это добро. А чтобы жило подход особый нужен. Вот и вышло, что на мне проверяли сей кодекс. Не только на мне, конечно. Но все же…
— Диво… диво… — покачал головой собеседник. — Почто же ты на иных заводчиков так взъелся?
— Я? На них? С чего ты взял? Вот дурь из головы — да, надобно им выветрить. В остальном — какой мне резон с ними собачиться? Сей кодекс — великое дело. Простые рабочие, перед которыми его зачитали, оказались просто в восторге. Хотя ничего особенного там не было. Почти все и так применялось. Но одно дело — по моей воле, а другое — по государевой. С гарантией. Это им душу очень греет! Для нас же, заводчиков, этот кодекс в четверть, а то и треть повышает выработку за счет уменьшения простоя, брака и поломок. А также новые прием позволяет внедрять.
— Ой как сладко стелешь…
— Не веришь?
— То просто слова. Пока я вижу, что царь обложил заводчиков дополнительными поборами. А ты ему в том помогаешь. Только резона твоего не понимаю. Ускользает он от меня.
— Ускользает? Так я покажу…
И они пошли в цеха.
Демидов решил на словах продемонстрировать то, чего ему удалось внедрить у себя. В том числе благодаря этому кодексу. Наладившему нормальный, упорядоченный и дисциплинированный труд без штурмовщины…
Первый цех был прокатный, в котором делали заготовки для мушкетных стволов. Три пресса, четыре прокатных стана с приводом от паровых машин, да с десяток горнов для нагревания. Здесь кованная болванка пробивалась и раскатывалась в бесшовную трубку.
Потом они перешли во второй цех, где проводили дорнирование этих заготовок. Специальным станком с паровым приводом. Специально для калибровки и выравнивания канала ствола. Потом заготовку обрезали по размеру и делали нарезку под казенный винт. Его тут же вытачивали. Также в этом цеху просверливали затравочное отверстие и производили цементирование внутренней поверхности с последующей закалкой. В результате чего мягкий и вязкий снаружи ствол имел внутри гладкую, твердую поверхность.
Общая производительность этих пары цехов выходила не менее пятисот стволов в сутки. ПЯТИСОТ! Старым методом поковки и за неделю столько не делал. Всем предприятием. В год же, с учетом праздников, отпусков, простоев и брака выпускалось никак не меньше ста тысяч мушкетных стволов. Что находилось за пределами добра и зла в понимании местных жителей. Тем более, что совокупно эти два цеха обслуживало порядка двухсот человек. Плюс ремонтная бригада. Ну и ребята на доставке заготовок, угля и прочего. Совокупно — около трехсот пятидесяти человек. А ведь для выпуска даже двадцати тысяч «стволов» в год ранее приходилось на этом направлении держать несколько тысяч квалифицированных сотрудников. И они высвободились. Сжигая при этом в разы больше угля, если не на порядок…
Часть этих людей Никита планировал направить на еще две такие линии — для карабинов и пистолетов. Кого-то задействовать на других, не менее важных направлениях. Так или иначе, но «выхлоп» от этой механизации и наведения порядка, вкупе с хорошей мотивацией персонала оказался невероятный! Просто сказочный!
— Сто тысяч стволов… — тихо произнес собеседник, придирчиво осматривая готовое изделие.
— А ты думал? — усмехнулся Демидов. — Обязательный выходной уже снизил брак. Отпуск тоже уменьшил. Мы вообще с Алексеем думали о двух выходных — в среду и воскресенье. Чтобы люди на свежую голову трудились.
— И ты их все используешь? — спросил визави, указывая на ствол, словно бы и не слыша слов Демидова.
— Нет, увы, нет. Продаю с небольшой наценкой другим производителям оружия. Им это выгодно. Качество у них славное. Да и свой выпуск не нужен.
— Убедил. — произнес бывший раскольник, отложив мушкетный ствол. — С рабочими понятно. Славно и ладно. Не думал даже. А с крестьянами ведь все не так?
— А чего с ними не так? Алексей Петрович никогда не скрывал что стремился отменить крепость. Ибо вред в ней видел великий. Вот и ввел Юрьев день[8], только шире, поделив крестьян на государственных и поместных. Последних, к слову, почти что и не осталось. С церковных земель всех в государственные переписали. А помещиков постоянно за всякие провинности земли и людей лишают. Али просто так переводят на службу по прибору либо за жалование. Там каждый десятый крестьянин хорошо если остался в крепости. И их количество уменьшается.
— Лукавство сие.
— В чем же?
— Зачем же Юрьев день вводить? Волю дал бы и все. Ведь выходит государственные крестьяне стали личными крепостными царя. Разве нет?
— Так да не так, — покачал головой Демидов. — До посевной и после жатвы — они вольны идти куда пожелают. А коли впряглись, то на сезон извольте потрудиться. Оброк и выкуп для поместных крестьян то еще в налоговом кодексе был точно описан. Тут же уточнили многое иное, а также правила аренды земли, права отхожих и прочее. Даже условия перехода из крестьян в мещане и наоборот.
— Ты знаешь как у поместных дворян от этого кодекса душа болит?
— Ой ли? У них? Их почти всех выгребают на службу под звонкую монету. Чего им там болеть? Ой темнишь.
— Ну хорошо. Не у простых поместных…
— А… ну так аристократия да, здесь в роли заводчиков выступает. Бузу бузит и выгоды своей не видит.
— Ты думаешь? — язвительно усмехнулся собеседник. — Ослепла?
— Ну а как же? Ты видел, как работают новые хозяйства опытные? Вот где сила! Поэтому аристократам выгодно крестьян от земли отвязывать и переводить их на подряд. Ну или в крайнем случае на аренду.
— Скажешь еще… выгодно… ты представляешь, сколько это возни? И управляющие в такой мутной воде воровать будут…
— Так вот пускай и разбираются. А то, как будто, ведя дела по старому не воруют. Не, с таким подходом мы далеко не уйдем. Надо все это болото шевелить. Ибо польза от этого великая!
— Ты так говоришь, будто бы ты, Петр Алексеевич или сын его бессмертные. Не боишься? Люди ведь могут не понять.
— Ты мне такие слова не говори! — рявкнул Демидов.
— Так я же честно. Али думаешь, угрожаю?
— Ты то? А Бог тебя знает. Ведь ты был причастен к тем бедам, что в Туле творились несколько лет назад. До Собора. Может и сейчас что задумал?
— Глупости, — отмахнулся визави. — Царь слишком спешит. Слишком много новшеств. Людей это дико раздражает.
— Так выгода!
— К черту выгоду! Они так не привыкли! Нужны годы, чтобы обвыкнуться. Понимаешь? Годы! А вы лошадей погоняете!
Немного поругались.
Матом.
Грубо.
Даже за бороды друг друга потаскали слегка. Не сильно. Только по клоку и вырвали. Считай даже спора доброго и не вышло. Однако успокоились.
— Знаешь сколько сбор в казну ныне? — устало спросил Демидов.
— Откуда?
— Только с подушной подати четыре с половину мульона! А ведь еще десять лет назад совокупно едва мульон, али полтора набирали. Тут же токмо с подушной. Также, всего, по былому году приход составил девять мульонов восемь сот сорок тысяч. В этом, даст Бог, еще больше выйдет из-за растущей торговлишки.
— Ого! — вполне искренне удивился собеседник.
— При этом крестьяне и мещане вздохнули с облегчением. Ибо налогов с них стали брать куда как меньше.
— Думаешь из-за этого аристократы и дергаются?
— А то, как же? Такие деньги мимо мошны стали уходить. Их же самих на мануфактуры всякие толкают и прочие непривычные дела. Куда более доходные, но там шевелиться надо… шевелиться. А их жирные зады от лавки и не оторвать. Прилипли.
— Не верю, чтобы они это долго смогли выдержать, — покачал головой визави.
— А куда им деваться? Обложил их царевич. Они даже собрания опасаются лишний раз устраивать, чтобы не привлекать его внимание. Он то уже показал, что крови не боится и никакого милосердия от него не дождешься. Чуть что не так — его лейб-кирасиры могут и в нужнике утопить, сославшись на обостренный приступ слабоумия болезного.
— Поверь. Они что-нибудь придумают.
— Поглядим, — пожал плечами Демидов.
— Ты лучше о себе подумай. Если царя и царевича приберут, то и к тебе придут.
— А чего с меня взять? Я оружие делаю. А оно всем всегда надобно.
— Так дело налаженное. Ты тут особо и не нужен.
Демидов промолчал.
— Шучу… шучу… — примирительно поднял руки визави.
— Шуточки у тебя… тем более, что в любой шутке только доля шутки.
— Я слышал, что из Речи Посполитой начали к нас крестьяне убегать. Ничего про то не знаешь? — сменил тему собеседник, видя что Демидов не в том настроении.
— Ничего.
— Врешь ведь.
— А если и вру, то от чистого сердца. — фыркнул раздраженный Демидов.
— Я ж тебя предупреждаю как родного. Подстели соломки. А ты вон — обиды какие-то обижаешься.
— Царевич то воду мутит. — нехотя ответил Никита. — Нам людей остро не хватает для заселения южных земель. Вот он и тянет их откуда может через церковь. И с Речи Посполитой, и с земель османов. Всячески привечая и помогая. Государь им даже обельные грамоты выдает лет на пять, чтобы ничего не платили — только приезжали и селились, да землю пахали или ремеслом каким промышлялись.
— Вот оно что… — покачал головой бывший раскольник.
— Но я тебе этого не говорил. Это не для всяких ушей слова.
— Понимаю…
Русская эскадра с дипломатической миссией достигла устья реки Вольта. И встала там. Сгрузилась на берег и отдыхала.
Тяжело дался переход. Тяжело.
Местные датчане и англичане нарисовались буквально через несколько часов. Вежливые такие. Покладистые.
Еду привезли и прочие припасы. Да расспрашивали — что почем и зачем. Столько тяжелых кораблей, да еще с целым пехотным полком для местных реалий аргумент. Очень весомый аргумент. У них в факториях совокупно людей жило меньше. Даже включая местных.
Про вооружение и выучку речи и не шло.
Таких гостей хочешь не хочешь уважать будешь. Опасаясь спровоцировать. А то еще что перепутают и вместо мосси к ним заглянут на огонек. Да, Россия не воевали ни с Данией, ни с Англией. Но метрополии далеко, а эти прекрасно вооруженные люди — вот. Рядышком. И если что — могут концов не найти их супротивников. Как уже много раз бывало. И в столица жех все проглотят или даже и не заметят. Тем более, что все эти фактории были не государственные, а частные. Мало ли что-то там не срослось?
Больше всего местных англичан с датчанами удивила чернокожая женщина в этой компании. Нет, ну так-то негритянка и негритянка. Что такого? Только вот вела она себя не как рабыня, а как очень уважаемый и оберегаемый человек. С ней даже глава экспедиции обращался крайне обходительно и вежливо, выказывая подчеркнутое уважение.
— Кто она? — тихо спросил один англичанин у члена экспедиции, поймав того в момент отдыха. Голландского морского офицера, сошедшего на берег.
— Ньёньосс?
— А? Кто? Вот эта, черная, — указал англичанин на нее.
— Ее так и зовут. Ньёньосс. Она помощница Миледи, одной из самых опасных женщин России, что ведает вопросами внутренней безопасности. Шпионов всяких ловит и заговорщиков. Ну еще эта негритянка известна как любовница наследница престола и мать одного из его бастардов.
— Любовница⁈ Принца⁈ — ошалело переспросил англичанин, потеряв дар речи.
— Так вся эта экспедиция из-за нее. Родителей навестить хочет. Вон и пехотный полк ей в почетный эскорт выделили. И корабли нашли, а стоили они весьма и весьма недешево. Ценит принц ее. Ой как ценит.
— Но она же негритянка!
— Ну… бывает, — пожал плечами член экспедиции. — У русских свои причуды…
— Сир. — почтительно произнес вошедший Кольбер.
— Новости?
— Да. По нашему делу.
— Все вон! — буркнул Людовик XIV, выгоняя присутствующих.
И минуту спустя они оказались в пустом помещении.
— Удалось?
— Пираты Магриба понесли тяжелое поражение, после чего отступили. И людей, через которых мы им подкинули эту мысль, посулив большие барыши, казнили. Как обманщиков.
— Но… как?
— На кораблях была установлена новая морская артиллерия русских. Очень неприятная и губительная для легких посудин пиратов. Говорят, что там получилась настоящая мясорубка без шансов на успех. Галеоны бы и остальных перебили, если бы те не обратились в бегство.
— Новая артиллерия… и ты, конечно, о ней ничего не знаешь?
— Только то, что она есть и какие-то общие сведения. Это короткие шестидюймовые пушки, скорее даже гаубицы на каких-то хитрых лафетах. Наши морские офицеры только посмеялись над ними, когда я им сообщил и попросил консультации. Дескать, толку от них никакого в морском бою. Оказалось, что они ошибались.
— Список мне предоставь тех, кто тебя консультировал.
— Сир, они не могли знать.
— Не могли. Но им хватило ума поднять на смех то, чего они не знали. Вместо того, чтобы подумать, а лучше проверить. Как будто этот Петр со своим сыном глупости какие делали ранее.
— Балтийские пираты после битвы при Гибралтаре вряд ли нам помогут. А военные корабли выводить на перехват… это война. — сменил тему министр иностранных дел.
— Мы можем их перехватить там — у берегов Африки? Чтобы надежно. Чтобы никто не ушел?
— Нет, сир. Морской бой очень труднопредсказуемое дело. Если нам повезет, и мы сумеем внезапно напасть на них во время стоянки — да, удача может улыбнуться. В море же… — Кольбер покачал головой. — Бой может затянуться, а по темноте они уйдут. Не догонишь. Да и наши моряки в порту по пьяни болтать будут.
— Проклятье!
— Да сир. Дело не вышло.
— Кого еще можно подключить?
— Ищу. Но надежды мало. По хорошему было бы правильно начать с русскими обычную войну. Силами какой-нибудь Генуи. Чтобы русская армия к ним добраться не могла, а корабли наших протеже им пакостили.
— Так действуйте!
— Какой-нибудь Генуи… какой-нибудь… Все очень непросто. Генуя сейчас переживает очень непростые времена. И за войну с русскими они запросили с нас ТАКУЮ сумму, что даже у меня дыхание перехватило. Подобной наглости я еще не встречал.
— Они не хотят воевать?
— Они хотят денег. Финансовое состояние их республики аховое. Как верно подметил принц Алекс они не разваливаются только потому, что их чайки засрали.
— И когда же это он сумел подобное подметить?
— Я состою с ним в переписки. И мы касались вопросов Италии.
— С нашим врагом?
— Формально мы с Россией не воюем и не воевали. Более того, поддерживаем добрые отношения. И даже торгуем. К тому же темы, которые мы поднимаем в переписке полезнее скорее нам, чем им. Я так пытаюсь узнать их позицию по разным вопросам. Чтобы проще было предсказывать поведение столь странных и непривычных людей.
— Ты, я надеюсь, копируешь отправляемые письма?
— Разумеется, сир. По вашему первому требованию я предоставлю их. Они у меня подшиты в полном порядке. Это личная переписка, но, в то же время государственная. Посему я отношусь к ней предельно серьезно.
— Хорошо. Пришлите мне эту подшивку. Я хочу почитать.
— Сегодня же вечером вам ее доставят.
— Что же до пиратов… — Людовик задумался. — Свяжитесь с самыми горячими головами из тех, с Магриба. И сообщите, что за упомянутые галеоны мы хорошо заплатим. Можете даже выдавать аванс.
— Они откажутся.
— Кто-то соблазниться.
— Надо, чтобы соблазнились их лидеры. Мы не сможем их заинтересовать суммой, достаточной для этого. Им наших торговцев грабить проще и спокойнее, чем с этой эскадрой иметь дело.
— Ну англичане ведь как-то грабили испанские эскадры?
— Я свяжусь с ними. — чуть подумав произнес Кольбер. — Возможно они захотят подработать. Но я не уверен. Джеймс ищет союза с Россией против своей сестры. А ей он совсем ни к чему. Русским, кстати, тоже. Это же нападение может спровоцировать его заключение.
— Сделай же уже хоть что-то! Проклятье! Мне иногда кажется, что ты беспомощных маленький ребенок!
— Да, сир. Конечно, сир…
Людовик XIV медленно шел мимо ровных шеренг своих мушкетеров, выстроенных на плацу. И оглядывал их. Новых мушкетеров. Прошедший обновленный курс подготовки под руководством специальной комиссии, составленной из лучших полководцев Франции и военных мыслителей.
Пахло потом и пылью.
Навязчиво. Едко.
Отчего король немного морщился, но не сильно.
Только что эти ребята провели демонстрацию своей выучки строевого боя. Старательно, на самой жаре. По методикам, полученным из России. Включая штыковые приемы для не индивидуального, а коллективного сражения. Сходясь, рота на роту в специальном снаряжении.
Красиво.
Эффектно.
И, как наблюдателям казалось, очень действенно. Во всяком случае такой натиск в боевой обстановке, да еще на не готовую к такому пехоту противника, должен закончиться бойней. Что на практике и случалось, как в недавних битвах со шведами, славных этим самым натиском, так и с русскими.
Но не штыковым боем одним. Эти мушкетеры и залпы давали часто. Ведь они все ж таки мушкетеры, а не, скажем, пикинеры. И перестраивались. В общем, демонстрация получилась на диво хороша. Король прямо впечатлился и немало воспрянул духом.
Одна беда — это покамест был всего лишь один образцово-показательный полк. Всего один. Да, его в дальнейшем планировали использовать для подготовки остальных. Как русские недавно поступали. Но масштабирование выучки пока только предстояло.
К слову сказать Кольбер сумел не только отвести от себя гнев государя, но и в итоге выдать свои промахи за успехи. Правильно все перекрутив и найдя подход к французскому генералитету. Именно он оказался инициатором и создателем той группы, которая и занялась переподготовкой французской пехоты. По новому. Комплексно. Ориентируясь на очень уж результативных «восточных варваров».
Понятное дело — копировали их не точно.
Даже захоти — не смогли бы.
Внутренние документы к французам пока так и не попали. Поэтому приходилось подражать по наблюдаемым аспектам. Начиная с формы. Например, во французской армии стал вводиться тот самый невысокий кивер, который впервые появился в русской армии в этой истории. Вместо шляпы. Какая-никакая, а защита головы…
— Вы думаете это все нам поможет бить австрийцев? — спросил король у Кольбера, что сопровождал его на смотре.
— Должно, сир. Мы постарались повторить все, что делали русские. И даже наши генералы сумели это оценить. Говорят, новая выучка дает пехоты огромные возможности.
— Как-то это все не впечатляет.
— Это покажет в бою. — поспешно возразил маршал.
— В битве при Венеции и это бы не помогло. Я читал австрийский отчет Иосифу. Позор… просто позор. — покачал головой король.
— Ошибки случаются.
— Настолько фатальные? Если бы мы разгромили австрийцев, то война в Речи Посполитой пошла бы совсем иначе.
— Сомневаюсь сир, — возразил Кольбер.
— Сомневаешься в чем?
— Время играло в пользу русских в той войне. Каждый лишний ее день укреплял их позиции. Если бы мы победили в битве при Венеции, то дали бы полякам и османам пустые надежды. А значит их разгром оказался бы более масштабным и страшным.
— Думаешь?
— Иногда поражение бывает выгодно. Мы же не отправили бы свои войска воевать с русскими, не так ли? А их собственных сил явно недоставало для полноценного противостояния. Русские оказались слишком сильны. Куда сильнее наших ожиданий. Османы потерпели два тяжелых поражения на севере и одно на юге, уже от персов, вооруженных русскими. У них также восстали мамлюки. Кстати, также используя русское оружие. Если бы они немедленно не прекратили боевые действия, то совершенно точно потеряли бы весь Левант и, вероятно, восточную часть Анатолии. Как минимум. Балканские же княжества бы тоже восстали и кто знает, что сложилось у них в Европе. Все выглядело для них крайне плачевно.
— Все как-то… не так… Ведь ты говорил мне иное.
— Я опирался на экспертное мнение наших военных. А они просто не обладали всей полнотой информации. Из-за чего ошиблись. Кроме того, мы просто недооценили любознательность и упорство этих восточных варваров. В то время как весь свет смеялся на русским царем, трудящимся на голландской верфи плотником, они учились. Упорно, не обращая внимания на насмешки. У всех. И творчески перерабатывали то, что узнавали. Ничего не изобретая нового. Просто комбинируя и применяя к делу.
— Не выдумывая? Звучит сомнительно. Вы разве не слышали о их паровых машинах?
— Паровые машины выдумали еще в Античности. Принц предельно внимателен к старым книгам и скупает их в огромном количестве. Вот и узнал о изобретениях Герона Александрийского, ныне забытых. Осмыслил. И применил, скрестив с кое-какими другими идеями других людей.
— Герон Александрийский… — покачал головой Людовик. — Отчего же в его трудах не разглядели ничего дельного?
— У варваров есть некоторые преимущества в таких делах. — грустно улыбнулся Кольбер. — Если возвращаться к войне, то они вдумчиво и очень внимательно изучали на то, как воевали в Европе. Помните, как во все столицы приехали их люди, что совали свой нос всюду? Это все было не просто так. Вероятно, именно тогда они обратили внимание на то, шведские рейтары и драгуны сразу бросаются в рукопашную драку, через что достигая устойчивого успеха. Огляделись. И обнаружили в Великом княжестве Литовском старую традицию копейной конницы. Откуда можно брать обученных этому бою людей. А она намного лучше подготовлена для ближнего боя. Не забыв про доспехи, ведь для ближнего боя они жизненно важны. В итоге — огромный успех их улан. Карабинеры же стали осмыслением драгун и рейтар. Спешено драгун никто не применяет практически. Поэтому и смысла в них как таковых нет. Вот они и сделали полноценных конных стрелков, правильно их обучив и вооружив. Которые также себя неплохо проявили. Лучше обычных драгун. Намного лучше.
— Все так просто?
— Да, сир, — кивнул вместо Кольбера маршал Франции. — Мы тщательно изучаем все, что они делали. Ничего нового и оригинального. Они смотрели на практику войны и брали то, что лучше для нее подходило. Не ограничиваясь никакими традициями или модами. Им просто было плевать на то, как и что принято делать. Они выбирали то, как им добиться успеха, игнорируя все остальное. С совершенно варварским цинизмом.
— И с пехотой у них также?
— Конечно! Они же просто довели до ума шведских каролинеров, разгадав их секрет. И дополнив хорошей стрелковой подготовкой, взятой у нас и австрийцев. Огневой бой пехоты очень важен. Но Карл XII показал, что без решительного натиска с белым оружием, все это лишено смысла.
— В битве при Венеции нашу армию разбили именно огненным боем.
— Да. Поэтому им пренебрегать нельзя. Но там для его применения были все условия. — серьезно произнес Камиль д’Отён де Лабом.
— Если бы вы командовали моей армией там, то, как бы поступили?
— Не спешил бы. Если противник, зная о твоем численном превосходстве, собирается дать бой, то, очевидно, имеет какие-то хитрости и заготовки. А значит нужно провести разведку. И, вполне вероятно, атаковал бы австрийцев на самом рассвете, еще по темноте, с тем чтобы наши солдаты вошли с ними в рукопашный бой. Через что нивелировал бы огонь артиллерии противника и воспользовался преимуществом численного превосходства. Либо постарался дождаться дождя, чтобы сойтись штык на штык.
— Задним умом мы все крепки.
— Да, сир. Конечно. Но это же очевидно. Ты знаешь о том, что враг мал числом. Он тоже об этом знает. И он стоит. Почему? При том не имея явных преимуществ. Это либо самоубийственная храбрость, либо какая-то ловушка. Если бы были какие удобные позиции — да. Но нет. Там ровное поле, в котором он соорудил наспех небольшой вал.
— А вал не преимущество?
— Не такое, чтобы компенсировать вдвое превосходящую числом армию.
— Ясно, — кивнул Людовик, задумчиво глянув на Камиля.
Тот, после завершения войны за испанское наследство оставил действительную службу и занялся наукой. Военной наукой. И ныне оказался одним из тех, кто реформировал французскую армию. Его слова выглядели неприятно. Болезненно. В чем-то их смягчали слова Кольбера о том, что поражение было выгодно Франции. Но сам король так не думал. Слишком много поражений.
— Сир, — произнес министр иностранных дел, приглашая его двигаться дальше. К кавалеристам — двум полкам, которые собирались продемонстрировать свою выучку. Тоже образцово-показательные. Чтобы потом отправиться инструкторами в другие.
— А где артиллерия? — поинтересовался Людовик, осмотревшись. — Пехота есть, кавалерия есть, а пушки куда подевались?
— Мы пока не начали реформирование артиллерии, — произнес Камиль.
— Отчего же?
— У нас очень мало сведений по русской артиллерии. Мы просто не понимаем в чем причина ее крайне высокой эффективности. Проведя опыты с 6-фунтовыми пушками мы не смогли добиться даже близко такой же дальности.
— И как скоро у нас появятся все необходимые сведения? — поинтересовался король у Кольбера.
— Мы работаем над этим.
— Сколько времени?
— В этом, может быть в следующем году. Русские не берут иностранных офицеров в артиллерию. И выяснить что-то обычным образом довольно сложно. А их люди не болтают.
— Совсем никто?
— У нас плохо с агентурой в Москве.
— А купить не получится?
— Русские не спешат делиться своими военными секретами. Что-то что на виду мы смогли узнать. Но они последние годы стали в этом плане удивительно скрытными.
— Может быть можно у них эти секреты просто на что-то выменять? — спросил маршал.
— На что? — воскликнул несколько раздраженным тоном Кольбер.
— Это к вам вопрос, — серьезно произнес Людовик. — Вы же поддерживаете переписку с принцем. Вот и спросить прямо. Возможно, русских что-то заинтересует.
— Так принц и является источником этой скрытности. Он и прикладывает усилия, чтобы окружающие знали по меньше о русской артиллерии.
— Спросите, — с нажимом произнес король.
— Конечно спрошу. Только не хочу вас обнадеживать, сир. Он если и согласится, то заломит чрезвычайную цену. Это ведь он превратил свою женитьбу в общеевропейские торги. По самым скромным оценкам в Россию уже занесли где-то монетой, где-то иным свыше десяти миллионов талеров. И торги не окончены. Причем хитрые торги…
— Я в курсе, — отмахнул король…
Алексей ехал верхом вдоль реки в сопровождении небольшого эскорта. Два десятка местных казаков. Рядом по реке Белой медленно выгребал пароход. Чтобы не обогнать и не уйти вперед.
Царевичу завершил осмотр производств в Перми и направился в Уфу, где у него тоже имелись дела. Беспокойный и сложный регион, успех в котором сулил большую тактическую выгоду.
Здесь степь, перемежалась редкими и маленькими перелесками или островками кустарника. Местами у воды шли заросли высокой травы. Но не часто и не так, чтобы целыми полями. Так что видимость в целом была на загляденье.
Эти два десятка казаков не выглядели даже близко значимой защитой. Но кто на него мог тут напасть? Большой отряд можно будет приметить издали. А малый вряд ли обладал бы такой силой, чтобы эти два десятка казаков не могли выиграть ему минуту другую. Чего за глаза бы хватило. Во всяком случае царевичу так казалось, так как думал он в парадигме того, что знал о местных.
Да и корабль рядом. Вон — метрах в пятидесяти от берега идет. К воде сойди и уже под прикрытием мушкетов окажешься. Тем более, что он в любой момент мог причалить к берегу и выпустить вооруженную до зубов «зондер-команду». Царевич бы не морочился с казаками и ехал в окружении лейб-кирасир, как он обычно и делал. Но в путешествие он отправился на относительно небольшом корабле, не прихватив их крепких лошадей. А у местных лошадки были степные, мелкие которые не могли потянуть бойцов в очень внушительных доспехах. Ножки разъезжались. Вот казаками и пришлось ограничиться. Да и чего тут боятся? До Уфы уже рукой подать. Откуда тут злоумышленники?..
Что-то свистнуло.
Еще.
Еще.
Алексей даже толком не понял, что происходит.
Огляделся и ахнул — в казаков его эскорта летели стрелы. И многие из них уже достигли своих целей. Вон — люди или с коней падали, или хватались за свои раны, припадая к животным, а то и заваливаясь неестественным образом.
Кто-то бросился в атаку, пытаясь взять в белое оружие нападающих. Но тщетно. Тех оказалось слишком много.
Алексей и несколько человек вокруг него ринулись к берегу.
В царевича не стреляли.
Было видно — хотят захватить.
Поэтому он попытался добраться как можно скорее до берега. Прыгнуть в воду и плыть к пароходу, где хватало вооруженных людей. И на котором не так-то просто было его достать.
Но тут словно чертики из табакерки, из прибрежных зарослей выступили какие-то воины. На вид степные. Только царевич в них не сильно разбирался и распознать принадлежность не мог.
Свистнули стрелы.
И спутники Алексея, помогающие ему прорваться к берегу, полетели на землю. Они явно нападающим не требовались.
Царевич достал клинок.
Расчет был прост. Если он им нужен живым, значит стрелять в него не станут. Равно как и бить сильно. Скорее попытаются скрутить. Значит ему нужно было, действуя отчаянно, рваться вперед. К воде. В которой виделось его спасение.
Он покрепче перехватил свою тяжелую и очень опасную на вид валонку. Насупился. И ударив коня шпора попытался резко ускориться, пробиваясь на своем жеребце сквозь неприятеля.
Но в этот момент откуда-то сзади прилетела чушка и ударила его по спине. То ли полено, то ли еще что. Однако он не удержался на коне, который встал на дыбы. И вылетел из седла.
Несколько секунд и на него уже навалились, начав вязать.
Было видно — пароход повернул к берегу.
Стали раздаваться грозные крики. И даже отдельные выстрелы.
Еще несколько минут и на берег высадится до зубов вооруженный десант. Но этого времени у них не было. Наспех связанного Алексея положили на коня. Как тюк. И в темпе стали отходить. Уводя заодно и коней казаков. Чтобы люди царевича ими не воспользовались…
Петр пил.
Недавно прошел симпозиум. В обычной для царя форме. Вот он и перебрал по своей дурной привычке. На утро решил подлечиться. Увлекся. И вот уже который день пытался прийти в себя, уделяя излишнее внимание врачеванию по схеме «клин клином». Получалось не очень…
— Государь! — воскликнул вошедший Ромодановский.
— Что? Добыли доброго рассолу?
— Беда государь!
— Что? Не нашли?
— Чума!
— ЧТО⁈ — аж лицом спал царь.
— Только что пришли сведения, что в Крыму началась чума.
— Только в Крыму? — резко протрезвев, спросил Петр Алексеевич.
— Пока мы ведаем только о нем. В Кафе, говорят, началось. Корабль привез, как обычно и бывает.
— И его не выдержали в карантине?
— Так Кафа не наш город. Он ныне хану подчиняется, а то не захотел мешать торговле.
— Проклятье!
— Я уже распорядился отправить гонцов, чтобы карантинные кордоны поставить.
— Чума не должна дойти до Москвы! — воскликнул Петр. — Ставь кордоны в три слоя. Мы не знаем как далеко чума из Крыма забралась. Первый южнее Тулы ставь. Сам гонец где?
— Мы его поселили отдельно. Лекарь уже осмотрел. Он чист.
— Точно?
— За время, что он добился из Крыма, точно бы проявилась пакость эта.
— Сам он откуда?
— Из Азова. Служивый. Они как узнали — сразу несколько человек послали.
— А отчего доехал только один?
— Не могу знать, — пожал плечами Ромодановский. — Быть может еще доедут. Но места там дикие — могло что-то случиться.
— Ладно… Действую! Южнее Тулы первый кордон ставь!
— В Киеве, насколько мне ведомо, ныне строители находятся. Те, что собраны православными иерархами на юге. Для церквей. Дальше дойти просто не успели.
— Пусть там и сидят.
— А если помрут?
— А если заразу принесут? И вообще — на въезде в Москву тоже кордоны поставь. Пусть проверяют всех, кто въезжает. С южных земель.
— Стройка ведь встанет. Да и как провиант в город завозить? Довольно и южнее Тулы.
Царь тяжело вздохнул и нехотя согласился.
Чума — страшное дело.
Она могла выкосить половину державы, если прорвется к густонаселенным землям. Или даже больше…
Ромодановский ушел, а сам царь начал рыться в бумагах, которые присылал ему сын. Пытаясь припомнить все, что тот рассказывал о медицине, эпидемиях и санитарии. Обычно он от всего этого отмахивался. Особой нужды ведь не имелось. Оно ведь как — пока жареный петух в известное место не клюнет до подобных дел и интереса нету.
И вот — клюнул.
Больно клюнул.
На Петре лица не было от испуга. А в голове от алкоголя все проветрилось. Считай, что и не пил.
Часа не прошло, как он начал выдавал приказы и указания. Касающиеся, в первую очередь расширения медицинского училища. С перспективой через год открыть еще несколько. Чтобы в итоге обеспечить страну так сказать «медицинской армией» как и предлагал сын. Для того, чтобы, среди прочего, осуществлять грамотно санитарные мероприятия и бороться с эпидемиями.
Ну и начал «на коленке» пытаться создать медицинский институт из имевшихся в Москве медиков. И строчить письма, дабы привлечь в это заведение мировых светил из Европы. Сына рядом не было с его вечным скепсисом, раз за разом сбивавшим ореол избранности с европейских врачевателей. Поэтому царь и ринулся это делать.
Впрочем, не только это.
Того же Голицына он вытащил уже к вечеру «на ковер» и стал расспрашивать о том, есть ли у персов достойные лекари и как они с подобными заразами борются. Петр Алексеевич откровенно мандражировал и готов был пойти буквально на все, чтобы только не допустить прорыв чумы в центральные земли.
Страшное дело.
Он сам не застал крайнюю эпидемию чумы 1654–1655 годов. Но был о ней наслышан. Равно как и последствиях. В той же Москве вымерло больше половины населения. Опустела она. Обезлюдела. И долго еще восстановиться не могла.
И очевидцы, с которыми царь разговаривал по юности, рассказывали о той беде с нескрываемым ужасом. Настолько искренним, что Петр Алексеевич и сам проникся. Хотя, быть может, это просто так проявился запой. Нервы расшалились…
Русское посольство, отдохнув на Золотом берегу, вблизи датских и английских факторий, двинулось вверх по реке Вольта. Собрав из заготовок, привезенных с собой типовые баркасы.
Да-да, те самые, которые серийно выпускались в Новгороде. И уже так славно отличившиеся во время морских операций в дельте Невы и у Кафы.
Теперь же, выпускаемые из лиственницы простые по практичные и долговечные баркасы распространялись широко. И на севере России, и в Волго-Камском бассейне, и даже в Сибирь стали поступать. Идя не только и не столько на военные цели, сколько для гражданского применения. В конце концов осадка у них ничтожная, грузоподъемность вполне приемлемая, да и особенность конструкции такова, что они без проблем могли пристать к неподготовленному берегу для погрузки-выгрузки. Поэтому их и стали широко применять для малых грузовых и пассажирских перевозок. Даже конные варианты делали. Это когда парочка лошадей заводилась на специальную такую «беговую дорожку». И двигаясь по ней, приводило в движение некий движитель. Обычно одно кормовое гребное колесо или два боковых.
Сюда, кстати, в Африку, тоже не простые баркасы доставили.
Рассказы Ньёньосс не позволяли однозначно понять какова ширина Вольты в верховьях. И можно ли там идти на веслах или под парусом. А вот заднее гребное колесо — это выход. Оно ведь укладывалось в габариты силуэта судна, не выступая за него ни с боков, ни вниз. А значит там, где баркас был в состоянии протиснуться, подобный движитель мог вполне продуктивно работать.
Лошадей с собой вести не стали. И так места нет. А найти на месте авантюра. Кто знает, удастся ли? Да и их еще приучать. Поэтому поступили весьма занятно, опираясь на то, что в экспедиции много людей участвует.
Внутри баркаса поставили упоры, на которые положили оси. Само собой с бронзовыми втулками. В оси воткнули лопатки. А над ними — поручни.
Личный состав вставал на эти оси. И по команде наступал на лопатку. Ось вращалась. Ребята перешагивали на следующую. Что поддерживало вращение. Крутящий момент же от трех осей передавался с помощью толстого, хорошо просмоленного каната на гребное колесо. На канате были закреплены «бусинки», которые и входили в зацепление с простейшими деревянными шестеренками.
Грубовато.
Простовато.
Но отремонтировать можно прямо в пути подручными средствами. А, учитывая крошечную нагрузку, вполне живучий вариант. Главное же — что можно было поддерживать весьма неплохой темп хода, используя не только самые сильные мышцы людей, но и гравитацию. То есть, массу тела «гребцов» этих «вело-баркасов».
Дополнительно имелся парус. Стандартный. Впрочем, он использовался ограниченно в силу достаточно сложной навигации. В основном шли на колесе, меняясь на нем каждый час. Сначала вверх по реке Вольте, потом через одноименное озеро, где только парус и пригодился, а потом уже начали подниматься вверх по Белой Вольте — одному из притоков. Куда более мелкому, что объединенная река у побережья.
Местное население относилось к гостям настороженно.
С какой-то явной агрессией не лезло. Хватало ума. Но и какого-то торга особого не затевали. Скорее морозились, впрочем, без фанатизма. Если со стороны гостей проявлялась некоторая настойчивость им уступали и продавали припасы.
Алексей специально настаивал на том, чтобы не грабили. Поэтому приходилось расплачиваться. Впрочем, цены здесь были крайне скромными и сколь-либо значимых расходов экспедиция не несла.
— Не нравится мне это, — тихо произнес полковник, обводя взглядом пустой берег, хотя было видно — место проходное и популярное. Да и ближайшая деревня не подавала признаков жизни, словно оттуда все ушли.
— Это плохо… очень плохо, — согласилась Ньёньосс.
— Может не будем приставать? Люди не очень устали и спокойно выдержат всю ночь в баркасах. Тем более, что ход мы сбавим. А те, кто не на колесе, смогут поспать. Неудобно, но терпимо.
— Две-три такие ночи, и мы будем вынуждены отдыхать. Но уже истощенные. Может они этого добиваются? Или ты думаешь, что за нами внимательно не следят?
— И что ты предлагаешь?
— Продемонстрировать беспечность. Но самим ждать гостей.
— Я согласен, — кивнул посол, вмешиваясь в этот разговор. — Эти ашанти должны себя проявить…
Сказано — сделано.
Пристали к правому берегу реки, демонстративно подставляясь под нападение. В то время как ранее держали левого. Даже на озере.
Расположились.
Зажгли костры.
Имитировали пьянку. Шумно, но осторожно. Настолько, что ни в ком к ее завершению более стакана вина и не было. Ибо в процессе подготовке, еще днем, когда шли на баркасах, специально разбавили сильно алкоголь, залив его в старые, пустые бутылки.
Постарались на славу.
А потом костры потухли. Во всяком случае — перешли в состояние тлеющих углей, так как дрова в них перестали подбрасывать. Свет выключили. И началась вторая часть Марлезонского балета. Солдаты тихонько облачались в доспехи, хотя перед этим, в виду костров, демонстративно их снимали. После чего накидывали поверх какие-то тряпки для маскировки, и ложились спать…
Под утро все и случилось.
Несмотря на устроенное шоу, неприятель вел себя предельно осторожно. Все-таки европейская экспедиция. И ашанти уже сталкивались с солдатами англичан да голландцев. Очень неприятными. А тут их вон сколько. Так или иначе, но только ближе к знаменитому «собачьему часу» неприятель стал приближаться к лагерю.
Их заметили.
Часовые то не спали и в эту ночь, хорошо освещенную луной, непонятное движение можно было достаточно легко заметить.
Началось нервное ожидание и тихое, скрытное пробуждение бойцов, которые оставались лежать на своих местах, имитируя сон. Понял что-то неприятель или нет — не ясно. Но только где-то через пять минут он начал атаку.
Впрочем, у баркасов его уже ждали.
Пехота, облаченная в доспехи, вскочила с мушкетами наперевес. И сразу же открыла огонь. Картечью. Видимость была отвратительная, а враг атаковал практически голышом. Поэтому и ее за глаза хватало, чтобы вывести его из строя.
Часть солдат заняли позицию на баркасах и стреляло поверх голов своих товарищей. Другие разместились перед плавсредствами и готовились принимать врага на штыки в плотном строю. Но пока те не подошли, а потому ребята также стреляли, формируя еще один ярус стрелков. Только не так интенсивно. Осторожно. Чтобы не прозевать навал в рукопашную…
Федерация Ашанти славилась тем, что могла выставить большую массу стрелков из лука. Тысячи и тысяч человек. В отдельных случаях — десятки тысяч. У них имелись и стрелки из огнестрельного оружия. Но очень мало. И они входили в элиту, а потому размещались при столице, выступая только с их лидером. Так что, к счастью, их тут не было и быть не могло. Далеко. Просто бы не успели, даже пожелай.
Массовое ополчение местных жителей.
Предельно бедное, но крайне многочисленное.
Других войск у Ашанти считай, что и не было. Ну, разве что самая элита, окружающая их правителя. Но какой-то значимой роли они не играла. В сущности, у них все сводилось к толпам лучников, которые при нужде могли атаковать с коротким легким копьем. Впрочем, не сильно рвались. Их сила заключалась в стрелах и возможности ими натурально засыпать.
Русские солдаты давали залп за залпом.
Туда.
«В ту степь».
По направлению вероятного расположения противника. Не целясь. Просто выводя мушкеты в горизонт. И отправляя целые тучи картечи. Мелкой и довольно легкой. Но она доставала неприятеля, судя по волнам криков, которыми отзывался каждый такой залп.
Такие картечные попадания не убивали как правило. Однако воевать даже после одной залетевшей в тело картечины становилось очень сложно. И главное — кровь уходила. Отчего воины слабели буквально на глазах. В условиях же местной санитарии и медицины изрядная часть этих раненых оказывалась обречена на достаточно неприятную смерть через несколько дней.
Обратно летели стрелы. Но с крайне низкой результативностью.
Весь полк был «упакован» в облегченный трехчетвертной доспех, специально сделанный для этой экспедиции. Из тонкого металла, чтобы только стрелы да копья местные держал. Отчего довольно легкий.
Из-за этого самого доспеха лишь единичные стрелы могли нанести русским солдатам хоть какой-то ущерб. Перед ногами у тех располагались «случайно» навалены тюки. У тех, что стояли на берегу, а на баркасах бойцы прикрывали нижнюю часть бортами посудин. Так что ноги не задеть. А головы они держали чуть наклоненными вперед, чтобы большие козырьки бургиньотов прикрывали лицо от стрел. Так что только кисти рук можно было поразить, да чудом угодить под козырек. Все-таки какой-то просвет там имелся. Ну и под некоторыми углами «гостинцы» могли залететь куда-нибудь под мышку.
Так что весь пехотный строй во фронт выглядел едва ли не монолитной стеной. А стрелы ашанти отскакивали от них, словно горох от стены. Тем более, что местные применяли отнюдь не английский warbow, а достаточно скромные луки…
Через минут десять боя стрелы прекратили лететь. И полк ответно остановил стрельбу. Выпустив к тому времени практически весь боезапас. А ведь кроме обычного, стандартного подсумка, каждый солдат получил еще и нагрудную «коробочку» на дополнительные двадцать выстрелов…
— Отошли? — тихо спросил полковник у Ньёньосс, которая в местных делах разбиралась прекрасно.
— Нет, — покачала она головой. — Ты их разве не слышишь?
— А это не стоны раненых?
— Не только. Да и вон, вон — погляди. Видишь там словно волна над травой? Это воины. Только они вновь стрелять не решаются.
— Надо раздать еще патроны.
— Надо, — кивнула Ньёньосс. — Хотя если они решаться на новую атаку, точно стрелять не станут. С копьями пойдут.
— А они решаться?
— Мы не знаем, сколько их. Если много, то решатся.
— Мы ведь не идем по их владениям. Отчего они нападают?
— Мы идем к их врагам. Этого достаточно…
Через полчаса произошло то, чего женщина и боялась. Воины ашанти пошли в ближний бой. Но… Это была не их сильная сторона. Тем более, что ничего противопоставить плотному строю солдат в доспехах они не могли. Так что атака эта выглядела словно бы какой бедолага решил присесть голым задом на ежа. Или скорее даже дикобраза.
Мушкеты со штыками работали словно швейные иглы.
Вжик-вжик. Вжик-вжик. Роняя наседающих неприятелей.
А поверх стреляли из мушкетов бойцы, расположившиеся в баркасах. Даже кое-какие ручные гранаты полетели, создавая дополнительную суматоху и ломая боевой дух нападающих. Однако же, несмотря на это, натиск получился достаточно сильным. И русским солдатам пришлось шагов на десять отойти назад. Прижавшись, по сути, к баркасам — войдя местами в воду по колено.
Но и все на этом.
На большее войска, собранного местной администрацией ашанти, не хватило. Оно, даже несмотря на ночь, дрогнуло. Слишком велики оказались потери…
Утром же пришлось срочно уходить победителям.
Начиналась лютая жара и валяющиеся навалом трупы ничего хорошего не предвещали. Солдаты приняли утреннюю порцию хинина. Позавтракали. Быстро загрузились, обмыв запачканные тюки водой. И отвалили от берега.
Да, бой был выигран. Однако оставаться на поле боя они не могли… вот такой вот неприятный курьез…
О хинине и о том, как он решал проблемы той же малярии, Алексей прекрасно знал. О нем там, в XXI веке не знал только человек совсем без исторического кругозора. Хотя бы понаслышке. Да и сами местные европейцы тоже о нем ведали, только не придавали значения. Мало ли? Красная вода какая-то лечившая лихорадку… Варварское же, дикое средство. Отчего его и игнорировали. А от Леша так не поступал. Поэтому вместе с каучуком из Южной Америки ему везли и кору дерева кина-кина. Что было одним из важных компонентов подготовки этой экспедиции. Ведь иначе полк мог просто не дойти до мосси из-за местной, крайне нездоровой для белых людей обстановки…
Алексей спокойно и степенно зашел в большую юрту. Пройдя на указанное ему почетное место.
Не связанный.
Свободный. Насколько, конечно, вообще можно быть свободным в гостях…
Позавчера утром на отряд его похитителей произошло нападение. Уже других степняков.
Быстро налетели.
Засвистели стрелы.
Однако боя не получилось. Похитители быстро сориентировались и, бросив царевича, дали ходу. Хуже того — никогда даже и не убило. Вроде кого-то ранило, но это не точно. Что сильно напрягло Алексея. Крайне сильно. Слишком уже ситуация походило на инсценировку.
Подъехали бойцы.
Освободили царевича, прославляя волю Всевышнего, благодаря, которому они успели. А потом повезли на встречу к башкирским старейшинам, к которым тот так и так ехал…
Пока ехал — думал.
Вся эта история выглядела странно и дурно. Что первое нападение, что спасение… Да, сам он расслабился. Да, почти ничего не знал про степь и ее манеру ведения дел. Да, недооценил незнакомую культуру военного дела. Но… слишком много этих самых «но».
Зашел значит Алексей в юрту.
Сел.
Поздоровался.
Поблагодарил за спасение. Вежливо. В конце концов, даже такое спасение — это спасение. А потом спросил:
— Вы знаете кто меня похитил?
— Пришлые. С юга.
— И откуда они тут?
— На торг пришли в город. Караван с охраной. Это люди, которые караван сопровождали. Часть их.
— А откуда пришлые знали, что я приеду?
— Так из Перми гонец пришел. Весь город знал. Все что можно чистилось, красилось и прихорашивалось.
— Какой гонец? — удивился царевич, который никого не отправлял.
— Да почем нам знать? Прибыл. Сообщил. И обратно ушел.
— И дорогу тоже все знали?
— А как же? Гонец сказал — речным путем пойдешь. А он у нас тут один, ежели от Перми.
— Но на меня напали на берегу.
— Так что в том хитрого? — лукаво улыбнулся один из старейшин. — Вели твой корабль видимо несколько дней. Ждали подходящего момента для нападения. Обычно ведь пристают к берегу на ночлег и отдых. Или просто чтобы ноги размять. Вот тогда и нападают. А тут ты зачем-то казаков взял местных и по берегу сам пошел. Упростил им дело.
— Упростил… — медленно повторил царевич.
— Чего на корабле то не сидел? — спросил другой. — Могло и обойтись. Мы видели какая там у тебя охрана. Кстати, а чего ее не взял в верховые?
— Доспехи тяжелые. А лошадей нормальных у местных казаков не было. Доходяги. Пришлось бы тащить целый табун и постоянно пересаживаться. Да и откуда мне знать, что на землях верных подданных моего отца кто-то решится напасть на меня столь дерзким манером? Да еще таким количеством. Ведь натурально банда. Мне ведь твердили, что вы свои земли крепко держите.
— Крепко держим, — кивнул один из старейшин. — Но всякое случается.
— Всякое. Да. Меня могли и убить. Как бы вы потом объяснялись с отцом?
— Всевышний отвел.
— Отвел… — вновь медленно повторил царевич, покачав головой. — Что-то прости господи неправильное во всем этом. Ну да ладно.
Дальше они перешли к делу.
Собственно старейшины башкир «поставили старую пластинку» и стали жаловаться на притеснения и обиды, что творили им царские люди. А они, верные подданные Петра Алексеевича… самые преданные…
— Настолько преданные, что у вас под боком напали на его наследника?
— Это случайность! Да и мы тебя сразу же отбили!
— То, что вы меня отбили — вот где случайность. Откуда и узнали?
— В степи немного тайн. — возразил первый старейшина.
— Велика степь, а все видно. — добавил второй старейшина.
— Вот как? Занятно. Значит то, что эти пришлые затеяли, вы не приметили. А как они пакость учинили и людей, мне служащих, побили, сразу все прознали? Очень интересно. Очень. Впрочем, давайте вернемся к притеснениям. Какие со стороны царевых людей нарушения вы уже назвали. Их нужно проверять, но, допустим все так и есть. Люди слабы, и я легко поверю, что, дорвавшись, творят пакости. Как говорится — до царя далеко, до Бога высоко. Однако же нарушения идут не только с их стороны. Вы тоже нарушаете.
— Мы?
— В принципе у царя к вам есть два вопроса. Первый заключается в том, что договор с Иоанном Васильевичем заключали одни племена. А теми привилегиями кто пользуется? Разве только они? Вон вас ныне сколько. И все — на особом положении[9]. Разве же это правильно?
— Но царь никогда нам в том не пенял.
— А вы и рады пользоваться его добротой и человеколюбием! Отчего все больше владений под вашу руку уходит. Вон — уже с калмыками сомкнулись землями и бузу бузите. Поговаривают, что как бы вы войной друг на друга не пошли. А начиналось же совсем с других земель и иных племен. Через что вы грубо нарушали заключенный договор.
Его собеседники промолчали.
Большая часть присутствующих старейшин как раз и относилась к тем самым племенам, которые самостийно присоседились. Приписались в башкиры. Многие из них имели на то этнические основания, но не все. Далеко не все. Да и основания основаниями, а договор все же не с ними заключался. На что им прямо и указали.
— Второй вопрос заключается в восстаниях. Вы поднимали два больших восстания. Очень, очень странных. Первое как произошло? В то самое время, когда Россия вела тяжелую войну на западе с ляхами да литвинами. Очень вовремя, не находите? Ни до, ни после царские люди вас особливо не притесняли, а тут… прям так стали притеснять, что терпеть нет никакой мочи? И челобитную не пошлешь и с жалобой не поедешь, не так ли? Только за оружие хвататься и остается. Беда-беда. А второе? Так опять война шла, притом вновь непростая. В этот раз с османами. Совпадение? Не находите, что оно очень подозрительное? Самые верные и преданные подданные русского царя дважды били ему в спину в момент трудностей великих. Как-то не стыкуются поступки со словами.
— Это просто совпадение! — поспешно воскликнул кто-то, а остальные поддакнули.
— Два подряд? — улыбнулся царевич, когда они утихли. — А вот в Москве думают, что вам кто-то заносил денег и помогал восстать. И то не восстания были, вызванные порухой прав, а обычная измена. И чем дальше, тем более громче звучат эти голоса. Ведь в иные годы вы как-то мирились с теми притеснениями, о которых говорили мне тут. Тем более, что многие из них проводились не без участия местной знати. И царевы люди без вашей же поддержки всего этого и не сделали бы. Не так ли?
Помолчали.
Недовольно.
Очень недовольно. Но промолчали. Переглядываясь.
— Как вы видите — на лицо вопрос с доверием друг другу. Ради этого я и ехал к вам. Старый договор, в сущности, уже давно потерял всякий смысл. И нам нужно подписал новый.
— И какой он будет?
— А вот это давайте обсуждать. Но сразу скажу — терпение Москвы не бесконечно. И мы устали от «странных совпадений». Вы либо верные подданные царя, либо нам нужно вводить войска и наводить порядок своими силами. Тем более, что вы совсем мышей не ловите и у вас под боком на наследника какие-то пришлые нападают…
Договор, разумеется, он использовал как повод для другой темы, которая упиралась в разработанную им обширную экономическую программу развития региона. В частности, внедрение новых пород коз, овец и даже альпак для масштабного производства качественной шерсти. Являясь отличным решением для развития восточной части башкирских владений. Ну и на земледелие налегал, рассказывая о том, что новые сельскохозяйственные предприятия позволяют с малого количества рабочих рук получать высокую урожайность. Что отлично подходило для западных земель башкир. А также вопросы транспорта, логистики и прочего…
То есть, разговор, в сущности, был о деньгах.
Об очередных «Новых Васюках», которые царевич довольно лихо уже наловчился рисовать. Опыт сказывался. В конце концов убеждать московских аристократов было не в пример сложнее. Местные же, не испорченные «сказками про белого бычка» уже через пару часов размякли в должной степени, чтобы новый договор оказался куда более удобным для интеграции башкир в состав России.
Собственно Алексей быстрее бы справился. Но пару раз обжигался, выходя на тему — кто и зачем его похищал. Очень уж интересно было. Эти явно или знали, или догадывались, но говорить не спешили. Отчего приходилось начинать их агитировать если не заново, то с новой силой, теряя расположение и настрой.
Впрочем, он не врал.
И не обманывал.
И даже не лукавил.
Просто правильно подбирал слова. Ему действительно требовался много качественной шерсти. Да и большое производство еды в этих краях позволяло решить много уральских и сибирских вопросов с меньшим плечом логистики. И очень желательно это провернуть было своими силами. Чтобы сами справились, а он лишь подсказал да поддержал семенами там, инвентарем и прочим по мелочи…
— Что с кордонами? — устало спросил Петр Алексеевич у вошедшего Ромодановского.
— Все в порядке. Стоят. Да люди и сами не бегают. В Крыму тоже их выставили. Уже сами. Даже вперед хана. Отгородили Кафу.
— Думаешь обойдется?
— Бог даст пронесет лихоманку мимо, — перекрестился Федор Юрьевич.
— Славно… славно…
— Но…
— Что⁈ — напрягся царь.
— У людей, что дорогу на Смоленск чугунную строят, тиф начался. В двух днях пути от Москвы.
— ЧТО⁈ — рявкнул Петр Алексеевич, вскакивая.
— Их свои же приказчики кордонами обложили. Да и я уже распоряжения отдал.
— Твою же… Боже! За что?
— Да дурьи головы! — махнул рукой Ромодановский. — Это с подачи Ляксея мы о людишках печемся, что на стройках трудятся. А эти, обормоты, развели там голод и грязь. Вот тиф и появился. Он всегда в таких местах заводится. Любит он подобное.
— Твари… — процедил царь.
— Как есть твари, — согласился Федор Юрьевич. — Так уже несут убытки. Всевышний уже начал их наказывать.
— А работников? Их-то в чем вина? В том, что у этих бестолочей вместо головы жопа? У нас и так острая нехватка работников, а эти… — начал говорить Петр Алексеевич и в этот момент от излишнего волнения у него начался припадок. Эпилепсия. Каковой он страдал.
Сразу вокруг все пришло в движение.
Сразу люди засуетились.
Да и Федор Юрьевич никуда не ушел. Он рядышком сел да стал про корабли рассказывать. И только лишь хорошее. Например, о том, что первый большой четырехмачтовый корабль, натурально клиппер, построенный на московской верфи, достиг Павлограда.
Порожняком.
Без мачт и прочего.
На буксире.
Но его протащили. И теперь под Павлоградом оснащают к полноценным испытаниям на Балтике.
Рассказывал о том, его как тащили. Про Вышневолоцкий путь и каскад плотин да небольших водохранилищ, сиречь больших прудов. Про то, что местами клиппер проводили на понтонах, а местами волоками тащили. И что еще, даст Бог, два-три года, и можно будет проводить там подобные корабли спокойно. Без особых выкрутасов.
Про то, что в Москве на верфи, строится уже разом четыре новых галеаса. Однотипных с тем, что уже бороздил просторы Балтики. И на новый год готовятся заложить новый большой четырехмачтовый корабль закладывать. Или даже два — тут как пойдет и успеют ли все подготовить. Ну и испытания нужно посмотреть, что покажут.
Петр Алексеевич же слушал все это, слушал и ему легчало. Все-таки любил он море и корабли. И благостные новости о них душу его согревали. Под сказки эти он и задремал, когда его окончательно отпустило…
— Что делать то, Федор Юрьевич? — тихо спросил один из аристократов, что были виновны во вспышке тифа на строительстве Смоленской дороге, когда князь-кесарь вышел от царя. — Он ведь как в себя придет и нам несдобровать.
— Головы вам оторвет и поделом будет.
— Ты уж подскажи, мы уважим.
— Уважите… — фыркнул Ромодановский. — С покаянием идите. Да нагайку захватите, чтобы он вас ей и отходил. Больно, да не смертельно. Зато гнев уйдет. И сразу предлагайте, как эту беду будете решать. Если мямлить станете — не пощадит. Если оправдываться начнете или попытаетесь указать кого-то иного виновным — не простит. Кайтесь и молите о пощаде, прося возможность все исправить и отработать.
Они промолчали.
Насупившись.
Слова его им очень не понравились.
— Балбесы… — буркнул Федор Юрьевич. — После новостей о чуме умудрились тиф под Москвой завести. Молодцы. Нечего сказать. От глубины вашего раскаяния зависит ваша судьба. Петр Алексеевич повинную голову не сечет. Тем более, что дорогу вы сами изволили строить. За свой счет и своими людьми. Но тиф… боже… откуда вы такие беретесь… сметану на говне решили собрать? Вот уж придурочные… — он махнул рукой и вышел, оставляя этого аристократа и нескольких его соратников мрачно хмуриться…
После нападения на берегу реки русское посольство никто не трогал. Вообще. Подчеркнуто.
Видимо новости о нем бежали впереди. Расходясь как круги по воде. А сил, подходящих для того, чтобы раздавить отряд, Ашанти выставить явно не успевали. В конце концов этот речной путь находился на одной из границ их обширных владений. И им требовался месяца два-три, чтобы их собрать. А потом еще какое-то время, чтобы довести до места предстоящего сражения.
Рисковать же и нападать ресурсами местной администрации они более не решались. Что почти сразу же отразилось буквально на всем. Например, местные жители стали заметно покладистее.
Прям вот очень.
Не в пример первых дней, когда, очевидно, они знали о предстоящем нападении и видели в посольстве смертников. Даже в королевстве Дагомба, вассале Ашанти, к ним отнеслись достаточно покладисто. Их король, понятно, к ним не вышел, опасаясь последствий. Но кое-кто из аристократии подошел и переговорил с Ньёньосс, которую таки узнали.
И все на этом.
Никаких вопросов. Никаких претензий. Никаких сложностей. Хотите торговать? Торгуйте. Хотите проходить? Да пожалуйста. Мы даже лошадей можем дать, если потребуется. Тенкодого ведь не на берегу Белой Вольты стоит.
В общем — красота.
Оставшаяся дорога до дома Ньёньосс дорога оказалась проста и спокойна.
И вот он дом.
Место, куда женщина уже и не надеялась вернуться.
Место, которое ей снилось…
Отец, признаться, был шокирован, увидев дочь. Да еще в таком окружении. Для всех она умерла несколько лет назад, сразу как ее захватили в плен и увели в рабство, увезя за большую воду. А тут — вернулась. Словно бы с того света.
— Мне сложно поверить в то, что ты говоришь, — тихо произнес отец, буравя дочь глазами.
— Ты умерла… ты для нас всех умерла, — также тихо добавила мать.
— Но я выжила и вернулась.
— Кто эти люди? — кивнул отец на русских.
— Они служат одному белому вождю. Вроде тех, о которых мы раньше слышали. Португалия, Англия, Голландия и прочие. У них земли у большой воды.
— Этот вождь тоже водит людей за большую воду на продажу?
— Нет. Он вообще людьми не торгует. В его землях это запрещено.
— Как это запрещено?
— В России нельзя торговать людьми. В плен можно брать. Выкуп требовать. Отправлять отрабатывать свою еду. Но не торговать. На них самих раньше часто в набеге годили. И угоняли в рабство.
— Белых? — удивился отец.
— Да. Я сама была сильно удивлена. Ими раньше торговали. Сейчас они разбили всех, кто ходил на них в набеги. И сейчас очень сильны. Совсем недавно они победили союз из двух крупных белых держав, разбив их армии наголову.
Местные переглянулись.
Эти слова Ньёньосс легки на благодатную почву. Жителей Тенкодого, равно как и всех мосси очень сильно злило то, что на них ходят в набеги и угоняют в рабство. А тут считай родственные души, да еще из числа белых людей.
Удивительно… просто удивительно…
— И что они хотят? — спросил один из присутствующих.
— Помочь нам.
— Но зачем им это делать? — напряженно поинтересовался отец Ньёньосс. — Насколько мне известно белые люди покупают нас на побережье и увозят за большую воду, где замучивают тяжелым трудом. Русские другие? Почему я должен в это поверить?
— Я наложница наследника их вождя. Родила ему сына. И тот захотел сделать мне приятное.
— Наложница? — удивился не только ее отец, но и все окружающие, что пришли на эту встречу.
— Наследник пока выбрал себе жену. И мой сын у него старший. Если жена не сможет родить ему мальчиков, то мой ребенок может унаследовать своему отцу.
— Белое королевство?
— Да.
Наступила звенящая тишина.
Здесь собралась вся аристократия Тенкодого. И никто из них не был наивным человеком, прекрасно представляя, что происходит вокруг. Равно как и прекрасно зная о том, что белые люди в основном их, чернокожих, даже за людей не считают. Покупая и используя как говорящий скот.
А тут такое.
Верилось с трудом. Строго говоря, вообще не верилось. Однако почти полторы тысячи воинов в отличных доспехах стояли невдалеке. И новости о том, как они побили Ашанти, уже дошли до Тенкодого. Само собой, обрастая массой всяких подробностей. В которых там даже не люди, а какие-то колдуны дрались.
И вот этих самых бойцов привела дочь вождя. Младшая. Та, которую уже считали мертвой и даже провели ритуал погребения. Вотивный. Прощаясь, словно бы она погибла.
Как все это воспринимать они не знали.
Радоваться? Пугаться?
Как?
Произошедшее выходило за границы их парадигмы мышления. Словно бы деревья заговорили или камни начали танцевать какую-нибудь джигу-дрыгу.
— Почему отец наследника поддержал это его желание? — спросила мать Ньёньосс. — Только из любви к нему?
— Не только. Если Тенкодого укрепится, то набеги прекратятся. И торговля людьми с вывозом их за большую воду если не остановится, то очень ослабнут. Это ударит по доходам некоторых белых держав, которые с этого жили. Они враждебны России. Поэтому поддержка Тенкодого выгодна для нее. Равно и развитие торговли, дружбы и сотрудничества. Главное — остановить поток рабов, вывозимый за большую воду.
Местные вновь переглянулись.
Резон.
Вполне себе. О том, что белые промеж себя грызутся, они знали. И то, что сказала мертвая дочь вождя выглядело очень здраво. Более того — им самим очень хотелось бы остановить набеги, дабы мосси не угоняли в рабство и не увозили за море. А тут такие замечательные обстоятельства…
— Вождь России передал тебе подарки. — произнесла женщина.
Отец кивнул.
И Ньёньосс начала что-то говорить по-русски, который местные не понимали. Все пришло в движение и перед Сигри появились какие-то ящики. Не очень большие, но явно тяжелые. Их вскрыли, а внутри оказались металлические пластинки. Много одинаковых металлических пластинок.
— Что это? — удивился он.
Вместо ответа женщина махнула рукой и с одного из подошедших русских спутников сняли накидку. Под ней он был доспехах. Как раз собранных из вот таких пластинок.
Вождь и окружающие оценили мгновенно.
Ньёньосс же пояснила.
— Мы долго думали, что могло бы стать действительно полезным подарком. И пришли к выводу, что доспехи. Их ведь нам всегда так не хватало. Из-за чего гибли наши лучшие воины.
— А почему не такие? — указал Сигри на латные трехчетвертные доспехи русской пехоты.
— Их можно было привести. И Петр, вождь России, их привезет, если потребуется. Но они требуют сложного обслуживания. Ремонта, подгонки. Всего этого у нас тут нет и быстро не создать. Мы даже думали о том, чтобы и этих воинов одеть в вот такие доспехи. Их ведь очень легко ремонтировать. Даже в походе. Нужны только запасные пластинки и кожаные шнурки.
Сигри встал.
Подошел поближе и стал осматривать, вдумчиво изучая то, что ему принесли…
Алексей остановился на так называемых ламеллярных доспехах с основой. Это когда пластинки не просто связывались между собой шнурками, а пришивались к какой-то основе. Обычно кожаной или тканевой. Подобные доспехи нередко называли пришивной чешуей. И в чем-то это правильно. Только вот пластинки шли не так, как обычно, а по ламеллярному обычаю. То есть, их слои позволяли соскальзывать ударам, идущим снизу вверх, а не как у чешуи — сверху вниз. Отчего лучше подходили для кавалерии.
Получалось что-то в духе восточно-римских доспехов VIII–X веков. Обильно представленных в изобразительном искусстве. Собственно, со старых икон Алексей эти доспехи и «срисовал». Сделал. Протестировал. И результат его удовлетворил.
Комплект надевался на стеганный халат.
Его основа — этакая кираса, состоящая из грудной и спинной кусков толстой бычьей кожи с пришитыми на них ламеллярных чешуек. А также плечевых лямок. Надевался он, накидываясь сверху, как вполне обычный бронежилет — через голову, и затягиваясь по бокам. Через что «ставился на бедра». Плечи, бедра и руки защищались отдельными элементами, которые крепились либо к халату, либо к самой «кирасе».
И все это собиралось быстро и достаточно просто из стандартных пластин универсального типа. Их в Кашире наладились делать штамповкой из пудлингового железа. С последующим науглероживанием и закалкой, отчего они получались достаточно жесткими и прочными.
Со шлемами вопрос решался сходным образом. Их основой стала чашка от мисюрки, к которой цеплялась развитая бармица из таких вот ламеллярных пластин.
Да — не бог весь что. Но от стрел из местных луков подобные доспехи вполне защищали. И очень неплохо. Ну и копье держали. Конечно, таранный удар кавалериста довольно легко их пробивал, но от подачи с руки они легко прикрывали.
Ну и все.
Что еще надо?
В остальном же эти доспехи являлись девизом максимальной практичности и ремонтопригодности. В крайнем случае, если запасные пластинки закончились бы, можно было бы пустить один из собранных комплектов на разбор. В качестве донора. И продлить жизнь многим другим комплектам.
Все собрание аристократов Тенкодого это оценило. Высоко. Очень. Вон как глазки разгорались.
Разумеется, Ньёньосс рассказывала, что эти доспехи — временная мера. Когда у Тенкодого появится возможность русские привезут им более совершенные защитные комплекты. Вплоть до вот таких трехчетвертных лат. Только нужно будет часть местных отправить на учебу в Россию. Как военных аристократов, так и ребят, что будут хозяйством заниматься. Это позволит подготовить базу для использования латных доспехов и вообще — сильной военной модернизации.
Но это особо и не интересовало никого. Во всяком случае в моменте. Когда это еще будет? А эти ящики с пластинками вот они. И готовый образец, чтобы понять, как это собирать, тоже под рукой. И несколько человек, которые это умеют делать, дабы научить местных.
— Сколько воинов мы сможем облачить в такие доспехи?
— Три тысячи. Мы рассчитывали на столько комплектов. С небольшим запасом. Хотя как пойдет дело — неизвестно.
Вновь установилась звенящая тишина.
Местные аристократы, бывшие по совместительству военной элитой, переглядывались выпученными глазами. И не знали как реагировать.
Наконец Сигри смог взять себя в руки и произнес:
— Только великий вождь мог позволить себе такой щедрый подарок!
Женщина перевела.
И глава посольства благодарственно кивнул.
— И да, отец, эти солдаты могут на один-два года задержаться здесь. Чтобы помочь тебе. Если ты не против. В противном случае, они немедленно удалятся.
— Помочь?
— Петр рассчитывает, что ты силой оружия сумеешь установить контроль над рекой. И русские смогут начать торговлю с твоей державой.
Взгляд Сигри вспыхнул.
Предвкушающе.
И в чем-то даже жутковато.
— Разумеется. Я буду рад, если эти воины станут сражаться с нами плечом к плечу. Я наслышан об их успехах на реке.
— Но они мужчины и им нужны женщины.
— Наложницы?
— Или жены. Только воины эти христиане, и ежели кто пожелает ожениться, то женщину надо будет в христианство крестить.
— Не думаю, что с этим будет сложность…
В Тенкодого держались традиционных африканских верований. И относились со скепсисом к исламу, с распространением которого боролись. А тут — христианство… Но учитывая контекст ситуации особого противодействия подобный шаг не должен был вызвать.
На что царевич и рассчитывал, пытаясь создать в этой стране общину христиан с опорой на самую влиятельную прослойку — военных. Прекрасно понимая, что если христианство станет их верой в подавляющей массе, то и остальное население подтянется. Через что получится в перспективе на западе Африки крупное, дружественное России христианское государство. Более того — православное…
Из Уфы царевич направился в Пермь с большим эскортом. От греха подальше. Во всяком случае башкиры выделили ему воинов для обеспечения безопасности парохода. Много. Сначала во время его движения по реке Белой, а потом и далее — до Перми. Это оказалось непросто, так как корабль имел явно больше среднесуточный ход, чем могли себе позволить всадники. А медленно ползти «прогулочным шагом» не хотел уже царевич. Поэтому, мобилизовав многих местных, их сразу отправили на разные участки. Напрямки. А где-то и с целым табуном коней, чтобы менять их постоянно для поддержания темпа движения. Сделав так, чтобы это племя контролировало этот участок, а то — вон то.
Получилось масштабно.
Монументально.
Алексею даже казалось, что, когда он не выгляни — всегда где-то на виду хотя бы сотня степных всадников. Бедных, в основном. Очень бедных. Но они были.
Общение же не со старейшинами, а уже во время этого возвращения с обычными башкирами, позволило утвердиться в мысли, что он ровным счетом не понимает происходящего. Да, возможно, знать башкирская решила поиграть в какую-то игру.
Но…
Это выглядело странно и как-то неправильно. Ведь его вполне натурально могло убить или ранить. Шальная стрела она на многое способна. Посему не похоже было, что это они проказничали. И чтобы они потом делали, если бы случилось непредвиденное? Например, упав с коня, царевич свернул бы себе шею? Кто бы им это все простил? Петр Алексеевич? Свои собственные подданные? Очень сомнительно…
Простые башкиры выглядели откровенно раздраженными. О том, как Алексей славно и очень удачно воевал с башкирскими полками супротив ляхов, литвин да османов в здешних местах уже знали. А потому восприняли это нападение как что-то вроде личного оскорбления.
Тех, кстати, кто нападал, так и не догнали. Ушли. Им словно кто-то помогал. Словно кто-то укрывал.
Только кто?
Башкиры сами ответить так вот с ходу не могли. Лишь разводя руками. Что в известной мере было правомерно, ведь здесь укрывались среди прочего многие те, кто бежали от царской власти в центральных землях. Те же раскольники, что не пошли на примирение. Они все сидели тихо, не испытывая гостеприимства местных жителей. Но могли. Многие из них могли…
Добрались до Перми.
Так-то башкиры рекомендовали ему отправиться сразу в Москву. От греха подальше. Но Алексей демонстративно хотел показать злоумышленникам, что он не убегает, поджав хвост, а вполне себе активен и деятелен. Вот и отправился в Пермь, желая по чугунной дороге доехать до Нижнего Тагила и обратно. А если получиться и рудники местные посетить медные.
Казачья община, опять же, которая не смогла защитить царевича, вся стояла на ушах. Да, их ребята погибли. Но это нападение выглядело как оплеуха им. Обидная. Жесткая. И крайне раздражающая.
Иными словами, земли башкир и прилегающие к ним с севера территории натурально кипели, как пчелиный улей. Гудели. Понятно — это ненадолго. Но все в округе пришло в движение…
— Не понимаю я, — покачал головой царевич в беседе со Строгановым, который оставался в Перми и никуда оттуда не уезжал. — Вся эта история насквозь странная.
— А чего тут понимать то? — усмехнулся Григорий Дмитриевич.
— Как чего?
— Ты гонца не посылал?
— Нет.
— В Уфе опросил о том, как он выглядел и звался, но тут его никто не видел. Так?
— Так.
— Значит не отсюда его послали.
— Как? Кто?
— А кому ты больше всего ноги отдавил?
— Аристократы?
— Они здесь чужие люди. Нет у них тут силы и власти. Так… самую капельку. — покачал головой Строганов.
— Неужели раскольники?
— А чего нет-то? Они самые. Даже те, кто примирился, не сильно вас с отцом жалуют. Скорее терпят. Выбора то у них нет. В угол вы их загнали.
— Башкиры отбили меня уж очень… наигранно.
— Ну, я бы так не сказал. Степь, конечно, знает и великую кровь. Но эта постоянная игра в налеты и набеги больше славиться умением вовремя отойти. Многие из этих детей степи постоянно ходят в набеги друг к другу. Из одного племени в другое. Чтобы скот угнать, невесту украсть или доблесть показать. Сильной крови там не льется. И если ничего прям вот жизненно важного нет они нередко могут бросить добычу, отходя.
— Значит меня просто бросили? Как корову?
— Да. Когда поняли, что сейчас их убивать будут. Ведь башкир пришло много. И они явно были в бешенстве. А с тобой они вряд ли ушли бы. Ты нормально скакать в седле не мог, да и не стал бы. Всех задерживал. Потащи они тебя с собой — и все — сами бы пропали.
— А отчего не убили?
— Их бы потом из под земли нашли. Оно им надо? — усмехнулся Строганов. — Или ты думаешь, что не узнали кто это сделал? В степи все на виду. Может сейчас и молчат, но полгода-год пройдет, и вся округа будет знать имена лихих ребят, что самого Алексея Петровича в плен захватили. И едва не увели в полон ради великого выкупа. Да и не поступают обычно в степи так. Они, ежели дело дурно оборачивается, спокойно даже пленников, что в рабство угоняют, бросают. Никого не режут. Пустое это. Глупость.
— Все равно странно. Выглядит так, что их наводил кто-то из местных. Не могли пришлые так хорошо и своевременно сориентироваться и засаду организовать.
— Разумеется. Я полагаю, что того гонца нужно искать в землях башкир. Местный он. Из тамошних. Он один из тех, кто там скрывается от царевых людей. Если еще жив. А может и убег куда. Там ведь найдут.
— Куда?
— Так на Кубань. Чем не жизнь? Тамошние казаки царя не уважают. И примут этого пройдоху вполне добро. Вон как тебя провел? Любо-дорого. И башкир. И вообще…
— А он-то сам как узнал?
— Так весточку кто послал. Птицей али конем. Тот, кто тут, в Перми ведал о твоем отправлении. То есть, считай если не весь, то почти весь. И многие в округе. Любой мог. Не угадаешь. Да и не найдешь.
— Птицу найти можно. Она ведь в клетках держится. Наверняка у него и иные голуби имеются.
— А если конный гонец, что напрямки пошел, меняя лошадей у своих?
— Мда…
— Здесь много лихих людей со сложной судьбой. Хватает и обиженных. Сейчас ты нагнал работников из старых русских земель. Думаешь этому местные довольны? Раньше то дела иначе шли. А теперь вон какие домны стоят. Гудит все, коптит… Это многих старожилов нервирует.
— А зачем это похищение вообще потребовалось? В чем суть?
— Так на поверхности все. Если бы тебя увели, кто бы пострадал?
— Башкиры, полагаю.
— Я тоже так думаю. На них бы подумали. И отец бы твой послал сюда полки, который каленым железом бы стали дела делать. Скорее всего башкирам пришлось бы бежать от них. Просто чтобы выжить.
— И кому это выгодно?
— А кому их земли надобны? — улыбнулся Строганов. — Разве не тем, что у них гостит из числа беглых, да лихих людишек, скрывающихся в тех краях от царевых людей? Не удивился бы, если бы эти местные активно бы помогали царевым людям в вырезании и разгроме башкир.
— Как интересно вы тут живете.
— И не говори.
— А меня бы просто держали где-то?
— Кто знает? Но без выкупа точно не отпустили бы. В степи таких как ты любят. Одного украдешь, а денег, как за хороший набег отсыплют.
— А башкиры этим шалунам разве простят подобную выходку?
— Нет, конечно, — улыбнулся Строганов. — Ты ведь обратил внимание на то, когда произошло первое восстание? Сразу после реформы Никона, когда раскол пошел. Через шесть лет. Думаешь совпадение?
— Они разве взаимосвязаны?
— Разумеется. Ты, я слышал, обвинил башкир в том, что они брали деньги от иноземцев за ради восстаний. Может и так. Да только кроме иноземцев и свои имеются. Они виновны. Да. И ты этим обвинением не переложил с больной головы на здоровую. Но только ошибся в причине, в источнике этого волнения.
— Ты так уверенно о том говоришь.
— Так первое восстание мой отец деньгами поддерживал. И не только он.
Алексей поиграл желваками, но промолчал.
Строганов внимательно смотрел на царевича и ловил его реакцию.
— Как ты понимаешь, — после затянувшейся паузы произнес Григорий Дмитриевич, — я кое-что знаю о событиях тех лет. Алексей Михайлович, а потом и его сын Федор Алексеевич, продолжавший поддержку дел Никона, вызывали у многих дикое раздражение.
— Дядю Федора убили?
— Я не знаю. Интересы моей семьи были далеко от той истории. Но до меня доходили слухи, что ему помогли. Там много и не требовалось. Здоровьем-то он был слаб.
— А Софья?
— Она всех обманула. Всем все обещала, да только как власть взяла о том позабыла. Словно корова языком слизнула. — Строганов усмехнулся.
— А если бы не обманула?
— То вряд ли бы отец твой царем стал. Опять же — по слухам. Мы от этого были далеки.
— А к чему вы были близко?
— К делам заводским да торговлишке. Отец мой, конечно, раскольникам сочувствовал. Денег давал. Много. А я в этих делах не участвую, тем более что большая часть раскольников примирилась. Но кое-что знаю.
— Значит это они?
— Они. И будь уверен — башкиры о том тоже ведают. Оттого тебе и не говорили. Это их внутренние дела и договоренности. Исполнителей то, они, разумеется, тоже знали. Только толку от их захвата никакого. А вот наказать тех, кто стоял за заказом — да. Накажут. Всех, кого приютили, из раскольников, что примирившихся, что упорствующих, выгонят. Им такие проказы ни к чему. Все слишком далеко зашло.
— И куда же их погонят?
— Да на все четыре стороны. Куда убегут, туда и погонят. Но скорее всего на Кубань.
— А отчего не в Сибирь?
— Можно и в Сибирь. Да только под конец лета туда ехать дурная примета. На Кубани сытнее. Потом же, на будущий год, может и в Сибирь поедут. Но тут я гадать не берусь. Люди разные. Да и какие там с кем договоренности для меня не вполне ясно.
— Все же не обойтись мне без егерей… — покачал головой царевич.
Чем дальше, тем сильнее Алексея напрягала степь и ее нравы.
В Тулу там, во Владимир или в Тверь он ездил ныне спокойно. Тихо все было. Лейб-кирасиры обеспечивали периметр, но больше демонстративно. Вся округа прекрасно знала — шалить не стоит. А тут — словно Дикий запад из каких-то откровенно диких и карикатурных вестернов.
Алексей предполагал, что в здешних краях шалит разбойный люд. Набеги иногда степняки с юга совершают. Но не вот так, а обычным образом. И те же башкиры им открыто противостоят. Однако, чтобы такое… хлеще бардак был в эти годы, наверное, только на Северном Кавказе, где в каждом ауле чуть ли не отдельный народ жил. Со всеми из этого вытекающими последствиями
Царевич нервно повел подбородком.
Как Мюллер в исполнении Броневого из известного фильма.
Формально в здешних краях была Россия. Но фактически…
Строганов что-то понял по этой гамме эмоций, пробежавшей легкой рябью на лице царевича. И побледнел. Видимо выводы он умел делать быстро. Это Петр Алексеевич многие дела делал в порыве страсти. На эмоциях. Сынок же его славился любовью готовить холодные блюда. Тщательно и неспешно нашинкованные…
— Я слышал в Москву недавно прибыл корабль из твоей страны, — произнес Петр у постоянного персидского посла после того, как они обменялись формальными приветствиями на этой камерной встрече.
— Из-за него я и пришел к тебе. На нем мне доставили эти два свитка. — сказал он и положил их на стол. — Они на арабском. Для тебя Петр Алексеевич.
— Для меня? И что там? Я арабского не разумею.
— Вот тут, — коснулся посол самого пышно украшенного, — послание халифа, известного тебе как султан османов. Он пишет о Большом исламе. То есть, о том, что к исламу относится не только лишь учение нашего Пророка, но и вещи ему предшествующие. Да, пусть они с нашей точки зрения не полные, а местами и ошибочные. Но Всевышний посылая пророка за пророком правил эту неполноту раз за разом. То есть, стремился к установлению ислама. Отчего все его предыдущие формы, как бы не назывались, суть исламом. Просто архаичный.
— И как это понимать?
— Так и понимать. Халиф признал христиан мусульманами древнего мазхаба. И запретил брать с них джизью и притеснять как неверных. Кроме того, он написал о том, что в отдельных случаях переход людей из обычного ислама в древний допустим и законен, если несет большую пользу для иных мусульман.
— Ого! — впечатлился царь. — А тут что?
— Здесь ответ наших правоведов на слова халифа. Они признали их правомерными. Тем более, что он в своем послании уравнял мазхабы нового ислама, назвав их равнозначным. Не забыв о суфийском ордене Сефевие, который отметил, как вполне законный. Для нас это очень важно. Собственно эта приписка и позволила нашим правоведам признать правомерными слова халифа.
— Я очень далек от всего этого и совсем не разбираюсь в исламе. — покачал головой царь. — Объясни мне — для чего это все прислали мне?
— Оба эти свитка зачитали уже во всех мечетях Великой Порты и нашей державы. Вместе. Один за другим. А означают они простую вещь. В Исфахане ждут сватов. Ваших сватов. Твой сын сумел найти лазейку и теперь можно поженить сестру моего государя и Алексея Петровича.
— Так это все Лешины дела⁈ — ахнул Петр Алексеевич.
— Разумеется, — улыбнулся посол. — Он сумел договориться с султаном.
— И что же он ему посулил?
— Поставки оружия и обучение полусотни командиров. Они, кстати, прибыли на том корабле.
— И вы не против поставок оружия султану?
— Мы не собираемся воевать с ним и даже заключили союз против мамлюков. Мы будем только приветствовать помощь нашим союзникам. Если, конечно, ты, Петр Алексеевич, не станешь пренебрегать нашими интересами и договоренностями.
— А Багдад?
— Мы сумели договорится и разделить сферы интересов. Наш взгляд теперь устремлен на восток, а осман на запад. Багдад же остается у нас, как наши старинные владения.
— И вы им верите? У османов же семь пятниц на неделе.
— После этого? — кивнул посол на свитки. — Судя по всему, их держава находится на грани развала, раз они готовы буквально на все. Им отчаянно требуется помощь и новые союзники. Нормальные союзники, а не эти французы…
Алексей уже месяца полтора как вернулся. И теперь сидел, грустно взирая на лица Нептунова общества. Неполного. Меншиков прибыть не смог, так как завяз с делами в западном анклаве России — Бремен-Фердене. Там, как он сам доносил, на него насели с тяжбами. Все, кто мог. По любому поводу.
Да и церковь давила. Лютеране с кальвинистами. Плотно. Вдумчиво. Обкладывая как волка флажками Александра Даниловича.
Этих последних зацепило строительство православных храмов в регионе. И стратегия Петра по выписыванию грамоты, освобождающей его подданого от уплаты любых налогов в течение пяти лет при принятии православия. Да и потом определенные послабления давались в торговле и налогах. В случае же отказа от православия спустя период налоговых льгот с нарушителя взыскивались неуплаченные налоги в двойном объеме — за обман. Так что население Бремен-Фердена было к декабрю 1708 года примерно на шестьдесят процентов православным. И судя по всему — еще года два-три — и протестанты в этих землях останутся лишь символически. Как коллекционная редкость.
В целом жители понятия не имели, что это значит — перейти в православие. И не сильно интересовались. Их вполне устраивало то, что это православие и не нужно платить десятину в Рим. Что раздражало протестантов категорически как в самом Бремен-Фердене, так и во всех окрестных землях. В том числе и тем, что это могло спровоцировать католиков на подобную же экспансию. Да, в землях Священной Римской Империи действовало правило Аугсбургского мира — чья власть, того и вера. То есть, Петр Алексеевич был в своем праве. Однако слишком он лихо зашел. С козырей. И протестанты пытались с этим бороться, устраивая всякие каверзы и помогая судиться страждущим.
В общем — Меншикову было чем заняться. Он там сидел словно в осаде.
Денег оттуда стало поступать меньше.
Заметно меньше.
Протестантское духовенство и всякие активисты старательно боролось с тем, чтобы через товарную биржу организованного там порто-франко проходило как можно меньше кораблей их единоверцев. Да и всякие гадости стали распускать об игорных домах, отваживая азартных людей. Получалось по разному. Но сие вредило изрядно.
Впрочем, деньги все равно шли.
И прилично так.
Несмотря на все ухищрения злопыхателей, льготы местным, внутренние инвестиции и воровство Меншикова, за неполный 1708 год в Москву «приехало» пять миллионов двести сорок семь тысяч талеров. То есть, считай рублей. Драгоценными металлами. Совокупно. И с игр. И биржи. И с прочего. Что было больше, чем по всей стране собрали подушную подать.
Эти средства поступали в «кубышку», а не выбрасывались на рынок. То есть, испанская ошибка не повторялась. Просто — по мере развития экономики России, все накопленные и отложенные средства шли на целевые инвестиции в инфраструктуру, производство и строительство. Продолжая ее разогревать и стимулировать рост.
В будущем 1709 году было совершенно неясна доходность Бремен-Фердена. Слишком уж люто-бешено с ним начали бороться. Но на миллион-другой Алексей рассчитывал. Вряд ли получится так быстро и жестко всю эту историю задушить. Впрочем, никакой особенной жизненной необходимости получать оттуда средства не было. Они все равно уходили про запас. Равно как и большая часть торговой прибыли…
— К счастью, чума в Крыму завершилась, — произнес царевич, переходя к этому вопросу. — Кафа, правда, почитай вся вымерла. Считай города больше нет. Его с нуля нужно заселять. Там увлеклись с кордонами и совершенно не ясно от чего больше людей умерло — от чумы или от голода.
— Совсем ушла? — нервно переспросил царь, проигнорировав слова о вымирании целого весьма немаленького города.
— Пишут, что совсем. А на кордонах наших, зараженных уже месяца два как совсем не встречают. Полагаю, что их можно снимать. А то строители в Киеве засиделись и страху натерпелись. Надо, кстати, что-то решать со старыми османскими городами в Крыму.
— А что с ними решать? — фыркнул Апраксин. — Забрать себе и все. Чтобы хана держать крепко.
— А ему на что жить? — улыбнулся Алексей. — Если мы возьмем под контроль все порты полуострова, то с торговли он ничего получать не будет. Контроль же за Перекопом позволяет регулировать выход крымского войска, то есть, набеги. Они нам тоже без нужды. С чего ему жить то?
— И что ты предлагаешь?
— Переход в подданство. Титул герцога Таврического. И выделение денег для постройки в Крыму с десятка предприятий. По уже отработанной схеме сотрудничество. Пятьдесят процентов и одна акция — в руках государства — остальное у хана. Управляющие числятся на государственной службе, что позволит пристроить и ближайших родственников хана, и его самого, и наиболее влиятельные главы родов.
— А он пойдет на это? — удивился Апраксин. — Зачем ему идти в подданство?
— Что ты там хочешь построить? — отмахнулся от адмирала царь.
— Комплекс предприятий для производства рыбных и мясных консервов для нужд флота и армии. Я показывал свои опыты.
— Да-да, — кивнул Петр Алексеевич. — Что для этого потребуется?
— Мануфактура по производству белой жести прокатом и лужением. Еще одна — для выпуска банок. Еще пара — для выпуска мясных и рыбных консервов. Еще парочка для выпуска рыбной и мясной муки. Это — как минимум. Сразу скажу — специалистов у нас нет. Оборудования тоже. Кое-что изготовим. Те же прокатные станы. Но хану придется крутится самому. Мы лишь предоставим ему деньги, технологию консервирования и наши наработки по банкам.
— Сомнительно, — покачал головой Петр.
— У него разве есть выбор? — усмехнулся царевич. — Он в отчаянном финансовом положении. Как альтернатива мы можем у него Крым просто купить, а дальше он уже как-нибудь сам.
— И он продаст?
— Повторюсь — у него отчаянное финансовое положение. А все эти предприятия мы как-нибудь с местными родами поставим. Там есть с кем сотрудничать.
— Ладно. Хорошо. — кивнул царь. — Пригласим в Москву на поговорить. Там видно будет. А что там с тифом? Ну что на Смоленской дороге был.
— Давно кончился. Я лично туда ездил и все проверял. Двадцать семь человек из числа приказчиков на месте повесил.
— И не только приказчиков, — усмехнувшись, добавила Миледи.
— Грешен. Но главное — тиф закончился. И работы по весне продолжатся. Сейчас люди, что пережили эту болезнь поставлены на отдых и прокорм к нанявшим их. Восстанавливают силы. Заодно их учат чтению, письму и счету. Охочих. Обязал я их. Да и за другими одаренностями присматривать распорядился. Посмотрим по весе что из всего этого выйдет. Может самородки отыщутся. Если аристократы не станут утаивать, конечно.
— После того, как двое уважаемых людей опять утонули в нужнике? — хихикнула Миледи.
— Они были просто неосторожны. — развел руками царевич. — Кто же их заставлял говорить, что они не будут оплачивать лечение работников, которых они до тифа довели. Видимо у них проклевывалась олигофрения. Вот и погибли не за понюшку табака. Бывает.
— Совсем ты кровь не уважаешь, — покачал головой Борис Шереметьев.
— Уважаю. Очень уважаю. Но с того, кому много дается, и спрос другой. Или они что думали? Могут творит черт знает что, а я закрою глаза только из-за их происхождения? Эти придурки чуть не выплеснули эпидемию тифа на всю округу своим воровством и проказами. Вы представляете, чтобы было, если бы кордоны просто не успели поставить? Чудо… просто чудо, не иначе нам помогло. А эти еще и выступать стали, словно муха на стекле.
— Поделом, — холодно и сурово произнес царь.
— А вот что делать с оспой в Сибири — не ведаю. — буркнул Алексей. — Там почитай три десятилетия уже она бушует. Вроде бы далекая и безопасная для наших мест. Но по минувшему году торг с державой Цин какой вышел! В Кяхте. А ведь туда товары не своими ногами ходили — их люди возили. И много людей. И дальше людей больше поедет. Стройка ведется у Иркутского острога. Да и вообще — сообщение всякое с Сибирью увеличилось. И растет оно довольно быстро.
— И что предлагаешь?
— Для начала кордон большой сделать в Нижнем Тагиле. И тех, кто возвращается сюда, за Урал, выдерживать там неделю-другую. С осмотром. И проверкой товаров на заражение. По югу тоже можно поставить, чтобы случайные люди не проскакивали. Но не удобно идти. Там больные сами слягут раньше, чем доберутся. Основная масса людей через Нижний Тагил двинется. Пока сделать так. Потом посмотрим. У меня кое-какие мысли есть.
— Какие?
— Прививка… — начал царевич и вкратце описал идею, связанную с коровьей оспой. Что царь, что остальные выказали скепсис. Но от желания проверить не стали отмахиваться. Очень уж большую пользу несла удача. А проверить можно и тихо, чтобы слов дурных никто не сказал. Тем более, что к концу года удалось «выписать» десятка три молодых, бьющим копытом медикусов из Европы. Вот кого-то на опыты и поставить эти прививочные. Чтобы мозги пытливые и человек лихой, готовый на всякое…
Еще поговорили про эпидемии и медицину.
Перешли к вопросам экономики, а точнее трудового кодекса, который внедрялся со скрипом великим. А местами едва ли не с боем. Но дело шло. Налоговый и земельный кодексы тоже далеко не все на территории России полноценно действовали…
Очень много царевич говорил про Пермь и окрестные владения. Про необходимость непрерывного наращивания количества рабочих там. И модернизацию способов производства.
Как по добыче руды, так и каменного угля.
Требовалось там сосредоточить десятки и десятки тысяч рабочих рук. Уже сейчас вокруг металлургического комплекса Перми трудилось около двадцати тысяч рабочих. Алексей хотел за два-три года довести их до ста.
Много.
Но стране требовался чугун. Много чугуна. Очень много!
В первую очередь, конечно, для растущего производства узкоколеек. Которые давали мощный кумулятивный эффект для общего развития экономики. Уже сейчас меньше десятой части всего выплавляемого чугуна перерабатывалось в железо. Остальной же либо шел на разные бытовые и хозяйственные отливки, либо переделывался в рельсы.
Петр был в целом не против.
Только не понимал — откуда сын этих людей возьмет и чем будет кормить. В конце концов — сто тысяч человек — это не фунт изюма. Это очень много голодных ртов, которые нужно как-то прокормить. И эту еду требовалось как-то в те края завезти. Причем сделать все так, чтобы она не стала дорогой.
Среди прочего именно для этого Алексей башкир и агитировал. Чтобы в их западных землях организовать современные, прогрессивные сельские хозяйства. С импровизированными «машинно-тракторными станциями» из крепких рабочих лошадей и парка повозок да прочего прицепного оборудования.
Впрочем, в Поволжье Алексей на базе переселенцев из Ливонии потихоньку разворачивал тоже именно такие хозяйства. Равно как и в самой Ливонии, но уже с помощью переселенцев из старых русских провинций. И так далее, и тому подобное. С числами и деталями. И не только по этому вопросу, так как обсуждали экономику в целом. Итоги года…
Суета сует.
Мелочи.
Безумное количество мелочей.
У царя от этого доклада сына даже голова разболелась. Слишком много всего. Поэтому, улыбнувшись, Алексей достал из сумки «Статистический временник» — подшитую как журнал брошюрку, подготовленную ему Счетной палатой.
За 1705 год, правда.
Они просто не успели вдумчиво переработать материалы, поступившие за последующие периоды. Да и методики требовалось придумать. Формы отображения. Графики. Все это время. Много времени.
Царевич показал отцу и остальным сию работу.
Удивил их приятно.
— Уже трудятся над 1706 годом. А до конца года добьют все до 1708 включительно. Теперь уже легче и быстрее будет.
— Ты, я смотрю, недоволен.
— Дело нужное, но эти сто двадцать семь человек лучше бы в науке применить и инженерных расчетах. Не зря же я по всей Росси собирал одаренных.
— И что, священники прямо честно пишут о таких? — удивился Голицын.
— Пишут. А чего бы им не писать? — улыбнулась Миледи. — Им ведь за каждого выявленного одаренного денежку платят. Лично тому священнику, что его углядел. И немаленькую. Зачем им молчать?
— А самим не нужны разве?
— В глубинке многие способности не применить. — добавил царевич. — Ну, например, острое зрение. Он ведь в жизни что крот. Вокруг себя видит плохо, а в даль — невероятно. Болезнь сие. Там, на месте, в селе, страдал бы. А я на флот пристраиваю. С таким зрением да хорошими зрительными трубами получаются прекрасные наблюдатели, которые замечают если не все, то близко к этому.
— И устный счет не применить?
— А как? Вот как в каком селе или деревне может раскрыться человек с одаренностью к быстрому счету. Где он там нужен? Ягодки или орехи пересчитывать? — усмехнулся Алексей. — Конечно, кое-что утаивают. Но в целом — очень серьезно подошли к делу. Я ведь не пишу, кого именно ищу. И они сами высматривают всяких необычных персон.
— Видел я этих одаренных, — покачал головой Шереметьев. — Кунсткамера какая-то. Большинство нуждаются в помощи нянек или иных сиделок.
— Так и есть, — охотно согласился царевич. — Это называется эффект идиота-саванта. Его суть сводится к тому, что у человека происходит аномальное развитие мозга. И, например, получив возможность производить в уме чрезвычайно сложные математические исчисления он совершенно беспомощен в ином. Я специально собираю таких необычных людей и использую их. По моим опытам один подобный савант с приставленным к нему парой помощников для организации его быта, в состоянии выполнять работу лучше, чем два-три десятка хорошо подготовленных специалиста в этой области.
— Это сколько же обычных людей нужно в Счетную палату? — спросил Петр.
— Там не все саванты. Кто-то этими необычными людьми и руководить должен. Но если от савантов избавиться — то минимум тысячи полторы.
— Сто двадцать семь человек делают работу полутора тысяч… — покачал головой Апраксин.
— И это еще у меня не дошли руки нормально им все организовать и загрузить их. С тем же Статистическим временником основные проволочки были не в расчетах, а в продумывание — где, что и как считать, и каким образом потом отображать. Саванты в этом не участвовали. Они вообще загружены довольно скромно. Много простоя.
— Не нравится мне этот подход, — продолжал бурчать Шереметьев. — Больным у тебя почет, а здоровым как же? Как им быть?..
Разговор у них получился сложный.
Петр мало в нем участвовал. Больше слушал. Его тема не интересовала. Ну… нет, интересовала. Но так. Он и сам любил все необычное, поэтому сына понимал. Только царь окружал себя диковинками для демонстрации, включая необычных людей. И понимал тягу сына к всяким уникальных людям. Пусть даже и не совсем полноценными, с точки зрения обывателя. Не только савантами. Нет. Но и просто одаренными. Одних только молодых крестьян детского и подросткового возраста, «склонных зело к малеванию», у него уже скопилось два десятка…
Несмотря на то, что начали утром, разошлись далеко за обед. Даже кушали во время собрания. Слуги занесли еду и удалились, дабы не подслушивать. Особенно коснулись невест. Европейцы занесли денег столько, что каждую из их кандидаток «блокировала» взятка минимум в миллион…
Но, наконец, все завершилось.
Алексей выбрался на улицу. С удовольствием втянул прохладный воздух. Сел в карету, зимнюю, на полозьях. И покатил к себе — в Воробьев дворец.
И неплохо поехали. Быстро, шустро понесли кони. А где-то рядом подковы тяжелых животинок лейб-кирасиров взрывали снег. Каждый шаг их слышался.
Вдруг остановка.
— Что такой? — крикнул Алексей, не открывая двери.
— Пожар Алексей Петрович, — отозвался возничий.
— Какой пожар? — удивленно переспросил царевич и вылез наружу.
Глянул.
И ахнул.
Его дворец горел.
Не так чтобы сильно, но горел. Вон — дым столбом шел.
Хотелось материться.
Сильно.
Громко.
Год совсем не задался. Сначала чуть не умер от какой-то простуды. С Ньёносс много ругался, не хотевшей уезжать. Потом эта дурость с похищением. Чума, тиф, оспа. Откровенно осадное сидение Меншикова в Бремен-Фердене. Теперь еще и вот это…
— За что, Господи? — взмолился царевич, вознеся глаза к небу и перекрестившись.
Но ответа не последовало.
И тяжело вздохнув Алексей поехал ближе. Разбираться.
Пожар охватил не весь дворец. Полыхало только одно крыло, где как раз размещалась кухня. И его активно тушили. Включая подоспевшую уже пожарную службу. Она проливала с помощью ручных помп и шлангов это крыло водой. Ну и соседние участки заливали, дабы там все отсырело и не загорелось.
Тушили долго. До самого вечера.
К счастью, все документы сохранились, так как царевич благоразумно хранил их в несгораемых шкафах. И в общем-то непромокаемых. Самую важную. А обычные картотеки вытащил Герасим со своими людьми, изгваздавшись как черти. Так что ничего критично страшного не произошло. Просто царевич и наследник державы остался на улице. Считай стал бомжом. Ведь подходящих запасных дворцов ныне не имелось. Новые не успели построить, а от старых «развалюшек» уже избавились. Воробьев дворец был последним деревянным дворцом. Да и то — чудом уцелевшим из-за перегрузки наследника, которому некогда было возиться со всякими стройками да переездами…
Алексей заселился в один из маленьких гостевых домиков, что вокруг дворца были поставлены во множестве. Тот давно не вмещал все службы и гостей. Вот и пригодилось. Уже для него самого.
Ну и вызвал архитектора.
Прямо с вечера.
— Не было бы счастья, да несчастье помогло. — горько усмехнулся он, отдавая это распоряжение…
После падения Августа Сильного царевич постарался перетащить в Россию всех интересных личностей, которых тот собрал вокруг себя. Среди них оказался и Маттеус Даниель Пеппельман — его придворный архитектор.
Каких-то особых художественных талантов царевич в нем не приметил. Архитектор и архитектор. Самый обычный. Обыденный даже. А вот административные навыки проступали так отчетливо и рельефно, что пропустить и не разглядеть их было просто нельзя.
Чем и Алексей, и Петр и стали активно пользоваться.
Именно он спроектировал большой кафедральный храм Москвы, ипподром, стадион и так далее. А потом занимался их строительством, проявив завидную расторопность и распорядительность.
Среди прочего Маттеус уже несколько лет прорабатывал новый дворец для царевича. По настоянию царя, который как мог давил на сына, требуя уже обзавестись чем-то каменным и современным. А «не ютиться в сараюшке» и «его не позорить».
Проект разрабатывался… прорабатывался… дорабатывался…
В общем Алексей саботировал этот вопрос как мог. Не до того. Мотивируя это тем, что хотел нечто необычное. Здание, которое стало бы этакой визитной карточкой Москвы. По которому бы ее стали узнавать. Отчего они с Маттеусом, у которого с фантазией было все не сильно хорошо, продумывали всякие концепции. Перебирая идеи.
Все обычное Алексей отверг сразу.
Скучно и не узнаваемо. Ведь по всей Европе дворцов понаставили уже столько, что какой не «слепи» — обязательно окажется похож на какой-нибудь из имеющихся.
Думали.
Подключали молодых архитекторов, который искали лихую удачу в России. Царевич сам иногда что-то пытался прикинуть или вспомнить. И потихоньку делали наброски.
В итоге появился натуральный кадавр.
Ядром конструкции являлась большая, массивная и весьма широкая башня. Ступенчатая. В двадцать один этаж. С семью ярусами черепичных крыш — по количеству ступеней. Что сближало ее с традиционными японскими замками. Отдаленно.
Саму башню царевич хотел строить из железобетонного каркаса как у нормальных, «взрослых» небоскребов. Благо, что бетон выпускался и железного прута для этого хватало. Как все это провернуть Алексей был без понятия. Не строитель. Поэтому просто донес идею до Пеппельмана и отправил того голову ломать и экспериментировать.
Стены же он планировал сделать с максимальным количеством многослойных окон. Практически в пол. Чтобы внутри было много света. Да и вообще — дорого-богато столько стекла. Поначалу, понятно, решетчатые. Потом, как получится.
От углов этой башни по плану отходили «крылья». Тоже ступенчатые. И также с большой площадью остекления. Завершающиеся приземистыми, невысокими круглыми башнями с разного рода вспомогательными, но интересными сооружениями. Например, в башне восточного крыла планировалось расположить домовую церковь с органом, купелью и прочем. А в башне западного крыла — обсерваторию, куда по задумке Алексей должны были поставить самый крупный зеркальный телескоп в мире. Ну и библиотеку. В северном крыле он хотел соорудить небольшой спорткомплекс с бассейном, а в южном — тропическую оранжерею с зоной отдыха. Включая небольшой прудик с китайскими разноцветными карпами, которых только предстояло как-то добыть…
Кроме несущего каркаса, присутствующего не только в башне, но и во всем остальном здании, царевич планировал наполнить свой новый дворец всем самым современным и передовым. Тут и перекрытия из железобетонных балок и плит. И стропильная система крыши из клепанных железных профилей. И водопровод с канализацией, дабы в здание имелись нормальные ватерклозеты, ванны и прочее. И вентиляция. И паровое отопление. И даже лифты. Покамест уравновешенные противовесами да с гидравлическим приводом. Их, кстати, только предстояло сделать. Пока они существовали лишь на бумаге — как идея. В будущем же он планировал провести электрификацию здания. И даже телефонизацию. Для чего в проекте закладывали коммутационные шахты и каналы. Сам архитектор просто не понимал зачем они, но раз царевич просил, почему нет?
Про то, как он морочил голову с дизайном и оформлением — речи даже и не шло. Практически все стены как снаружи, так и изнутри были уже несколько раз перерисованы. Подбирался стиль. В сущности — выдумывался…
В общем — тянул Алексей, тянул, мучал-мучал…
А тут пожар.
И на лицо Маттеуса Даниеля Пеппельмана было противно смотреть. Более счастливого человека в мире просто невозможно и сыскать. Ведь царевич прекратил изуверства и утвердил план. А дурной привычки постоянно вмешиваться и на ходу все менять он не имел.
Сам же царевич сидел кислый… мрачный…
Ему это строительство было совершенно ни к чему. Да, по весне он уезжает в посольство. Но до весны еще нужно дожить. И сколько всю эту «халабуду» будут строить совершенно не ясно.
Конструкция новая.
Перспективная.
Неопробованная.
Нет, ну конечно не совсем так. Железобетонные балки активно применялись для перекрытий при перестройке Москвы. Да и плиты тоже. А вот несущий каркас — это да… и мощную плиту фундамента еще никогда не заливали. Так что степень конструктивной новизны была не такая высокая. Однако же… все одно — очень непростое здание с непредсказуемыми сроками строительства.
Хуже того — могло произойти какое-нибудь происшествие. Все-таки первый небоскреб в мире.
В общем — Алексей нервничал.
Ему нравилось откладывать это строительство. Слишком уж велики были риски, связанные с репутационными потерями в случае провала. Ведь не только вся Москва, но и, пожалуй, половина Европы знала, что это здание чуть ли не его личный проект…
Солнце мое, взгляни на меня,
Моя ладонь превратилась в кулак,
И если есть порох — дай огня.
Вот так…
— Вы поймите меня правильно, мы просто хотим вам помочь…
— Мне? — наигранно удивился Меншиков, игриво даже в чем-то, хотя глаза его оставались холодными.
— Вы же понимаете, что рано или поздно вас раздавят. Те люди, которые пошли на тебя этой особой войной, обладают огромными возможностями. Как ни отбивайся, как не побеждай — их напор просто слишком силен. Слухи, суды, пакости всякие. Это еще городские сумасшедшие не стали врываться в казино с ножом в руке. Сами понимаете — после такого не каждый захочет ехать в ваши заведения.
— И что с того? — пожал плечами Меншиков. — Бывает. Думаю, что я справлюсь. В конце концов ничто не мешает мне атаковать своих врагов уже самому. Не так ли?
— Не мешает. Но Бремен-Ферден уже сейчас слишком многих раздражает. Никогда не думали о том, что когда вы не справитесь с его управлением, вам нужно будет отвечать перед Петром? В том числе за деньги, которые… хм… не дошли до казны. Или вы думаете, что царевич за вами не наблюдает?
Александр Данилович повел бровью и насмешливо улыбнулся. Уж в чем-чем, а в том, что Алексей Петрович приставил к нему шпионов и тщательно наблюдает за каждым его шагом сомнений не имелось. Да царевич и не скрывался. Так что эти слова, сказанные тоном заговорщика, его развеселили.
— Это сейчас, пока все хорошо, они закрывают глаза на все это. А если вы провалитесь? Если Бремен-Ферден окажется утрачен для России? — не унимался француз.
— Боюсь, что вы в пустую тратите мое время. Пожалуй, вам стоит удалиться. У меня сегодня очень много дел.
— Вы женились на сестре герцога Мекленбурга. И она уже родила вам дочку. Но не сына.
— На что вы намекаете?
— По заключенному договору наследовать герцогу сможет только ваш сын, рожденный его сестрой. Не так ли?
— Повторяю вопрос: к чему вы клоните?
— У нее не очень крепкое здоровье, — мягко улыбнулся француз.
Меншиков нервно дернул губой, с трудом сохраняя спокойствие.
— Да и не справедливо этого. Почему ваш сын? Почему не вы? Тем более, что герцог Мекленбурга тяжело болен срамной болезнью. И может преставиться в любой момент. Разумно ли это оставлять целое герцогство на младенца? Тем более его еще нет. А может и не будет никогда? Ведь Всевышний может не дать вам с супругой сына.
— Все это печально, — холодно произнес Александр Данилович, — но я не вижу, чем вы могли бы помочь мне с этим делом.
— Я — нет, но мой король может договориться с Иосифом Габсбургом, чтобы тот урегулировал эту неловкую ситуацию.
— А ему это зачем?
— Сделать приятно твоему царю, которого он почитает союзником, Иосифу вряд ли откажется. Тем более, что ему это ничего не будет стоить. Даже выгоду определенную получит. Ведь таким образом он избавит герцогство от смуты. Да и в столь славном командире кавалерии обретет друга. Не так ли?
— У вас, как я понимаю, другие резоны.
— Разумеется. Нам нужна ваша помощь.
— Моя? Вам?
Француз предложил Меншикову продать внутренние документы русской армии, связанные с ее артиллерией. Все, что тот сумеет узнать. В первую очередь, конечно, те материалы, из которых будет понятно почему она так далеко и эффективно стреляет.
— Я правильно понимаю, вы предлагаете мне измену?
— О нет! Что вы⁈ Россия и Франция не воюют. Да и вряд ли когда-то будут. Мы далеко лежим друг от друга. Так что продажа этих сведений ничуть не навредит России.
— Очень в этом сомневаюсь.
— Будьте уверены.
— Вы, по всей видимости, не сильно понимаете, что у меня просите. Вы же сами мне сказали, что вам известно — царевич за мной следит. Это правда. Да он этого никогда и не скрывал. И предлагаете такую сделку… вы полагаете, что Алексей Петрович о ней не узнаете? Серьезно? Вы представляете, сколько мне жить останется после того, как до него дойдут эти сведения?
— Вы сгущаете тучи.
— А вы пустой мечтатель, который не знает, с кем связался. Государь у нас бывает крут и жесток. Как и положено самодержцу. Но его сын… — Меншиков усмехнулся, — его сын это натуральное чудовище. Хладнокровный, расчетливый, безжалостный. У него бывают минуты слабости, радости и даже какой-то сентиментальности. Но чуть он касается дел — вновь снова акула. Кракен. Он лично растерзает меня, не если… нет, не если, а когда узнает. И какой мне резон в герцогстве, если я им все равно насладиться не смогу?
— Вы уверены в своих словах? Мне кажется, что слишком боитесь принца.
— Хорошая шутка. — фыркнул Меншиков. — Алексей Петрович человек целеустремленный, обязательный, волевой. К счастью, он очень хладнокровный и рассудительный, поэтому не склонен принимать поспешных решений. Но я могу вас уверить, истории, которые вы слышали об этом человеке вероятнее всего недосгущают краски. Хотя выглядит он, конечно, не так внушительно. — Александр Данилович едко усмехнулся. — На вид и в обычном общении очень приятный человек. В чем-то даже милый. На эту уловку многие попались. Включая тех неосторожных аристократов, которых он утопил в нужнике для слуг. Он — настоящее чудовище во плоти. Паук, способный спокойно расставить сети, а потом с вежливой улыбочкой перерезать вам глотку тупым ножом. Даже о самочувствии осведомится в процессе. Да. Душка просто. И что вы предлагаете мне? На что вы рассчитываете? На то, что я настолько самовлюбленный дурак с непомерными амбициями, что мною можно будет воспользоваться как портовой шлюхой? Зная, что царевич потом приберется. Так что ли? Да, я хочу стать правящим герцогом Мекленбурга. Но я еще не сошел с ума, чтобы принимать ваше предложение.
— Вы так его боитесь? — нахмурился француз.
— Я? Пожалуй, есть в мире только один человек, которого я боюсь. И это он. Потому что, если он тебя приговорит ты нигде не спрячешься. Слышали о его похищении этим летом?
— Разумеется.
— Не знаю, на что рассчитывали эти люди, но я готов биться о заклад — он их всех найдет и зачистит.
— Как как?
— Зачистит. Он бывает так выражается. Не убьет, не казнит, нет. Зачистит. Словно мусор стряхнет с рукава. И сделает он это с каждым начиная с исполнителей и заканчивая теми, кто все это организовал. Где бы они не прятались, куда бы не убежали. Они уже мертвы. Все. Просто еще не знают об этом. Если ты нападаешь на этого человека — бить нужно наверняка. Сразу. Чтобы он точно не оправился. Потому что, если Алексей Петрович выживет — тебе конец. А он раз за разом показывает удивительную живучесть. Иной раз даже кажется, что ему благоволят высшие силы…
— И все же… — покачал головой француз. — Эти сведения не столь важные. Отчего вы так перепугались?
— Алексей Петрович прикладывал все усилия к тому, чтобы иноземцы их не узнали. Он прямо говорил, а я слышал, что сие сведения есть один из бастионов безопасности России. А вы предлагаете мне их вам продать. Да еще так дешево… — покачал головой Меншиков.
— То есть, вопрос в цене?
— Очень смешно…
— Мы готовы сосватать вашу дочь за сына Филиппа Испанского и Марии Австрийской. При определенном везении она станет королевой Испании, а, возможно, и Франции.
Александр Данилович нервно дернул щекой.
Он знал, что прямой и главный наследник Людовика XIV — Великий Дофин скончался. Старший сын того, известный как герцог Бургундский, тоже преставился. При очень странных обстоятельствах, оставив после себя только малолетнего сына. Потом в плеяде наследников короля Франции шел Филипп, занимавший сейчас трон Испании. Ну и младший сынок — Карл, который, кстати, тоже недавно преставился.
Получалось, что если Людовик XIV прямо сейчас умрет, то возникнет очень неоднозначная ситуация престолонаследия. С одной стороны малолетний правнук от старшего внука, с другой стороны — средний внук, который к тому же уже правит Испанией. Сложный, прямо скажем, выбор. Неоднозначный. Однако, если с оружием в руках не вмешается добрая половина Европы было совершенно очевидно — у малолетнего племянника перед державным дядей нет шансов. Что объединит таким образом короны двух держав, как некогда Габсбурги соединили Испанию и Австрию. И, вероятно, опасаясь большой войны за Французское наследство, у него — у Меншикова и хотят добыть секреты России. Те, с помощью которых, она нанесла своим противникам решительное поражение в последней войне.
— Я не верю вам, — завершив затянувшуюся паузу, произнес Меншиков. — Обещать, не значит жениться.
Француз улыбнулся.
И достал из папки, с которой пришел на встречу развернутый лист.
— Что это?
— Брачный контракт. Здесь осталось поставить только вашу подпись. Как вы видите — король ее уже поставил. И даже печать привесил свою.
Александр Данилович нервно сжал и разжал кулаки. А его глаз предательски дернулся.
— Предлагаете поставить мне подпись на приказе о собственной казни?
— Пусть так. Но, в любом случае ваша дочь станет королевой Испании и, вероятно, Франции. А у вашего внука будет шанс взойти на престол. Разве этот риск того не стоит? Да и не нужно так переживать. Мы найдем способ вас прикрыть.
— Сомневаюсь.
— Прямо сейчас мы ведет активные переговоры с самим царем. Кое-что он готов продать. Но далеко не все и совсем не то, что нам нужно. Также активны наши люди в Москве. Уж что-что, а совершить несколько шумных операций, привлекая внимание к этому всему делу, они смогут. Если вы будете осторожны, то наша осведомленность будет трактована всей этой возней. Недосмотрели. Не уберегли. Бывает. Вы же будете не при чем.
— Ну конечно, — фыркнул Александр Данилович. — А то, что я стану правящим герцогом, без всякого сомнения, случайность. Как и вот этот брачный контракт.
— Деньги, — лукаво улыбнулся француз.
— Какие деньги?
— Не стоит великой сложности, где надо шепнуть, что вы заплатили. Просто заплатили. Что Иосиф Габсбург, что Филипп Бурбон нуждаются в деньгах, если речь идет о больших суммах. А вы — человек богатый. И довольно разумно вложить добытые вами деньги в будущее своих потомков. Не так ли?
— Это все так натянуто… — покачал головой Меншиков.
— Если вы дадите в приданное за свою дочь два миллиона талеров живой монетой, то никто в Европе даже косо не посмотрит на этот союз. Да и выплатив Иосифу еще один вы попросту купите этот титул. Только нужно заранее это сделать. Чтобы сначала вы стали герцогом Мекленбурга, а потом, уже как герцог, подписали этот брачный контракт. Что вы так на меня смотрите? Нет. Конечно, нет. Подпишем мы его прямо сейчас, просто предадим огласке сие в более подходящих обстоятельствах.
— Вы плохо знаете Алексея Петровича.
— Так мы даже обратимся к Петру Алексеевич с целью благословить эту свадьбу. Почему нет?
— У него у самого есть малолетняя дочь.
— Нету.
— Что значит нету?
— Отдала она Богу душу три недели назад. Остался ныне только Алексей Петрович да его младший брат — Павел.
— Я очень надеюсь, что вы к этому делу не причастный.
— С какой стати? Дети часто умирают. Увы, такова правда жизни. Узнав эту новость, мы и решили обратиться к вам. Очень уж удачно сложились обстоятельства.
— Если Алексей Петрович узнает о том, что вы убили его сестру, он ответит. И уверяю вас — вам это не понравится.
— Бог с вами! Мы тут не при чем!
— Он сестер не пожалел и племянниц, когда стоял вопрос жизни и смерти его и отца. Если же это вы все устроили, то он выжжет Бурбонов каленым железом. Ни одного в живых не оставит. Он такого не простит.
— Я могу вам поклясться своей бессмертной душой — девочка умерла своей смертью. Обычная простуда, которую запустили. В начале минувшего года сам Алексей Петрович так чуть Богу душу не отдал. И, насколько мне известно, он сейчас кошмарит лекарей. Пятеро выдающихся медиков даже сбежало из-за этого из Москвы. После того, как он казнил старшего лекаря сестры.
— Вот как…
— Говорят, обвинив в том, что он целенаправленно сестру его сгубил. Ибо неуч и шарлатан. Вздор, конечно. У покойного был диплом об окончании одного из лучших университетов Европы.
— Надеюсь, он не был французом?
— Он итальянец, который перед тем долго жил в Вене и вел там практику. Вполне успешную. Откуда его в Москву и пригласили.
— Вена? Вена это хорошо… очень хорошо… — медленно произнес Меншиков.
— Я тоже так думаю, — улыбнулся француз, а в его глазах сверкнул нехороший огонек. Но лишь на мгновение. Отчего Александр Данилович его заметить не успел…
Алексей сидел в зале просторной бани, построенной им для себя уже давно. В самом Воробьевом дворец у него имелся теплый бассейн. Но парилку и прочие удобства подобного толка пришлось выносить куда-то подальше.
Построил баню.
Большую. Считай целый мини-комплекс.
Просторная парилка. Небольшой бассейн. Стол для массажа. Диваны. И прочее. Удобная и приятная зона отдыха — что для одного, что для пары десятков человек. Он именно тут иногда устраивал маленькие посиделки. Приличные. Помылись. Поболтали. Попили чего, не обязательно алкогольного. Ну и с девочками царевич сюда же ходил, но редко. В дворцовом бассейне это было сподручнее как-то.
Сейчас же выбирать не приходилось.
И чуть откинувшись на спинку деревянного резного стула Алексей прикрыв глаза наслаждался. Агнесс делала ему массаж шеи, плеч и головы. Отчего он чуть не млел.
Устал.
А тут банька и массаж.
Понятно, что этим не закончится. Ну так не просто так же он ее сюда позвал. Свою последнюю негритянку, оставшуюся при нем. Выживет ли Ньёньосс, вернется ли — не ясно. А эта — вот она.
История ее появления вообще странная. Голландцы искали чернокожих девиц на западном побережье Африки, а она — амхарка, родом из Абиссинии. Помотало ее. Покрутило. Сначала набег и захват в плен юную девушку из дворянской семьи. Ну… если проводить параллели. Потом продажа арабам — для последующей пристройки в гарем. Столкновение с голландцами, которых те хотели ограбить. Девушка досталась как трофей. Так и доплыла до Невольничьего берега, где капитан корабля узнал о заказе Алексея. Ну и Агнесс прошла первичную сортировку. Не зря капитан не стал ее «пускать в дело» ради собственного удовольствия. Денег за нее отвалили прилично…
Ньёньосс бесилась и ревновала не просто так. Когда царевич жениться — не ясно. А Агнесс при нес оставалась. И могла родить ему еще ребенка, что укрепляло ее позиции. Да, эта девочка не обладала подходящим опытом интриг. Но ум имела живой, любопытный, подвижный. Много чем интересовалась. И впитывала знания как губка. Из-за чего чем-то напоминала Миледи на заре ее карьеры — информированностью. В общем — Алексею и Агнесс всегда было о чем поговорить. Да и ублажала она его с душой. Старательно. Выкладываясь так, словно это был последний раз в ее жизни.
Словно опытная шлюха.
Чем особенно бесила Ньёньосс, которая была более холодной. И не умела так раскрываться. Впрочем, Алексей вопроса проституток не пропустил мимо своего внимания.
Он пытался навести в этом деле порядок, но Петр препятствовал. Дескать, не лезь в это пакостное дело. А тут случилась чума, а потом и тиф.
Царь напрягся.
Сынок же сумел ему показать, что из 1241 столичной проститутки 863 больны сифилисом. А что это как не эпидемия?
Царь напрягся еще сильнее и дал отмашку сыну действовать. А он и рад стараться. Благо, что у него план уже был готов.
Поступить решили примерно в духе методов конца XIX века. Утвердили дома терпимость с запретом на оказания подобных услуг вне их стен. Под самыми страшными карами, как самой проститутки, так и клиента, пойманного на ней. Внесословными. Отсыпав сверху еще и кары за умышленное заражение.
В самих же домах терпимости, вводился не только исключительно добровольный труд, но и осмотры ежедневные. Два. Один утром — после завершения смены, второй вечером — перед выходом. Сверх того, много гигиены, в том числе для посетителей, и личная карточка сотрудницы. А в качестве вишенки на торте выходное пособие — в виде приданного от государства после пяти и более лет службы.
Сотрудница при этом могла отказать клиенту по подозрению в срамной болезни. Заразившихся же вывозили в монастыри на лечение. Не только сотрудниц, но и выявленных клиентов, исключая совсем высокопоставленных, которых сажали под домашний арест. Лечение, правда, было такое себе. Однако Алексей рассчитывал, что рано или поздно — научатся. А так хотя бы смогут тщательно описать течение болезней…
Наведения порядка началось закономерно со столицы. С создания элитного борделя, то есть, дома терпимости, получившего романтичное название «Ля Мур». Да, на французском. Ну а что такого? У царевича продажная любовь почему-то только с французским языком и ассоциировалась. Ну и красиво…
Агнесса старалась.
Ее руки потихоньку становились все нежнее и шаловливее. Царевич же невольно вспоминал свои ревизии того самого «Ля Мура». Внезапные. С комиссией. Чтобы посмотреть, как выполняются обязательные процедуры. Ну и на симпатичных девиц поглазеть. Чего уж тут? Туда ведь отбирались самых лучших. И конкурс в эту комиссию был чрезвычайный. Впрочем, вода камень точит. И невольно отвлекшись Алексей выпал из своих грез в реальный мир. Который сулил очень многообещающее продолжение этого массажа. Куда более материальное, чем пусть и пошлые, но воспоминания…
Алексей отпил немного горячего, ароматного кофе и поставил чашечку на стол. С самым, что ни на есть беспечным видом. Перед ним сидела делегация с напряженными лицам.
— Как я слышал, вы не желаете заключать династический брак, предложенный нами? — осторожно спросил Иоганн Вильгельм Фризов ан Нассау-Дитц.
— С вашей сестрой? Буду честен. Мне заплатили один миллион семьсот пятьдесят тысяч талеров, чтобы я этого не делал. Это большие деньги.
— Мы дадим больше, — подавшись вперед произнес представитель Ост-Индской Голландской компании.
— Допустим. Но что это даст?
— Как что? — опешили собеседники. — Наш союз.
— Прошу простить мою пошлость, но разве для нашего союза мы должны дружить гениталиями? Нет, я все понимаю, но… — развел руками Алексей. — Мне казалось, что это совершенно необязательно. Более того — будет вредить нашим отношениям.
— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — напрягся Иоганн. — Разве династический брак не скрепит нашу дружбу?
— Вы — не правитель Голландии. И взятие в жены вашей сестры укрепит только отношения между нашими домами. В то время как с остальными уважаемыми людьми вашей страны, — Алексей кивнул на представителей компании, — такой шаг отношения испортит. Ведь мы будем стремится к укреплению вашего дома вплоть до реставрации монархии.
Собеседники переглянулись. Молча.
— Удивлены? А зря. В том, что я сказал нет ничего странного и неожиданного. Неожиданно ваша реакция на мои слова. России максимально выгодна стабильная экономическая и, особенно политическая обстановка в вашей стране. Для того, чтобы иметь предсказуемые, стабильные отношения. Монархия стабильнее любой республики на порядки. Да, случаются эксцессы, но, в целом, это более удобных формат взаимодействия держав — ты договариваешься с монархом, а он со своими подданными. При республике тебе приходится самому договариваться с подданными иных держав.
— С такой позиции мы не смотрели на этот вопрос, — нахмурился один из представителей компании.
— Наши отношения сугубо деловые. И я думаю, что намного лучше их таковыми и сохранить. Главное оформить их разумно. Иоганна мы поддержим. Осторожно. Остальное нас касается мало.
— Что вы имеете в виду? — поинтересовался Иоганн.
— Ост-Индская компания ваша является акционерной. Не так ли? Вот. Если Россия станет ее совладельцем, получив значимый пакет акций и пропорциональную долю прибыли, это очень многое изменит. В первую очередь это создаст международную торговую компанию с опорой на Голландию и Россию. То есть, мы объединим ваш флот и связями с наши ресурсами и армией.
— Это будет непросто, — нахмурился представитель компании. — Если начать скупать акции, цены на них подскочат. Сомневаюсь, что даже пять процентов можно выкупить без сильной переплаты.
— Я хочу получить пятьдесят процентов акций и право вето.
— Сколько⁈ Но это просто невозможно! — ахнул Иоганн, а представители компании закашлялись.
— Ну на нет и суда нет, — развел руками царевич. — Ради пяти процентов я даже не стал с вами разговаривать. Просто выкупил бы их на рынке, начав скупать с равномерным интервалом. К тому же не у всех акционеров дела идут хорошо. Если же вы не готовы пойти даже на такую малость… — развел руками царевич и встал с кресла. — Полагаю, наш разговор на этом стоит прекратит.
— Погодите! — вскочил глава делегации компании. — Мы не отказываем. Нет. Мы ведь просто не сможем этого сделать!
— И в чем проблема? — удивленно повел бровью царевич так, словно слышал какую-то невразумительную дичь.
— Для того, чтобы передать вам такое количество акций, их нужно выкупить. Это огромные деньги! У нас их просто нет живых. А даже если мы их найдем, то… как мы их отдавать будет? Это же десятки миллионов талеров!
— Скупать? Вы серьезно? — спросил Алексей усаживаясь обратно.
— Вы же хотите половину…
— Так напечатайте еще. — смешливо фыркнул он.
— И вы их выкупите? Мы просто не сможем отчитаться перед акционерами, если отдадим эти акции вам просто так. Нас не поймут.
— Разумеется, — степенно произнес царевич. — Россия выпустит бессрочные облигации на предъявителя с нулевым процентом. В том объеме, в котором потребуется.
— Облигации… — медленно и хмуро произнес глава делегации. — Пятьдесят процентов… хм… это будет…
— Семьдесят пять миллионов талеров. Приблизительно. — перебил его Алексей. — Если меня не ввели в заблуждение, относительно стоимости компании.
Собеседник нервно сглотнул.
Сумма эта по тем годам выглядела поистине космической. Запредельной. Ради такой любой бы человек на планете охотно продал душу.
— Облигации… это не надежный способ покупки. — хрипло произнес представитель компании. — Тем более такие. Как и когда вы их будете погашать?
— А их нужно погашать? — улыбнулся царевич.
То, что он предложил, было разновидностью бумажных денег, обеспеченных долговыми обязательствами. И, в сущности, не отличалось от долларов США после отказа от золотого стандарта. Только без красивостей премудрых с ФРС.
Что царевич и довел до собеседников.
Ост-Индская компания Голландии цвела и пахла до начала 1670 годов, которая с ней вступили в острую конкуренцию ее товарка из Англии. И так вступила, что к 1700 году голландцы испытывали серьезные проблемы в оборотных средствах, в первую очередь для внутреннего использования, и немало потеряли в стоимости компании. Да, англичане «сдулись» после того, как уния Британских островов распалась. Но проблемы компании никуда не делись.
И вот Алексей достал как фокусник из рукава семьдесят пять миллионов талеров. Да, очень специфических. Но…
Делегаты переглянулись.
— К тому же, если вам там хочется эти облигации гасить, то это не является проблемой. Я могу предложить вам правила покупки за них промышленных товаров в России. С ограничением максимального годового расхода и прочих нюансов. Чтобы вы нам экономику не обрушили.
Экономика России все еще испытывала нехватку денежной массы. То есть, была недомонетизирована. Несмотря на то, что добрый десять лет Алексей накачивал через стройку, промышленные и инфраструктурные проекты ее деньгами. Но, айсберг таял медленно, если вообще таял. В первую очередь из-за взрывного роста, не дающего решить вопрос насыщенности денежной массы. Что означало — в горизонте десяти десяти-двадцати лет серебра и золота, припасенного царевичем, не хватит для всего задуманного. И требовалось вводить бумажные деньги — или фиатные, или долговые для внутренних крупных сделок.
Осторожно вводить.
Аккуратно.
Прямо таки с медицинской точностью. Дабы не спровоцировать резкое их падение в стоимости. Ну и приучая постепенно крупных игроков к расчетам в бумажных деньгах, подражая в этом своем проекте знаменитым векселям «МЕФО». Только в отличие от последних царевич планировал не процент по ним давать, а льготы при расчетах в облигациях.
Царевич замолчал, завершив свое повествование. А вся делегация вновь стала переглядываться.
— Тридцать пять процентов, — наконец произнес ее глава.
— А почему не пятьдесят?
— Таким образом вы, по сути, купите компанию.
— Ну хорошо, — кивнул царевич, — тридцать пять процентов, пропорциональное представительство в совете директоров, поочередное председательство и право вето.
— Вам обязательно право вето?
— Становясь мажоритарным акционером я хочу иметь возможность влиять на принятие решений. А то, мало ли вы чего удумаете? Рабами торговать, например. Это совершенно неприемлемо.
Делегация переглянулась. По лицам было видно известная степень разочарованности. Царевич же взял папку, которую принес на переговоры и протянул их главе.
— Что это? — спросил тот.
— Краткий отчет о нашем промышленном развитии и перспективах. Выпуск чугуна, железа, ткани, всяких изделий, оружия…
— Сколько мушкетов⁈ — ахнул Иоганн, заглянувший через плечо.
— Мы много их выпускаем. А будем еще больше. И пистолеты, и карабины. Все в едином стандарте. В очень недалеком будущем также массово будем делать двуствольные охотничьи ружья и пистолеты. Оружие, я полагаю, куда выгодный товар, чем работорговля.
— Хм… мы думали, что вы против работорговли из этических и моральных соображений.
— И это тоже. Рабство — это позорное клеймо на душе человечества.
— Атлантическую работорговлю не получится вот так задушить. Не мы, так другие их будут возить. Колониям нужны рабочие руки.
— Что мешает державам или отдельным собственникам организовать переселение работников? Набрать их в Африке и по-человечески перевезти. Обеспечивая разумные условия труда.
— Зачем? С рабами проще. Да и дорого это.
— Бывает, — пожал плечами царевич. — Но, если вы будете со мной сотрудничать про работорговлю забудьте. Я принесу вам большие прибыли. Иным путем. Ибо для нас работорговля безусловное зло.
— Акционеры нас не поймут.
— А я не акционер буду? — усмехнулся царевич. — Для остальных можно подготовить брошюрку с разъяснением того, что дело отнюдь не в человеколюбии и гуманизме. Рабский труд попросту не эффективен. С одной стороны, люди лишены индивидуальной мотивации. То есть, имеют только одну цель — найти любой повод избежать труда. Их можно наказывать. Их можно убивать. Но это ничего не изменит. Если будет возможность испортить инвентарь или еще как-то сорвать работы, желательно не подставившись — они так и сделают. Про бегство и бунты даже не говорю. Из-за этого сто рабов будут всегда трудится принципиально хуже, чем сотня свободных человек. Во всяком случае, если смотреть на ситуацию не в моменте, а в горизонте хотя бы пяти лет. Но это с одной стороны, а с другой рабский труд полностью лишает людей здоровой инициативы и возможности использовать квалифицированный труд. А значит не получится внедрять никакие технические и организационные новинки. Отчего эффективность труда не будет повышаться.
— Да какие новинки на тех же плантациях сахарного тростника? — усмехнулся один из представителей компании.
— На моих опытных сельскохозяйственных предприятиях применяют плуги, бороны, сеялки, косилки, ворошилки, поливалки, молотилки и жатки. Все — прицепное на конной тяге. Это кардинально ускоряет труд и уменьшает потребное количество в рабочих руках. И идут непрерывные работы над придумыванием всякого рода прицепного оборудования. Чтобы и маис убирать, и картофель копать… Я уверен, что если задаться целью, то можно и для тростника придумать какие-то приспособления. Было бы желание.
— Мы можем ознакомиться с этими прицепными приспособлениями?
— Разумеется. — кивнул Алексей. — Рядом с Москвой есть несколько предприятий. Кстати, вы поговорите с представителями Вест-Индской компании. Быть может они заинтересуются слиянием? На тех же условиях с выпуском еще одной партией облигаций под акции. Ну и организуем поставку в Новый свет всего этого сельскохозяйственного безобразия.
— Мы поговорим с ними. — произнес Иоганн, как-то странно глянув в Алексея.
— Кстати, — произнес царевич и полез в небольшой саквояж, который стоял рядом с ним на полу. — Вот — взгляните.
— Что это?
— Консервированные продукты. Вот это — тушенная говядина. Наши опыты показали, что до четырех месяцев выдерживает даже на жаре. Здесь вот рыба. А тут овощи тушеные.
— Для чего подобное нужно?
— Для кораблей и удаленных факторий. Куда лучше солонины хранятся. И крысы испортить не могут. И вода подмочить. Кстати, насчет воды. У нас есть опреснитель морской воды, чтобы не мучатся с протухшей водой. Для себя делали. Для кораблей.
— Мы можем взглянуть? — подавшись вперед спросил глава делегации.
— Тут извините. Устроены опреснители достаточно просто, поэтому вы их увидите только после подписания контракта.
— Еще что-то?
— Новые большие корабли с большим ресурсом. Но это мы тоже позже обсудим. Рано пока…
Несмотря на первое поражение Ашанти не собирались опускать руки. Даже осознав то, насколько титанический дисбаланс военных возможностей с этими русскими.
Они собрали большую армию.
Очень большую.
И выступили в поход с целью не только разгромить русских, но и физически уничтожить тех, к кому они пришли. Демонстративно их покарать ради восстановления региональной репутации. А то слишком уж резонансным оказалось это поражение. Все вокруг напряглись и стали приглядываться к Ашанти. Даже внутри этой державы наметился разброд и шатания.
И ладно местные жители… С ними все понятно. Но даже колонии Золотого берега и те напряглись. Все. Слухи о недавно отгремевших европейских войнах сюда уже дошли. Равно как и сведения об успехах русского оружия. Там — в самой гуще наиболее сильных и влиятельных держав. Здесь же…
Ни у кого из местных «шишек» не было иллюзий относительно того, зачем русские пошли к мосси. Просто погостить? В это, разумеется, никто не верил. Подобные слова вызывали только нервный смех. Слишком хорошо все знали нравы мосси. Не требовалось таланта прорицателя, чтобы догадаться — русские решили войти в регион и откусить большой кусок. Для чего искали местных союзников… тех самых мосси. Которым и повезли что-то. Много чего-то.
Ткани?
Ой нет.
Содержимое тех ящиков, что перегружали с галеонов на баркасы никто из местных не видел. Но была твердая уверенность — там оружие. Это разом ставило все на свои места. Равно как и появление этой Ньёньосс — дочери вождя Тенкодого.
А значит что? Правильно. Очень скоро местная доминация Ашанти уйдет в прошлое. И их место займут мосси. В той или иной конфигурации. Какие именно замели они завоюют — не понятно, но уж точно возьмут под контроль весь торговый путь по Белой Вольте до самого моря. Без этого пути не получится создать жизнеспособную конфигурацию.
Это означало только одно — старые торговые связи не сегодня-завтра пойдут прахом. И больше дешевых рабов, идущих через Ашанти, просто не будет. Мосси просто другой народ и он имеет большой зуб на работорговцев. ОЧЕНЬ большой зуб. И нужно как-то уже думать, чтобы они нечаянно не смахнули в море вместе с Ашанти и отдельные фактории.
Коммерческие, кстати. Частные.
Руководство Ашанти тоже все предельно отчетливо поняли. И решили попытаться вернуть ситуацию «в зад». Даже ценой грандиозных потерь.
По сути — любой ценой.
Потому как речь шла о вопросе жизни и смерти. Их жизни и смерти…
И вот, на границе, встретились две армии.
Собрались.
Выстроились.
И изготовились к бою.
Ашанти, собрав огромную массу лучников, выставили их широким, глубоким фронтом. Без малого тридцать тысяч. Плюс небольшая конная дружина и тысяча мушкетеров рядом с их вождем в качестве гвардии. Мушкеты, правда, фитильные, но вопрос это принципиально не меняло. Убедительная штука по тем годам.
Союзные войска, будучи в сильном меньшинстве, решили играть от обороны. Русские поставили большой редут на сужении долины. Перекрывая мушкетным огнем проходы. А три тысячи конницы Тенкодого разместилось в тылу. Под его защитой, дабы по необходимости совершать вылазки. И вновь отходить назад.
Можно было бы и больше выставить. Но ограничились количеством комплектов доспехов. Просто для того, чтобы минимизировать потери. Все-таки ТАКОЕ количество лучников умножало практически любого человека без защитного снаряжения на ноль.
И вот — пошли.
Ашанти.
Им сам Бог велел атаковать при таком численном превосходстве.
Началась мясорубка…
Собственно, ничего интересного в сражении не происходило. Все ожидаемо и прогнозируемо. Ашанти волнами атаковали укрепление, пытаясь его охватить и «затопить». Русские отстреливались, преимущественно картечью и мушкетов. А в моменты, когда неприятель начинал волноваться из-за чрезвычайных потерь, атаковали по сигналу мосси. Копьями. Лихой лавой, чем-то напоминая казачью, разве что все красовались в доспехах.
Ударяли.
Но долго неприятеля не преследовали. Это с каждым бойцом особенно проговаривалось. Нет, конечно, хватало тех, кто увлекался. Каждую вылазку до сотни не могло остановиться и гибло. Но, в целом, удары оказывались очень своевременными и жесткими. За один такой наскок вырубалось и вытаптывалось воинов ашанти ничуть не меньше, чем от предшествовавшего мушкетного огня.
Смотреть на все это было страшно.
Бойня.
Настоящая бойня.
Ашанти упирались как могли. Отчаянно атаковали. Раз за разом. Старались. Но… люди не могли прыгнуть выше своей головы. Даже когда Осей Кофи Туту I повел в бой свои элитные войска, возглавляя общий штурм, ситуацию это не переломило.
Сам Осей погиб, оставив Ашанти без правителя. Отец Ньёньосс, кстати, оказался тоже ранен в этом сражении. Стрелой в ногу. Но, несмотря на это он оставался в седле и командовал своими людьми до конца. Хотя подобное и далось ему непросто — потерял много крови…
Алексей мерно покачивался в карете.
Убаюкивающе.
Под негромко поскрипывавшие стальные рессоры.
Самая современная и прогрессивная карета эпохи бодро шла по асфальтированной дороге Москвы. Так-то классический «макадам», который строили, впрочем, покамест исключительно в России, только покрытый сверху еще слоем асфальта.
Считай кустарного и достаточно спорного по качеству. Но влагу от него хорошо отводили, не давая вспучиваться. А фур и прочей тяжести, способной «размотать» подобную дорогу попросту еще не существовало. Поэтому ее живучесть была на уровне.
Отвод влаги осуществлялся стандартно для данного типа дороги — подъемом проезжей части, ее некоторой покатостью и двумя водоотводными канавами. Последние были выложены керамическими профилями, дабы не размывалось ничего, и прикрыты сверху чугунными решетками. За городом, понятно, такого себе не позволяли — дорого. В столице же — сам Бог велел все сделать по уму. Так что и водоотводные канавы были выполнены толково, будучи довольно внушительным, чтобы постоянно не засоряться. И слив от них шел керамическими трубами в общую систему канализации города. Из-за чего получалось что-то вроде ливневого слива.
В столице такими построили все дороги. Даже переулки. Тротуары, которые обрамляли такую дорогу по бокам, также имели небольшой наклон поверхности, чтобы в водоотводные канавы и с них вода своевременно уходила.
Особняком «стояли» только внутренние дворовые территории. У них делался профиль небольшой воронки, чтобы вода стекалась в центр. А там располагалась чаша приемника, прикрытая решетка, от которой вода отводилась в канализацию по керамической трубе.
Много мороки.
Очень много.
Но эти решения были жизненно необходимы для того, чтобы город после каждого сильного дождя не всплывал. Чтобы не размывались грунты под дорогами и домами. Да и вообще — чтобы меньше тратить сил на ремонт…
Алексей поначалу хотел не морочить голову с асфальтом. Не так уж он и эстетичен. И планировал замостить проезжую часть и тротуары камнем. Хотя бы тем же клинкерным кирпичом, производство которого вполне налажено. Но потом, «внезапно» выяснилось, что чистить улицу, покрытую ровным асфальтом и брусчаткой, даже достаточно ровной — это две большие разницы. Мягко говоря. О том, во что превращается брусчатка в период гололеда даже и говорить не хотелось. Поэтому царевич и остановился на асфальте.
Не самая красивая вещь. Да. Но очень практичная. Во всяком случае для города. Этого города… Москва к весне 1709 года хоть территориально практически не увеличилась, но изменилась капитально. Почти вся — в три-четыре этажа с единичными вкраплениями двухэтажных построек и высотных объектов. Вся кирпичная с черепичными крышами. Отчего создавался эффект этакого «красного города». Хотя самые элитные районы, потихоньку, «одевались» в мрамор, на глазах белея. Обретая заодно более интересную отделку фасадов, включая колонны, лепнину и прочее. Только черная лента асфальта портила вид, выбиваясь из общего колорита. Она раздражала. Чисто эстетически, выглядя откровенно чужеродным элементом. Но что с этим делать Алексей пока не знал…
Карета неслась вперед покачиваясь. Увлекаемая четверкой мощных лошадей. Несмотря на все усилия дороги имели дефекты, из-за чего колеса этой прогрессивной «повозки» и отрабатывали.
Самой прогрессивной в мире на тот момент.
Пространственная металлическая рама собиралась клепкой из двутаврового профиля. Отчего получалась легкой и достаточно жесткой. Обшивалась она двумя слоями тонкой бакелитовой фанеры. Алексей все-таки получил бакелит и поставил маленькую мастерскую делать водостойкую фанеру.
По хорошему надо бы мануфактуру для такой фанеры и желательно большую. Но квалифицированных рабочих рук в стране наблюдался острейший дефицит, а задача в общем-то не такая и приоритетная. Поэтому ни бакелит, ни шпон, ни их производные не удавалось пока массировать…
Так вот — рама обшивалась двумя слоями фанеры. Довольно тонкой. С заметным воздушным зазором между ними. Из-за чего улучшалась и тепло, и звукоизоляция до весьма приличного уровня. Снаружи же она красилась бакелитовым лаком для пущей защиты от осадков.
Получившийся кузов оснащался четверть-эллиптическими рессорами. Которыми и опирались на полуоси. Получалось очень мягко и с довольно приличным ходом. И, что очень важно — независимым. Для гашения же чрезмерного раскачивания применялись простейшие амортизаторы трения рычажного типа.
В общем — подвеска по этим годам просто волшебная. Алексей ее «изобрел» опираясь на воспоминания юности и возню со старыми советскими автомобилями. Понятно, кое-что пришлось адаптировать, что-то вообще «колхозить», однако, что смог он по воспоминаниям постарался забрать и применить тут. С адаптацией само собой.
Достаточно легкие, прямо таки ажурные металлические колес, имели не только роликовые подшипники качения и вязь из металлических спиц, но и резиновые покрышки. Без пневматической камеры. Просто цельный кусок резины. Пока. Но даже от таких покрышек имелась заметная польза.
Сиденья внутри также имели прогрессивную конструкцию. Этакие диванчики на вертикально стоящих больших витых пружинах. Прикрытых для равномерности давления пружин на попу дополнительно толстым слоем войлока по коже, дабы пружины в материал не въедались. Плюс спинки с регулируемыми подголовниками и подставка для ног, которую можно было настраивать по длине и углу в довольно широком диапазоне.
Сверху, на крыше, имелась система вентиляции, аналогичная той, которая применялась в метрополитене. То есть, работающая только при движении кареты. Что позволяло относительно комфортно ездить в ней даже по жаре.
В будущем Алексей хотел поставить на крыше более прогрессивную систему вентиляции. Оснастив ее радиатором с капельным охладителем простейшей конструкции. И, заодно, подогревателем от трубы печки, которую сюда он пока тоже не смонтировал. Дорабатывали ее. А то по осени и весне бывает зябко. И этот подогрев был бы очень кстати.
Что еще?
Окна. Они были стеклянными и самыми что ни на есть обычными. В будущем царевич собирался их доработать. С одной стороны само стекло он хотел закалить, чтобы в случае разбивания он разлеталось на маленькие и в целом безопасные осколки. С другой — все механизировать. Чтобы в дверях стекла поднимались-опускались, а спереди и сзади откидывались.
Позицию кучера тоже не обошли вниманием. Поставили там такой же удобный диванчик. Двухместный. А также поднимаемую брезентовую крышу для защиты от непогоды. С этими же целями можно было поставить поручни спереди и растянуть между ними брезентовый фальшборт, дабы не задувало. В сочетании с пледом это сильно повышало комфорт на мерзопакостной осенне-весенней погоде.
В общем — красота.
Высокопоставленных иностранных гостей специально вывозили на подобных каретах, специально заезжая на не очень хорошие дороги. Для демонстрации. Хотя их парк увеличивался медленно. В год небольшой «творческий коллектив» делал по две-три штуки. И это еще царевич догадался не увлекаться вычурной отделкой. А то бы и одну с трудом делали. Подмастерьев им, конечно, выдали. Но когда те руку набьют и подтянутся — большой вопрос…
Так вот — в этой карете сейчас и ехал отец с сыном. Петр Алексеевич и Алексей Петрович. Причем если царевич выглядел нейтрально и в чем-то даже недовольно, то государь буквально дышал воодушевлением. Ведь только-только закончились Большие игры. Спортивные. Первые в истории человечества со времен прекращения Олимпийских игр в древности. Их никто не стал связывать от греха подальше. Чтобы не давать лишних поводов спекулянтам и фанатикам. Но все всё поняли и так.
Эти игры стали в полной мере международными, так как на них прибыло больше полусотни участников из разных стран. Даже парочка заявилась из державы Цин. Случайно. Что в общем-то было не важно. Подобного хватило для провозглашения нужного статуса мероприятия как в отечественной прессе, так и в переписке. С надежной на то, что это найдет отражение в европейских газетах. Событие то неординарное, мягко говоря. Даже можно сказать резонансное, которое должно по задумке вызвать отклик в сердцах и умах многих философов, мыслителей и просто ценителей всевозможной модности.
Номинации были представлены весьма широко. Тут и скачки как верховые, так и на квадригах. И кулачный бой, сиречь насаждаемый царевичем бокс, и борьба. И фехтование со стрельбой в куче видов. И бег на семь разных дистанций. И метание копья, молота, диска и ядра. Ну и поднятие гирь по разному.
Марафон по здравому рассуждению или его аналог царевич проводить не стал. Он просто не вписывался в эти игры, будучи индивидуальной «фишкой» греков. Да и не зрелищный. Всевозможные многодневные гонки на большие расстояния — тоже отправил мимо. Их лучше устраивать отдельно с красивым стартом и финишем. В формате больших игр они не смотрелись. А вот водные номинации хотел ввести, но не успел. Просто не удалось построить закрытый бассейн. Тот вообще был лишь в проекте. Скорее даже не бассейн, а целый водноспортивный комплекс, в котором он собирался проводить обучение плаванию. Специальный гребной канал для соревнований тоже пока не прорыли. Да и команды в общем-то не подготовили.
Это он сделает позже. В рамках расширения проекта, так сказать. Присматриваясь, заодно и к другим номинациям. Но даже то, что царевич сделал выглядело невероятно и попросту колоссально в глазах аборигенов. Любой желающий мог приехать, сдать отборочные нормативы и принять участие в надежде обрести не только славу, но и весьма внушительный приз. Например, за первое место в номинации к золотой медали давали еще и пять тысяч рублей. Не баснословно, конечно, но очень ощутимо даже для богатых людей.
И вот игры закрыли.
Торжественно.
Пафосно.
Громко.
Запустив программу народных гуляний до самого вечера. С ночным маскарадом на Красной площади.
Алексей же уезжал.
Он и так задержался. И теперь спешил на свой пароход, чтобы нагнать посольство в Иран. То должно в крайнем случае дожидаться его в Астрахани. Но это было не желательно. Все-таки город там был плохо благоустроен, маленький, практически фактория, отчего продолжительный постой там мог сказаться на лоске делегации…
— Слышал, что сказал посол персов? — спросил царь сына.
— Об этих играх? Нет. Меня отвлекли.
— Он пообещал, что на следующие от его страны приедет много участников. Чтобы и на кулаках, и на саблях подраться, и из лука попытаться взять приз. Говорил, что потрясен до глубины души. И в самым ярких красках опишет все своему государю. Не только ему. Всем влиятельным знакомым.
— Славно, — безучастно кивнул царевич.
— Просто славно?
— А что я могу сказать? Чем больше участников, тем лучше. Хотя на эти ехать не захотели. Кривили нос, ссылаясь на религиозные запреты. Бесит. Как будто Всевышний углядел в таких играх что-то дурное.
— Азарт, — пожал плечами отец.
— Ой… ну какой азарт? Это соревнования личной выучки. Кто лучше упражнялся, тот и победил. Вон, выходец из державы Цин взял серебро на луке и золото на конном луке. Где там азарт? Просто он умеет стрелять из него. Обширная практика, отменный навык — и вот — результат на лицо. Не удивлюсь, что после такого успеха сведения об играх доведут до их императора. И подготовкой участников займется кто-то из высокопоставленных чиновников.
— Они ведь тогда все медали станут забирать. — недовольно буркнул царь.
— А мы сами не так делаем? — улыбнулся Алексей. — Впрочем, кто знает, как там все повернется. Может император и не заинтересуется.
Петр скривился и махнул рукой, давая понять, что эта тема его не интересует.
— От Натальи Алексеевны пришло письмо. — сменил тему сын.
— Что там?
— Наша партия аспирина продалась. Ушла со свистом. Поначалу осторожничали. А потом, как распробовали, просто смели. Она пишет — огромный предзаказ.
— Странно, — покачал головой царь. — Неужто они так болеют?
— Аспирин ведь и головную боль после вчерашнего возлияния снимает. — с лукавой улыбкой ответил сын. — Отчего он и стал бешено популярным у богатых людей в Мекленбурге и округе. Даже несмотря на совершенно безумную цену. Хуже того, ей из Варшавы написали. Просят и им поставлять. Хоть немного для королевского двора.
— Как интересно… — удивился Петр Алексеевич. — Ты мне то не забудь отложить.
— Может осторожнее будешь с выпивкой? Здоровье то оно не казенное. Я смотрю она тебе все тяжелее дается.
— Вот только не надо зудеть! — раздраженно воскликнул Петр Алексеевич, которого такие заходы сына иной раз совершенно бесили.
В свои тридцать шесть лет он уже имел крепкую зависимость от этой «живительной влаги», то есть, являлся нормальным таким, «полноценным» алкоголиком. Не горьким, конечно, но и слава Богу. Главное во всем этом деле то, что царь не видел в подобном времяпрепровождении ничего дурного. И во время дебатов с сыном нередко приводил в пример массу великих личностей с таким же «хобби».
А него тем временем шли начинались запои.
Не часто. Но симпозиум почти всегда имел недельное или даже двухнедельное последствие. Да и вообще… ситуация потихоньку усугублялась. В пьяном виде царь чудил, был шаловлив без меры и похотлив. Отчего имел немало любовниц. Нередко случайных. Но ни с одной из них у него не завязывались душевные отношения. Секс, просто секс.
Рабочую активность этот образ жизни гасил изрядно.
И чем дальше, тем сильнее.
И работу сыну затруднял, так как алкоголь очень негативно влиял на мозг, угнетая адекватную мыслительную деятельность. Так что объясняться становилось все труднее и труднее. Хотя Петр Алексеевич и доверял сыну безмерно, но легко подпадал, с бодуна или «синим» под чье-то влияние. Отчего конфликты это порождало постоянные. И Алексею приходилось терпеливо их разгребать.
Разговоры же не давали никакого эффекта.
Вообще.
Только злили государя.
— Голландцы тебе что ответили про компанию? — сменил тот тему.
— Пока ничего. Думают.
— А чего там думать?
— Это очень большие деньги и такие же огромные риски. Впрочем, я уже начал готовить печать облигаций. Ювелиры режут лекало. С голландцами или без них — облигации все равно потихоньку вводить нужно.
— Ох… без них то боязно.
— А чего боязно? Они так и так обеспечены только нами. Голландцы в этом деле лишь громкое имя для повышения веса репутации. Что, де, даже такие люди не побрезговали, рискнули. А так, в принципе, мы и сами справимся.
— Может тогда пока повременим с этой историей?
— Ты имеешь в виду учреждение компании Дальних морей?
— Да.
— Так что в ней не так? Подставные лица организуют обычную финансовую пирамиду, привлекая акционеров большими дивидендами. После, через фиктивных поставщиков уводят деньги. Ну и объявляют о своем банкротстве. Ничего сильно сложного и хитрого. Банальность. Зачем временить то?
— А если вскроется? Репутацию измараем. А эти облигации нам сейчас важнее.
— Эта компания сильно ударит по французам и их союзникам.
— Что ты на них взъелся-то?
Алексей достал из внутреннего кармана сложенную в четверо бумагу и протянул отцу. Молча.
Тот так же молча ее принял. Развернул. Прочел.
Выпучил глаза, поперхнувшись.
Еще раз прочел.
— Как ты видишь у моей любви есть некоторые основания.
— А с этим что делать будешь? — кивнул Петр Алексеевич на бумажку.
— Поиграем, — многообещающе оскалился царевич…
Так они и добрались до места, где некогда стоял Воробьев дворец. Его уже разобрали. И во всю шли работы по котловану для нового.
Вышли из кареты.
— К выезду все готово, — произнесла Агнесса, подойдя.
И в этот момент в сарае механической мастерской что-то лязгнуло и решительно распахнулись ворота. Слугами. Вслед за которыми оттуда медленно явился трактор…
Петр аж глаза протер, смотря на него.
Паровая машина, навроде той, что на паровоз ставили, только втрое меньше, размещалась на жесткой клепанной раме. На той же монтировалось по две тележки с опорными катками, ленивец, ходовое колесо и два поддерживающих. С гусеницами, натянутыми поверх. Вполне, кстати, себе привычного для человека XXI века вида гусеницами. Правда, с траками, отлитыми из чугуна. Да и вообще вся ходовая часть имела весьма заметное сходство с ДТ-75. Издали.
Цилиндра у паровой машины было два и оба двойного действия и с независимым съемом крутящего момента. Которых с них с помощью прикрытых кожухом массивных цепей передавался на ведущие колеса каждого из бортов. Подача пара регулировалась рычагами — у каждого цилиндра своим. Отчего управление сильно напоминала традиционное для гусеничных машин с парой рычагов. Подал их вперед — машина пошла, набирая скорость. Вытянул на себя — остановилась. Реверс включался еще парой отстоящих рычагов — каждый для своего цилиндра. Чтобы можно было проще на месте разворачиваться.
Топка экспериментальная.
Алексей ведь обещал персам паровозы, работающие на нефти. Вот и озаботился этим вопросом. Что и нашло свое отображение на этом аппарате. Бак располагался над топкой, чтобы подогревать топливо и его разжижать. Подача — самотеком. Форсунки простейшие, чугунные. Регулировка интенсивности подачи — обычным винтом.
Приборов — ноль.
Удобств — ноль.
Разве что сзади кое-как было прикреплено сиденье типа жердочка для оператора. Кирилл, который отвечал за этот проект, даже и не озаботился подобным вопросом. Сделал его вообще в последний момент.
Вон — сам сидел за рычагами.
Глаза бешенные.
Волосы дыбом.
Улыбка как у Джокера.
Выкатил из сарая. И «по газам» дал, ускоряясь. Хотя аппарат все равно быстрее пяти километров в час не ездил. Но их то он и выжал. Начав при этом совершать непредсказуемые маневры. Лязгая гусеницами и пыхтя паром. Распугивая при этом зевак, которых хватало. Отчего напомнил Алексею волка из мультфильма «Ну, погоди!», когда тот ворвался на комбайне на ферму с курицами.
Наконец что-то хрупнуло. Громко. А трактор резко стал заворачивать. Круг. Другой. И еще раз что-то лязгнуло. Отчего он совсем потерял ход. Сам же Кирилл при этом умудрился свалиться со своей «жердочки» и чуть не попал под вращающееся колесо привода с внушительными зубцами.
Первым к нему бросилась жена.
Та самая негритянка.
И ловко потянув за ноги, чуть оттащила в сторону от работающего механизма. После чего помогла подняться. Упав, он ударился и был несколько дезориентирован. Вон как озирался, пытаясь понять, где он и что вообще происходит…
— Молодец! — рявкнул Петр во всю мощь своей глотки. И, подскочив к сыну, крепко обнял.
— Я…
— Молодец сынок! Умница! — не давая ему что-то ответить продолжал сдавливать его в объятиях Петр Алексеевич.
Кирилл растерялся еще больше. В довесок к ушибу.
Он знал, что царь в курсе, чем парень занимался под руководством Алексея. Проявляя особое к нему внимание. Но сынком еще не разу не называл…
Государь скосился на жену Кирилла.
— И ты молодец! — сказал он и, рукой притянув, обнял их обоих разом. Через что впервые явив свою симпатию этому выбору парня. Так-то кривился.
Миледи же умиленно смотрела на них.
Это она придумала столь одиозный выезд на еще сыром тракторе. Прототипе, который дальше двухсот шагов пока не мог никуда уехать. И теперь откровенно млела от того эффекта, который ее сын произвел на отца. Настолько, что тот даже отбросив осторожность, оговорился…
— Надо бы Агнессу в Абиссинию отправить с посольством, — тихо произнес стоящий рядом Алексей. Настолько тихо, что это услышала только Арина.
— Не рано? Вестей из Тенкодого пока нет.
— Даже если у них там все провалится, все равно надо. Это наш запасной вариант для Африки.
— Когда?
— Сама посмотри. Надо понять, где людей взять. Да и с Агнессой все обговорить. Нам нужно продумать стратегию…
Алексей дочитал отчет. Написал небольшую заметку на отдельном листе. Вложил ее в папку. И закрыв последнюю, отложил.
Потянулся…
Он снова сидел на корабле.
И снова его занимала бумажная работа с разгребанием накопившихся дел. Их, впрочем, немного было, во всяком случае с предыдущим «круизом». Поэтому царевич больше уделялся внимание научным изыскания, если ЭТО можно было, конечно, так назвать…
Началось ожидаемое противодействие его хедхантерству в Европе. И к весне 1709 года вербовка там новых кадров крайне затруднилась. Ни напрямую, ни через посредничество османов, ведь их чиновники охотно брали взятки и честно оные отрабатывали в надежде подзаработать еще. Особенно в делах, которые напрямую Великой Порте не вредили. А Россия же чем дальше, тем больше позиционировалась их двором как союзник.
Почему все так складывалось в Европе?
Не секрет.
Здесь было все: и пропаганда, и пограничные ограничения, и, что намного важнее, стремительно нарастающий кадровый дефицит. Ключевые державы Европы зашевелились, спровоцированные взрывным ростом развития России и ее возможностей. Отчего «пылесосили» кадры — мое почтение. И стразу к делу пристраивали, да присматривать начинали, чтобы не убежали. Как Алексей… только хуже… контроль их был куда более жестким, так как им в текущей обстановке приходилось догонять «варварскую страну». Крайне неприятное для их элит ощущение.
Да и вообще — движение людей между Россией и остальной Европой стало весьма затруднительно. Особенно для толковых или перспективных специалистов. Но не только. Та же Речь Посполитая пыталась заткнуть утечку и рабочих рук попроще — крестьян да простых горожан. Обильную утечку. У иных шляхтичей, отлучившихся от своих владений на месяц, могли уехать целые деревни со всем скарбом.
Конечно, совсем все не перекрыли.
Торговцам ведь требовалось как-то ездить. Да и границы тех лет — условность. Иди — перекрой. Все больше на дорогах путешественников ловили, которые не будь дураками, либо осторожничали, либо обзаводились интересными бумажками. А крестьяне так и вообще — сбивались в таборы по несколько сотен человек, вооружались вилами да дубинками и все… туши свет. С такими только армией можно было что-то сделать. Но они с ума не сходили и старались не подставляться, как можно быстрее унося ноги. Тем более, что по весне на дорогах стали появляться патрули шляхты по нескольку десятков всадников…
Иными словами — веселье шло полным ходом. Одна беда — от начавшегося было потока в 1708 году сейчас не осталось и десятой части. И даже он грозился уменьшиться…
Как быть?
Откуда брать людей, особенно квалифицированных, для сохранения темпов развития? Да и с иными — дефицит. Тот же Уральский проект требовал еще десятки тысяч переселенцев. Пусть даже и не сильно умелых. А без него буксовал «железнодорожный проект», точнее чугунодорожный. Что, в свою очередь… В общем — это все прямо и косвенно давило на науку. Ведь она — важный компонент экономики. Инструмент ее развития. Вот и приходилось Алексею большую часть своей «научно-исследовательской деятельности» проводить, занимаясь организационными вопросам. Кого куда перебросить и чем занять? Как разрешить нарастающий межличностные конфликты ценных сотрудников? Кому и какие ресурсы выделить, в первую очередь редкие или даже редчайшие — остродефицитные? Что нужно произвести в лабораториях и когда? Ну и так далее.
Кропотливая работа.
Муторная.
Но кто-то этой комбинаторикой должен был заниматься. Кто если не он? Просто в силу невозможности вложить свою картину мира, включающую огромные кластеры сведений из будущего, в головы подчиненных. Хотя бы на уровне понимая — это сделать можно, а это чушь собачья. Тут стоит вкладываться в условный «долгострой», а тут — нет. И так далее. Местные подобное просто не могли осознать, ибо не ведали того, что да как было там — за горизонтом, то есть, в будущем. Сам же царевич откровенно тяготился именно этой работы. Не его это тема. Совсем. Вообще. Никак. И если организовать опытную мастерскую, где, ставя сухие задачи персоналу, что-то делать он еще мог без особого раздражения, то тут…
Бесила и дико раздражала вся эта «мышиная возня». Тем более, что он решил «сыграть партию», уделяя большое внимание не только здоровым людям из числа толковых, но и больным. Тем самым аутистам и прочим, у которых имелись какие-то уникальные способности. Их ведь просто так не применишь. Их «обвязывать» требовалось и находить способы грамотного применения, параллельно разгребая весьма специфическую кухню. Из-за чего Алексей воспринимал себя этаким директором дурдома…
Согласитесь — сильно на любителя.
Он им не являлся.
Но слишком высокой была отдача от правильного употребления подобных людей. Отчего это все бесило его еще сильнее… Так что, тяжело вздохнув, он потянулся, зевнул и взял следующую папку. Как раз касающуюся указанной темы.
С отвращением.
Глаза бы его это все не видели…
Постучавшись, в каюту вошли.
— Пожар.
— Какой пожар⁈ На корабле⁈ И ты так спокойно об этом говоришь⁈
— Нет, — покачал головой вошедший и демонстративно перекрестился, — на корабле Бог миловал. Мы к Нижнему Новгороду подходим. И вон — уже видать большой столб дыма.
— Город горит?
— А кто его знает? Далеко еще. Но столб страшный. Черный, жирный дым.
Алексей охотно захлопнул папку и вышел на палубу. Так и было — внушительный столб дыма на горизонте. Черный. Словно горело что-то маслянистое или смолистое.
Началось долгое, томительное ожидание.
Минута за минутой.
И чтобы успокоиться, а также скоротать время, Алексей решил отвлечься, проведя осмотр парохода. Инспекционный. Он вообще умиротворялся, когда что-то проверял и, особенно, не находил при этом каких-то значимых проблем или нарушений.
Вот и отправился всюду совать свой нос.
Через полчаса он «залип» в машинном отделении, наблюдая за работой механизмов. Было в этом что-то завораживающее…
По итогам первого путешествия пароход доработали.
Комплексно.
От нужников и компоновки кают до силовой установки и движителя. Лейбниц выполнил свое обещание и спроектировал универсальный станок для нарезки шестеренок. И даже изготовил его для так сказать «грубой работы», то есть, крупных, крепких «зубчатых изделий». Отрабатывая на нем и проверяя свои идеи с тем, чтобы заняться после этого вопросами более тонкой и деликатной версией станка. Уже для организации серийного выпуска арифмометра.
Это обстоятельство, среди прочего, позволило серьезно доработать редукторный узел привода пары кормовых гребных колес. Его скомпоновали в единый узел, закрытый от загрязнения. Решили вопрос со смазкой и полностью избавили от бронзы, поставив не только стальные шестеренки, но и роликовые подшипники качения, вместо бронзовых втулок скольжения. Опытные, разумеется, подшипники. Сделанные в мастерской под спецзаказ. Штучно. Но в России много что так делалось.
Новый редуктор мог не только включать-выключать привод на любое из гребных колес и давать по нему реверс, но и выборочно их притормаживать. Что очень сильно повышало маневренность. Все-таки у не глубоко сидящего плоскодонного судна эффективность рулевого пера была крайне невысокой. Особенно на малых скоростях. Вот и приходилось компенсировать.
Саму паровую машину тоже улучшили. По котлу, получившему асбестовую теплоизоляцию. По непосредственно машине, которая теперь имела не один, а два цилиндра. Все также двойного действия, только теперь прямоточных, то есть, просто имеющих по краям впуск и по центру выпуск для пара. Что совокупно подняло ее КПД и повысило экономичность. Да, Алексей вспомнил про многократное расширение. Но внедрить его не успели — слишком сильно требовалось переделывать машинное отделение.
И это только один аспект корабля.
Пароход отлаживали и развивали в целом. Ради чего на нем находился постоянно специальный инспектор, в работу которого входило блуждание по кораблю и фиксация неисправностей. Заодно ему полагалось общаться с людьми и пытаться выведывать у них особенности эксплуатации — что, как и почему. Особливо — какие вещи нравились, а какие — мешали.
Вот его Алексей и встретил у паровой машины.
Тот уже давненько, судя по беседе, общался с кочегарами. Обсуждали дверцу топки. Сущую мелочь по его мнению. Но собеседников инспектора она почему-то цепляла.
Царевич им не мешал.
Просто слушал краем уха. Больше наблюдая за тем, как работают механизмы. А потом, заметив излишнее внимание к своей персоне, явно стесняющее кочегаров, вышел на заднюю колесную площадку — место между кормовыми гребными колесами. Откуда открывался доступ к обслуживанию их привода и вид на буксировочный крюк, за который цепляя можно «ворочать» другие корабля. Пароход ведь разрабатывался не как личная яхта. Отнюдь, нет. Здесь, на нем, проходили обкатку очень многие прикладные моменты, в том числе и хозяйственного значения…
За спиной кто-то покашлял, привлекая внимание.
Алексей обернулся.
— Город показался. Просили тебя звать. — произнес гонец по случаю. Так-то лейб-кирасир.
И верно.
Из-за поворота показался Нижний Новгород. К причалу которого пароход лихо и пристал.
Их тут никто не ждал. Крупный пожар все в округе неплохо задымил, из-за чего местные просто прозевали приближающие по реке дымы. Хотя по прошлому году заприметили их издали.
Царевич вышел на причал и начал нервно вышагивать, в ожидании городского головы «со товарищи». Задерживаться тут он не собирался. Но разобраться в вопросе хотел.
Искомые «персонажи» нашлись очень быстро. Четверти часа не прошло, как объявились.
— Что горит? — вместо приветствия поинтересовался Алексей.
— Склады.
— Какие?
— По прошлому году еще их стали тут ставить. Для строительства моста через Оку. Кирпич завозили, камень, дерево. — ответил городской голова.
— А черный дым чего?
— Так… — растерялся он.
— Что у вас там так чадит?
— Да кто его знает? — пожал он плечами.
— Ты! — с нажимом произнес Алексей. — Ты должен знать. Или ты не городской голова?
— Купцы там свои товары складывали, рядом. За ними и не уследишь.
— Что значит складывали?
— Навесы, которые мы поставили, следуя приказу, пустовали частью. Вот мы и пустили туда торговцев, за копеечку малую товары свои складывать. Не сарай, но все одно — дело доброе.
Царевич нервно прошелся по причалу.
Он понимал, что прямого запрета на такое не давал. Просто… как-то ему в голову не приходило. Ничего криминального вроде бы в произошедшем не было, но для него этот мост имел чрезвычайное значение. В отличие от купцов, которые могли и перебиться как-нибудь сами. А тут…
— Это поджог?
— Мы не знаем.
— А кто знает⁈ — рявкнул Алексей, но быстро взял себя в руки. — Что показало расследование?
— Так его еще не проводили. Вон как полыхает.
— Ты дурак? — с какой-то жалостью в голосе осведомился царевич. — Опросить свидетелей тоже пожар мешает?
— Да поджог это! Поджог! — выкрикнул кто-то из депутации, прибывшей с городским головой.
— Это еще не ясно! — в ответ вскинулся городской голова. — Доказательств нет!
— Так ты расследование проведи и будут, — не унимался этот человек. Явно пытавшийся топить данного чиновника, пользуясь моментом. — Али забыл про угрозы?
— Что за угрозы? — оживился царевич.
— Да, пустое. — попытался отмахнуться его визави, но видя, что от него ждут ответа, решил пояснить. Дескать, много кому из лучших людей города приходили письма с требованием саботировать это сатанинское дело. То есть, строительство дороги для паровоза и, в особенности, моста. Обещая в противном случае большие неприятности.
— Ой как интересно. И что — нет никого на подозрении?
— Нету.
— Нет, ты определенно мышей не ловишь. Тебя пытаются шантажировать, а ты даже не представляешь кто. Какая прелесть! Как ты вообще дожил до этих лет?
— Да…
— Где твой заместитель? — перебил его Алексей.
— Я! — произнес тот самый болтун, что про поджог сказал.
— Этого — под арест. — кивнул он на городского голову. — Принимаешь дела. Головой отвечаешь за расследование. Кто поджог, зачем, как. И так далее. Сроку тебе — полгода. Я по осени обратно пойду по воде — вот и доложишь. Справишься — утвержу на должности. А если нет, то, как ябедника и лгуна накажу. Сурово. Уяснил?
— Уяснил, — как-то растерялся этот болтун. А потом жалобным голосом добавил: — Так я же расследования вести не умею.
— Боже… — тихо буркнул Алексей. — Ладно. Можешь попробовать без них. Например, распространи по городу объявления о том, что заплатишь сто рублей за каждого причастного. И дашь полное прощение. Если не отзовутся, то просто увеличь награду. Как говорили в древности — ослик, груженый золотом, открывает любые ворота. Кстати, награду выдашь честно. Из своих денег. Ну или из его, — кивнул царевич на уже бывшего городского голову.
— Понял, — кивнул повеселевший зам.
— Что развеселился? Я проверять буду. Если по моему возвращению ты не найдешь виновных или того хуже — попытаешься меня на мякине провести — повешу.
— Меня⁈
— Ну а ты как думал? На своего начальника ябеду возвел. А сам чем занялся? Мост сей — важное государственное дело. Срыв его строительства хуже разбоя. Вот за покрывательство разбоя и пойдешь. Я же сюда пришлю Миледи с инспекцией. Чтобы она проверила все. Даже уплату налогов лобковыми вшами. И взыскала. И наказала. По заслугам, разумеется. Так что вы, — царевич скосился на остальную депутацию, — сильно не веселитесь. Он не справится — вы на очереди. Поэтому я бы вам рекомендовал ему активно помогать. Это в ваших же интересах.
Они притихли.
Резко как-то.
Побледнели.
— Да ты не кисни, — хлопнул по плечу зама царевич, — может обойдется еще. И ты сам, не доводя до виселицы, преставишься. От сердечного приступа или какой хвори живота. Этот мир полон возможностей!
— А выжить у меня есть надежда? — тихонько, почти шепотом спросил тот.
— Есть, конечно, есть. Я хочу знать — кто и зачем этот пожар устроил. С доказательствами. А лучше с виновниками, сидящими у тебя в кандалах и готовых к казни. Которую и проведем. С конфискациями. А то ведь как же без них? Без них никак нельзя. Да и возместить сгоревшее надо. Но главное — нужно сделать надо все так, чтобы строительство моста из временных рамок не выпадало. Да вот и все. Как видишь — ничего сложного. Не так ли?
Собеседник не ответил.
Впрочем, по его лицу было понятно — ничего подобного. Выдавая заодно, что все не так просто, как обрисовал Алексей. И что в этом деле явно местные как-то замазаны, как обычно в таких делах и бывает.
Вон — даже капельки пота на висках и лбу выступили.
Да… в таких делах самое главное при расследовании на себя не выйти…
— Ладно, — нарушил слишком затянувшуюся паузу Алексей. — Свободны. Можете возвращаться к своим делам. Только распорядитесь сюда дрова доставить. Четыре фургона. И быстро! Быстро! Шевелитесь! Что как параличом разбитые⁈
Они исчезли.
Словно ветром сдуло.
Алексей же нахмурился, вышагивая по пристани.
Итоги минувшего года обнадеживали. Трудовой кодекс сильно улучшил обстановку на производстве. Однако аварийность все еще было достаточно высокой. В том числе за счет вот таких вот происшествий. Тут склад сгорел, там что-то обвалилось, здесь корабль утонул.
Раньше он думал про головотяпство и безответственность.
Насмотрелся.
А тут что же выходит? Это могли быть диверсиями? Пусть может и не в полном объеме, но могли? В этом случае очень много ситуаций начинали играть новыми красками. Как и нападение на него самого в землях башкир.
Кто-то вел свою игру.
Хотя не ясно было покамест одно — отчего его сразу не убили. Там, на реке Белая. Зачем пытались захватить? Что это за абсурд? Впрочем, много что теперь требуется по новой изучать и обдумывать…
Велика степь, а дорог в ней мало. От воды к воде да вдоль воды. Исключая, пожалуй, верблюдов. Но и их лучше не насиловать излишними испытаниями. Так что торговый караван вел себя прилично — шел проверенными маршрутами на торг к яицким казакам.
Вечерело.
Он уже остановился у водопоя и готовился к ночевке.
Все шло обыденно. Своим чередом. И не предвещало никаких неприятностей. Разве что торговец нервничал. Впрочем, этому никто не придавал значения. Казаки — шаловливы. Очень часто грабили то, что было им по зубам. Поэтому торговцы и нанимали довольно внушительные отряды для защиты товаров…
Ночь прошла.
И рассвет 26 мая принес не только доброе освещение всей округи, но и гостей. Много гостей. По темноте часовые их не разглядели. А теперь, как стало светло — проявились.
Это были не казаки. Отнюдь, нет. Совсем не они. А русские регулярные кавалерийские полки карабинеров. Именно полки — вон как обложили со всех сторон.
— Что вам надо! — выкрикнул выехавший вперед переговорщик. — Это земля хана! А мы его подданные!
Но переговоры не задались.
Русские полки медленно сближались, держа свое оружие наизготовку. Сжимая кольцо, словно удавку. Пока, наконец, не подошли достаточно близко для того, чтобы добиться разоружения охраны.
Те нехотя подчинились.
Слишком неравными были силы. Не вырваться, не пробиться. А любое сопротивление выглядело откровенным самоубийством.
Купец же, в отличие от вечера накануне, был спокоен.
Дело сделано.
Он привел в нужное место тех людей, которые по прошлому году совершили нападение на Алексея Петровича. И теперь ему требовалось до конца отыграть жертву. Чтобы в степи никто не подумал, будто бы он их сюда специально привел…
Делегация обоих голландских компаний степенно шла по Москве. И Ост-Индской, и Вест. Из гостиницы, куда их заселили, в посольство Голландии, чтобы провести консультации. Предложение, сделанное Алексеем Петровичем, многих заинтересовало у них на родине. Даже можно сказать взбудоражило и в чем-то вдохновило. Но имелись вопросы. Много вопросов. Поэтому собрав представительную делегацию они решили прибыть «всем кагалом». Достаточным и для компетентных переговоров, и для принятия решения. Любого решения.
Голландцы знали о русском посольстве в Персию. И о том, что его возглавит царевич. Поэтому заехали посреди лета с расчетом все предварительно обговорить и обсудить. Обстоятельно. Проработав детально с нужными людьми. Включая занесение взяток с подарками и прочие рабочие моменты, дабы встретить Алексея Петровича по осени во всеоружии. Быстро все подписать и отбыть домой, где постараться как можно скорее запустить эти новые договоренности в дело…
От гостиницы до посольства было недалеко. Так-то можно было и на колясках доехать, но они решили прогуляться. Ведь и пешком идти хорошо если четверть часа. Заодно посмотреть на обновленную Москву.
Любопытно же.
Большинство из них тут были впервые. Часть — еще при молодом Петре до начала реконструкции, затеянной царевичем. И лишь несколько человек выглядели спокойно и уверенно, глядя на своих коллег с доброй снисходительностью. Причем для них было не ясно, кто сильнее выпучивал глаза: те, кто бывал в еще старой деревянной Москве, или те, кто знал о ней лишь понаслышке.
А посмотреть тут было на что.
Визуально Москва настолько диссонировала и с самой собой старой, и с тем, что про нее болтали в Европе с нарастающим энтузиазмом, что делегаты удивлялись совершенно не образно. Они просто не верили своим глазам.
Приехали накануне рано утром.
Считай еще в сумерках.
Уставшие. Настолько, что им было не до чего. Все-таки от Риги до Москвы далеко не один день в каретах ехать. В весьма стесненном состоянии.
Сутки почти приходили в себя.
Вышли.
И обомлели, отпустив извозчиков, нанятых по их заказу загодя…
Весь город делился улицами да переулками на кварталы. Что само по себе необычно. Такая правильная организация города, словно по линейке, мало где встречалась. И даже там, где она использовалась, вроде Амстердама, употреблялась не повсеместно. Центр всегда оставался наследием былых лет.
Но это ладно.
Дальше начинались совсем уж чудеса для них. Широкие и достаточно просторные тротуары перекрывались, да не козырьком, а выступающей галерей второго этажа, опирающейся на колонны. Разумеется, над пешеходной зоной не размещалось ничего тяжелого. Только лоджии, прогулочные площадки и прочие, подобные вещи: местами открытые, а местами застекленные. Визуально это выглядело будто бы Гостиный двор Санкт-Петербурга, на воспоминания о котором царевич и ориентировался, только масштабированный на весь город.
Достаточно необычное решение в некоторой степени усложнившее строительство зданий. Однако оно создавало над пешеходной зоной капитальный навес, защищавший летом от солнца и дождя, а зимой от сосулек и, в какой-то мере, от снега. Да, отдельным ценителям солнечных ванн подобное было не по душе. Основная же масса горожан оценило, так как перестало, например, постоянно промокать под дождем. Ну и вообще — это выглядело подобное достаточно эстетично и богато…
Улицы и переулочки столицы были строго стандартизированы и, что очень важно, просто чрезвычайно широкими по меркам тех лет. Так переулки имели одну проезжую часть на четыре полосы, а улицы — две на шесть — по три уже в каждую сторону. Каждая такая полоса «нарезалась» с ориентиром на двадцатипроцентный запас от ширины фургона. Полосы же обозначались, как и в будущем, разметкой по асфальту, с помощью толстого слоя густой белой краски, замешанной на смоле.
Все эти полосы и разметки были не просто так.
Чтобы вся эта красота имела смысл в городе были введены правила дорожного движения. И даже маленькая служба по ее регулированию в виде дорожной полиции, конной разумеется…
Впрочем, ширина шириной, но на этом визуальные особенности столичных дорог не заканчивались. Так центральная часть улиц представляла собой разделительной линию с проездами для разворота. Широкую — в две полосы. В виде огороженной высокими бордюрами полосу земли, по которой шла посадка деревьев.
Лип.
Ну а что?
Росли они быстро. Зелени много. Неприхотливые. Только подкармливать надо, чтобы не зачахли. Да и, как слышал Алексей, до «инновации» Хрущева в городах обычно липу и сажали. Во всяком случае на севере и в средней полосе Центральной да Восточной Европы.
Лепота в общем. Во всяком случае нигде в Европе такого в массе просто не имелось. Парки были, скверы имелись и даже аллеи. Но чтобы вот так масштабно? Нет…
А вообще в столице много всего наблюдалось необычного для иноземного наблюдателя. Буквально на каждом шагу. Например, на улицах по тротуарам стояли урны.
Урны!
В 1709 году!
И люди ими пользовались!
Так-то впервые их стали применять еще в Древнем Риме. Но потом, как известно, случились Темные века и… в общем, только в 1884 году их вновь стали использовать. Алексей об этом, разумеется, не знал. Он просто распорядился их поставить и своевременно опорожнять. Вменив последнее в прямые обязанности созданной им хозяйственной службе города, которая отвечала и за уборку улиц, и за вывоз мусора, и за оперативный убор «конских яблок», и за много еще чего другого.
Но народ как-то не спешил урнами пользоваться. Поначалу.
Зачем?
Это многие восприняли как унижение. Не то, что дворяне, но и простые мещане. Но эта проблема была решена быстро и просто. Алексей метод этот подсмотрел в свое время в Индии и, как оказалось, он очень хорошо работал.
Он заключался в том, сознательность прохожих повышалась дубинками. Простыми и незамысловатыми. То есть, сотрудники полиции, которые занимались патрулированием улиц, имели право просто «приголубить» дубинкой того, кто кидал мусор как попало. Ну и дворникам позволили угостить таких шалунов метлой вдоль спины или лопатой. Тут что в руке было, тем и «отоварить», так сказать, «не отходя от кассы».
Больно получалось. Обидно. Но крайне доходчиво. Как у Куклачева в цирке. А чтобы дурных эксцессов не возникало, Алексей Петрович распорядился в случае чего оперативно эскалировать ситуацию вплоть до подключения лейб-кирасир.
Уважаемый людей, пойманных на бросании мусора мимо урны, конечно, не били. Просто штрафовали, не сильно, но заметно. А злостных нарушителей обязывали передвигаться по улицам в карнавальных масках свиньи. И вот тут то штрафы за отказ «от свинской природы», то есть, не ношение маски, были космические. Можно было легко поместья лишиться или того хуже. Например, если приговорили три дня носить, то указанные три дня наказанный должен был обязательно появляться в людных местах города в этой маске. Надо ему туда или нет — без разницы. И чтобы сотрудники полиции сие фиксировали.
Года не прошло, как в основном выделываться прекратили.
Года!
Может сказалось то, что те же дворники не сильно разбирались в статях мелких дворян да обедневших аристократов. И не стесняясь охаживали их метлой прямо при всем честном народе. Это не возбранялось. Обознался. С кем не бывает? А может меры в комплексе помогли? Кто знает? Однако сначала дворяне да аристократы стали в основной массе дисциплинированно пользоваться урнами. А потом и остальные подтянулись, глядя на них.
Косились.
Хмурились.
Но вели себя уже как цивилизованные поросята, то есть, с ногами не лезли в корыто…
Аналогичным образом Алексей загонял горожан и гостей столицы в общественные нужники, туалеты то есть. Чтобы на улицах, переулках и прочих местах, для того не потребных, они не справляли естественную нужду.
Таких туалетов он понастроил в достатке. Заранее их заложил в проект реконструкции города, разместив достаточно густой сеткой. И теперь в столице, выглядящей вылизано чистой, еще и запахов дурных не наблюдалось. Роль же дворников стала особой. Они не только убирали территорию, собирая оперативно конские яблоки, но и выступали чем-то вроде мини-участковых или эрзац-постовых, следящих за чистотой и порядком на вверенном им участке. Свисток им выдали. Метлой охаживать дурных тоже разрешили. И платили достойно, спрашивая соответствующе…
Совсем уж «каменным монолитом» Москва не являлась.
Согласно плану реконструкции часть кварталов занималась небольшими парками[10]. Скорее даже скверами, засаженными липой и разными декоративными кустарниками. Благоустроенными. Тут и дорожки прогулочные, и скамейки, и урны, опять же. На праздники в таких скверах устраивали точки общественных гуляний.
Имелись и площади.
Большие и просторные с проезжей часть по периметру. Центр же — прогулочная зона. Сюда в будущем планировали ставить арки, стелы и прочие грандиозные монументы. Сейчас же именно тут в дни празднеств создавали главные узлы для организации народных гуляний. И, кстати, общественные нужники вокруг таких площадей шли намного гуще. Чтобы потом не отдраивать все после народного веселья.
Впрочем, если новые площади сделали сразу правильно и хорошо, то Красную — главную площадь страны, только привели в порядок. Ну так. Без особых усилий. Потому как этот район вокруг кремля только предстояло реконструировать. Ведь тут Алексей собирался сделать культурно-исторический центр в формате единого архитектурного ансамбля. А самые толковые и опытные строители да архитекторы кремлем пока занимались. Почти закончили уже. Его перестраивали, превращая в конфетку… в игрушку. Тоже, кстати, комплексно и в рамках единого архитектурного ансамбля…
Петр Алексеевич жаждал перестроить весь кремль в духе новейших веяний европейской архитектуры. Чтобы не хуже, чем в Голландии. Но сын его убедил не пороть горячку. И переделать кремль «под старину». В том числе и потому, что весь этот барочный стиль просто не вписывался в формат крепости.
Вообще.
И выглядел там как плавки, надетые поверх ватных штанов. Просто потому, что диссонировал и с Успенским собором — местом, где венчались русские цари, и с Архангельским собором — их усыпальницей. Да и самой крепостью. Их что, сносить, чтобы все это барокко не выглядели в кремле тремя тополями на плющихе? Петр не такое не пошел. Не решился. И нехотя уступил сыну в его задумке. Так что весь кремль оказался перестроен в стиле итальянского Возрождения. Преимущественно Высокого, но не обязательно. Кстати говоря, итальянский Ренессанс вообще доминировал в архитектуре остальной Москвы после ее реконструкции. Пусть и со своими нюансами.
Царя это раздражало.
Он по природе своей тянулся к бесформенности барокко. Ренессанс же отличался стремлением к правильности геометрии, рациональности пропорции, четкости линий. По сути являя собой этакий архаичный вариант классицизма.
Впрочем, несмотря на свое недовольство эстетикой, Петр Алексеевич очень гордился тем, что у сына получилось. В первую очередь потому, что город выглядел по-европейски. В хорошем смысле этого слова. Как старый такой, европейский город откуда-то из Северной Италии. Хотя знатоки говорили больше про Рим, только замечая отдельно улицы, которые в Вечном городе были очень узкими. Ну и рекомендовали весь этот кирпич хотя бы штукатуркой закрыть да покрасить, а еще лучше облицевать чем-нибудь приличным, чтобы выглядело более богато…
До кремля голландская делегация не дошла. Но ей и того, что они увидели хватило.
Прямо прониклись.
Хотя особенно ничего монументального и не углядели. Просто то, что имелось, было сделано качественно и добротно. Но главное заключалось в том, что виденное ими совершенно не сочеталось с теми словами о «дикой варварской стране скифов и гуннов», про которую все чаще стали говорить на Западе. В рамках пропаганды.
Да и дорога от Риги до Москвы[11]…
Нигде в Европе они не видели ТАКИХ дорог! Кое-где оставались, конечно, старые римские и они были весьма неплохи. Особенно если за ними следили. Но не такой же протяженности!
Хотя бедность они тоже заметили.
Как ни старался Алексей, а даже вокруг державных дорог привести населенные пункты в порядок еще не удалось. И там всякого хватало.
Работали над этим.
Плотно работали.
Но дело шло медленно из-за нехватки рабочих рук. И за пределы Московской губернии покамест не вышли. Хотя в этом деле отец прямо яро поддерживал сына. Он любил пустить пыли в глаза иноземцам, да и не только. И отлично понимал, что эти дороги — витрина державы. По ним гости станут судить о России…
Злобин Леонтий Степанович нервно ударил себя по шее.
Опять комары!
И здоровенные! Словно летающие лошади!
Ему крайне не нравилась эта экспедиция, но отказаться он не мог. Понимал — оправдает надежды царевича и все — жизнь потом пойдет если не как по маслу, то сытно и комфортно.
А сейчас требовалось потерпеть. И потрудиться. Здесь.
Ну, если быть точным, то не совсем здесь. Крошечный городок Иркутск, в котором они остановились, выступал лишь перевалочной базой. Им нужно было идти дальше — на восток. На реку Лену и далее в ее восточные притоки…
Персидская торговля была интересной, вкусной и перспективной. Ведь даже при сохранении старой логистики она могла достигнуть 5–6 миллионов рублей оборота в горизонте нескольких лет. После прокладки же чугунной дороги для запуска индийского транзита и того больше. Существенно больше. 15… 20… 25 миллионов… Это было очень сложно прогнозировать.
Но Персия — это Персия.
Важное направление, но не единственное. Во всяком случае «складывать все яйца в одну корзину» Алексей Петрович не хотел. И видел большие перспективы в китайской торговле. Да, до постройки чугунной дороги от Перми до Нижнего Тагила и канала между притоками Оби и Енисея обороты там были смехотворные — тысяч по 100–200 в год. Да еще с учетом совершенно кошмарных издержек. Но все поменялось. И этим требовалось пользоваться.
Китай был готов покупать мех, кожи, шкуры, шерстяные и льняные ткани, ковры и гобелены. Возможно чугунное литье и железные изделия, если много и дешево. Хотя это пока не точно. Сам же мог продавать шелковые и хлопчатобумажные ткани, шел сырец, фарфор, чай, сахар, а также жемчуг и драгоценные камни.
Хорошая комбинация.
И после ввода в эксплуатацию чугунной дороги и крохотного Обь-Енисейского канала торговый оборот начал стремительно увеличиваться. С перспективой достигнуть через несколько лет 4–5 миллионов. Главное обеспечить транзит около 7–8 тысяч тонн груза каким-нибудь разумным и дешевым способом. Во всяком случае не так, как поступили в оригинальной истории с этим кошмаром длинных караванных перевозок.
Решение лежало на поверхности.
Ввести стандартный пароход с удобным типоразмером. Чтобы легко проходил от Нижнего Тагила до Кяхты. И делал это быстро. Ради чего, кстати, он со своим пароходом и возился. Запускать их в серию с кондачка выглядело слишком рискованным.
По задумке новый универсальный речной грузопассажирский пароход должен был иметь длину 30 саженей, ширину 4 и осадку в ½[12]. Конструктивно — плоскодонное корыто в духе отработанных уже баркасов. Два гребных колеса сзади. Рубка, каюты и машинное отделение там же. Центральная и передняя же его части были свободны как для грузов, так и для заполнения просторной надстройкой практически любого назначения. Носовая оконечность плоская, чтобы легче приставать к необорудованным берегам.
Подобный аппарат должен получиться водоизмещением около 780 тонн с грузоподъемность порядка 500 тонн. То есть, для решения логистической задачи по разгону китайской торговли до 4–5 миллионов в год хватало и дюжины таких, курсирующих от Нижнего Тагила до Кяхты.
В принципе, кораблик не сильно тяжелый. Поэтому можно даже подумать над созданием этакого железнодорожного волока от Перми до Нижнего Тагила. Дабы еще сильнее облегчить и упростить логистику. Но это потом. Сейчас главное этот стандартный пароход создать и начать наращивать их парк. Для начала в интересах китайской торговли. А потом на внутренних линиях по Волго-Камскому бассейну, Дону, Днепру и на севере…
Впрочем, успех в китайской торговле наметился уже сейчас. Даже без пароходов. Что и спровоцировало Алексея Петровича идти дальше. Дальневосточный берег России был практически полностью отрезан от любых ее внутренних коммуникаций. По сути — восточнее Иркутска начиналась одна сплошная логистическая катастрофа. И если по Лене еще хоть какая-то «движуха» шла, то дальше… дальше начиналась зона героизма и чудес. Ведь в тот же Охотский острог было проще и быстрее добраться на корабле, совершив крайне рискованное кругосветное путешествие, чем по внутренним путям России.
С этим требовалось что-то делать.
И экспедиция Злобина была уже не первой, отправленной с этой целью. Впрочем, куда более практичной, чем предыдущие.
От Иркутска до верховьев Лены уже начали прокладывать однопутную чугунную узкоколейку, где-то километров в двести. Да, вечная мерзлота. Но и дорога считай временная военно-полевая с весьма и весьма скромными нагрузками. Однако введение ее в эксплуатацию открывало новые горизонты в освоение Лены.
Ясак ясаком.
Это не так уж и важно было в этом проекте.
Куда важнее добиться нормальной логистики до своего тихоокеанского побережья. Пусть даже это все будет формально убыточным. Ибо лучше так, чем вообще никак.
Вот Злобин с командой и должен был выйти на реку Юдому. Изучить ее и решить, где ставить плотину. Или, быть может, каскад плотин? Она ведь где-то с трети своего течения становилась непроходимой. И, учитывая осадки стандартных пароходов, требовалось поднять ее уровень всего на два-три метра.
Не бог весть что. Вот ребята и должны были пройти по ней, оценив объем работы. Другие же экспедиции, которыми натурально бомбардировали Охотский острог, забрасывая их по морю, были озадачены другими вопросами. А именно как до этой самой Юдомы добраться. Тоже, скорее всего, через каскад плотин…
Петр от всего этого кривился.
Далеко и бессмысленно. Живут там люди как-то? И слава Богу. Признают подданство России? Вообще замечательно. Всю эту возню ради них устраивать не хотелось совершенно. Так что царевичу пришлось городить очередные «Нью Васюки», рассказывая отцу о том, как они славно заживут если все это достроится и введется в эксплуатацию. Ведь торговля с Кяхтой очень ограничена из-за того, что от нее до развитых регионов Китая больше тысячи километров по горам да пустыням. Посему держава Цин туда просто была не в состоянии завозить много товаров. А те, что притаскивала, имели приличные наценки из-за издержек. А вот из Охотска ходить в Китай можно по морю. И это даже близко не кругосветка с ее весьма приличными удельными издержками и внушительными рисками. Что могло очень сильно интенсифицировать торговлю с Китаем, выводя ее на уровень близкий с персидским направлением. Или даже превосходя его.
Главное — выйти на Охотск с адекватной логистикой. Пусть и речной.
Царь нехотя с этим соглашался.
Вся затея казалась ему блажью, как, впрочем, и Алексею. Но царевичу хотелось. Очень хотелось…
Алексей Петрович наконец добрался до Исфахана.
Это было непросто и совершенно не так легко, как ему казалось. И путешествие по рекам оказалось самой простой частью данной комбинации. А вот море уже заставило немало напрячься. Все-таки плоскодонный пароход с широкой, скошенной носовой оконечностью на волне чувствовал себя отвратительно.
Качало безбожно. Даже на относительно небольшой волне. Но царевич морской болезнью не страдал и относительно спокойно перенес эти «качели». Разве что каждый поход по малой нужде превращался в аттракцион со сверхзадачей не обоссать самого себя. Ну и есть почти прекратил, чтобы не ходить по большой. В общем весь экипаж парохода насладился в полном объеме. И это еще хорошо, что шторма не было. И даже не сильную ветер нагонял волну.
А потом случилось то, из-за чего он едва не развернулся, дабы вернуться домой. А именно караванный путь на верблюдах под палящим солнцем.
Жару он «любил».
Нежно. Ласково. Всей душой. Отчего регулярно подумывал организовать из своего кабинета что-то вроде промышленного холодильника. Ибо кроме бани он повышенную температуру нигде терпеть не мог. А тут такое…
По его ощущениям жара стояла за сорок. И он должен был как-то перемещаться сидя на верблюде. На самом солнце.
Это был ад.
Его персональный, личный ад.
Пришлось даже соорудить зонтик с креплением к седлу и организовать себе эрзац вариант испарительного охладителя. То есть, постоянно поливать себя водой, смачивая. Она по такой жаре испарялась очень быстро с поверхности тела и ощутимо охлаждала его.
Расход воды получался велик на эти его нужды. Но Алексею было наплевать, ибо для него трудности с переносом жары являлись не блажью, а особенностью индивидуальных обменных процессов. Он без всяких шуток был первые часы в полуобморочном состоянии, поймав тепловой удар практически сразу. Из-за чего пришлось вернуться в порт и задержать выход каравана на целые сутки. Пока он приходил в себя и придумывал решение…
Наконец караван достиг Исфахана — столицы Сефевидского Ирана. Куда он входил с помпой.
Его встречали.
Его ждали.
О том, что русские помогли вернуть Багдад и большую часть Междуречья в столице знали. Как и о том, что именно от них пошло фундаментальное усиление армии, ее возрождение и перевооружение. Но куда важнее оказалась торговля, стремительно увеличивающая свой вес. Торговля, которая уже входила в дома простых людей через доступную чугунную утварь: чугунки, казаны и так далее. Пусть и не во всем Иране, а только в столице, но и этого хватило, чтобы простые жители относились к гостю с теплом, выйдя на улицы ее приветствовать.
Въезжали, разумеется, не с наскока.
Остановились недалеко от города, приводя себя в порядок. Требовалось сменить одежду и помыться, избавляясь от дорожной пыли. А ее хватало. Казалось, что она набилась буквально везде. Даже в легкие, хотя всю дорогу и царевич, и его люди прикрывали лицо платком. Защищая его и от чрезмерного жаркого солнца, и всей той взвеси, которую нес ветер. Иной раз так много, что хотелось зажмуриться и надеть какие-нибудь очки вроде тех, что носили мотоциклисты и летчики в начале XX века. Но их под рукой не имелось. Недоработка…
По договоренности такое загодя приготовили подобное место. И доставили туда чистую воду в достатке. Греть ее никому в голову не взбрело, поэтому и этого вполне хватило.
Помылись.
Побрились.
Выспались.
Оделись еще затемно в специально для того привезенную одежду в герметично запаянных пакетах[13]. И отправились в город, где тоже все было готово и их уже ждали. По утреннему холодку самому рассветному. Пока солнце еще не так чудовищно шпарило.
Алексей Петрович облачился в темно-красные одежды, расшитые белым растительным узором, и сел в седло белого двугорбого верблюда. Его для этих целей специально с прошлого года искали по округе. На поясе тяжелый палаш в серебренных ножнах, украшенных изумрудами и рубинами. Дорого, но не массивно и довольно изящно. И опять-таки в растительном стиле.
Его свита тоже выдерживала цветовую гамму и символику. Да, платья их не были персидского фасона. Но зная о том, как в здешних местах относились к цветам, символам и ритуалам, постарались их учесть.
Шествие удалось.
Потом прием.
Совершенно формальный, но красивый. Плавно переросший в пир, продлившийся до самого вечера. И только после него, уже на закате, по вечерней бархатной прохладе, состоялась первая серьезная встреча. Между шахом и его советниками с одной стороны и верхушкой делегации посольства с другой. Этакие переговоры без излишних формальностей. И что примечательно — без переводчиков. Ведь и Алексей, и вся его свита владели на приемлемом уровне татарским языком, который в те годы вполне годился для общения с тюркским населением Ирана. К каковому шах и относился. Советники же его в силу обстоятельств или происхождения этим языком тоже вполне владели.
Речь получалась не самой стройной. Но, что важно, переводчики не требовались. И можно было относительно спокойно беседовать, насколько это, конечно, возможно для ситуации общения на иностранном языке.
Язык участники русского посольства «доставали» не из воспоминаний. Отнюдь, нет. Еще в Москве, когда было принято решение об отправке посольства и его составе, начались регулярные упражнения. Да не абы какие, а при активной поддержке персидского посла и его людей. Заодно и отдельные важные слова на персидском изучали, которые были широко в ходу.
— Ты удивительно упорен, — улыбнулся Аббас. — Иной раз мне даже казалось, что ты видел Шахрабано и влюблен в нее самым отчаянным образом. Но ты не мог ее видеть.
— Я до сих пор не слышал ее устного портрета. Так что даже не представляю, как она выглядит. — вернул улыбку Алексей, а потом продолжил: — Но это не упорство. Упорство ведь слепо. А я руководствовался не сердцем, но умом. Так что, меня можно назвать скорее последовательным, чем упорным.
— Последовательный? И к чему же ты следовал этим путем?
— Позволь зайти издалека, ибо ответ, сказанный прямо, может показаться странным.
Шах сделал жест рукой, дескать, давай. И сел поудобнее на подушках, приготовившись слушать.
— Западная Европа стремительно набирает силу и влияние. Отсюда из Исфахана это может и не заметно, однако это так. Уже сейчас — османы — всего лишь игрушка в руках Габсбургов и Бурбонов.
— Но не так давно османы осаждали Вену.
— Действуя в интересах Бурбонов, которые отвлекли на себя войска Габсбургов. В полевых же сражениях их бьют ныне все кому не лень. Уже которое десятилетие. Это факт. Так вот, Западная Европа рвется к власти над миром. Она создает многочисленные колонии и, грабя оные земли, расцветает. В этом, пожалуй, нет ничего зазорного. Так поступали многие правители на протяжении тысяч лет — со времен самого древнего Египта и Вавилона. Да и, пожалуй, до Вавилона. Что там было? Аккад? Собственно беда заключается не в этом. А в том, что и Россия, и Иран для них лишь жертва.
— Судя по тому, как русские войска выступили в последних двух войнах, назвать вас жертвой достаточно сложно, — заметил один из советников шаха.
— Это временные неприятности. Во всяком случае их так воспринимают в Западной Европе. Особенно сейчас, когда Англия и Голландия утратили было влияние и ядром, вокруг которого формируется и бурно развивает их колониальная империя, стала Франция с Испанией. Причем, судя по всему, короны этих двух стран в ближайшие годы объединятся. И если раньше, лет двадцать назад, можно было играть на их внутренних противоречиях, то сейчас это, практически, утратило всякий практический смысл. Они превращаются в настоящее чудовище с единым управлением и огромными возможностями. Тысячи больших кораблей, огромная армия, которую они прямо сейчас готовят к войне с Россией. Все это, без всяких сомнений, скажется. И очень скоро.
— И к чему ты нам это рассказываешь? — спросил шах. — Западная Европа далеко.
— Она не так далеко, как могло бы показаться. Не думаю, что мне стоит рассказывать вам об их проказах с шелком. А также историю с обстрелом Бендер-Аббаса. Англия сейчас совсем зачахла, а Голландия не имеет значимых сил сопротивляться соседям. У нее большой флот и очень маленькая армия. Слишком маленькая для государства, лежащего на материке. А теперь задайтесь вопросом — что будет, если к вам придут французы? Крепко придут. Имея за спиной и армию, и флот.
— И как они придут? Да и зачем?
— Я слышал о том, что Людовик XIV — их правитель, на полном серьезе грезит возрождением христианских государств в Леванте. Которые в былые времена были французскими. Да, независимыми от короля Франции, но созданные и развиваемые французскими аристократами, прибывающими из Франции и оттуда же поддерживаемыми. Великая Порта слаба. Мамлюки же нуждаются в союзниках, дабы сохранить свою независимость, ради чего они охотно отдадут те земли, которые и так не способны защитить.
— До меня тоже доходили подобные слухи. От османов, — нахмурившись, произнес Аббас.
— У меня есть свои люди в Париже. И сведения оттуда. Например, мне стало достоверно известно, что Людовик XIV купил у Святого престола титул короля Иерусалима. Не совсем у Папы, а через Папу, который все это легитимизировал. Для чего? Какой в этом всем смысл? Людовик не был замечен ранее в собирании пустых, мертвых титулов.
Шах задумчиво пожевал губы и посмотрел на своих советников. Их лица тоже не выражали особых восторгов от услышанного.
— Я думаю, — продолжил Алексей, — что если все так, как говорят злые языки, то войска французов и испанцев при поддержке союзников высадятся у мамлюков. Чтобы никто им в этом не мешал. Например, в Александрии.
— Почему там? — оживился один из советников.
— Всем известно, что мамлюки очень скверно относятся к евреям. А Александрия в наши дни заселена во многом евреями. Французы же, как известно, к евреям относятся не лучше. Так что, позволив там высадиться этим новым крестоносцам, мамлюки почти наверняка тем самым спровоцируют страшный погром и резню. Очень удобно. Как говорится — вдоволь и без греха. Это ведь не они их резали, не так ли?
— Быть может… быть может, — покивал другой советник, переглядываясь с тем, который уточнял про Александрию. Очень многозначительно.
— И ты думаешь, что это все не выдумки? — максимально серьезно спросил Аббас.
— Я, признаться, не знаю, что и думать. Но совершенно точно в Версале открыто говорят об древних авторах, которые писали про судоходный канал их Средиземного моря в Красное. Что, дескать, впервые его построил еще Дарий Великий, которые в те годы и владел Египтом. Позже он то активно использовался, то забрасывался. Например, в период расцвета Римской Империи он давал ей огромные прибыли и назывался рекой Трояна. Потом он снова пришел в негодность, видимо с запустением державы. Последний раз канал восстанавливали сразу после того, как арабы завоевали Египет. Но спустя полтора века они его засыпали, чтобы товары не шли в обход Багдада — столицы халифата.
— А чем их эти древние истории увлекли?
— Ну как же? — улыбнулся царевич. — Идти на корабле вокруг Африки в Индию и долго, и опасно, и дорого. Дважды нужно миновать зону тропических болот с удивительным количеством всякой заразы. А еще плыть мимо безводных пустынь и огибать мыс Доброй надежды, где постоянно тонут корабли из неприятных ветров, течений и скал. И это только в один конец. Через Красное море плыть в тот же Бомбей из Марселя короче где-то в два с половиной раза и безопаснее в десятки…
— Ясно, — кивнул помрачневший шах. — В этом действительно есть свой смысл.
— Да. Именно. Особенно в связи с тем, что Треугольная торговля в Атлантике явно скисает. Причем очень быстро. Так что Западная Европа может внезапно оказаться намного ближе, чем мыслилось ранее. И мы на этом празднике жизни окажемся лишними. Жертвой. Кормом. Теми, за счет кого они станут богатеть.
— Мы вряд ли сможет помешать французам, — заметил уже немолодой командир кызылбаши.
— Они вашу текущую армию просто разобьют, — кивнул царевич. — Причем достаточно малыми силами. Потому что у вас нет ни хорошей пехоты, ни подходящей артиллерии. А сражать придется в пустынях и степях, поэтому внезапность и решительность кавалерийской атаки окажется трудно реализуемо. С очень высокой вероятностью вас просто расстреляют издалека. И сдержать их наступление, например, на столицу, вы просто ничем не сможете.
— Мы эту пехоту успеем создать? — спросил шах.
— Не думаю. Французам потребуется год-другой для переподготовки. Вам лет пять-десять. Минимум. Да и где вы возьмете людей пехоту? У вас ведь пешими сражать считается позором для опытных воинов, а пехота должна быть крепкой, опытной, иначе не сдюжит французов.
— И что ты предлагаешь?
— Западная Европа укрепляется вокруг Франции. И Испании, но вскоре их короны объединятся. Получиться или нет столкнуть Бурбонов и Габсбургов — не ведаю. Даже не рискну предположить. Поэтому я хочу создать свою коалицию из России, вас и османов. Во всяком случае мы все кровно заинтересованы в том, что судоходный канал из Средиземного в Красное моря не был никогда построен. Из-за этого я сюда и прибыл.
— Звучит странно… — задумчиво произнес один из советников — умудренный сединами и глубокими морщинами правовед.
— Отчего же?
— Ты, как нам известно, интересовался Шахрабано лет пять уже как. Если не шесть. Хоть и осторожно. История же с французским вторжением новая. Ей и года нет. Налицо противоречие. Ты нам что-то недоговариваешь.
— Никакого противоречия нет. Интересуясь Шахрабано, я изучал девушек, которые бы могли представлять интерес. Точно так же я собирал сведения обо все невестах Европы, об османских девицах, о дочерях Императора державы Цин да даже об абиссинках. Чтобы можно было выбрать, а не совершать бездумный, опрометчивый поступок. Ведь наследник престола не принадлежит себе и его брак сугубо политический.
— И ты выбрал сестру? — спросил шах, перебивая этого правоведа, который явно полез не в свое дело.
— Да. Это вариант выглядел самым разумным. От союза и торговли между нашими странами Россия выигрывала больше всего. Притом взаимно, ибо вам это тоже выглядит выгодным. Отчего династический брак мог бы эти приятные обстоятельства усилить. С тех пор ситуация изменилась, только убедив меня в правильности выбора. Чем дальше, тем больше наш союз проступает ярче не только как взаимовыгодный, но и как жизненно-важный. Друг без друга нам просто не устоять перед давлением Запада.
— А османы?
— А куда им деваться? — улыбнулся Алексей. — Египетский канал похоронит их транзитную торговлю и обрушит экономику, в то время как сотрудничество с нами ее усилит. Отбиться сами они не смогут, ведь французы теперь делают ставку на мамлюков и вряд ли окажут Константинополю поддержку. Да и нам выгодно иметь их в союзниках.
— А кого ты видишь еще в этом союзе? — спросил все тот же старый правовед, влезая вновь.
— Ну смотрите. Мы — это ядро, без которого все распадется. Османам, в сущности, деваться некуда. Или с нами, или их поделят. В Индии это держава Маратхи. В Восточной Африке — Абиссиния. Возможно что-то выгорит в Западной Африке, но это неточно.
— Почему Маратхи? — уточнил правовед.
— Потому что исламские земли Индии ваша держава со временем сможет завоевать. Как минимум до Инда.
Шах скосился на нескольких военных, молчавших весь этот разговор. И те кивнули, все также не говоря ни слова. Вполне благодушно.
— Просто пойти и завоевать? Напасть на мусульман, что борются с язычниками в тяжелое для них время? — поинтересовался тот же престарелый правовед.
— Суть противостояния между вами и османами в том, что вы оспариваете наследие древнего халифата. Это источник конфликта. Из-за которого рано или поздно вы подеретесь. Но есть решение, — улыбнулся Алексей. — Отделить зерна от плевел. Духовная власть и ее наследие — отдельно, светская — отдельно. Как говаривали в древнем Риме — кесарю кесарево. То есть, провозгласить вашу державу наследником славного в веках Ирана времен Сассанидов и Ахеменидов.
— Ты умен, но эти вопросы тебя не касаются, — недобро сверкнув глазами, произнес старик.
— А что я дурного произнес?
— Державу Сассанидов разгромил праведный халифат. И ты предлагаешь провозгласить себя ее наследниками? Что дальше? Посоветуешь вернуться к огнепоклонничеству?
— Я этого не говорил. — максимально вежливо ответил царевич. — А указал на источник традиции светской власти. Арабы принесли в земли Сассанидов ислам, но они и завоевали эти земли… эту державу. Вы стали провинцией арабской империи. В светском плане. Позже она пала. Вы получили независимость. Но до сих пор мыслите себя все также — их провинцией. Возможно, я не прав, но именно так эта история выглядит со стороны. Османы, кстати, ведут себя также.
Правовед хотел было еще что-то сказать. Вон — по лицу понятно — в ярости. Однако шах его остановил. И сменил тему.
Поругаться не удалось, хотя старику явно хотелось.
Аббас, кстати, очень оживился.
Слова царевича о определенном ребрендинге державы, позволяющей претендовать на земли до Инда его крайне заинтересовали. И не только его. Многие присутствующие их восприняли благожелательно. Так что этот старик выглядел в явном и решительном меньшинстве, хоть и решительным настолько, что с трудом сдерживался чтобы не начать ругань с царевичем.
Отдельно обговорили возможную войну с французами. А именно переброску при необходимости русских полков в Левант. Ведь кто-то должен им там противостоять?
Ну и помощь с восточными вопросами. Очень далекоидущими восточными вопросами…
Переговоры закончились.
Однако Аббас отвел Алексея в сторонку и поинтересовался, не хочет ли он взглянуть на Шахрабано. Это, разумеется, было неправильным. Но раз вопрос с женитьбой считай решен, то какая разница? Если, конечно, сие не афишировать. В конце концов после столь напряженной многолетней истории было бы честным показать цель, к которой царевич стремился. Ну и сестре, по правде сказать, хотелось познакомиться.
Почему нет?
Сказано — сделано.
И шах провел царевича к месту встречи. Подал знак. И…
Из соседнего помещения вышла… нет, все же вышел жирный мужчина в женских одеждах. Прикрывающий лицо полупрозрачной, воздушной ткань.
Царевич в первые секунды чуть не потерял сознание от «радости». Прям его бросило в жар, потом в холод, потом опять в жар… И дышать стало тяжело до такой степени, что перед глазами круги поплыли. Он даже не заметил, как стал заваливаться назад. И лишь вовремя сориентировавшийся Аббас подставил ему плечо, чем спас Алексея Петровича от позорного падения.
Говорить парень смог только минуты через две, выдавив, глядя на гримасничающего жирного мужчину:
— Хорошая шутка.
— Шутка? — с трудом сдерживая смех, поинтересовался шах.
— Вряд ли у твоей сестры мужской пол, а его выдает кадык…
Аббас не выдержал. Засмеялся.
Несколькими секундами спустя к его смеху добавился женский. Звонкий такой, молодой. И следом появилась она — Шахрабано. Оттуда же, откуда и этот, как позже выяснилось, евнух.
Алексей оправил одежду.
Выпрямил спину.
Смахнул обильно выступивший пот и подошел ближе.
Она шаловливо усмехнулась, отступив на шаг назад. Внимательно его разглядывая крайне любопытным взглядом, поверх полупрозрачной ткани, закрывавшую ей нижнюю часть лица. Символически. Так-то все отлично было видно.
Выглядела она действительно неплохо. Во всяком случае на вкус Алексея Петровича. Стройные «песочные часы» фигуры дополнялись очень хорошей пластикой движений, выдававшей гаремное воспитание. Треугольное лицо с тонкими чертами, миндалевидными глазами и небольшим ртом выглядело достаточно изящным и приятным глазу. Особенно в сочетании с кудрявыми волосами. На взгляд царевича образ немного портили только густые брови. Но не сильно. По «расцветке» все оказалось ожидаемо. Черные волосы и темно-карие глаза на фоне достаточно светлой кожи легкого оливкового оттенка. Было видно — девушку тщательно оберегают от прямых солнечных лучей, но северной белизны ей, конечно, не получить.
С огромным трудом собирая материалы по Шахрабано, Алексей за несколько лет так и не смог прояснить ее облик. Сведения поступали противоречивые. Возможно специально. И единственное, что он сумел твердо усвоить — это цвета волос, глаз и кожи. Просто в силу того, что такие же наблюдались у всех ее родственников. Ну хорошо, у большинства. В остальном же он даже не смог выяснить рост и комплекцию. Хотя бы в общих чертах. Поэтому так близко к сердцу толстяка и принял. Ожидал. Ведь что подобное технически было возможно…
Особняком стояло чувство юмора.
Оно у девушки явно присутствовало. Неизвестно — сама она эту шутку выдумала или кто надоумил, но разыграла его она славно. Зло. Это да. Но юмор говорил об интеллекте. Впрочем, слишком уж жестокой получилась шутка. Царевич вполне натурально чуть не преставился от удара. С такой озорницей нужно держать ухо востро…
Тауке-хан Казакской орды[14] мрачно уставился на собеседников. Тоже весьма безрадостных. Его владения переживали не лучшие времена. Уже которое десятилетие на них давили джунгары. Сильно давили. Так, что регулярно наносили тяжелые поражения, вынуждая уступать им территорию. А теперь еще и эта новость… мрачная донельзя.
О том, что наследника России по прошлому году кто-то похищал он слышал. Правда далеко уйти не удалось. Пришлось бросить. Но ведь смогли! Ведь сумели!
Тогда многие из его окружения смеялись. Дескать, глупый мальчик сунулся в степь. И хорошо верные отцу башкиры отбили несмышленого юнца.
Хан не смеялся.
Он прекрасно знал о том, какая репутация была у этого «глупого мальчика». Слухи до него, конечно, доходили искаженные. Однако даже их хватало, чтобы понять многое. И он, зная о том, как царевич уже проявил себя, на полном серьезе опасался, как бы этот смех ближнего круга хана, не отлился бы им всем кровавыми слезами. И ему тоже.
Но время шло.
Почти год минул. Он даже почти поверил, что обошлось.
Но нет.
Пришло подтверждение его самых страшных опасений. «Глупый мальчик» ничего не забыл, ничего не простил и не совершал поспешных действий. Отчего тошно становилось еще сильнее.
Что, собственно, произошло?
В глубине владений Тауке-хана, аж в трех днях пути от пограничья, на торговый караван было совершено нападение. Бывает. Лихих людей в степи много и, казалось, что можно отмахнуться. Но не в этот раз… Потому как на караван совершили нападение регулярные войска России. И не с целью грабежа, а дабы захватить в плен отряд, что его защищал, сопровождая. Тех самых проказников, что отличились на реке Белой с захватом Алексея Петровича.
Их довезли до Уфы.
Тщательно допросили. Вдумчиво. После чего казнили то, что от них осталось, разорвав лошадьми при скоплении народа. То есть, публично. О чем хану и сообщил торговец, вернувшийся из Уфы со своими товарами. Их не забрали. Его никто не грабил. Эта вся операция была нацелена только на одно — наказание участников покушения. Открыто и демонстративно, так что теперь вся степь до самых маньчжуров о том судачить будет. Да еще с помощью особенно жуткой и очень мучительной смерти.
В принципе ребята сами виноваты. Дважды. Сначала из-за того, что приняли участие в этой глупой выходке с похищением, а потом догадавшись приблизиться к русскому пограничью. Так что, если бы на этом все закончилось, хан бы закрыл глаза и проигнорировал ситуацию. Но нет. Такой возможности ему не оставили, ибо торговец передал письмо, в котором от хана требовали выдать тех, кто это покушение организовал.
Не ругать. Не искать. Не самолично наказывать.
Нет.
Просто выдать. С поименным списком, дабы ничего не напутали…
— Может сдать их? — задумчиво произнес один из ближайших сподвижников Тауке-хана.
— Ты прекрасно понимаешь, что это выполнить невозможно! — воскликнул второй советник.
— Иначе война. Нам нужна еще одна война? Джунгаров мало?
— Русские не станут воевать с нами.
— А если станут?
— Основные их силы очень далеко. Здесь на наших границах только башкиры да калмыки. А от них даст Аллах отобьемся. Благо, что с башкирами у нас хорошие отношения и сильно стараться они не станут. А у калмык значимых сил и нету.
— В нападении на караван участвовали карабинеры, прибывшие издалека. Очень издалека. — заметил сам хан. — И их было довольно много. Купец сказал о четырех полковниках.
— Но этих людей нельзя сдавать!
— Знаю! — буркнул Тауке, прекрасно понимавший, что этим поступком он спровоцирует Гражданскую войну. Впрочем, отказ вел к еще большей трагедии — вторжению русских войск…
Что делать? Как поступать?
Ситуация то патовая… хуже некуда. Как не поверни — всюду клин. Тем более, что поводов для войны у России и без того хватало…
В конце 1680-х годов Тауке-хан отправлял посольства в Тобольск, пытаясь восстановить дипломатические отношения с Россией. Ну и заручиться ее поддержкой. Однако ничего не вышло. В том числе и потому, что отряды его подданных продолжали совершать набеги на территорию России.
Сам хан отрицал свою причастность и обещал виновных изловить. Но, как несложно догадаться, сделать этого не мог и не хотел. В лучшем случае писал письма, в которых рассказывал о том, как бранил проказников…
Потихоньку ситуация обострялась.
Набеги становились все наглее и наглее. Эпизодически укрупняясь до достаточно значимых отрядов. В сущности, к 1709 году по всему пограничью русско-казахскому шла малая война. Казахи пытались разграбить сельские поселения и угнать крестьян рабство, а малочисленные русские отряды старались этому противодействовать. Мал-мало подключались башкиры, но не так чтобы и сильно. Основную встречную активность вели калмыки и яицкие казаки. Впрочем, даже они не сильно-то и старались. В том числе и потому, что грабить в степи было нечего. Нищета. А скот угонять долго и сложно. Так — отдельные акции проводили…
И тут похищении наследника.
Причем, если бы не башкиры, которые в самый последний момент передумали, его смогли бы угнать в степь. Чтобы потом стрясти с Петра Алексеевича много денег за его освобождение. Очень нужных денег. Остро потребных. Чем бы это закончилось хан даже думать не хотел. Скорее всего им бы пришлось куда-то спешно бежать, спасаясь от резни.
Да и теперь, даже без этого, терпению русских пришел конец.
Четыре полка карабинеров провели быструю и жесткую операцию, вторгнувшись в земли ханства. Хуже того — они знали, где будут виновники. Или, что вероятнее, специально их туда как-то вели. Тонко намекая на высокую осведомленность о делах ханства.
Конечно, четыре полка карабинеров это не бог весь какие силы — Всего две тысячи всадников. Неплохих. Да. Очень неплохих. Но если выходить в поле хан был уверен в своих силах. Разобьет. Просто за счет серьезного численного преимущества.
Наверное…
Впрочем, беда заключалась не в этом сомнении. Отнюдь, нет. А в том, что русские использовали карабинеров, которых тут быть не могло и должно. То есть, они их перебросили откуда-то с запада. Для чего? Ведь захватить караван могли и калмыки с башкирами. Что за блажь? Или это просто подготовка? А если так, то сколько их отправлено всего? И только ли карабинеры? Вдруг, они подтянули куда более опасных улан? Вот уж с кем не хотелось встретится… Так или иначе — ситуация складывалась крайне скверно. Отчаянно…
— Ладно, с этим все, — захлопнул Людовик XIV папку. — Что у нас еще осталось?
— Русские и негры, сир, — ответил Кольбер.
Король Франции поморщился.
— И что там?
— Посланный Петром полк русской пехоты пробился к одному из племен народности мосси. Тому, что живет в верховьях реки Вольты, которая впадает в море на Невольничьем берегу. Нанеся Ашанти походя небольшое, но обидное поражение. Они доставили до этого племени доспехи. Много. Говорят, на три тысячи всадников, какими те славятся. После чего, опираясь на поддержку этой части мосси, русские нанести Ашанти сокрушительное поражение в полевом сражении. Ходят слухи, что дрались один к десяти. Врут, видимо. Этот успех позволил союзному русским вождю претендовать на первенство в своем королевстве.
— Претендовать на первенство? Это как?
— Его избрали королем всех мосси. Соседнее небольшое королевство Дагбон, населенное родственным мосси народом, объединилось с ними после столь громкой победы. Став, как говорят русские, еще одним герцогством мосси.
— И чем это нам грозит?
— Как минимум потерей Невольничьего берега. Рабы уже прекратили там продаваться. А русские скупили все местные колонии за бесценок. Завезя через Вольту своим союзникам еще доспехов, а также оружия.
— Много?
— У меня точных сведений нет. Удалось только выяснить, что их новый король проводит военные реформы с целью создания королевской армии. То есть, регулярной. В этом ему активно помогают русские. Скорее всего оружия ему привезли много. И доспехов. Так что лично у меня нет сомнений в том, что в ближайшие годы мосси начнут мощную экспансию. Совершенно точно займут Невольничий берег. Возможно, продвинутся дальше. Но тут нам остается только гадать.
— Зачем Петру это?
— Принцу, сир. Насколько мне известно за всей этой историей стоит принц Алекс. А если быть еще точнее — его чернокожая любовница. Ради которой он все это и устроил, помогая е родственникам.
— Вы меня хотите развеселить? Принц руководствуется своими низменными страстями?
— Так говорят, — развел руками Кольбер. — Истинные его мотивы нам пока не известны. Очевидно только, что он с непонятными целями пытается создать на западе Африки крупное, сильное государство.
— А рабы? Может быть он хочет стать главным выгодоприобретателем в Треугольной торговле?
— Торговля рабами крайне затруднилась. Во всяком случае в этой части Африки. Многие взволнованы этим чрезмерным, взрывным усилением мосси. Особенно их соседи, которые ходили долгие годы к ним в набеги для захвата тех самым рабов. Сами же русские рабами не торгуют принципиально.
— Мы как-то можем помешать русским?
— Не начиная с ними открытой войны?
— Разумеется. И желательно как-нибудь так, чтобы на нас не подумали.
— Так как воевать не нужно, то генуэзцы охотно пойдут нам навстречу. И, с их помощью, можно поддержать вооружениями осколки державы Мали. Точнее один ее осколок. Выбрать поинтереснее и удобнее для нас. И с его помощью воссоздать былую державу, вполне способную противостоять мосси. У тех ведь особо и населения нет. Малочисленны они, хоть и крайне лихие.
— И во сколько нам это обойдется?
— Тысяч десять мушкетов точно придется им подарить или продать задешево. Ну и по сотне-полторы выстрелов для них. Для начала. А также отправить инструкторов.
— А кавалерия?
— Тут сложнее. У мосси сильные кавалерийские традиции. У них самая крепкая конница всего региона. Притом копейная. Через что, очевидно, Алексей и собирается сыграть. Противопоставить ей в разумные сроки нам нечего, кроме пехоты. Во всяком случае так считают наши генералы.
— Вы с ними уже это уже обсудили?
— Разумеется. Вот. — протянул Кольбер королю листок, ловко извлеченный из папки, на котором была кратко изложена концепция и стояли подписи практически всех значимых генералов Франции.
— Интересно… — покачал Людовик XIV головой.
— Да, очень интересно выходит. На западе Африки русские буквально взрывают все с помощью помощи мосси. На ее востоке начинают завозить оружие и инструкторов в Абиссинию. Зачем? Как они связаны? Какая их цель?
— Это вы у меня спрашиваете?
— Это вопросы в слух, сир, потому как у нас пока нет на них ответов. Принц, очевидно, ничего не делает просто так и у него имеется цель. Но какая? Торговля? Но чем? Если прекратился поток рабов, то смысла особого во всем этом нет.
— Может в этом и цель?
— В чем?
— В том, чтобы прекратился поток рабов. Сколько они вложили денег? Тысяч сто талеров хотя бы потратили?
— На всю эту историю с мосси?
— Да.
— Не знаю, сир. Может и потратили. Но не больше двухсот уж точно.
— А сколько только наши торговцы потеряли денег на проблемах с рабами? И как они отразились на нашей казне? Сколько она недосчиталась налогов и сборов?
— Вот вы о чем… да… возможно. — кивнул Кольбер. — Уже сейчас, вероятно, их вложения полностью окупились, если цель была в этом. Но в этом случае Абиссиния явно поддерживается им с иным умыслом.
— Разумеется. Это контроль Красного моря и угроза для мамлюков с юга. Они их растаскивают как некогда поступали с нами Габсбурги.
— Да, сир. Весьма вероятно, сир. — министр иностранных дел не стал спорить, хотя сам считал, что Алексей вряд ли действовал так прямолинейно. Это не в его стиле. Возможно, эти смыслы имели место быть, но явно не в одиночестве, а то и не в первую очередь. — Мне проработать этот вопрос с генералами?
— Нет. Я сам. Совершенно очевидно, что военную помощь мамлюкам нужно увеличить. Возможно даже перевести к ним пару полков на время. Ладно, у вас все?
— На днях стало известно, что китайские пираты напали на русские корабли. Вполне успешно. Из трех два они захватили. Последний ушел.
— Это твои проказы?
— Я лишь дал им правильные советы, — застенчиво произнес Кольбер. — Дальше они уже все сами.
— Надеюсь они не остановятся? И там не случится Магрибской истерики?
— Все прошло как надо. На кораблях было много всего ценного и ровно то, что я им и сулил. Включая неплохую артиллерию.
— Славно, — улыбнулся Людовик XIV. Прямо-таки расцвел. Хоть где-то сработала их ловушка, перекрывая важный торговый путь. А значит полоса неудач позади…
Пароход молотил своими гребными колесами, медленно приближаясь к дельте Волги. И таща за собой на буксире целую гирлянду кораблей. Медленно, но тащил. Второй день стоял штиль. И царевич таким образом давал гребцам отдохнуть. Поддерживая при этом хотя бы небольшой ход.
Вот начались с обоих бортов густые заросли рукава. И процессия стала медленно втягиваться в реку, чтобы сделать остановку в Астрахани. На отдых. Да и топливо на пароходе заканчивалось.
Вдруг из высокой травы показались утлые лодочки. Низкие и неказистые. Но забитые под завязку всякого разбойного вида людом. С саблями, пистолетами, карабинами и даже луками.
Закричали они.
Завизжали, нагоняя шума да страха. И устремились к пароходу.
Прозвучала боевая тревога.
Лейб-кирасиры, дежурившие согласно боевому расписанию, тут же заняли свое позиции. И сходу открыли огонь.
Ураганный.
Во всяком случае в понимании этой эпохи.
Чего-чего, а оружия на корабле хватало. С запасом. И при объявлении угрозы, то есть, входя в зону вероятного нападения, оно заряжалось. Даже если это грозило отсыреванию пороху и лишней возней с перезарядкой или разрядкой.
Первыми ударили крепостные мушкеты.
Пулями.
Крупными такими. Дюймовыми. С дистанции шагов в сто — страшная сила. Заходя вдоль лодки, такая пуля просто устраивала «просеку».
Следом они хватали мушкеты. На каждой позиции их было по паре штук. И били пулей. Туда же.
Потом карабины. Еще три штуки. И опять — пулей.
Наконец, когда лодки приблизились достаточно близко, лейб-кирасиры взяли ручные мортирки и, уперев их в борт парохода, всадили по неприятелю крупной картечью…
Протока в этом месте была всего метров двести чистой воды. И пароход старался держаться центра. Казалось бы — сто метров. Это немного, если энергично грести. Но под таким огневым шквалом каждый метр выглядел бесконечным.
К каждому конкретному эпизоду они готовились особо. Подбирая состав предполагаемого вооружения. Так-то и раньше, бывало. Но расслабили. А вот после того, как им год назад им накрутили хвосты из-за похищения, стали крайне внимательны, пунктуальны и бдительны. А в их штатных арсенал вошли длинные такие штуцера, напоминающие знаменитые Кентуккийские винтовки. Достаточные для того, чтобы доставать одиночные цели на дистанции в триста-четыреста метров. А то крайне обидно было смотреть на то, как степняки под самым носом орудовали, пользуясь слишком «короткой рукой» лейб-кирасир.
И это — временное решение.
Прямо сейчас Демидов с «творческим коллективом» готовил для них специальный оружейный комплекс. Казнозарядный и весьма прогрессивный. Изготавливаемый штучно в особом качестве. Алексей очень плотно взялся за этот вопрос. Даже оптическими прицелами озаботился, благо, что их требовалось всего ничего строго для нужд лейб-кирасиров…
Не выдержав столь «теплую» встречу, нападающие либо «развалились», осыпаясь прямо в своих лодках, либо отвернули, кто смог. Но отвернуть не значит уйти. Ибо, перезарядившись, им в спину стали накидывать из крепостных ружей. Они то как раз уже были вполне заряжаемые с казны, да еще со сменными каморами, так что развивали очень неплохую скорострельность…
Стрельба прекратилась также внезапно, как и началась.
Несколько окриков.
И все — как обрезало.
Стало тихо. И даже сторонние наблюдатели приметили водяное колесо, которое прекратило молотить по воде. А лейб-кирасиры начали спускать шлюпки, очевидно для досмотра дрейфующих лодок и поиска пленных для «разговора по душам»…
Евдокия после двух родов и суеты, связанной с детьми, потихоньку возвращалась к своим обязанностям. То есть, к театру, издательству и кафе. Ну как возвращалась? Строго говоря, она их и не бросала. Просто в какой-то момент, будучи слишком занята малыми детьми, слишком сильно доверялась всякого рода управляющим. Теперь же у нее появилось и время, и желание посмотреть самой что там к чему. И царица ужаснулась…
За какие-то несколько лет молодая и шаткая система успела прогнить насквозь. Разве что с кафе дела шли относительно неплохо. Да и то — лишь потому, что в него регулярно заглядывал царевич. А его местные дельцы боялись как огня и старались не рисковать попусту.
Театр же Алексей Петрович не посещал. Несмотря на то, что именно он стоял за его созданием, дав импульс к развитию, он его не интересовал вообще. Скучно. Да и не мог он верить актерам, зная загодя, что они врут, то есть, играют. Вот такой вот вывих сознания, вызванный трудным жизненным путем.
А издательское дело?..
Ну, оно развивалось. Ни шатко, ни валко. И мал-мало как-то решало поставленные перед ним задачи. Но сам Алексей практически тут дел не вел напрямую. Те же учебники издавались под эгидой церкви. То есть, все вопросы решал патриарх. Царевич лишь приглядывал за тем, чтобы учебники тот печатал правильные. И во внутреннюю кухню не лез. У него хватало чем заняться…
К театру Евдокия Федоровна пока даже не подступалась. Сунула нос в приоткрытую дверь. Ошалела. И захлопнула ее.
Потом. Это потом.
Тем более, что несмотря на гадючник, в который там все превратилось, он пока вроде бы недурно функционировал. Считаясь если не лучшим в Европе, то входящим в тройку лидеров.
А вот издательство… оно требовало немедленно вмешательства.
Почему? Поводов хватало. Например, за эти несколько лет коррупция в газетах достигла практически абсолютного значения. Какие-то материалы принимали бесплатно только от царской семьи или по ее представлению. Да и то — условно-бесплатно, так как указанные люди были работодателями и платили оклад. С остальных же драли деньги.
Много денег.
Местами устраивая аукционы.
Новости размещали также. Только те, за которые платили. А порой за отдельные платили напротив, чтобы о них не писали. И все задуманные Алексеем газеты превратились в какой-то низкопробный мусор, начав стремительно терять репутацию надежных и авторитетных источников информации.
И это — только один аспект.
А воровство? А кумовство? А прочие прелести?
Когда Евдокия Федоровна прочитала отчет, сделанный Ариной, у нее волосы встали дыбом. Ну, встали бы, если бы головной убор не помешал. Причем отчет был совсем не голословный. Кроме общей сводки в нескольких папках имелись материалы по каждому тезису. Оказывается, Миледи присматривала за издательством с самого его начала по приказу Алексея. Он о том позабыл, ибо не требовалось. А она не проявляла излишней активности. Так, шевелилась «для галочки»., но там все ТАК обнаглели, что и этих усилий хватало…
Евдокия Федоровна вошла в издательство в разгар рабочего дня.
Ее сопровождал Герасим и пара десятков лейб-кирасиров с резиновыми дубинками. Если быть точными резинометаллическими, так-как внутри каждой находилась стальная спиралька, залитая мягкой резиной.
Заметили их сразу.
Практически мгновенно.
Побледнели и заткнулись. Ибо это все не сулило ничего хорошего. Появление же Герасима вообще в Москве считали дурной приметой. Болтать он по известным причинам не любил. Танцы не уважал. Алкоголь пил крайне умеренно. И вообще — большую часть своей жизни самоотверженно посвящал службе. Буквально жил ей. Остальное же время, несмотря на свою любовь к Арине, был примерным семьянином. В связи с чем, его появление в каком-то доме почти всегда было по делам. А дела у него были такие себе… не слишком гуманные.
Вот и сейчас — все всё прекрасно поняли.
Мгновенно.
Где-то на уровне пятой точки, оценив обстановку. Даже быстрее, чем сознание успело сформулировать все во внятные мысли.
— Всем лежать! — рявкнул один из лейб-кирасир, повинуясь жесту командира, и пошла жара…
Уже через полчаса сотрудники полиции, которые ждали вызова у здания, начали паковать задержанных и наспех допрошенных. С собственноручно подписанными показаниями. На иногда помятой или еще более некондиционной бумаге. Прямо как в той песне пелось: «подписывать проще, вслепую, наощупь». Понятно, что до такого не доходило. Но сильно легче от этого задержанным не становилось…
Евдокия Федоровна откровенно бесновалась!
Да чего уж там? Она была практически в бешенстве!
Две трети издательства оказались арестованы и взяты под стражу. Пятеро при этом в бессознательном состоянии вывозились. Сразу к лекарям.
Остальных царица начала терзать, собрав совещание. Простое и крайне сложное одновременно. Потому как на нем был поднят вопрос: как жить дальше? Две трети сотрудников — это очень много. И никто за них работу не выполнит.
А сроки горят. И многое требовалось сделать уже вчера. Ведь издательство выпускало кроме «Ведомостей» и «Царского комсомольца» еще пять газет и дюжина журналов. За каждым был закреплен свой редактор, группа журналистов и внештатных консультантов, а также корректоров, граверов и прочих. Простые рядовые исполнители в основном не пострадали. А вот тех, кто все это дело двигал да шевелил увезли в тюрьму.
Новую.
Построенную недалеко от Таганской площади в ходе реконструкции столицы.
В плане — большой квадрат. Внешний контур — кирпичное четырехэтажное здание, не имеющее окон в стене, выходящей наружу. Ни одного. Отчего тюрьма напоминала своего рода крепость. Здесь располагались помещения администрации, охрана, хозяйственно-бытовые и прочие.
Внутри — внушительный двор с пятью корпусами: лазарет и тюремные блоки. Между внутренним и внешним контурами около ста метров. Пустых метров. Даже лошадей и фургоны требовали сразу ставить в ангары, чтобы ничто не мешало видимости. Единственное исключение — стена из колючей проволоки[15], охватывающая пять внутренних построек единой петлей.
Два КПП — один на въезде, второй в стене с колючей проволокой, размещаясь в оппозицию к первому. То есть, чтобы от одного КПП добраться до другого требовалось обогнуть полукруг по двору. Хорошо просматриваемому и освещаемому по ночам двору. Масляными фонарями.
Сами блоки делились на две неравные части. Три имели только крохотные одиночные камеры, а один — двух и четырехместные.
Зачем так? Элементарно. Алексей не планировал мариновать людей в тюрьме годами. Это было лишено смысла. И ничего кроме развития уголовной среды не несло.
Отца в подобном убеждать и не требовалось. В эти годы правительства еще не докатились до того, чтобы содержать великое множество «трудового балласта» за счет налогоплательщиков. Называя это гуманизмом, а не тем, чем подобное является на самом деле.
Да и даже если бы Алексей захотел устроить все так, как в XXI веке, у него все равно ничего не получилось бы. Просто не хватило ресурсов. Прежде всего человеческих. Ведь для подобных целей нужно содержать целую армию персонала…
В общем и в целом политика России тех лет в вопросах наказания была предельно простой. Если ты сделал действительно что-то плохое, то тебя либо отправляли на каторгу, либо казнили. В остальных случаях был предусмотрен штраф, конфискации, телесные наказания и общественные работы. Покамест Уголовный кодекс новый царевич еще не пропихнул. Но практики, описанные в нем, потихоньку вводили в практику.
Собственно одиночные камеры в таком количестве и требовались для всего этого. Чтобы можно было рассаживать задержанных и не давать им сговариваться. Четвертый корпус же предназначался для агентурной работы, через подсаживание провокаторов. На случай, если особо крепкие орешки попадались…
В Таганскую тюрьму, в одиночные камеры, и повезли сотрудников издательства полицейские. Чтобы вдумчиво с ними поработать дознавателям и следователям.
Но почти сразу выяснило — это тупик.
Просто тупик.
Мерзавцы? Да.
Гады? Не то слова.
Но работать то некому…
А переигрывать все в зад Евдокии Федоровне показалось крайне неловко. Так как вызывало в ней чувство стыда, дескать сунулась дура «со свиным рылом в калашный ряд» и сразу же «дров наломала». Наверное, только Миледи в этой ситуации и улыбалась. Лукаво. Она то сделала то, что от нее просили. Слово в слово. А то, что ее сведениями распорядились так глупо, разве ее вина? Но если ее попросят она постарается помочь разрешить этот кризис, который ни Евдокии Федоровне, ни тем более Петру Алексеевичу не требовался…
Царевич раздраженно вышагивал по пыльной площади.
Перед ним на коленях стояли старшины яицких казаков, пришедшие с повинной. Само собой, разоруженные и под контролем лейб-кирасиров.
В том нападении в дельте Волги участвовали достаточно много их ребят. С Яицкого казачьего войска. И, узнав о том, старшины почти сразу явились к царевичу. С дарами и повинной. Дескать, да — наши ребята. Но то дурни и отщепенцы, пьяницы и вообще сущая непотребность. Сами же казаки как были верны царю, так и остались. И что они вменяют свою жизнь Алексею в доказательство своих слов.
Неожиданно?
А то!
Алексей Петрович даже как-то растерялся от такого поворота событий. Но, видимо, очень уж впечатлила казаков недавняя казнь тех степняков, что участвовали в попытке похищения в прошлом году. Не только их, кстати. Как ему доносили — по всей степи слух пошел.
Тем более, что царевич сразу после нападения, засев в Астрахани, развернул бурную деятельность, которая полностью оправдывала мрачные ожидания наблюдателей. То есть, стягивал под свою руку и регулярные полки, что он прислал в эти края, и калмыков, и даже часть башкир. Так что, все понимали — после окончания сбора он отправиться с карательным походом. Чтобы порешать радикально возникшие разногласия. А то моду взяли покушения устраивать…
Вот казаки яицкие и решили сыграть на опережение. То есть, прийти с повинной быстрее, чем их всех поубивают…
— Они действовали сами? — спросил Алексей. — Это нападение — их идея?
— Не, — покачал головой один из старшин. — Откуда? Они многие умом скудны, а иные и вовсе дурни. Нет. Это от Игната с Кубани людишки приходили. От Некрасова. К нему они и утекли, как все сорвалось…
Алексей замер, задумавшись.
Этот Игнат Некрасов был ему очень хорошо знаком. Заочно. По отчетам и Миледи, и Ромодановского, и патриарха, и многих иных. Ему им все уши прожужжали, так как Игнат руководил одной из самых непримиримых общин раскольников.
Удалось бы это избежать или нет — не ясно. Но когда на нижний Дон прислали переговорщиков, предлагавших выбрать делегатов на Собор примирения, именно он взбаламутил казаков. Спровоцировал их перебить присланных царем людей как еретиков. А потом увел всех недовольных на Кубань. Но не для того, чтобы сидеть тихо. Нет. Игнат Некрасов развернул бурную деятельность по привлечению союзников и организации набегов на поселения своих соплеменников, впавших, по его мнению, в ересь. Его ребята грабили русских людей, убивали их и угоняли в рабство. Причем убийство еретика, каковыми их всех считали, не являлось чем-то зазорным или дурным.
Нет, конечно, в экзальтированной теории, этакой сферической в вакууме, догматика Некрасова выглядела неплохой. Наивной, крайне идеалистической, совершенно непригодной для хоть сколь-либо крупных коллективов, но неплохой. Игнат пытался «построить коммунизм в отдельно взятой станице», с опорой на искаженные им тезисы христианства. Бесклассовое общество, прямая народная демократия и все такое. Для людей склонных к идеализму — прямо бальзам на израненную душу.
Да вот беда — Россия и русские, что не пошли по его пути, для Игната оказались врагами. Настолько лютыми, что он даже в переговоры вступать с ними не хотел. Да и вообще режим, установленный Некрасовым, имел все признаки самой что ни наесть религиозной секты. Вполне себе тоталитарной.
Так что Алексей собирал о нем сведения. Но пока этим вопросом не занимался. За пределы региона деятельной этой ОПГ пока не выходила, а у него и других дел хватало. Поэтому он спихивал Некрасова на местных властей, которые с ним ничего сделать не могли… или не хотели…
Но все поменялось.
Этот «славный парень» решил заявить о себе погромче. Чтобы его наконец услышали на самом верху. И у него это удалось…
— Игнат Некрасов из станицы Голубинской? — медленно переспросил царевич.
— Он самый, — закивали старшины.
— А к степнякам не от него люди ходили?
— Не ведаем. Может и него. Да только вряд ли. Не успели бы. Свои, местные то устроили.
— И знаете кто?
— Откуда? Да только там больше некому. Не смогли бы прознать о выступлении твоем в Уфу, гонца послать да со степняками сговориться.
— Мыслю, — добавил еще один старейшина, — в самой Москве кто сидит. Червь. И кляузы пишет. Иначе бы караван тот не успели бы найти и сговориться. Отряд то непростой с ним шел.
— Это не могла быть случайность?
— Вряд ли. Они через султанов[16] видно заходили. Оттого ты допросами ничего и не узнал.
— Да… — покивал Алексей Петрович, — это вряд ли можно быстро устроить.
— Но да теперь этого не вызвать. Башкиры раскольников всех прогнали. Все разбежались.
— И куда же они побежали?
— Да вестимо! К нему и побежали. Но не всех там ласково приняли. И кое-кто дальше — к османам пошел. На Дунай.
— Отчего же так? Чем же они так Игнату не угодили?
— Не всем по душе он со своими советами. Круты они больно…
Людовик XIV стоял у окна и думал, глядя на дождь.
Недавно был взят замок де Бомануаров. Быстро. Лихо. И очень умело. После чего нападающие буквально растворились. Кто и зачем это сделал оставалось загадкой. Но главное — не удалось отследить куда вывезли похищенные там архивы. Весьма габаритные. Казалось, что их спрятали где-то совсем рядом с замком. Но его люди там все перевернули, землю носом рыли, а найти их не смогли.
Мистика.
Какую угрозу несла эта утрата?
Ответ на этот вопрос лежал в плоскости личности похитителей и их целей. Кто и зачем это сделал? Отвечать на вопрос «кому выгодно» было лишено смысла. Вариантов — масса. Самых разнообразных. Большинство из которых относилось к полю неопределенности. Ведь враг мог себя покамест не выдать.
Посему Людовик пытался ответить на вопрос «кто мог». И ответов пока не находил.
Нападение было проведение удивительно.
Быстро. Нагло. Жестко.
Негде ранее такого почерка не встречалось. Во всяком случае он об этом не знал, равно как и его советники. Если же смотреть шире, то единственная параллель у него в голове проводилась с лейб-кирасирами русских. Те отличились на штурмах особняков да усадеб. Да, не замков, но действовали похожим образом.
Могли?
Могли. Да только они все находились на виду. И отряд лейб-кирасиров просто не мог посетить Францию для проведения такого штурма.
Тогда кто?
Иезуиты?
Они с удовольствием бы это сделали, если бы узнали и смогли. И если случайно выведать подобный секрет они имели шансы, то вот осуществить штурм… кем? Людовик даже не слышал, что у них есть подобные люди. Да и не в их это духе. Они предпочитают иначе работать.
В общем — головоломка.
Сведений было слишком мало. Чрезвычайно. Из-за чего даже предположить ничего не получалось. Оставалось только ждать «первой ласточки» и готовиться…
Петр устало потер лицо.
С того самого момента как уехал его сын с посольством в Москве начала твориться всякая чертовщина. То пожар на заводе, то лось утонет в водопроводе, который шел местами открыто, то еще что. Да и с обычными преступлениями творилось что-то неладное. Просто какая-то черная полоса.
Вроде бы и ничего такого.
Если смотреть на каждое событие по отдельности, то и мыслей никаких дурных не возникнет. Бывает. В жизни и не такое случается. Но когда во время доклада Миледи представила графики, царь схватился за голову. Буквально по каждому направлению шел если и не взрывной, то очень бурный рост. А сейчас она, развивая доклад, продемонстрировала знания, полученные от Алексея. Он не был профессиональным следователем, но выявлять диверсии умел. Чему ее и научил.
И тут царь закипел.
Потому что Арина ему достаточно легко смогла показать и доказать — большая часть пришествий носит искусственный характер. То есть, в городе и его окрестностях действует банда злодеев. Умных и опытных.
— Проклятье! — раздраженно воскликнул царь. — И как мы этих мерзавцев искать будем? В Москве сколько людей живет? Сто тысяч? Сто пятьдесят? Двести? Сколько?
— Триста двенадцать, — по память произнес Ромодановский, который, руководя полицией, занимался еще и вопросом учета.
Алексей хотел знать численность населения города, включая временных работников. Вот Федор Юрьевич и контролировал этот вопрос через присмотр за жильем, гостиницами и постоялыми дворами, которые здесь выступали в роли хостелов для бедных. На улицах же ночевать было не положено. Так что Ромодановский мог всегда сказать сколько в Москве людей ночевало с точностью до сотни.
Причина такого любопытства крылась в массе факторов. Так, если бы кто-то пожелал подготовить в городе восстание, то стал накапливать своих людей. И это бы бросилось в глаза. Или, например, в случае голода, требовалось ясно понимать объем помощи населению, чтобы держать адекватными по наполнению склады. И так далее.
Царевич держал руку на пульсе.
Не сам, разумеется.
И Федору Юрьевичу это все не нравилось. Во всяком случае, поначалу. Но потихоньку учет и контроль был налажен. Равно как и система рефлексии в виде поощрений и наказаний. Из-за чего все заработало практически в автоматическом режиме.
— Триста двенадцать тысяч человек… — медленно произнес Петр, качая головой. — И как мы их в такой толпе будем искать? — спросил он, скосившись на Миледи.
— Есть способ, — улыбнулась она, переворачивая очередной лист бумаги на большой подставке. — Это карта нападений и происшествий, составленная за лето.
— А почему она такая пестрая?
— Точки разных цветов обозначают разные события. Вот это — пожары, а вот — ограбления. Здесь, — указала она рукой, — подробная легенда. Но сейчас это не так важно. Обратите внимание на это место. Видите?
— Странно, — произнес Ромодановский. — Там действительно ничего не происходит?
— Да. Я это перепроверяла несколько раз. Как прямо, так и косвенно. Очень тихое и спокойное место.
— Прямо заговоренное, — покачал головой царь. — Вон — в кремле и то больше всякой гадости творится.
— Хорек не трогает куриц там, где он поселился, — улыбнулась Арина, — он к соседям ходит. Не так ли?
— Но там все еще много людей живет.
— Сорок две тысячи человек, — кивнула Миледи, соглашаясь с замечанием. — Приблизительно. Но есть маленькая особенность. Это жилой район для небогатых людей. Почти все они живут в устойчивом и предсказуемом ритме — ходя на работу. За ними всеми очень сложно проследить из-за количества. Но, плотно сотрудничая с дворниками можно выявить людей, выбивающиеся из этой пульсации.
— И что? — продолжал хмурится Петр.
— Весь сентябрь шло наблюдение. Сначала мы выявили людей, которые выбиваются из указанного ритма. То есть, если и ходят куда, то нерегулярно. Их оказалось около девяти тысяч. Дальше мы выбрали тех из них, кто живет не по средствам. Еда, выпивка, женщины, в меньшей степени одежда. Уже через неделю нам удалось отсевом выделить триста двадцать семь человек. Сейчас мы работаем с ними плотнее.
— Может их просто взять? — спросил царь. — Да поспрашивать с пристрастием.
— Не думаю, что так стоит поступать. — покачала головой Арина. — А если заказчик взаимодействует с ними через посредников, и они его не знают? К тому же уже сейчас мы выявили среди них несколько человек, которые не имеют отношения к нашему делу.
— Это как? — удивился Ромодановский.
— Там дешево стоит снять жилье. Поэтому это место пользуется определенной популярностью у купцов и разного рода путешественников. Мы уже выявили двадцать девять человек, совершенно точно не имеющих никакого отношения к нашему делу.
— Остальные — они кто? — спросил Петр Алексеевич. — Я знаю у Алексея большая картотека. Среди этих нету никого из ранее привлекших ваше внимание?
— Алексей Петрович вел дела только на влиятельных людей. А там таких не имеется. — пожала плечами Миледи. — Пока я ничего точнее по ним сказать не могу. Работаем. Проверяем. Они живут несколькими кустами, за которыми установлено круглосуточное наблюдение. Пытаемся выявить регулярных визитеров и какую-то систему их собственного движения. Фиксируем время выхода и соотносим с происшествиями в городе.
— Есть совпадения?
— Точных — нет. Но попаданий в периоды хватает. Это когда что-то происходит между выходов и возвращением подозреваемого с учетом времени в пути.
— Что-то мне все это совсем не нравится. — покачал головой Петр. — Надо брать их всех! Быстро и разом всех накрывая! И к дознавателям! На дыбу!
— Это всего лишь исполнители. Взять их мы всегда успеем. Но если мы не доберемся до организаторов, то спустя некоторое время все повторится. И, возможно, эти мерзавцы сделают выводы, начав вести себя аккуратнее.
— Сколько времени этот кошмар еще будет твориться?
— Мне нужно два-три месяца. Максим — полгода.
— Полгода⁈ Уму не постижимо! Это сколько еще мануфактур сгорит?
— Если мы поспешим, то упустим возможность узнать, кто это все затеял.
— Ой… — отмахнулся царь. — Ну узнала ты. И что дальше? Очевидно же, что это не наши. Видно — кто-то опытный, матерый. Да и наши такие пакости делать не станут, смысла в них нет.
— Я мыслю так. Надо выяснить кто. И ответить.
— Ответить… а есть кем? — фыркнул Ромодановский. — Или хочешь как тогда, с Шуйскими, опозориться на весь свет?
Арина улыбнулся. Печально.
Перелистнула еще один лист на держателе.
— Это совокупное установленное нами количество пакостей, совершенное иноземными послами, шпионами и прочими им подобными с 1698 года. Оно разбито по категориям. Разумеется, сюда включены только точно установленные события. Мы ведь не все знаем. На самом деле их должно быть больше.
— Жуть какая… — нахмурился Петр.
— Вот, — она перелистнула страницу, — разбивка их же по странам. А вот тут, — она продемонстрировала следующий лист, — график событий, разложенный по годам. Как нетрудно понять — активность возрастает. Да, возможно, она и раньше была высокой, но мы ничего о ней не знали. Но пока можно предположить, что на нас идет атака. И то, что сейчас происходит в Москве, часть общего наступления.
— И кто, как ты думаешь, за всем этим стоит? — спросил Голицын, молчаливо наблюдавший за докладом.
— Я не могу сказать пока. Тут вообще могут быть совокупные усилия некой коалиции. Потому я и предлагаю не спешить, чтобы выявить заказчиков. И нанести им ответный удар.
— А мы потянем? — повторил свой вопрос Ромодановский.
— Второй год идет подготовка лейб-егерей на базе лейб-кирасир. Это выходцы из разных стран — англичане, французы, германцы, итальянцы, турки и прочее. Алексей Петрович очень осторожно их вербовал в ходе привлечения специалистов. А потом, когда они были отобраны и прошли проверки, их стал готовить. Как раз для всяких пакостей за границей.
— А я почему о них ничего не знаю? — хмуро спросил царь.
— Алексей Петрович же докладывал. О том, что создает новую отдельную роту при лейб-кирасирах для особых поручений. И даже рассказывал каких.
— Да? — удивился Петр.
— Приказ о создании этой роты был подписан тобой, государь в феврале 1706 года.
— О… когда это было… — покачал головой царь. — И что, с тех пор ничего не делали?
— Вербовка, проверка и подготовка таких людей занимают время. Их ведь еще нужно распределить по способностям и наклонностям на специальности. И придумать чему их учить, чем оснащать. Но твой сын считает, что их уровень уже сейчас выше, чем у тех же французов или голландцев.
— Самоуверенно, — фыркнул Ромодановский.
— Он когда-то демонстрировал пустую самоуверенность? — удивленно повела бровью Миледи.
— Хорошо, — громко произнес Петр. — Действуй как считаешь нужным…
Алексей медленно ехал по полю.
Конь его всхрапывал, явно тяготясь запаха крови. И осторожно переступал через тела.
— И покрылся берег, и покрылся Терек сотнями пострелянных, порубленных людей, — едва различимо пробурчал себе под нос царевич.
— Так не Терек это, Кубань-река, — произнес яицкий войсковой атаман.
— А тогда в рифму не попадает, — улыбнулся парень. — Кстати, Игната взяли?
Закрутилась суета.
Несколько человек выскользнуло из свиты царевича, бросившись выяснить этот вопрос…
Узнав о приближении царских войск некрасовцы вышли на бой. Всех, кто мог держать в руках оружие, выставили. Потому как уйти они не могли. Не успевали, да и с горцами Алексей сговорился — назначил за каждого некрасовца цену. И за живого, и за мертвого, и только за одну лишь голову, привезенную в корзине. Хорошую такую цену. Так что Игнат и весь круг казачий даже не рискнули туда соваться. Бедно те же черкессы жили. За такую цену они всем народом выйдут за охоту.
Так что вышли драться. Чтобы царевы войска отворотить. А потом спокойно куда-нибудь убраться подобру-поздорову. Хотя бы на кораблях в земли осман. Или еще куда. Дабы успеть быстрее, чем черкессы и прочие сорганизуются в большой набег. А он был неизбежен из-за слишком хороших цен.
Расчет Игната был на попытку выиграть хоть немного времени. Разменяв мужчин на выживание общины. Главное — устоять и вынудить отложить развитие кампании до будущего года…
Царевич вел большое конное войско. И, разжившись у калмыков конями, двигал его о-три-конь или даже о-четыре-конь. Что позволяло в день проходить довольно много и не останавливаться на долгие привалы слишком часто. Из-за чего Игнат со товарищи и не успевали сбежать. Просто не успевали. Отчего и пошел на отчаянные меры. Иначе бы даже и пытаться не стали.
Ведь Алексей одних калмыков привел только семь тысяч. Всего же — около пятнадцати тысяч сабель, включая полки карабинеров и улан. Новых уже улан, которые гарцевали на кливлендских гнедых. Крепких, массивных и выносливых. Имея вместо нагрудника более развитый доспех, защищавший и руки, и спину, и бедра.
В поле Некрасов не совался.
Понимал — раздавят. Поэтому засел в оборону на удобных позициях.
Царевич не стал играть с ним в его игры. А просто отправил демонстративно всех башкир вдоль Кубани ниже по течению. В сторону станиц. Казаки-раскольники прекрасно все поняли. И, бросив позиции, побежали защищать семьи. Тут-то уланы и ударили, подкрепленные калмыками…
Ну в общем-то на этом и все.
Сам Игнат пытался отходить куда-то с верными ему людьми. Но хорошие лошади карабинеров не дали ему шансов. Вообще мало кто сумел вырваться и убежать. Во всяком случае на первый взгляд. Но мало ли? Вот Алексей и решил уточнить.
— А что будет с остальными? — спросил яицкий войсковой атаман.
— С кем?
— С теми, кто в станицах остался.
— С ними поступят по закону Чингисхана. — без задержки или запинки ответил царевич. — Как и должно с изменниками.
— Это как?
— Всех, кто выше тележной чеки, убьют. — ответил один из калмыков, ехавший рядом в свите.
— Ох! — нервно выдохнули казаки.
— Игнат — изменник, повернувший свое оружие, против своих. А измену нельзя прощать. Никому и никогда. — холодно и как-то отстраненно пояснил Алексей Петрович. — Если такое начнешь прощать, то и остальным захочется. А так вот оно цена. Страшная цена. И себя сгубишь, и близких. Многие ли захотят ее заплатить?
Старшины казацкие нахмурились.
— Чингисхан смог создать величайшую в истории державу. Ни до, ни после него никто ничего подобного сделать не смог. Одна из причин его невероятного успеха заключалась в законах — суровых, но справедливых. И в том, что у него хватало духу карать виновных, заглушив жалость. Даже тогда, когда хотелось помиловать, даже близких, даже вчерашних друзей, совершивших измену. Просто для того, чтобы впредь меньше крови проливалось. Даже один человек наказанный своевременно и сообразно поступку спасает сотни, тысячи людей, которые не решились пойти по его стопам. Если не делать исключений. Как там говорили римляне? Закон суров, но это закон. Так что ли? Как вы видите не только у Чингисхана были такие взгляды, но и у римлян, которые, к слову, создали державу, идущую по размеру и силе следом за государством Темучжина.
— А что будет с теми, кто ниже тележной чеки? — хрипло спросил один из старшин, поняв, что переубеждать царевича лишено смысла и его решение принципиально.
— Их заберут на воспитание как сирот. И вырастят без памяти о родителях, словно бы подобрали как бродяжек на улице. Что вы смотрите на меня? Они будут жить. Но их родители, что участвовали в измене, окажутся стерты из их памяти.
Казакам это все крайне не понравилось.
Их склонность к бунтам по любому поводу и без жестко диссонировало с озвученными тезисами. А вот калмыки приняли сказанное вполне благоприятно. Им вообще оказалось лестно, что Алексей Петрович столь лестно отзывался о Чингисхане. Да и вообще — все это вполне вписывалось в степную парадигму бытия. Обыденную для любого степняка.
Разговор на этом и закончился.
А потом, позже, именно яицких казаков, как замазанных в сотрудничестве с Игнатом Некрасовым и его людьми, вынудили провести карательные процедуры. Чтобы так сказать на крови искупить.
Они не хотели.
Но находились в меньшинстве. И устроить бунт после такой отповеди не решились. Просто стало страшно. Ведь уйти то они может и уйдут. А что дальше? Царевич с войском придет на Яик, где к нему охотно присоединятся башкиры. И просто вырежет все местное казачье войско также, как этих последователей Игната.
Поэтому, скрепя сердце, они выполнили то, что им приказали.
А после…
А что после? Алексей постарается ославить их должным образом, дабы ни у кого не возникало сомнений — яицкие казаки «верные псы царя». И что они сделают все, что тот им прикажет сам ли или через наследника. Не останавливаясь ни перед чем.
Зачем?
Так чтобы к ним поменьше всяких деятелей ходило, что ум смущать любят. Да и вообще, правильно созданная репутация может держать в заложниках так, что мое почтение. Куда крепче любых угроз, посулов и прочих обычных приемов…
Голландский делец угрюмо смотрел на кружку.
Он был разорен.
Сначала пришли эти русские и устроили в здешних краях заварушку. Из-за чего поставки рабов стали на глазах уменьшаться, а цены на них стали расти.
Считая, что поймал удачу за хвост, он вложился. Купил все, до чего дотянулся. Еще и долгов набрал.
Начал ждать корабля, чтобы с выгодой это все перепродать.
Неделю ждал.
Две.
Месяц.
Два.
А когда, наконец, в их факторию явились голландские корабли, выяснилось, что рабы им не нужны. И что они прибыли со всяким барахлом, которое меняли на золото, серебро, слоновую кость, редкие шкуры и так далее.
Подпоив одного из капитанов, он выяснил — все дело в русских. Они против работорговли. А сотрудничество с ними очень нужно руководству Голландии. Так что капитанам сделали негласный запрет — не возить рабов. Если же кто на это пойдет — пенять на себя.
Делец пытался уломать капитана.
Ну что ему стоит? Вот они рабы. Берег Нового света недалеко. А там огромные прибыли. Запрет и запрет. Мало ли? Кто же узнает? Однако капитан и слушать ничего не хотел. Сославшись на то, что выполняет заказы русских и не хочет получить отказ в сотрудничестве ради этой разовой сделки. А те узнают. Они обладают удивительным качеством узнавать все, что им интересно…
Потом пришел второй корабль. И вновь повторилась та же история.
С третьим — вновь.
Пока, наконец, не пришло шокирующее известие — русские, вместе со своими чернокожими союзниками, разгромили Ашанти в Генеральном сражении. И… в общем делец оказался в еще более сложной ситуации, потому как все его рабы как раз к мосси и относились — к тому народу, что выступил союзником русских.
Что делать?
Как поступать?
Деньги, даже набранные в долг, заканчивались. И новые никто не давал. А рабов ведь требовалось кормить.
И тут случилась она… катастрофа. Окончательная и бесповоротная. Колонию приобрели те самые русские у Голландии. А у них рабство отменено. Посему любой раб, зашедший на их территорию, обретал свободу. В том числе и те, которых делец с такими надеждами скупал…
Он пытался противится.
Требовал, чтобы ему вернули деньги.
Но тщетно. Максимум, что его предложили, так это вздернуть если он не угомонится. Пояснив про то, как в России поступают с работорговцами и что ему еще очень повезло уйти живым и целым…
Местные старожилы, конечно, смотрели на него с пониманием, однако помогать не спешили. Так — мелкие подачки давали тайком, пока никто не видел. Но стараясь это не афишировать от греха подальше. Работорговец все же, пусть и бывший. Особенно это все усугубилось после того, как пришли первые русские корабли. Голландские на самом деле, но с под другим флагом и с товарами, сделанными в России. Самыми обычными: топорами, ножами, чугунками, тканями разными и прочим. Это был простой, ходовой товар, которого завозилось много, да еще и по весьма сходной цене. Через что в колонии вновь стали оживать, превращаясь в локальные ярмарки с нарастающим оборотом.
Рабов же больше не было.
Здесь.
В колониях.
А там, в глубине Африке начиналась какая-то странная и непонятная дельцу движуха. Да он и не хотел в этом всем разбираться. Он пил, стараясь забыться. Хотя последние пару недель это становилось сложно. Ему наливало все реже, гнали все чаще, а стали иной раз и бить… Его! Такого славного дельца, что разорился по вине этих диких варваров! Но даже старые знакомые, что сумели пристроиться в новой реальности, его понимать больше не хотели. Их бизнес стал бойким и иным, требуя много времени и сил, отчего подобные ностальгии их более не занимали…
Алексей посмотрел на Миледи.
Грустно…
Сразу после разгрома последователей Игната Некрасова на Кубани царевич отправился на галере из Тамани в Азов и далее Воронеж. Откуда и до Москвы добрался еще до того, как встал лед. Пароход же отправил домой сразу, как выступил в поход из Астрахани, вместе с посольством.
Прибыл.
Отчитался перед отцом.
Но тому в общем-то было все равно, что там на границе произошло. Шуганул и шуганул проказников. Скорее он даже был недоволен, что его сын мотался непойми, где и занимался всякой фигней, в то время как в столице беда. Слишком уж незначительной казалась и мыслилась роль каких-то там повстанцев на краю света.
Царевич отреагировал спокойно.
Что сделано, то сделано. В конце концов отец может быть и прав. Его ведь отвлекли на несколько месяцев от Москвы. Кто знает, кто науськивал Игната на это нападение? После той бойни в поле допрашивать в общем-то было некого, а бумаг не сохранилось.
Зачем Некрасову так подставлять?
Вопрос. Большой вопрос. Он ведь наверняка слышал о том, какая репутация у царевича. На что он рассчитывал? Даже если бы убил он его. И что дальше? Царь не пришел бы мстить? Смешно. Это нападение в целом выглядело сущим самоубийством. Разве что целью являлось покушение. Но на кой бес Алексей им сдался? Если только они не действовали в интересах каких-то сторонних сил…
Ситуация в Москве не радовала. Хотя Миледи и сделала всю основную рутинную работу. Он ее перепроверил и практически не нашел ошибок.
Практически.
Потому что она вывела за скобки духовенство, которое не участвовало в правильно примеченной ей пульсации. А зря. Очень зря. И проверка указанных лиц почти сразу выявило несколько человек, выполняющих роль связных… или координаторов. Тут так сразу и не поймешь…
Выявив «кусты» действительно подозрительных персонажей, Миледи никак не могла выявить их связь. Кто ими управляет и как. Оказалось все предельно просто и банально. От каждой такой группы их лидер постоянно ходил в церковь, где исповедовался и причащался. Каждое воскресенье.
Все бы ничего. Но был нюанс. Подозреваемые с некоторыми священниками беседовали о чем-то долго, а с остальными кратенько, как все. Да и священники эти отличались общительностью только с подозреваемыми…
Установили наблюдение.
И выявили кураторов, которые жили вообще в Смоленске! Связь же поддерживалась через курьеров, используемых вслепую. Почтовой службы в современном ее понимании еще не существовало, поэтому жители обменивались письмами и посылками посредством всякого рода путешественников. И те же купцы охотно брали для передачи небольшие гостинцы за умеренную плату. Вот через такие гостинцы и передавались послания. Зашифрованные. Но не явно, чтобы вызвать подозрение в случае их чтения посторонним человеком, а через аллегории. Из-за чего в принципе выглядели обычной перепиской. Несколько душной, но не более…
— Ты уверен? — тихо переспросил царь.
— Это иезуиты.
— Так ведь следили же за ними! — воскликнул Ромодановский.
— А их в Москве самих и нет. Они в Смоленске обосновались. В самом городе живут под видом аптекаря с помощниками-учениками. У стены крепостной. Рядом со стеной — хуторок. На нем постоянно держать готовых лошадей и припасы. И с этим хуторком у них регулярная связь. Ходят ученики туда травы покупать у владельца.
— А как они через стену переберутся в случае бегства? Они ведь там поселились не просто так?
— Все верно, не просто так. Дом стоит практически впритык к стене и с его крыши можно перебраться на нее. Ну а дальше какая сложность? Скинул веревку и спускайся. Можно и ночью уходить, и днем, потому как до лестниц всяких далеко, как и ворот. Ежели что можно довольно легко прорваться, вооружившись множеством пистолетов.
— В Москве точно нет иезуитов? — спросил царь.
— Не думаю. Они блюдут букву наших договоренностей.
— А эти священники? Разве не иезуиты?
— Они переселенцы из Литвы. Официально — бежали от притеснений православной веры. Мы начали их проверку. Но, полагаю, формально они не состоят в ордене. Хотя для дела это совсем не обязательно. Они часто вербуют, ловя на каких-то слабостях и тайных неблаговидных делах. После чего таких используют, шантажируя разоблачением и обильно сдабривая деньгами.
— И как эти священники оказались в Москве? — нахмурился Ромодановский. — Патриарх же обещал провести чистку.
— Это отдельный вопрос. Кстати, в ходе расследовалось было выявлено девятнадцать чиновников, которые на кое-что закрывали глаза. За взятки. Но аккуратно. Ничего серьезного. Да и этим дельцам серьезное прикрытие и не нужны. Чисто работают.
— Мы вряд ли сможем нанести удар по Риму даже твоими лейб-егерями. — покачал головой Петр.
— Разумеется. Там такой гадючник, что наших ребят почти сразу вычислят.
— Арина говорила, что ты мыслишь им ответить.
— Отвечу.
— Но как⁈
— Есть у меня кое-какие мысли, — мило улыбнулся Алексей, сохраняя, впрочем, холод в глазах.
— Не поделишься? — спросил Ромодановский.
— Пока рано.
— То есть, лейб-егеря оказались пустой затеей?
— Ну почему же пустой? Мы с иезуитами договаривались о том, что они сдают нам Речь Посполитую за нашу поддержку. Они этого не сделали. Да, формально они закрыли все свои представительства там и учебные заведения. Передав их другим орденам. Но это — формально. Фактически их присутствие осталось все таким же внушительным, если не усилилось.
— И что?
— Лейб-егерям нужно тренироваться, — пожал плечами царевич. — Почему не на них? Без всякой задней мысли. Науки ради. В конце концов они официально оттуда ушли, о чем нам и сообщили. Так что, все, кого мы там ликвидируем, к ним отношения иметь не будут. Не так ли?
Царь хмыкнул и решил сменить тему:
— Что там с ханом решилось?
— Ничего. Он и рад бы виновников сдать, да не может. Просто не имеет для этого достаточно влияния и военной силы. Попытайся он подобное сделать — кланы в его державе просто поднимут восстания.
— То есть, будет война? — нахмурился Петр Алексеевич. — Их выходка должна быть наказана, но воевать… нужно ли?
— Сам не хочу.
— Но придется?
— Насколько я знаю сейчас за нашими поступками в этом конфликте наблюдают все в округе. От османов и персов до китайцев. Ну и у нас башкиры с калмыками. Ситуация всем понятна. И собственно вопрос лишь в том — спустим мы эту выходку или нет. Если спустим, то покажем всем остальным нашу слабость. И получим целый каскад проблем по границе от Тихого океана до Каспия и дальше. Тот же Кавказ не самый спокойный регион. Или ты думаешь я просто ТАК обошелся с людьми Игната Некрасова? Сначала ты работаешь на репутацию, потом репутация работает на тебя.
— Эх… грехи наши тяжкие… — покачал головой Петр. — Ты можешь придумать, как нам эту войну избежать?
— Выманить и взять виновников с последующей публичной казнью.
— А они такие дурные? — усмехнулся Ромодановский.
— Придется подумать над наживкой. Достаточно вкусной и завлекательной для того, чтобы они решились. Как на рыбалке. Возможно даже прикормить немного.
— Прикормить? Людей то не жалко?
— Жалко. Но иначе людей еще больше погибнет.
— Я слышал ты предложил черкесам деньги за головы людей Некрасова. Это так? — поинтересовался Федор Юрьевич.
— Да.
— Может и за этих ухарей объявить награду? Чтобы свои принесли.
— Посмотрим.
— Вижу, что ты не хочешь. Почему? — спросил царь.
— Не та ситуация. Да и кто на это пойдет? Эти люди лидеры, окруженные лично преданными соратниками. Кто решится взять эту награду? Только конкуренты, за которыми стоит сопоставимо воинов. А это маленькая внутренняя усобица. Сколько нам нужно заплатить за то, чтобы это началось? Рискну предположить, что нам проще и дешевле с ними войну затеять.
— Эта война будет проклятьем для нас. — мрачно произнес Ромодановский.
— Думаешь проиграем? — спросил Василий Голицын.
— Кому? Им? Ты шутишь? Нет, конечно. Тут в другом дело. У нас и с башкирами да калмыками беды частые. Тревожно там. А если сунемся к этим, то удвоим свои беды. Ибо там ни рек, ни озер с пресной водой практически нет. Одна степь, которую летом выжигает солнце, а зимой лютыми ледяными ветрами продувает. Там нет ничего, кроме их кочевий. Но разбив их мы будем вынуждены взять их под свою руку. И защищать. А как это делать? Одно сплошное разорение. Нам и калмыки с башкирами в убыток. Разве что сами на нас в набеги не ходят, отчего есть какой-то смысл. Теперь еще и эти. Скуют они нас по рукам и ногам. И толку никакого, ибо с их набегов мы ущерба особого не испытываем. Там ведь все равно в пограничье нет ничего. Другие кочевники да казаки. Эти и сами справятся.
— Да… — покивал Петр Алексеевич. — Война эта выходит сущей дрянью. Ввяжешься в нее — убытки. Плюнешь — тоже. Проклятье! Хотел бы я подержать за горло того человека, что все это устроил…
— Или людей, — буркнул царевич. — Впрочем, у меня есть кое-какое решение. Я калмыков с башкирами сейчас вовлекаю в производство товарной шерсти и еды. Не Бог весть что, но себя они точно окупят. А те земли? А почему не тоже самое им поручить? Только вопрос защиты стоит остро. Это да. И тут ничего не возразишь.
— Сынок, я все понимаю, шерсть нужна. Но ты уж попробуй как-нибудь эту гнилую историю как-то без войны разрешить. Там ведь можно годами в ней вариться.
— Ну это ты хватил, отец. Годами. Орда эта ныне не разваливается как держава только потому, что ее птицы засрали. Если хорошо ударить, то местные лидеры сами прибегут мириться.
— Ты иди — ударь их. Али думаешь, что пойдут на генеральное сражение? — недовольно заметил Ромодановский. — Особенно если прознают, что у нас войско слишком сильное вышло.
— Велика степь, а отступать некуда. Или думаешь, что они бросят свои стада? А питаться они потом чем будут? Нам же с ними возиться даже и не потребуется. Просто привлечем калмыков с башкирами. Оно охотно все будут угонять, пока мы обеспечивать им военное прикрытие. А стада медленные. Куда они убегут? Начнем терзать их — сами на бой выйдут.
— Постарайся как-то решить без войны. — с нажимом вновь произнес царь.
— Постараюсь. — серьезно ответил Алексей. — Но к войне там все одно нужно готовиться.
— Готовься. Но постарайся ее избежать. По твоей ведь неосторожности все заварилось. Если бы дурью не маялся со своими верховыми прогулками, то ничего бы не случилось.
— Случилось бы, отец, случилось. Допрос показал — те ухари собирались напасть на нас во время береговой стоянки. Ночью. Кровью они, конечно, умылись бы. Но нападение так или иначе состоялось бы. А значит — все это никак избежать было нельзя.
— А поездка твоя? На кой бес ты вообще в ту глушь отправился? Ладно. Разбирайся. Можешь делать все что угодно. Просто не доводи до войны.
— Если быть предельно честным, то война там и так идет. Уже несколько десятилетий. Или ты думаешь, что ежегодные набеги — это не война? И каждый такой набег, на который мы не отвечаем, портит нашу репутацию.
— Это другое.
— Нет отец, не другое. Спроси любого в степи, как он относится к тем, к кому он ходит пограбить и полон увести. Это не другое, а то самое. И война и так идет. Малая война. Постоянная. Сейчас спустим? От Кавказа до Тихого океана на нас набросятся и начнут поедом есть в бесконечных набегах. Да и башкиры с калмыками сделаю свои выводы. Но и наше молчание на эти набеги — тоже замечают. Отчего смелеют и голову поднимают. Те же башкиры бы восстаний не начинали, если бы мы жестко себя со степняками вели. А то — каждый раз переговоры да разговоры с уступками. Вот и считают нас слабыми.
— Боже! — воскликнул раздраженный царь, помыслы которого лежали совсем в иных землях и делах, и которого от степных дел откровенно мутило. — Ну хорошо! Хорошо! Делай что считаешь нужным! Только перестаньте мне уже голову морочить этими дикими местами! Хватит!..
Иосиф I Габсбург стоял возле окна, молча наблюдая за тем, как падал снег. А его ноздри приятно щекотал запах свежего кофе.
Тишина.
Казалось, что присутствующие в помещении люди боялись вздохнуть лишний раз. А потому сопели едва-едва. Вон — как легкий, едва различимый шелест.
— Молчите? — наконец спросил правитель.
— Ваше Императорское величество, наши люди старались.
— Но они не справились. Так что слова о старании лишь слова. Не так ли?
Тишина.
Иосиф, даже не поворачиваясь, отчетливо представлял их лица, их постные лица с опущенными, виноватыми взглядами. Так уже было и ни раз. Их спасало только то, что справлялись с поручениями они чаще. Сильно чаще.
— Вы знали о том, что он отправится в путешествие и в прошлом году, и в этом. Заранее. Когда. Куда. У вас были все наши связи среди недовольных. И вы все равно не справились.
— В прошлом году у нас все получилось.
— Да? И почему вы ко мне его не доставили?
— Вмешались обстоятельства.
— Конечно. Ну а как иначе? И почему эти обстоятельства вмешались на его стороне? Дважды. Молчите? Может быть вы ответите мне на вопрос, что будет если он доберется до тех степных вождей, с которыми вы договаривались? А ведь он рвется. Слышали, как он лихо исполнителей взял? Вам еще повезло, что этот казак погиб в бою и ничего ему не рассказал.
— Мы решили этот вопрос.
— Вы? Вы смогли решить хоть какой-то вопрос в этом деле?
— Люди, с которыми мы договаривались в степи, мертвы.
— Да неужели… — покачал головой Иосиф.
— Отравлены.
— Интересно. А подумают на кого?
— Как звезды лягут. Или на принца, или на хана. Мы пустили слухи, что это хан по требованию принца их потравил. Буча будет…
— Хорошо. Тут вы правильно поступили. Что же нашего дела… хм… когда вы сможете выполнить данное вам поручение?
— Вероятно, что никогда Ваше Императорское величества, — чуть помедлив ответил старший. — Если первая попытка почти удалась, там лишь слепой случай его спас, то вторая закончилась полным и оглушительным провалом. Он словно нас ждал.
— Боитесь?
— Если он выйдет на нас, то и на вас.
— Мне кажется я вас не вполне понял. Вы что, смеете мне угрожаете?
— Ни в коем случае, просто предупреждаем. Игра становиться слишком опасной.
Иосиф повернулся и окинул их недовольным взглядом.
— Давненько я не встречал столь беспомощных людей.
— Тот факт, Ваше императорское величество, что мы и вы все еще живы, говорит об обратном.
— Вы так опасаетесь ответных действий? Смешно. Что он может?
— Как минимум он сможет убедить отца пойти на вас войной. — улыбнулся старший. — В остальном же я не стал бы так пренебрежительно о нем отзываться.
— Та история с Шуйскими стала настоящим посмешищем! Вы понимаете, чем вы меня пугаете?
— С тех пор прошло много времени. Вы думаете, что принц не сделал выводов? К тому же, ходят слухи, что он специально все так обставил. Чтобы убийство Шуйских выглядело как казнь.
— Хорошо. Ступайте. Если вы мне понадобитесь, я вас приглашу.
— Ваше Императорское величество, не сочтите за дерзость, но мы хотели бы оправдать потраченными вами деньги. И порекомендовать вам максимально устраниться от всяких тайных дел с принцем и Россией. Хотя на ближайшие два-три года.
— Какой дельный совет. — язвительно усмехнулся Иосиф.
— Если верны наши источники, то в Москве очень активен Рим. Принц уже вернулся в столицу, а у него талант находить всякого рода проказников. И мы полагаем, что сейчас, после двух неудачных покушений, даже рядом стоять с теми, кого принц найдет, крайне нежелательно.
— Рим… интересно… Что они там забыли?
— Мы не знаем. Слышали, что у Рима с Москвой были какие-то дела. Поговаривали, что они даже союзники. И тут такое. Также до нас доходили слуги о лейб-егерях. Кто это такие мы пока не знаем. Особые войска какие-то. Тайные. Возникшие, опять таки по слухам, в недра лейб-кирасир. Это, конечно, смелое предположение, но нам кажется, принц готовит серию акцию за пределами России. Тщательно готовится. Собираясь раздавать долги. Всем. Посему и советуем — будьте осторожнее и самым плотным образом займитесь своей охраной. Если, конечно, вам есть чего опасаться кроме нашего дела, где мы хвосты подчистили.
— Спасибо. Полезная информация, — после долгой паузы произнес в раз побледневший Иосиф, с которого спала маска высокомерия…
А над городом плывут облака, закрывая небесный свет.
А над городом — желтый дым, городу две тысячи лет,
Прожитых под светом Звезды по имени Солнце…
Алексей медленно шел по строительной площадке и все осматривал. Внимательно. Въедливо. Как и полагается заказчику, желающему, чтобы ему все сделали так как надо…
На дворе стояла зима. Самый ее разгар. Хотя какой может быть разгар в трескучие морозы, которые порой достигали и тридцати, и более градусов ниже нуля? Все-таки Малый ледниковый период давал о себе знать. И Ботнический залив перемерзал регулярно с организацией торгового ледового пути по нему, и в Венеции порой на коньках катались. Что уж тут про Москву говорить? Дубовато было. Дубовато.
Стройку, впрочем, это не останавливало.
Вокруг объекта был возведен легкий деревянный каркас, обшитый досками в два слоя. Не Бог весть что. Но установленные на земле железные печи типа булерьян обеспечивали должный поток теплого воздуха. Те самые печи, что все еще производило самое первое предприятие царевича. Хотя, конечно, их так тут никто не называл. Просто московские железные печи или московки.
Дров они «жрали» много. Прям как не в себя[17]. Однако обеспечивали подходящую температуру для строительных работ. Ну и неплохую вентиляцию. Ведь горячий воздух поднимался вверх, вдоль стен, где охлаждался и опускался по центру. И вновь нагревался… Трубы же печей выводили на улицу, чтобы внутри никто не угорел. Отчего создавался интересный эффект — стройка круглосуточно была окутана дымами и парила из-за просачивающегося горячего воздуха, отчего создавала эффект чего-то потустороннего.
Понятно — с улицы холодный воздух подсасывало. И ощутимо. Особенно когда что-то таскали. Но печи справлялись. И внутри этого «короба» держалось от двенадцати до восемнадцати градусов. Чего вполне хватало для проведения работ.
Этот прием применялся впервые, чтобы максимально ускорить стройку. Слишком уж вопрос был важный. Заодно — демонстрация всему миру инженерно-технических возможностей России. А за ней — за стройкой наблюдали. Просто, из любопытства. Чем Алексей и пытался воспользоваться в качестве пиар-акции. Где и кто еще может ТАК быстро строить, возводя ТАКИЕ здания?..
За минувший год успели много.
Вырыли котлован.
Сделали толстую подушку из гравия и песка, с водоотводом. Благо, что рельеф позволял решить этот вопрос максимально просто и легко.
Залили бетонную стяжку.
Переложили ее пятью слоями грубой ткани, пропитанной битумом. Со смещением внахлест. Не забывая «запаивать» швы.
Поверх легла монолитная плита фундамента из железобетона — одно из самых дорогих решений конструкции. Здание по местным меркам выглядело высоким, хоть и не рекордным. Однако оно было спроектировано так, что нигде нагрузка не превышала ста килограмм на квадратный сантиметр[18]. Примерно. Обычно меньше или сильно меньше. Из-за чего в целом к плите требования были довольно скромные. Даже несмотря на достаточно умеренные качества цемента. И совсем уж «жестить» с толщинами не требовалось, несмотря на заметную перестраховку.
Залили.
Достаточно тонким слоем, кстати. Хотя и минимально достаточным. Плюс-минус под желаемую нагрузку. А сверху расположили «сеточку» из массивных ребер жесткости. Обычно такие решения применялись для перекрытий в эпоху Ренессанса, а тут — использовали для фундамента. Так-то — лишнее, наверное. Однако это они позволили сильно сэкономить на в общем-то еще весьма дефицитном бетоне и железной арматуре. Обеспечивая запас прочности уже в зоне перестраховки. Учитывая хорошо подготовленную подушку, на которую лег фундамент — вполне рабочее решение.
Возвели стены подвала, отлив их из того же железобетона по опалубкам. Подняли на них концы тех самых полотен битумных тканей. Защитив оные внешней стенкой в один кирпич, чтобы грунт их не рвал давлением, а потом присыпав гравием, дабы обеспечить работу дренажа. В комплексе. Грунт вообще был вокруг здания весьма проницаем для воды, с хорошим ее отведением, через систему труб. Грубой, надежной, относительно стойкой к засорам и пригодной для чистки. Потому как сырость есть зло. Что для подвала, что для стен… дом в сырости — к ремонту, как гласит народная мудрость. А уж если сырость пересеклась с морозами… этого добра Алексей в свое время в избытке насмотрелся в Санкт-Петербурге в прошлой жизни…
Сделали эту базу.
Все проверили, давая цементу набрать минимальную прочность тот самый месяц. Ну и пошли дальше по задуманному плану. А именно стали отливать несущие столпы по заранее изготовленным опалубкам, опирая их на те самые ребра жесткости на полу. Укладывать на столбы отдельно изготовленные балки, стандартные, отлаженные еще для перестройки Москвы. Ну и монтируя перекрытия с помощь опять-таки стандартных типовых плит, достаточно узких и легких, позволяющих ими манипулировать ручными лебедками. Ну и, само собой все стыки вязались и заливались для пущей прочности. Особых боковых нагрузок не предполагалось, равно как и землетрясений, но от греха подальше решили так поступить. Вдруг какая беда? Взрыв или еще что? Было бы крайне скверно, если бы каркас при этом сложился словно карточный домик…
За лето кроме достаточно массивного подвала, занимавшего все пятно застройки, возвели первый, самый высокий этаж, и второй — пониже. Теперь же трудились над третьим — завершающим для первого яруса.
Ну и стены выкладывали. Легкие.
Пористого кирпича под рукой не имелось. Поэтому она велась обычным керамическим полнотелым, только с массивными пустотами, заполняемые утеплителем — пористым окатышем вулканического происхождения. Его из Армении завозили по Дону…
В общем — работы велись.
Быстро и основательно.
Во всяком случае царевич, внимательно обшарив все на стройке, не нашел к чему придраться. Архитектор как организатор работ был выше всяких похвал. Воровать же никто не решался, прекрасно понимая КОМУ они строят и что будет, если где-то что-то отвалиться. Да и лейб-кирасиры Герасима с людьми Миледи приглядывали. Ну и архитектор контролировал качество материалов. Иной раз лично. Другой вопрос, как это все било по карману… Не каждый великан сможет так ударить… В какие-то моменты казалось, что дворец строят из чистого золота. Аллегорически. Но из-за высокой стоимости строительство подобные мысли возникали регулярно…
— До весны сколько сделаете?
— Все три этажа первого яруса точно. — ответил Маттеус Даниель Пеппельман.
— Это и так видно, — улыбнулся царевич. — А сверх того?
— Один-два этажа. Много будет работ по крыльям. Треть их протяженности — крыша поверх третьего этажа. Много работ по клепке и сборке стропил[19]. Да и как с их поставками вопрос пойдет не ясно.
— Не успевают?
— Каширский завод загружен сверх всякой меры. И едва справляется с поставкой арматуры. Так что я загадывать не хочу.
— Простой большой будет?
— Нет. Я людей другим займу. Соберу на скорую руку короб и котельную поставлю. И прочие выносные постройки. Их много. Бруса и тонких досок у нас хватает, равно как с печей с дровами. По поздней зиме и ранней весне найдем чем работников занять.
— А к концу осени что успеешь?
— Все будет упираться в Каширский завод и его поставки. Мыслю крылья завершу с башенками. Покрыв крышей и закрыв окнами. Чтобы начать отделку внутренних помещений. Ну и центральную часть на два яруса подниму. Это точно должен успеть. Если с поставками не будет перебоев, то может и больше сделаю. В принципе — гнать этажи несложно при этих приемах.
— А внешняя отделка?
— Первый ярус до осени закончу. Общую отделку. Резьбу по камню должны через год завершить, она нехитрая. Со второго яруса резьбы нет, и отделка пойдет легче.
— И каков общий прогноз? Когда я смогу сюда въехать и жить?
— Года через три, не раньше. Я бы даже на четыре рассчитывал.
— Проклятый пожар! — в сердцах воскликнул царевич. — Как он не вовремя!
— Алексей Петрович, я за этот год закончил гостевой домик. Летом наспех отделаем — осенью заехать сможете. Он достаточно просторный.
— Какой домик? Это еще зачем? — несколько растерялся царевич.
— Как зачем? По плану реконструкции территории вокруг дворца задуман просторный гостевой домик. Навроде охотничьего замка. В полуверсте от дворца.
Алексей нахмурил лоб, силясь вспомнить. Этот аспект дворцового проекта его интересовал минимально. Там точно был какой-то регулярный парк, красивая лестница к реке с каскадом фонтанов и еще что-то. Более-менее он держал в уме комплекс хозяйственных построек, куда он хотел перевести лаборатории и мастерские. Все остальное же помнил смутно…
Маттеус ему начал подсказывать. И царевич, хлопнув себя по лбу, вспомнил.
Да, точно, был в проекте гостевой домик. По своей компоновке схожий со знаменитым Приоратским замком что в Гатчине. Только построенный из полнотелого кирпича, а не по землебитной технологии.
Основной двухэтажный корпус со всеми удобствами, включая ватерклозет, паровое отопление, систему вентиляции с испарительным охлаждением воздуха для летней жары[20] и горячую ванну. К нему был пристроен большой одноэтажный зал с камином. Ну и башенка. Куда без нее?
Неплохое местечко.
Его царевич планировал использовать для уважаемых гостей. А тут — вот Маттеус расстарался. Предусмотрел. Так что Алексей сможет заселиться с молодой супругой в относительно приличное место. Во всяком случае оно выглядело на порядок лучше того гостевого дома, в котором он сейчас ютился. Где ни удобств толком не имелось, ни простора.
А жениться, в силу успешности посольства, он мог уже в этом году. Если ничего не случится. Но даже если с сестрой шаха что-то произойдет нехорошее, то царевичу все равно придется жениться куда раньше, чем достроят дворец.
В общем Пеппельман оказался большим молодцом. Сказывался талант организатора. Углядел ту, казалось, малозначительную деталь, про которую сам Алексей не подумал. Забегавшись в этой суете…
Вышел Алексей из короба строительной площадки.
И ахнул.
Перед ним стоял отец.
И вид его был совершенно бешенный. Глаза навыкат. Усы дыбом. Да и на голове они слегка приподнялись. А ведь он, насколько царевич знал, был на зимней охоте. И еще добрую неделю-другую там провести собирался.
— Что-то случилось? — удивился сын.
— Ты что творишь⁈ — рявкнул царь, хотя старого запала он себе уже не позволял. И подобные сцены устраивал сильно мягче. Больше для проформы и зрителей.
Царевич огляделся с самым удивленным видом. И показал рукой на доски за его спиной, произнес с явным недоумением на лице:
— Как стройка идет проверяю.
— Ты зачем градоначальника казнил!
— Казнил? Нет. Просто выпорол. Он жив.
— Жив? — удивился царь. — Мне донесли, что преставился.
— Куда преставился? Зачем? Ему еще три порки надо принять. Так что за ним с самым трепетом лекари наши присматривают. И лейб-кирасиры, чтобы не убежал. Пойдем, — показал сын отцу на свой неказистый домик, в котором жил. — Покажу все и расскажу.
— Он точно жив?
— Мне с утра докладывали — жив был.
Царь последовал за Алексеем, походя зло зыркнув на одного из своей свиты, который сделал такой вид, будто: а что я? Что слышал, то и рассказал.
— Мы же договаривались! — с порога произнес отец. — Ты не чинишь самоуправства по уважаемым людям без острой на то нужды. Отчего со мной не согласовал?
— Как не согласовал? — удивился парень.
— Почему я не знал о том, что ты его собираешь вот так, прилюдно… это же несмываемые позор! Не для него. Черт с ним. Для всего их рода!
Царевич молча подошел к шкафу. Открыл его. С ходу достал папочку. Развязал завязки и, покопавшись, положил на стол документ.
— Вот.
— Что, вот?
— Согласование с тобой. Ты и подпись свою на нем поставил. Видишь? Али запамятовал?
Петр Алексеевич нахмурился.
Взял бумагу и начал читать. Где-то на середине бросил ее на стол и рявкнул:
— Ты издеваешься надо мной⁈ Где тут сказано, что я одобряют такое позорное наказание для градоначальника?
— Ты ее всю прочитал? — невозмутимо спросил сын.
— Я помню, о чем она! У нас снова город от снега добро не убирают. Дворники стараются, а снег своевременно не вывозят. И у меня из-за того сани перевернулись. Вот я тебе и дал поручение разобраться. Так?
— Так.
— И причем тут градоначальник?
— В бумаге сказано — выяснить причину, устранить, а виновных наказать на мое усмотрение.
— И?
— Градоначальник виновен. Наказание я ему вынес по своему усмотрению.
— Ты рехнулся⁈
— Мы его третий год спрашиваем — справится ли он с вывозом снега. Третий год он отвечает, что да. И в качестве помощи прося денег сверху, чтобы запасти кормов и договорится о поставке лошадей, дабы подогнали к сроку, да с санями особыми.
— И что? Мы же проверяли — он их не разворовывал. Честно их тратил.
— Но каждый раз подводили либо обстоятельства, либо люди, с которыми он договаривался, либо еще что-то. Не так ли?
— И ты за это его решил так унизить?
— Я нашел этих людей. Некоторых. Они ведь каждый год меняются. Провел обыски. И оказалось, что проверяли мы слишком поверхностно. Он все ж таки воровал. Сильно, много, но хитро. У своих подставных он все покупал. Например, старое сено прелое скупал по цене свежего. Его ухари забирали считай за даром, лишь бы вывезли.
Петр нервно прошелся по помещению.
— Сам-то он не при чем, на первый взгляд. Договорился. Все оплатил чин по чину. Даже подешевле находил у кого купить. Только каждую зиму выяснялось, что либо сена пригодного для корма нет, либо лошадей дай Бог десять из сотни поставили, либо еще что. Например, в этом году больных и негодных лошадей пригнали. Приняли их. А потом написали, что изломались они на работах. И неустойку выплатили тем, у кого их брали на зимние работы.
— Он это все только со своими людьми проворачивал?
— Да. Кого смог я отловил такими и были. Сидят в тюрьме, ждут своей участи. Но многие разбежались, мыслю, в Литве или дальше еще где спрятались. Вот тут, — хлопнул по папке царевич, откуда ту бумажку и достал, — краткая сводка по делу. Так то — две дюжины пухлых папок.
— Повесить! — рявкнул царь.
— Кого?
— Всех виновных!
— Так может заодно и того вздернуть, кто тебе наябедничал? Он случаем с болезным не в доле?
Петр нервно дернул щекой.
— Я сам с ним разберусь.
— Лекарей прислать?
— Пришли. И костоправов, и знахарок с примочками. Но вешать засранца нельзя.
— Кто-то из сынков?
— Да. — нахмурился царь. — Пытается в интриги играть. Мерзавец.
— А градоначальника я все ж рекомендую пороть дальше. Лечить и вновь охаживать черенком от лопаты да метлой. Посменно. Чтобы его сменщик думал, что делает. Да и остальным урок.
— Хватит с него позора. В ссылку он у меня поедет.
— Воеводой куда-нибудь на дрейфующие льдины да за Белое море? Вести свет цивилизации белым медведям и моржам?
— Зачем? Он хоть и мерзавец, а все ж толковый. В прошлом немало отличился. Нельзя его за один проступок так с говном мешать.
— Он врал. Тебе и мне. Мы прямо спрашивали. Справишься? И что он нам говорил? Как ты ему теперь доверять будешь?
— Дам ему шанс. В Охотский острог поедет. Ежели за пять лет себя добрым делом покажет — прощу. Специально туда верных людей опосля отправлю, чтобы каждого опросить о том, как он службу служил. Сняв его и увезя перед тем, дабы страху они перед ним не испытывали.
— А если не справится?
— Тебе его и отдам. Сам придумаешься. Ты у нас до этого большой затейник. — кровожадно улыбнулся Петр…
Довольный Алексей бодро «шуршал» коньками по льду, катаясь в свое удовольствие. Ему еще с прошлой жизни нравилось это занятие. Как детей по малости стал на каток водить, так и сам стал с ними выходить на лед. Не часто. Работа увлекаться мешала. А так, в удовольствие, время от времени…
Москву-реку у кремля облагородили.
Выровняли лед, сбив все неровности. Потом прошлись в несколько подходов с ведрами и швабрами, проливая рыхлости, ямки и прочее. А потом открыли каток.
Морозы стояли такие, что по льду реки тяжелые танки легко бы могли устроить гонки. Поэтому царевич, не переживая, и сам выходил покататься. Чтобы отвлечься от рутины.
Не самая безопасная забава, конечно. Слишком много вокруг людей. Сюда ведь выходило много люду, особенно по вечерам. Когда ставили специальные подставки с большими лампами для освещения катка. Так, чтобы жар до льда не доходил.
Красиво.
По местным меркам так очень.
Да и границы катка, оформленные ледовыми скульптурами, загадочно бликовали в языках пламени. Почти что ожившая сказка!
И вот в таком столпотворении людей случиться могло все что угодно. Просто непредсказуемо. Хотя, конечно, спонтанно вряд ли что-то могли серьезное предпринять те, кому голова царевича требовалась. Он ведь мог за зиму выйти один-два раза всего на лед в любое время. Сиди — карауль. А экспромтом в таких делах… возможен, но не сильно. Однако же, чтобы немного снизить риски, Алексей одевал обычную одежду, нанося легкий грим. Вроде накладки на нос или большого шрама через все лицо. Не повторяясь. Ну и катался в компании нескольких лейб-кирасиров, также переодетых. А еще сотня их товарищей дежурила поблизости «по гражданки», готовые оперативно подключиться. И даже если их кто-то узнавал, то думал, что те пришли немного развлечься, но никак не по службе…
Разгон.
Еще.
И царевич попытался сделать простейший поворот.
Получилось. Но он немного не справился с управлением и столкнулся с каким-то парнем. Ну и, как следствие, вместе с ним кубарем полетел на лед.
Шлепнулся.
Очухался.
Подал знак лейб-кирасирам, чтобы не дергались. Однако те все равно помогли Алексею Петровичу встать на коньки. Ну и паренька этого подняли.
— Лихо ты! — воскликнул тот, обращаясь к царевичу.
— Что лихо?
— Ну, это, закрутился вона как!
Разговорились.
Паренька звали Андреем Нартовым и было ему без малого шестнадцати лет от роду. Услышав это имя царевич сразу припомнил знаменитого плотника Петра Великого. Или он был не плотник? В голове у Алексея почему отпечаталось именно «плотник», который придумал массу интересных станков для обработки дерева.
А ведь ранее и мыслей о нем не приходило. Если бы не столкнулся — так бы и не вспомнил. Словно откуда-то из потаенных уголков памяти вынырнуло это воспоминание. Хотя он старался вспомнить всех толковых людей эпохи. Вон — Лейбница того же, Ньютона, который, кстати, тоже в Россию недавно перебрался. Слишком тяжело стало в Англии. И если Лейбниц заведовал Российской академией наук, то Ньютона пристроили ректором Московского университета. Хотя цапались они порой знатно, сказывалась конкуренция и застарелая вражда. Но сойдясь на одной территории в одной команде все больше сотрудничали, чем ругались. Увлекались их пытливые мозги задачками, которые им подкидывал царевич…
Довольно скоро выяснилось, что Андрей этот Нартов мечтает попасть в школу при инструментальной мануфактуре. Вдохновленный тем, какие чудесные станки там делают. Но судьба распоряжалась иначе. Отец стал инвалидом там же, где сейчас и сын его трудился. Он его всему и обучил, что и позволило сыну подменить батю в столь юном возрасте. И теперь на Андрее лежал весь груз ответственности за семью, которую нужно кормить. Приходилось много, очень много работать. Он просто не мог себе позволить учиться. Да даже просто приболеть больше чем на несколько дней…
— Слушай, так я могу помочь тебе в этом деле.
— Шутишь?
— Зачем? Завтра же у тебя выходной. Так ведь ты сказал? Вот и приходи с утра к Воробьеву дворцу да спросил у лейб-кирасир Алексея Петрова. Они проводят.
— Пустое, — махнул рукой Нартов. — Жить то на что? Мы и так впроголодь живем.
— Так ты хочешь учиться или нет? — улыбнулся царевич. — Если хочешь — не робей. Я все улажу…
— Сир, в Москве наконец решился вопрос с невестой.
— И кто же эта несчастная? — зевнув спросил Людовик.
— Насколько я понял ситуацию, сестра шаха Персии.
— Что⁈ — король выпучил глаза на Кольбера и даже как-то подался вперед.
— Сестра шаха Персии, — повторил тот. — Имя не выговорю, да думаю, это и не важно сейчас, так как она примет христианство для венчания. Все европейские кандидатки получили отказ из-за слишком больших сумм, выплаченных для этого. Меньше полутора миллионов ни за одну не дали. Совокупно принц собрал на этих торгах тщеславия пятнадцать миллионов талеров. Приблизительно. По нашим подсчетам. Сведения эти не афишируются, так что мне удалось узнать лишь порядок.
— Признаться, я до конца в это не верил. Думал, что он морочит голову. Даже когда узнал про провозглашение концепции Большого ислама.
— Как оказалось он был честен с самого начала. Удивительная подлость! Говорить правду открыто. Как он посмел⁈ — с трудом сдерживая улыбку, произнес министр иностранных дел Франции.
— Да уж, — усмехнулся король. — Такого себе никто не позволяет. И что же, все эти страны, что желали заключить с русскими династический брак, эту выходку стерпели? Он ведь получается их просто… как это назвать?
— Мошенничество, сир. Он хитростью вынудил их заплатить.
— Да. Верно. Мошенничество. И ничто иное. И какую сумму с них выбил! Ай да Алекс! Ай да кобелиный сын! И как они это проглотили? Мы сможем этим использовать?
— Вряд ли, — покачал головой Кольбер. — Принц предложил всем, кто нуждался в союзе с Россией, этот союз. Пусть и не династический, а оборонительный, но союз. С простым, но очень любопытным уставом. Например, в случае нападения третьей стороны на любого участника союза, все остальные обязаны сразу, как узнают об этом, объявить агрессору войну. Обязуясь вступить в боевые действия не позднее чем через шесть месяцев. Хотя бы ограниченно, если войска придется отправлять на другой континент. И драться, не взирая даже на капитуляцию того, на кого напали. Дабы никто не мог воспользоваться внезапностью и рывком овладеть чьими-то землями.
— И как же тогда заканчивать такую войну?
— Только единогласным решением Верховного совета союза. Собственно эта коалиция так и названа — Советский союз, по названию его высшего органа, состоящего из правителей всех стран-участниц. — произнес Кольбер со спокойным и невозмутимым видом. Он то не знал, что царевич просто пошутил. Настолько тонко, что хихикал в гордом одиночестве. Впрочем, назад уже не отыграть. — Войти в этот союз новые страны могут только при единогласном желании всех участников, выйти, кстати, тоже.
— Это… странно… — покачал головой Людовик.
— Таким образом по мнению принца, как мне сообщили, решили обойти сиюминутную конъюнктуру. Во время войны за Испанское наследство русские уже собирали довольно большой альянс, который рассыпался из-за успехов Карла XII. Поэтому принц и предложил такую формулу. При которой правительства не вправе сепаратно выходить из такой войны, а остальные обязаны, в случае необходимости, освобождать союзников.
— Вряд ли это в интересах Голландии. Воевать за чужие интересы…
— О! Это очень даже в их интересах. Ведь теперь, даже если мы займем их территорию…
— Мерзавцы… как им не стыдно? — покачал головой Людовик XIV с едва заметной усмешкой.
— Стыдно, сир. Как мне говорили, очень стыдно. Но им надоело, что их держава — проходной двор. Это мешает торговле.
— И кто у них там правит в этом совете? Россия полагаю.
— Фактически — да. Но формально представитель каждой страны имеет равный голос. Председательство же на год выдается каждой державе по очереди.
— И кто в этот Советский союз вошел?
— Россия, Мекленбург, Дания, Альба и Эри, Голландия ну и Португалия. На текущий момент. Идут переговоры со Швецией, Персией, Аюттаей и Абиссинией.
— Аюттая⁈ Абиссиния⁈ Это где⁈ Это кто вообще такие?
— Аюттая — это держава на полпути из Индии в Китай. А Абиссиния лежит южнее земель мамлюков в Восточной Африке.
— А их он зачем тащит в союз? — вытаращился король.
— Не только их. Ходят слухи, что еще османов и державу маратхов, что в центральной Индии. Но это просто слухи, хотя я не удивлюсь.
— Ты не ответил. Зачем?
— Для защиты этих земель, например, от нас, ну и собственной экономической экспансии. Внутри союза разрешено вести всю торговлю вести без таможенных сборов и ограничений, а, стало быть, и наценок. Голландцев и португальцев это прям зацепило, а их наличие в союзе вовлекло туда и Данию. Альба и Эри просто нуждались в гарантиях безопасности. А Мекленбург…
— Про Мекленбург я и так знаю, — перебил его Людовик. — Занятно. А остальным? Ну, с кем они ведут переговоры. Что им нужно?
— Швеции нужно дешевое продовольствие и удобный сбыт чугуна. Персии нужна выгодная торговля. Аюттии и Абиссинии тоже, а заодно и гарантии безопасности, как и маратхам с османами.
— Как интересно… Жаль вы не сумели пригласить принца ко мне министром.
— Увы, сир, но это было выше моих возможностей.
— Знаю… знаю… Но как бы у нас дела пошли. Я бы женил его на одной из дочерей Великого Конти и поставил во главе той же Речи Посполитой. Что… ну да ладно… былого не вернуть.
— Насколько мне известно принц изначально мыслил себя помощником и продолжателем дел своего отца. С юности. Отчего он не поехал бы на службу к вам, сир. Чтобы вы ему не предлагали.
— Не мешай мне мечтать! — буркнул шутливо престарелый король.
— Как вам будет угодно, — почтительно поклонился Кольбер. — К слову, говоря о принце… он просил передать вам письмо.
— Письмо?
— Он прислал его мне с просьбой вручить без огласки. Так как он опасается любопытных глаз иезуитов.
— Принес?
— Конечно, — произнес министр, доставая из папки указанный предмет. — Вот.
Король надел тонкие кожаные перчатки. До него дошли слухи, что, опасаясь отравления так поступал принц Алекс. Ну, схожим образом. Решение выглядело разумным, и он решил его взять на вооружение.
Он принял и осмотрел письмо.
Странное.
Тончайшая бумага была сложена во множество слоев и очень хитро проклеена. Из-за чего не имелось никакой возможности вскрыть письмо тайно. Дополнительно спиралькой вокруг него шла приклеенная тонкая шелковая лента с затейливым узором. Что также критически осложняло вскрытие.
Людовик аккуратно, ножиком для корреспонденции, разрезал бумагу. Несмотря на то, что нож был довольно острым, а движения опытными, разрез вышел чуточку неровным и слегка рваным. Как и задумывалось. Слишком нежной сделали бумагу.
Начал разворачивать этот «сверток».
Слой обычной бумаги. Еще. Слой закрашенной черным, чтобы на просвет буквы не разобрать. Потом началось само письмо. Небольшое в общем-то:
Король несколько раз прочитал письмо.
Взглянул на любопытно-вопрошающую мордочку Кольбера.
Свернул обратно письмо и положил его за отворот манжеты.
Встал.
Медленно прошелся.
Скосился на изрядно напрягшегося министра и хмуро спросил:
— Африка. Что русские там забыли?
— Деньги, сир. Полагаю, что деньги. Как и все.
— А почему они всячески препятствуют треугольной торговле? Разве принца или его родителя уличали в излишнем благорастворении мыслей? Принц циничная скотина, да и отец его не лучше. Ради собственных целей любого в порошок сотрут. А тут, благие намерения, борьба с рабством. Что за вздор?
— Мы пока не разобрались. Мы не видим прямой выгоды для них. Да, русские начали развивать обычную торговлю с этими землями. Везут товары мануфактурной выработки и меняют на местные ценности: золото, серебро, драгоценные камни слоновью кость, редкие шкуры животных и породы древесины, ну и прочее. Это вполне выгодно. Но работорговля существенно выгоднее. В десятки раз. Зачем им от нее отказываться? Непонятно. Никто, с кем я беседовал, этого не понимают и ищут какой-то тайный смысл, явно нам не очевидный. Тем более, что в силу обстоятельств они бы в самые сжатые сроки заняли место Англии и приумножили бы его. С их-то ресурсами. Это все превратилось бы в золотое дно. Но нет. Отказались. Есть, конечно, выгода косвенная, но она, в сущности, не так уж и важна. Мы потеряли деньги, но куда больше потеряли их союзники — голландцы. Это все очень странно…
— И когда ты мне даешь ответ на этот вопрос?
— Я не знаю… Боюсь, что пока принц не совершит следующий свой ход, мы так и будем лишь гадать.
— Хм. Возможно. А что Иосиф? Как он отреагировал на этот союз? Он ведь ставит Мекленбург в очень странное положение. Крайне опасное для него.
— Иосиф, как мне сообщили, очень скептичен относительно протестантских держав севера. Он опасается, что они соблазнятся этим русским союзом и выйдут из состава империи. И вообще — готовится к этому.
— Разумно. Они там и так — номинально. Только головную боль ему создают.
— Так и есть, сир. И он это понимает, насколько я знаю. Поэтому намерен торговаться с русскими. Часть земель они заберут себе, а другую часть должны уступить ему с гарантиями невмешательства во время введения там католичества. Силой.
— Что он хочет? Саксонию?
— В первую очередь. Но не только. Большой интерес у него еще к Баварии. Там ведь и так католики. Очень удобный регион для присоединения к Австрии.
— А мы вмешаться в этот можем?
— Я бы не советовал сейчас обострять ни с Габсбургами, ни с Романовыми. Нам очень важно обеспечить их лояльность в деле передачи власти Филиппу после вашей смерти.
— Разумеется, — кивнул Людовик. — Я не имею в виду войну или обострение. Скорее дележ по договоренности. Мы ведь тоже можем подключиться и дать гарантии невмешательства.
— Полагаю, сир, что это вполне возможно. И я даже кое-какие изыскания провел. Если мы уступим Саксонию и Баварию Габсбургам, а северо-восток русским, то сможем рассчитывать на запад.
— Вы хотите присоединить их западные владения?
— Не напрямую. Создать три королевства, например, Вестфалию, Гессен и Вюртенберг. Но в вашу корону их прямо не включать, сделав вассалами, посадив там ваших бастардов.
Людовик раздраженно повел подбородком. Хмыкнул. Однако промолчал. Увидев в целом позитивную реакцию на свое предложение, министр иностранных дел достал бумаги из папки и стал более обстоятельно докладывать…
Александр Данилович отпил вина из бокала.
Чуть-чуть.
Едва пригубив, больше для вкуса. И с крайне довольным видом улыбнулся, наблюдая из роскошного кресла за тем, как его люди занимаются сортировкой драгоценностей.
Со стороны выглядело все так, словно он ограбил какую-то сокровищницу. Или на худой конец пещеру Али-Бабы. Потому как их тут было много. Очень много. Например, здесь находилась львиная доля драгоценностей английского королевского дома. Их потихоньку продолжал Лондон передавать Парижу за поддержку, оплачивая его услуги. Вот и пошли по рукам. Впрочем, здесь имелись и испанские «брюлики», и французские, и иные, даже натуральные редкости с разных концов света.
Оценить их было крайне сложно.
Слишком много факторов требовалось учитывать, в том числе спекулятивных. Поэтому Меншиков решил ориентироваться только на стоимость металла и камней, отбрасывая всякое художественное и иные значения.
Грубо? Грубо. Ну а что поделать? Как-то оплату принимать требовалось. По сделке…
Данилыч ведь не стал французам «нет». Тогда, во время попыток убедить совершить измену. Да и подписывать что-либо не спешил, сообщив, что за такую цену они могу сами Родину продавать. А то, понимаешь ли, разбежались, предлагая «за банку варенья и коробку печенья» уважаемого человека на такой риск подбить.
Его поняли.
И чуть позже переговоры продолжились.
Потом еще.
И еще.
Потому как как Александр Данилович, успел связаться с Алексеем Петровичем и теперь «разводил кроликов на капусту». Как мог. А мог он это делать хорошо.
Ему сразу, еще во время первого разговора, хватило ума понять суть подвоха. Слишком неосторожно его визави проявили свои намерения. Обещать ему обещали вещи отложенные. С него же просили деньги и собственно измену. Из чего следовало очевидное — получив свое от него собирались избавляться.
Ну а что? Очень удобно. Раз — и русские сами его приберут. Заодно ослабив свое влияние в Мекленбурге, да и «Лас-Вегас» в Бремен-Фердене оставив без умелого руководителя. Причем приберут за дело, отчего вопросов к ним не будет ни у кого. Организовать то слив и аккуратно сдать изменника сложность невеликая.
Слишком уж сладко пели.
И обещали… обещали… обещали… Все что угодно, правда, потом. А Меншиков давно уже вырос из коротких штанишек и прекрасно понимал, что если тебе вот так обещают все что угодно или хотя бы слишком много, то платить не планируют. Так что, усмехнувшись их наивности, сдал их царевичу с потрохами, начав совместную разработку. Раз за разом выводя на иную модель переговоров, а с тем и оплаты. В конце концов искомое им действительно требовалось остро. И продемонстрировать из ножку в панталонах, то есть, отдельные документы, удалось их взбудоражить в должной степени. Ну и перейти к платежам по схеме: «Утром деньги, вечером стулья». То есть, вначале они обещали что-то там после того, как Меншиков заплатит Габсбургам и даст большое приданное для своей дочери. Пытаясь «кинуть» Меншикова на два или более миллиона талеров. А теперь, по итогу продолжительных переговоров, заплатили сами и вперед.
Красота!
Денег с них не требовали. Так как согласно придуманной легенде их будет очень сложно объяснить, равно как и последующие сделки Александра Даниловича с Парижем и Веной. А вот драгоценности — да, в самый раз. Сделки же выглядели как попытки вернуть Бурбонов и Габсбургам вернуть самые важные для семьи фамильные драгоценности, которые дескать проиграли их представители.
Вариант?
А почему нет?
Тем более, что взять с Людовика XIV действительно приличную сумму не представлялось возможным. Просто в силу того, что его казна испытывала трудности с наличностью. Особенно после попыток не допустить взятия царевичем Алексеем принцессы из Габсбургов себе в жены. Дальнейшее давление на этом направлении выглядело откровенно глупо. Людовику ведь как-то выполнять свои финансовые обязательства нужно. Армии платить, флоту, чиновникам и так далее. А у него и так имелись с этим трудности. Если же тряхануть его за мошну еще, то он просто может отказаться от сделки.
Поэтому и сделали ставку на ювелирные изделия. В обиходе большая часть драгоценностей фамилии лежала мертвым грузом. Особенно старых, не имевших актуальной художественной ценности. Меншиков же охотно брал и их.
А потом, в процессе переговоров, согласились «кое-что» принять картинами, скульптурами и прочими интересными предметами искусства. Оценивая их крайне низко, дескать, а кто их купит? Что в известной степени опустошило личную коллекцию королей Франции. Хотя этого никто особенно и не узнал. Они ведь были размазаны тонким слоем по многим дворцам и охотничьим домикам.
Со своей стороны Александр Данилович вполне честно предоставил французам большой комплект документов. Буквально по всем интересующим вопросам — от верстания и подготовки пехоты до особенностей артиллерийских выстрелов. Правда готовил его не он, а царевич…
Идея была предельно простой.
Что Бурбоны, что Габсбурги буквально копытом били, пытаясь выведать эти секреты. И вопрос стоял лишь в том, когда они их узнают. Вот Алексей Петрович и решил выгодно продать то, что через год-другой не будет стоить ровным счетом ничего. Выгодное же дело — оптовая торговля Родиной. Даже царь оценил, когда выслушал весь расклад. А также то, какие сюрпризы решил заложить в эту сделку его хитро-мудрый сынок.
На первый взгляд ничего такого. Хорошие, рабочие варианты. И легко проверялись. Проблемы начинались только когда французы попытаются распространить эти методы, снаряжение да вооружение на всю армию. И, если не окажутся достаточно бдительными, то позже исправить все эти «косяки» становилось непросто. И чем дальше они разгонялись, тем сложнее и дороже. Из-за чего их армия, хоть и будет походить на русскую как братья-близнецы, но в боевой ценности станет уступать существенно.
Передавал царевич не только бумаги, но и кое-что «в металле». Не дефектное. Нет. Напротив, эксклюзивное, штучное, изготовленное при участии ювелиров и лучших мастеровых. Без совершенно лишних украшений, но совершенно исключительного качества. Просто точность геометрии и чистота поверхностей для начала XVIII была исключительной, прецизионной, как и особые качества материалов, отобранных особо.
В этом и была ловушка.
В этом и был подвох. Один из многих.
Так, например, Алексей передал французам через Меншикова крепостной мушкет. Созданный на базе стандартного, который нарезкой, заряжаемый с казны с удобными сменными зарядными каморами. А также его облегченный, ручной вариант обычного калибра. Да вот беда — стволы у них имели полигональную нарезку. Это давало просто изумительную по тем временам точность и живучесть оружия. Но, вместе с тем, и фундаментальные проблемы производства[21].
Царевич ведь в бумаге указывал, что эти образцы «просто взяты» из числа производимых малой серией для испытаний. А не изготовлены штучно при самом деятельном участии ювелиров для вдумчивого навешивания лапши на уши.
И это несмотря на то, что стандартные крепостные мушкеты, на базе которых создавались эти образцы оружия, изготавливались в Туле в объеме до полусотни изделий в год. Стоя при этом — мое почтение.
Да, больше и не требовалось.
Да, для задач армии их вполне хватало.
Однако же если попытаться наладить действительно массовое производства для вооружения армии подобным оружием, то проблемы вставали совершенно чудовищные. Без всяких полигональных нарезок ствола. Потому как эти системы совсем иное поколение оружейных систем, отстоящее от массового для рубежа XVII–XVIII веков на две-три ступени. Из-за чего их приходилось изготавливать на принципиально более примитивном технологическом уровне, со всеми технологическими проблемами.
В общем — ад.
Просто ад.
Про стоимость перевооружения армии такими мушкетами, пусть даже и в обычном калибре, он даже думать не хотел. Она выглядела поистине астрономической. Не говоря уже о ценнике на содержании сего железа через мастерские по ремонту и выпуск запчастей.
В документах же, которые Меншиков передал французам вместе с образцами, говорилось о том, что «стволы» просто взяли со склада. Списав их. Ибо оные сейчас уже выпускали мелкой серией для широких испытаний.
Провокация?
Еще какая!
Порождающая натуральный панический шторм в высших кругах Франции. Ведь, оценив образцы, они могли понять свои возможности. Ну и осознать, НАСКОЛЬКО они отстали. Бегающий по потолку Карлсон, рвущий у себя на заднице волосы будет самим спокойствием перед ними. Побуждая на отчаянные, лихорадочные меры.
С артиллерией тоже самое.
Со всем, буквально со всем. Даже про капсюли материалы слили. Только не все и слегка искаженные. Из-за чего в случае попытки производить и применять капсюли французы должны были упереться в массовый самоподрывы оных. Состав ведь ударной смеси царевич им предложил иной…
Габсбургам, кстати, тоже «продали кусочек Родины». По схожему сценарию.
Ну а что?
Чего их унижать отказом? Они что — самые левые? В конце концов у них также было что взять…
Меншиков старался.
Не за страх, но за совесть.
Ему нравился размах царевича. Ну и грела мысль о том, что он сумел прокатить тех, кто ему самому лыжи уже смазывал…
Алексей Петрович шел по Тульскому оружейному заводу.
Самому передовому предприятию России.
Самому прогрессивному.
Демидов начиная с обычных ручных конвейеров по методикам, предложенным царевичем, шагнул далеко вперед. Обогнав и Каширские заводы Нарышкиных, и даже личные предприятия Алексея, вроде инструментальной мануфактуры и той, печной, которая давно уже переросла свое изначальное назначение. И плавно трансформировалась в Московский механический завод — дивное, надо сказать, получалось там местечко. Там выпускали и походные печи нескольких видов, и керосиновые лампы, и самовары, и горелки, и походные плиты с ручными мясорубкам, и холодильники[22], и многое другое. Самым ценным же местом ММЗ являлся опытное производство, где под руководством Ньютона разрабатывали печатную машинку вполне классического вида. Этакий «Ундервуд». Пьер Вариньон с другой командой трудился над швейной машинкой, пытаясь изобразить что-то в духе знаменитого «Зингера». А Лейбниц и братья Бернули занимались доведением арифмометра до серийного производство и, факультативно, работали над табулятором — статистической машинкой с вводом данных через перфокарты…
Казалось бы — ничего круче и интереснее в мире в это время не было, чем Московский механический завод. Прямо научно-технический фронтир. Однако почти все производство ручное и мелкосерийное. Да, куда как эффективнее, чем обычная мануфактура и, тем более, мастерская, но… но… но…
Тульский завод на фоне всех этих объектов выглядел натуральным промышленным гигантом тех лет. Механизированным. Мощным. С самой высокой эффективностью труда не только в России, но и вообще в мире. Одних только паровых машин тут использовалось тридцать две штуки. Что давало предприятию просто чудовищную по тем годам энерговооруженность и гибкость. На каждый куст оборудования — свой аппарат. Его ремонт и обслуживание не влияло никак на остальные. А еще тут применялись многочисленные прокатные станы и прессы, включая первый в мире опытный гидравлический. Не считая иных технических новшеств. Ну и грамотное разделение труда с высокой дифференциацией. Что позволяло в условиях крайнего дефицита опытных рабочих да мастеров продолжать наращивать объемы производства. Снижая год за годом издержки и себестоимость.
Никита уж постарался.
Сам он не сильно понимал, что нужно делать. Однако с царевича не слезал. И чуть ли не клещами из него тянул информацию. Натурально вынимая ему мозг расспросами. Узнавая в беседах этих нередко больше, чем сам Алексей Петрович думал, что сообщил ему.
Так что сейчас царевич шел по заводу и диву давался.
Тут тебе и новые, чистые, просторные корпуса с паровым отоплением, принудительной вентиляцией и керосиновое освещение, на котором Никита не экономил. И самое передовое оборудование, которое Демидов правдами и неправдами тащил к себе. Токарно-винторезные станки, за которые шла натуральная драка, фрезерные станки, сверлильные и много еще чего иное.
Наверное, добрая четверть всех станков, которые выпускала Московская инструментальная мануфактура, уходило сюда — в Тулу. Где-то честно и открыто, где-то хитростью. Из-за чего оружейный завод Демидова был всем потребным оборудованием «упакован» по полной программе. Даже с некоторым запасом, чтобы в случае поломки станок можно было просто демонтировать, утащив на ремонт, поставив вместо него исправный.
Про остальные моменты тоже не забывали.
Никита Демидов старался, проникнувшись идеями Алексея Петровича, обвязывал завод целым комплексом обеспечения. Тут и госпиталь при заводе имелся с хорошими, матерыми знахарями и лекарями, готовыми оказать помощь при травме или болезни. И жилой комплекс для работников. И столовые с контролем питания. И библиотека. И учебные классы. И даже клуб, где устраивали что-то вроде капустников и музыкальных вечеров. Это была первая и покамест единственная площадка в мире, на которой выступали доморощенные актеры разговорного жанра. Юмористы, то есть. Первые две штуки. И даже шли попытки устроить что-то вроде КВН и «Что? Где? Когда?». Понятно, в усеченном варианте. Но пытались. И Демидов вкладывался в это, нередко сам присутствуя на мероприятиях. Хотя, конечно, участникам остро не хватало образования и кругозора. Из-за чего вся эта самодеятельность остро напоминала «Колхоз Интертейнмент», но почему, собственно, нет? Особенно на безрыбье…
Так-то Алексей Петрович приехал не на завод, на который решил заглянуть заодно. А город посмотреть, который уже завершал первый этап реконструкции…
В Москве основная часть реконструкции завершилась, высвобождая большое количество и рабочих низкой да средней квалификации, и достаточно дешевых строительных материалов. Их требовалось куда-то пристроить, чтобы отрасль не схлопнулась. Вот царевич и занялся реконструкцией иных городов. Первым из которых оказалась Тула.
Как это все стало возможным?
Просто… на удивление просто…
Царевич, с помощью эрзац-МММ, вытянув денег из Голландии, решил прогреть строительство как важную кумулятивную отрасль народного хозяйства. Начал выдавать льготные, считай беспроцентные кредиты и под строительство, и под расширение производства строительных материалов. Требуя в ответ не повышать цен на услуги и продукцию, сохраняя ее качество.
Кто-то все правильно понял.
И вложил полученные бесплатные деньги не только в масштабирование производства, но и его совершенствование. Механизацию и все такое. Ориентируясь на то, как поступают успешные предприятия в Росси. Как следствие такие удальцы сумели даже снизить цены без потери качества, получив от царевича за это дополнительные преференции.
А кто-то и не сообразил, как нужно поступать.
Но тут ситуацию оперативно скорректировала «невидимые руки рынка» и «ноги» в лице лейб-кирасиров. Потому как этих непонятливых людей, которые попытались нарушить условия получения льготных кредитов и обмануть Алексея Петровича, наказывали. В лучшем случае, если они просто чуть-чуть заигрались, вдумчиво «массировали» «невидимыми руками и ногами рынка». А тех, кто совсем потерял берега, так и вообще — тихо душегубили.
Тихо-то тихо, но все, кому надо, прекрасно о том знали. Из-за чего в шутку к царевичу прилипло прозвище «Тишайший», как у деда. Нет, конечно, отдельных персонажей он наказывал публично. Но в основном предпочитал решать вопросы тихо и достаточно жестко… Хотя, и не скатываясь в откровенную жестокость. Главное, чтобы его не пытались обмануть и не нарушали договоренностей. Этого он терпеть не мог и не прощал.
И это был только один аспект реконструкции Москвы. Что совокупно позволило на выходе критически увеличить объем выпускаемых строительных материалов, даже с понижением их цен. Ну и породило множество артелей самого разного профиля… Открывая большие возможности для дальнейшего бурного роста отрасли.
В Москве, правда, продолжались еще строительные работы. Но достаточно ограниченные. Относясь скорее к отделке и элитному строительству. Из-за чего там оставались только самые квалифицированные ребята, да и то — в небольшом количества.
Часть высвободившихся строительных материалов стало расходиться на массовую перестройку церквей. Которая таки началась. Но их все одно выпускалось слишком много. Вот и началась целевая перестройка городов, имеющих значение для державы. На Туле, как первенце, обкатывали этот механизм. Чтобы не сильно рассусоливать и не тратить время на излишнюю возню.
Использовался все тот же высокий Ренессанс в стиле, включая крытые тротуары. В городе в рамках реконструкции должен был устроен водопровод, канализацию с полями аэрации и прочее. В общем — все тоже самое, что и в Москве, только масштаб поменьше. А чтобы придать городам хоть какую-то индивидуальность, единственным уникальным «дизайнерским решением» являлась центральная площадь и ее оформление. Все остальное потом и своими силами.
Производителям же строительных материалов, под шумок, еще выдали кредитов на тех же условиях. Цен не поднимать, качество держать, а объем наращивать, занимаясь «прокачкой» производственных мощностей.
Многие стонали.
Такие ведь прибыли можно поднять!
Даже отец его не всегда понимал эти поступки сына, но не лез. В конце концов Алексей хорошо наполнял казну. Конечно, хотелось бы больше, но и так все выглядело хорошо. Он, как показывала практика, справлялся не в пример хуже. А от добра бобра не ищут…
Царевич же почти всю свою внутреннюю и внешнюю политику выстраивал от стратегии индустриализации.
Работорговля? Мерзость. Но если бы она могла помочь России взрывным образом нарастить промышленность, то он бы и ей занялся. Благо, что в те годы ее никто не осуждал. А его собственные моральные устои можно было бы задвинуть куда-нибудь на полочку. Ибо дело превыше всего.
Наркоторговля? Туда же. В конце концов деньги он и так неплохо добывал, катая всеми возможными способами «наших западных партнеров». Но деньги ведь инструмент, а не самоцель, как у некоторых адептов «золотого тельца». Не больше и не меньше. И царевич использовал этот инструмент совсем непонятным для местных образом, в том числе из-за принципиально иных целей.
От той же африканской торговли он что хотел добиться? Правильно — наращивания экспорта промышленных товаров, производимых в России промышленных товаров.
С персидской торговлей? Аналогично.
Да и с иными.
А торговля оружием была чем? Способом прогреть и развить российскую оружейную промышленность. Чтобы рано или поздно она совершила качественный переход, набрав критическую массу квалификации и технических возможностей.
С тканями тоже самое.
С переработкой древесины и сельским хозяйством.
С металлом.
С кожей.
И так далее.
Алексею требовалась настоящая, полноценная индустриализация. Причем сразу в фабричное производство, минуя мануфактурное. Ну или плавно через него проходя. Без остановок.
Все остальное не имело особого значения.
Войны.
Политики.
Личные или общественные трагедии.
Он готов был пойти на все что угодно ради достижения поставленной цели. С умом, разумеется. Прекрасно понимая последствия многих излишне радикальных поступков. Поэтому, не стесняясь карать провинившихся, Алексей не скатывался в откровенный террор. Другого народа у него не было. Что он отчетливо осознавал. Равно как и элиты. Что-то воспитать можно, но это уйдут десятилетия с непредсказуемым итогом. Поэтому царевич работал с тем, что было. Подергивая за яйца эти элиты как опытный кучер за поводья лошадей.
Царевичу лично для себя многого не требовалось.
Удовлетворительный уровень комфорта он уже давно себе обеспечил. Поэтому вся его сущность была подчинена амбициям и одной большой глобальной цели — индустриализации. Алексея грела мечта о том, как изменится Россия, если в нее хотя бы несколько десятилетий подряд с умом вкладываться. Жестко подавляя спекулятивные лихорадки, воровство и головотяпство. Хотя бы несколько десятилетий подряд…
Это был путь удивительной гордыни.
Это был путь несбыточной надежды.
Но почему нет? В конце концов, как говорил Цезарь, великие начинания даже не надо обдумывать. Надо браться за дело и делать его. Иначе, заметив трудности и устрашивших их, отступишь… опустишь руки… испугаешься. Вот Алексей и делал дело, стараясь гнать от себя мысли о невозможности того, к чему он стремится…
Тишина.
Леонтий Злобин выплюнул травинку, выражая свое недовольство. Выставленные в дозор казаки заметили людей. Вооруженных. Незнакомых. Которые явно присматривались к ним, но на контакт не шли.
Кто именно это был — Бог весть.
В здешних племенах он не сильно разбирался. Проводника из местных, что с Иркутска был, отправили по осени еще с посланием с его товарищами. К семьям. Все равно вставали на зимовку и в них нужды не было…
По прошлому году команда Злобина Леонтия Степановича прошла по реке Юдоме. На легких лодках. Местами перетаскивая их волоком. С запасами пороха, сухарей и соли, ну и прочей походной снеди.
Изучили «на выпуклый глаз» гидрографические особенности реки, проводя замеры глубин. Лодки шли этаким «строем фронта» в два эшелона, прощупывая фарватер посредством особых приспособлений[24]. А там, где нащупывались аномалии, проверяли и промеряли особо. Вручную. Но глубины требовались небольшие для стандартного парохода, поэтому таких остановок было немного. И до ледостава прошли по реке. Выяснили узкие места. Прикинули объем работ. Ну и отправили вестового со товарищи с посланием.
Сами же стали зимовье готовить. С землянками и прочими необходимыми мерами. Все-таки места тут суровые и обычные срубы порой промерзали на всю глубину стены.
Ну а потом и зимовать.
И вот, в ближе к концу ноября, команды охотников заметили следы людей. Других. Которые к лагерю те не подходили, но наблюдали. Когда к ним пытались приблизится — отходили, не идя на контакт. Попытка же их зажать и таки уже поговорить привела только к одному — потасовке. Гости сходу начали пускать стрелы и сумели легко ранить даже двух казаков.
Места здесь были очень непростые, поэтому охотники ходили группами. Оттого, видимо, и сумели пережить свои выходы. Ибо после того инцидента с перестрелкой стало ясно — вряд ли эти наблюдатели относились к пришлым конструктивно. И одиночек почти наверняка принимали бы с фатальным итогом.
Группы, которые и так по пятеро ходили, усилили. Доведя до восьмерки. Да и бдительность повысили. Что очень скоро позволило вскрыть не реализованные места засад, откуда так и не совершали нападений. Видимо в силу излишне многочисленности охотничьи команд. Которые, впрочем, не столько охотились в привычном понимании, сколько всякие силки да ловушки ставили. А эти неизвестные стали заниматься вредительством — разряжая впустую их или ломать. Ну и свои ставить, уже на пришлых, то есть, на людей. Хоть и неумело. Это явно было неумелым подражанием с их стороны, что и спасало казаков.
Пару раз удавалось затеять с ними перестрелку.
И даже один раз кого-то подстрелить. Но его товарищи, отходя, своего добили, чтобы не обременять себя раненным. Ну и не давать возможности его допросить.
Пакостная, мрачная обстановка усугублялась…
Понимая, что это «первые ласточки» Леонтий и остальной «творческий коллектив» этой экспедиции занялся заготовкой леса. И его накоплением у стоянки. Благо, что он рос совсем недалеко и вполне пригодный для возведения пусть небольшого, но острога, то есть, маленькой деревянной крепости.
Таких по землям Сибири стояло к 1710 году уже очень много. Разных. И технология их в целом являлась ходовой, отработанной. А тут еще и у Леонтия Злобина кое-какие материалы имелись на эту тему. Так что по весне, как земля просохла, и начали его строить…
Возводимый ими острог был прямоугольный в плане, размеров где-то двадцать на десять саженей[25], если в новой державной системе СИ. По углам укрепления ставили башни простыми срубами на четыре стены с выступающими с них боевыми площадками, позволяющими стрелять вдоль тына. Причем площадками, закрытыми стенкой их теса с узкими бойницами, а также крышей с крутыми скатами.
Между башнями располагалась куртина максимально простого вида — частокол. С тыльной же его стороны прилегала классическая «ферма» из столбов и перекладин с косыми распорками, поверх которых шел настил боевой площадки, прикрытый сверху навесом. Чтобы и в дождь можно было стрелять, да и в целом непогода не так сильно мешала.
На южном узком торце укрепления находились ворота. Обычные, распашные наружу. Но с массивной упорной рамой, подпертой изнутри косыми упорами. Дабы труднее выбить. В одной из створок — калитка, также открывающая наружу. Слабовато, конечно. Однако две башенки позволяли накидывать очень уверенно по незваным гостям что пулей, что картечью, что даже дробью…
Еще бы вал со рвом, колодец да большую наблюдательную башню. Но это потом. Как и перестройку самих укреплений — основательнее. Все-таки эта конструкция выглядела откровенно временным решением. Да и маленьким. Здесь просто не разместить нормально строительную артель и казаков усиления. Впрочем, даже на это сил и рабочих рук не хватило. К моменту, когда заприметили поблизости большой отряд неприятеля северную, узкую стену еще не успели возвести, равно как и северо-западной башню и небольшой фрагмент западной стены.
В итоге да — укрепления имелись. Но весьма условные. А недостающий их фрагмент они стали спешно перегораживать, сооружая баррикаду из лодок и прочего имущества. От греха подальше…
Злобин скосился на казака, равнодушно щурящегося куда-то вдаль.
— Идут, — тихо буркнул кто-то.
Злобин вскинулся.
Поймал взглядом, куда один из бойцов указывал рукой. И подняв зрительную трубу стал изучать ситуацию. А та выглядела очень дурно. Во всяком случае на первый взгляд.
К ним приближалось два отряда туземных воинов. Первый шел с копьями и в ламеллярных доспехах. И каких-то накидках кожаных на плечи. Странных, но мало ли? Леонтий в этом вопросе не разбирался. Этих было около двух с половиной — трех сотен человек. Еще пара сотен бойцов бодро бежала трусцой с луками в руках, лишенная напрочь доспехов.
Внушительно.
Серьезно.
Основательно.
Во всяком случае для его отряда в три десятка бойцов. Пятеро егерей со штуцерами — теми самыми «кентуккийскими винтовками» российского «розлива», которые Алексей делал для нужд лейб-кирасир и лейб-егерей, ну и простым егерям, что формировались потихоньку, они перепадали. Ну и двадцать пять казаков с новенькими армейскими мушкетами самого стандартного образца.
Доспехов не было.
Вообще.
Никаких.
Поэтому, если дойдет до ближнего боя, казакам и егерям явно несдобровать. Отчего Леонтий про себя матерился. Ему ведь предлагали, когда он собирался в поход, для всех легкие, тонкие латы в три четверти. Но он отказался, посчитав, что они станут только отягощать отряд в походе. Сейчас же он мог только мысленно ругаться да корить себя за недальновидность…
Так или иначе бойцы заняли оборону на баррикаде. Потому как именно сюда вся эта масса неприятелей и приближалась.
Четверо егерей отправились на южные башни. Парами. Чтобы оттуда вести огонь и хоть как-то контролировать ситуацию. Пятый остался с Леонтием, также вооруженным длинным штуцером, прямо тут — на позициях. Казаки разбились на тройки и рассредоточились по баррикадам. Одевшись на всякий случай в зимнюю одежду. Чтобы, если дело дойдет до ближнего боя, хоть какую-то защиту иметь… хотя бы символическую…
Переговоров явно не намечалось.
Гости выдвинули вперед лучников. И те, выйдя на дистанцию обстрела, начали без лишних прелюдий пускать в защитников тучи стрел. В основном довольно поганых, не имевших даже оперения да с каменными наконечниками. Но «тряпочным» стрельцам за глаза хватало и таких гостинцев, в случае попадания. Удивительно острые края кремневых пластинок могли в чем-то дать фору металлическим. После попадания же частенько крошились, оставляя в ране массу мелких каменных обломков. Но обычно происходило именно это.
Выжил?
Выжил.
Но ненадолго, так как в условие местной медицины такое ранение вело почти наверняка к сепсису и смерти от заражения крови. Если вычистить все это не смогли. Так что стрельцы, прикрываясь от обстрела, охотно использовали подручные средства. В ход шло все — и корзины, забитые всяким барахлом, и какие-то эрзац щиты из нескольких тесовых «обрубков», перевязанных веревкой, и другое.
Главное — избежать такого попадания.
Как таковых залпов не было. Они пускали стрелы по готовности в интересные каждому из них цели. Из-за чего те свистели и гудели они почти непрерывно.
Бойцы ближнего боя тем временем пошли на сближение. По которым из южных башен били егеря из своих длинных штуцеров. Отрабатывать они стали еще когда неприятель находился метрах в четырехстах. И не в лучников, что стояли рассеянно, а в «контактников», идущих плотной толпой. Длинные стволы их «карамультуков» вполне позволяли накидывать в скопления на такой дистанции. И очень результативно.
Теперь же, когда те сблизились достаточно, начали целить в их командиров. Чтобы деморализовать. Благо, что тех легко было различить из-за наиболее яркого и пышного вида.
Наконец их поддержали и мушкеты.
Пулями.
Хотя стрелять под обстрелом лучников приходилось тяжело. Один прикрывал, придерживая что-то, защищающее от стрел — второй стрелял. Третий перезаряжал и подавал оружие.
Нападающих такой прием не отпугнул. Даже напротив — они ускорились. Маленькие залпы по пять выстрелов не выглядели опасно. Но было это непросто… Казаки еще накануне с вечера устроили небольшое предполье — ползая в сумерках, набили в земле с самого уязвимого направления, множество маленьких колышков. Всего на ширину ладони выступавших из земли, но острых и беспорядочно расположенных. Поставили несколько «растяжек». По траве натянув веревки чуть на нижней трети щиколотки. То тут, то там в сажень шириной. Да прочих мелких ловушек.
И это возымело свой эффект.
Разогнавшиеся было противники влетели в это предполье и резко замедлились. Где их и угостили мушкеты уже картечью, которая на столь небольшой дистанции была весьма действенна. Даже по ламеллярным доспехам из кости или какого-то подобного материала. Может даже китового уса — отсюда не разобрать.
Пятый егерь вместе с Леонтием работал по командиру неприятеля. Вон он красовался в окружении нескольких всадников поодаль. Где-то в пяти сотнях метрах на пригорке.
Вот одной пулей помимо засадили совсем.
Второй его товарища свалили, засадив куда-то в бедро.
Третьей сбили ветку с дерева рядом…
Но тот стоял на месте, демонстрируя храбрость.
Тем временем пехоту, идущую в рукопашную на русских, встретили залпы мушкетов уже не картечью, а довольно мелкой дробью. Ибо били с них практически в упор — с дистанций в десять-двадцать шагов.
И на этом все.
Потери достигли критического значения. Неприятель стал откатываться. Да и колчаны у лучников опустели…
До вечера атаки повторялись еще дважды.
Лучники даже пытались маневрировать, занимая места поудобнее и выходя так, чтобы «накидывать» в спину, пусть и наискосок. Но баррикады им в этом мешали. Этого ожидали и это предусмотрели, прикрывшись с тыла небольшими валами из всякого имущества да коробов. Тряпки, сухари и прочее. В них стрелы и застревали.
Штурм же, предпринимаемый неприятельской пехотой, с каждым разом становился все более вялым. Потери давили на моральные качества. Да и меньше ее банально становилось. Таяла на глазах. Отчего для получения критических потерь требовалось уже пропорционально меньшего количества бойцов их поразить. Посему в третий натиск даже до дроби не дошло. И до картечи дошло скорее случайно…
Вечером они отошли.
Полностью пропав с поля зрения. Отчего создавалось впечатление, будто совсем ушли.
— Тихо-то как… — произнес инженер, прислушиваясь.
— Ночью как бы не напали, — не разделяя этого благостного настроя, произнес казацкий голова.
— Так разве можно, после таких потерь?
— А чего нет то? Ежели так отойти, то значит все смерти зря. А ежели ночью нас дожать, то вот сколько всего возьмут. И мушкеты, и огненные припасы, и прочее.
— И что делать? — напрягся Леонтий Степанович.
Вывод напрашивался сам собой…
Поэтому, дождавшись сумерек, обитатели недостроенного острога, отошли к юго-восточному углу крепости. Где и укрепились, обложившись довольно массивной баррикадой. С запада им сюда стрелы забрасывать было нельзя — река. С востока и юга — тоже, так как очень близко к стене. С севера — баррикада высокая. Так что не такой уж и богатый вариант действий оставался у противников.
А он не подвел.
И атаковал.
Гурьбой навалившись на это эрзац-укрепление под утро. В самый «собачий час». Но все оказалось тщетно. От тяжелой пехоты в доспехах мало что осталось. Она была сломлена и подавлена. В бой пошли лучники, по которым и картечь, и дробь работали изумительно. Хватило одного залпа, считай в упор, чтобы охладить их прыть. Останавливая. А потом еще одного для обращения в бегство. Теперь уже окончательного и бесповоротного. Даже на утро не пришли договариваться о погребении павших.
Сломались.
Оно и не удивительно… такие потери…
Злобин же Леонтий Степанович со товарищи остался на этой стоянке. Лечить раненых да острог доделывать. Ожидая подхода строительной артели, оную с весной должны были отправить сюда. Если, конечно, посланник его добрался до Иркутска и успел передать на кораблик, идущий к Нижнему Тагилу, послание. Если же нет, то хотя бы подкрепление из Иркутска должно было подойти. С припасами…
Он же продолжит свою работы.
И после сооружения острога да жилых построек в нем, займется накоплением материалов для сооружения плотины. Не очень большой. Тут ведь реку всего на пару саженей надо поднять, дабы сделать проходимой для желаемых кораблей. Во всяком случае на этом участке. Поэтому и объем работ намечался довольно умеренный.
Причем плотину без шлюза для прохода кораблей. Климат тут больно суровый. Попортит его сильно буквально в несколько лет. Вместо него Злобин решил остановиться на двух наклонных поверхностях с рельсовым путем и погружаемой тележкой. На самой же плотине поставить водяное колесо, которым за канаты эту тележку и тягать через редуктор понижающий.
Не сам придумал, ясное дело.
Это было одно из типовых решений в пакете рекомендаций, переданных ему перед отправлением. Дабы можно было гибко все адаптировать к местности…
Кирилл медленно подал ручки вперед, пуская пар в цилиндры. И гусеничный трактор плавно, без рывка, тронулся. Важное преимущество поршневых паровых машин — крутящий момент у них не зависел от оборотов. Из-за чего вот так мягко и можно было начинать движение.
Залязгали гусеницы.
Даже чуточку позвякивая пальцами и их стопорами.
Обычно это не слышно из-за рокота дизельного двигателя. А тут вот — пожалуйста. Сказывалось еще одно преимущество подобного типа машин — они были очень тихими тихими и практически не давали вибраций.
Удобно и комфортно.
И если не требовалось получать больших скоростей — еще и чрезвычайно практично. Потому что с очень небольшого количества условных лошадиных сил машины могли снимать очень впечатляющие тягловые усилия. Дизель даже кратно большей мощности нервно курил в сторонке при «виде» от тех медленно ползущих поездов из прицепов с грузами, которые были по силе отсталому и унылому паровику…
В отличие от той сырой поделки, что по совету Миледи, Кирилл продемонстрировал царю, этот трактор доработали.
Например, сделали кабину с удобным сидением. Ничего особенного. Легкая металлическая рама, собранная на заклепках с обшивкой из тонких досок и большим остеклением для хорошего обзора. Технологически — «колхоз». Впрочем, тут практически все проходило по этой категории. Зимой в такой кабине из-за близости топки было тепло, а летом из-за поднимаемых передних и задних окон, словно «лобовуха» ГАЗ-АА, терпимо все проветривалось. Да, не фонтан. Но все лучше, чем та жердочка, которой изначально ограничился Кирилл.
Баков у машины было два: рабочий и маршевый. Первый размещался прямо над топкой специально для того, чтобы подогреть и повысить текучесть топлива. А им вполне могла быть и нефть, и остаток от ее перегонки. Второй бак располагался за трактористом и под ним в виде двух больших таких массивных сообщающихся цистерн с хорошим объемом.
Переливание топлива в рабочий бак обеспечивалось простенькой ножной помпой. Предполагалось, что тракторист может и несколько минут «поработать ножкой», накачивая рабочий бак. Поглядывая на простейший поплавковый индикатор запаса топлива.
Ну и главное — гусеницы.
Марганцевой стали, о которой прекрасно знал царевич, под рукой пока не имелось. Опыты с тигельным легированием только велись. Причем с переменным успехом из-за низкой повторяемости результата. Поэтому пока пришлось применить для трактов обычное пудлинговое железо. Ему придавали нужную форму. Потом долго поверхностно насыщали углеродом в железных ящиках с углем. Ну и закаливали, стремясь к тому, чтобы поверхностный слой у них получился очень твердым, а внутренний — мягким.
Муторно.
Сложно.
Но по сравнению с чугунными траками такие демонстрировали приличную живучесть. Условно, конечно. Но теперь хотя бы этим аппаратом можно было пользоваться…
Последним важным нюансом стало то, что трактор чуть-чуть облегчили, чтобы он влезал по массе на платформу чугунной узкоколейке. По массе и габаритам. Не своим же ходом его перевозить? Ну и специальную конную платформу сделали для транспортировки вдали от рек и чугунок. Да, для таково формата перевозки требовалась восьмерка степных лошадок. Но это выглядело такими мелочами…
Петр сидел рядом и, потягивая из чашки ароматный чай, наблюдал за испытаниями. Которые происходили без лишних фокусов. Спокой. Размеренно. Кирилл, находясь под внушением Алексея, не лихачил и не чудил.
Покатался туда-сюда.
Поразворачивался.
Покрутился.
А потом подъехав к специальному стенду, стал монтировать бульдозерный отвал. Это первое навесное оборудование, которое для трактора сделали.
Из рамы машины выступало два упора на которые надевали две стойки держателя. Втыкали стопоры. Аналогично их крепили к ножу. Потом вытягивали цепи, которые можно было через редуктор и трещотку вручную наматывать на барабаны, приподнимая нож.
Медленно.
Зато можно. И прямо из кабины.
Пока так.
Да и, в конце концов, для работы нож не так уж и сильно требовалось поднимать. В большинстве случае достаточно его чуть приподнимать…
В планах у царевича был целый комплекс самого разного оборудования. Как навесного, вроде этого ножа, так и прицепного. Острая нехватка рабочих рук требовала компенсации. Вот он тракторами паровыми и занялся. Они на каких-нибудь магистральных земляных работах могли обеспечить чудовищный, просто взрывной рост производительности. Например, при прокладке дорог или возведения плотин.
Десяток таких тракторов могли заменить едва ли тысячу работяг с лопатами. И требовал принципиально иных логистических расходов в плане поставок. Так что в механизации Алексей видел один из способов преодоления острого дефицита рабочих рук…
— Кхе-кхе… — кто-то прокашлялся, привлекая внимание.
Царь и царевич отвлеклись от испытания трактора и уставились на вестового.
— Посольство государь, — доложился тот Петру Алексеевич. — Василий Васильевич просил сообщить, что персы посольство прислали. От Коломны сигнальными башнями передали. До вечера должны быть тут, в Москве.
— Целое посольство? — удивился Алексей.
— Да. Если ничего не напутали при передаче, то с невестой. Свыше двадцати больших стругов идет.
— Добился своего? — усмехнулся царь, обращаясь к сыну.
— Не спеши, отец. Рано еще делить шкуру неубитого медведя. Откуда же мы знаем какие условия они в итоге выдвинут?
— Скорее медведицы, — хохотнул Петр…
Капитан китайского пиратского корабля довольно оскалился. Как и сообщили им друзья, русские вновь отправили этим маршрутом несколько кораблей, груженных всякими ценными товарами.
Вон — пять крупных галеонов шли кильватерной колонной. Явно хорошо груженные, отчего глубоко сидящие. А значит не уйдут. А то ведь в прошлый раз один из трех галеонов сумел уйти.
Упущение.
С каждого из них было столько добычи.
Теперь уж наверняка…
Китайские пираты, выходя из-за острова, стали сближаться на сходящихся курсах. Готовясь к абордажу. Часть легких судов ушло вперед, чтобы опередить русскую эскадру и встать к ней с другого борта. Не давая полноценно работать артиллерии. Ведь в эти годы личного состава обычно имелось только на полный штат одного борта. И необходимость ведения огня на два борта резко снижала частоту выстрелов. Для абордажа — самое то.
Впрочем, в этот раз галеоны шли другие… совсем другие. Хотя внешне казалось, будто бы просто несколько крупнее. Ну хорошо, сильно крупнее. И все.
К началу 1710 года уже полным ходом шла судостроительная программа, в рамках которой голландцы в самом тесном сотрудничестве с португальцами строили русским крупные галеоны. Этакий вариант манильских с водоизмещением в 2000 тонн, только по португальским наработкам[26] и из португальских материалов. И к лету 1710 года уже имелось двадцать пять таких больших галеонов, которые и составляли русские Атлантическую, Индийскую и Тихоокеанскую эскадры. Причем строительство продолжалось с темпами от трех до пяти кораблей в год, грозя превратить эти эскадры-переростки в полноценные торговые флоты. Не самые многочисленные, но вполне себе достаточные для нужд России на текущем этапе.
Сам царевич в эти судостроительные дела практически не вмешивался. Просто выставлял довольно точные и жесткие технические задания, а потом въедливо все проверял. Ну и дооборудовал корабли, куда уж без этого?
Вооружал их по единому стандарту 6-дюймовыми карронадами, расположенными только на верхней палубе на специальных лафетах с гравитационной компенсацией отката. Продвигая и развивая эту конструкцию.
Кроме того, на все эти галеоны ставили опреснитель и железные печки, обложенные теплоизоляцией для повышения экономичности и пущей безопасности корабля. А также дополнительно оснащали достаточно большим количеством помп для откачки воды.
Ну и красили подводную часть обшивки «русской зеленой» краской. Той самой, что в оригинальной истории была известна как «парижская зелень». Она себя уже отлично зарекомендовала в теплых водах, отлично защищая от морских червей и различного обрастания.
В теории он хотел еще парусное вооружение усовершенствовать, но не лез. Продолжая свои работы и изыскания по линейки будущих винджаммеров, именуемых им барками. Сил и средств на все у него попросту не хватало…
Вот на эти галеоны китайские пираты на своих джонках и набросились. Рассчитывая, как и в прошлый раз, на достаточно легкую добычу.
Но не тут-то было.
Раздались гулкие и раскатистые выстрелы.
Тяжелые дрейфгугели, называемые тут дальней картечью, летели в джонки, устраивая там натурально грязь. Кровавую грязь. Если и не выводя корабль из строя с первой «подачи», то сильно его «тонизируя». Там ведь не только малые ядра прилетали, но и целый рой щепок от их попадания в борта разлетался. С десяток же таких попаданий отправляли даже крупную джонку в дрейф из-за чрезвычайного ущерба палубной команды. Да и рангоут с такелажем немало страдал, местами до полной потери эффективности.
А карронады били, били, били… Выдавая порядка двух выстрелов в минуту. По крайне мере поначалу. Ведь неприятеля заметили загодя. И из порохового погреба выстрелы подняли без спешки, накопив их по несколько штук у каждого орудия. Перезаряжать же короткие стволы не было великой сложностью. Особенно с теми приспособлениями, которые применялись. Например, «вязанка» картечи подавалась на тележке в лоток, который на вывешенном рычаге легко поднимался перед стволом, куда всю эту тяжесть легко и засовывали. Отчего заряжающие не сильно то и утомлялись. Да и лафет позволял избегать работ, высунувшись за бор, как это бывало при заряжании обычных морских пушек.
Ну и открытый воздух.
О! Это, наверное, было наиважнейшим преимуществом. Ведь вся артиллерия галеонов размещалась на верхней палубе. Отчего пороховой дым там не накапливался и сдувался ветром. А потому команды не угорали от нехватки воздуха, как в закрытых деках обычных линейных кораблей.
Иными словами, эти 6-дюймовки «застучали» так часто и бодро, что от навалившихся на них пиратских джонок, только перья в разные стороны полетели. Всем на удивление.
Особенно вытаращились французские советники, прекрасно знавшие возможности морской артиллерии. И что если первые несколько выстрелов крупные линейные корабли из своих больших орудий делают относительно быстро, то потом выдают их все реже и реже. Вплоть до выстрела в три-пять минут или того хуже.
А тут — ТАКОЕ…
Они просто не верили своим глазам. Да и китайские пираты, с которыми они шли, тоже. Они ведь регулярно нападали на тех же португальцев и отлично представляли себе возможности современной корабельной артиллерии…
Четверть часа минуло.
Артиллерийский огонь стих.
Эскадра из пяти 2000-тонных галеонов выходила из облаков порохового дыма, оставляя за собой побитые «лоханки» пиратов. Многие из которых имели весьма внушительные размеры. Никто из них не смог сойтись для абордажа. Да и далеко не все пытались. Вон как разбегались. Сразу как «запахло жаренным» прыснули во в разные стороны.
Галеоны же как шли своим курсом, так и продолжали идти. Они не отклонились от него ни на градус. И даже скорость не сбрасывали. Адмирал же, пившей во время нападения чай, так и не вышел на мостик, не посчитав это все чем-то значимым. Дескать, капитаны сами разберутся.
Демонстративно не вышел.
На борту ведь имелись представители союзников. И немного пустить пыль в глаза было необходимо. С которыми, собственно, он и пил этот самый чай. Разве что в конце, как дежурный офицер доложился о прекращении боя, вышел с гостями на мостик, чтобы и состояние корабля продемонстрировать, и разгром неприятеля.
Голландцы с португальцами были впечатлены.
Сильно.
Эти пираты немало крови попили и тем, и другим. И продолжали пить. А тут такой контраст…
Трофеи же? Да какие трофеи на этих пиратских кораблях, идущих на дело? Они же налегке. Немного не очень качественного оружия и какие-то минимальные припасы. Может чуть денег и каких-то украшений. Это не стоило того времени, которое бы эскадра на них потратила. Не говоря уже о потерях, ведь джонки пришлось бы штурмовать. А это не лоханки Магриба. На них могли завязываться очень крепкие драки из-за особенностей их компоновки…
— И как это понимать? — хмуро спросила Мария Анна Австрийская, заходя в кабинет к своему супругу — Филиппу V, королю Испании.
— Слушай, но это же просто фрейлина… — как-то растерялся тот, видя чрезмерно грозный вид жены.
— Да причем тут эта драная кошка⁈ — раздраженно вскинулась королева, которую дополнительно разозлило ее упоминание. — Русские! Отчего ты им уступил?
— А тебе какое дело?
— Ты хоть понимаешь, что стали говорить при дворе?
— Я сам эти слухи и распускал, — оскалился Филипп. — Через эту самую «драную кошку».
— Ты⁈ — не поверила жена. — Впрочем, это многое объясняет.
— А ты думала, что я закрою глаза на то, чтобы у меня за спиной подобное болтали? Вот еще.
— И зачем? Слухи то мерзкие.
— Зато я теперь знаю тех, кто их охотно распространяет. А ведь эти люди заверяли меня в преданности и верности. Какая прелесть, не правда ли?
— Это… правильный, но странный поступок.
— Мне как-то шепнул духовник, что русский принц, о котором говорят по всей Европе, буквально в каждом салоне, очень уважает книгу Макиавелли «Государь». Я ее почитал. И многое понял в его поступках. И в том, что неправильного делаю я. Вот — пытаюсь исправиться. Ведь для укрепления своего положения на престоле нужно понять — кто твой друг, а кто твой враг. И такие слухи, очень хорошо позволяют это прощупать. С тем, чтобы потом предпринять определенные меры.
— Тебе не стыдно? Я за тебя очень переживала!
— И я благодарен судьбе за это. И очень бы разочаровался, если бы ты промолчала и никак не отреагировала.
— Приятно слышать, — улыбнулась Мария Анна. — И все же, зачем ты это все устроил с русскими? Только ради запуска слухов?
— А какой смысл идти на обострение?
— У нас в Новом свете достаточно войск, чтобы стереть их в порошок. И это было бы справедливо. Ведь они захватили самым наглым образом нашу землю!
— Что ты знаешь об этой их колонии?
— Небольшое поселение. От ста до двухсот человек. Там некому сражаться. И если отправить сотню солдат, то…
— То эти солдаты бы просто погибли.
— Но почему?
Король вяло улыбнулся и, пройдя по комнате достал из шкафа бумаги. Порылся в них. Вынул несколько листов.
— Если быть точным, то, по последним сведениям, в этом поселение… Ново-Архангельске, — медленно, по словам прочитал король, — проживает двести сорок семь человек. Из них более сотни — женщины.
— Чуть больше того, что я предположила, — пожала плечами королева. — Что это меняет?
— Указанные женщины — местные. Из ближайших племен. Их взяли в жены переселенцы. Став родственниками этим туземцам. А их там много.
— Наши солдаты не справятся с туземцами?
— Русские превратили этот маленькое поселение в большой рынок, куда приезжают на торг люди со всей округи. Они продают ножи, топоры, котелки, ткани и… оружие, много оружия. По сведениям, которые мне предоставили иезуиты, там только за минувший год было продано больше тысячи мушкетов. Огненными припасами они тоже торгуют широко и бойко.
— Опрометчиво, — нахмурилась королева. — Давать в руки туземцев хорошее оружие очень опасно.
— Да. Но уже сейчас, если мы попытаемся затеять военную операцию против этого поселения, то нам потребуются очень серьезные силы. Потому как местные туземцы выступят на их защиту. Без всякого сомнения они плохие солдаты. Но у них более тысячи мушкетов. И почти наверняка в открытый бой они с нами не пойдут, предпочитая засады и налеты. Это не считая того, что практически все мужское население поселения — военные поселенцы. Каждый из них умеет обращаться с оружием.
— Мы не в силах вывести из Мексики пятьсот или даже тысячу солдат?
— Можем. Но имеем при этом большие шансы потерпеть поражение. Даже отрядом в тысячу. И даже в две. Что влечет за собой очень серьезные проблемы с репутацией. Все ведь будут говорить, что это поселение защищала сотня бойцов, опуская туземцев в стороне
— Я не верю своим ушам… — покачала головой королева. — Ты серьезно?
— Это поселение укреплено. Русские об этом позаботились первым делом. Иезуит, побывавший там, очень неплохо его описал. Там стоит древесно-земляной форт о четырех бастионах. С достаточно высокими стенами, чтобы трудно было взять его наскоком. Ну в должной степени толстыми, требующими применения полноценной осадной артиллерии. У самих же русских там есть минимум восемь 6-фунтовых пушек. Стрелки же, по словам того иезуита, вооружены поголовно длинными штуцерами.
— Как же они там все это построили?
— А там нет ничего сложного и трудного, — кисло улыбнулся король. — Все эти толстые стены форта — просто земляной вал, укрепленный бревнами. Это вот так примерно выглядит, — произнес он, протягивая супруге листок. Там были нарисованы от руки, но вполне искусно, коробки срубов, идущих стеной, забитые изнутри землей.
Она глянула.
Покачала головой и вернула назад.
— Это имеет значение?
— Да, в общем-то нет. Главное — сам факт достаточно крепкого форта. Мы можем послать туда флот с тяжелыми орудиями. Но само укрепление находится на некотором удалении от берега. И с воды по нему стрелять не получится. Выгружать же артиллерию на берег крайне рискованно в силу лояльных русским туземцев.
— Я тебя правильно поняла? Мы не можем выбить оттуда русских?
— Мои генералы не уверены в успехе предприятия. Если очень захотеть, то мы сможем их разгромить. Но в этом случае, почти наверняка, нам придется понести очень серьезные потери. Проще договориться. Тем более, что у нас и южнее тех мест нет поселений. Те земли наши лишь формально, по сути же там живут туземцы своей жизнь. Многие из них даже не слышали о том, что они мои подданные.
Королева медленно прошлась по кабинету, поджав губы в этакую куриную жопку.
— Нельзя было с ними договариваться… никак нельзя. Разве что сговориться о том, чтобы они миром ушли оттуда.
— Отчего же?
— У Испании хватает земель, над которыми нет должного контроля. И что же? Теперь каждый сможет туда лезть, ставить крепость и объявлять своими владениями?
— Если бы англичане не оказались… хм… заняты на своем острове, я бы с тобой согласился. А так… — пожал плечами Филипп. — Французы так поступать не будут в силу обстоятельств. Португальцы не решатся. Голландцы? Тем более. Кто еще?
— Португальцы и голландцы теперь в военном союзе с Россией. Наглости может и прибавится.
— Такой поступок — есть нападение. Фактические открытие военных действий. А значит не является условием для вступления в силу устава этого оборонительного союза.
— Разве?
— Это было оговорено в заключенном мною с русскими договоре о разграничении интересов. Они там прямо прописали, что подобные поступки совершаются каждыми странами на свой страх и риск. И, если провоцируют военный конфликт, то считаются нападением. А значит каждая страна сама выкручивается.
— Они на это пошли?
— После того, как я согласился разделить с ними земли Северной Америки. Как некогда с Португалией мы поделили Южную.
— А почему я об этом не слышала?
— Потому что слухи я запустил только о продаже русским земель этого поселения. Но им продано сильно больше.
— И сколько они заплатили? По слухам не то пять, не то десять тысяч талеров.
— Полмиллиона талеров. Живой монетой. Сразу. Что очень крепко пополнило казну.
— Полмиллиона? Ну это совсем другое дело… — явственно повеселела Мария Анна. — И когда ты хочешь сказать правду двору? А то все эти слухи… — сделала она характерный знак ручкой.
— Я еще несколько недель понаблюдаю, — улыбнулся Филипп. — После чего дам официальный прием и совместно с русским послом расскажу об условиях договора.
— Представляю, какими дураками станут выглядеть эти кляузники. — усмехнулась супруга.
— Именно… именно… а русские, пускай варятся в этом ужасе, который они там развели. Уверен, что эти толпы вооруженных туземцев рано или поздно обернут свои мушкеты против них… И они сами захлебнуться в собственной глупости.
— А если нет?
— Тогда пускай владеют этими пустынными землями на краю света, — развел руками Филипп и жизнерадостно улыбнулся…
Алексей принял бокал с прохладительным напитком, благодарно кивнув официанту.
Шел очередной прием.
И очередная светская беседа.
Сжигающая бесценное время совершенном бездарным образом.
Царевичу же приходилось улыбаться.
Вежливо.
Подчеркнуто вежливо. И очень осторожно подбирать слова, чтобы не давать волю своему раздражению. Он понимал — это все делается без злого умысла. Но легче от этого не становилось…
Персидское посольство уже давно обговорило все интересующие вопросы. И теперь просто шло ожидание… и подготовка к свадьбе.
К невесте ему доступа не давали. Что там, в Персии, что тут. Даже на той тайной встрече, которую, как царевичу казалось, организовали только ради шутки, они лишь несколькими фразами обменялись. В остальное же время шли переговоры либо с самим шахом, либо с разными уважаемыми людьми. Не обязательно персами. Вообще. Сам приезд Алексея секретом не являлся, поэтому в Исфахане он умудрился «пересечься» и с кое-кем из индусов, и с арабами, и представителями негуса Абиссинии.
Было чем заняться.
Плотно так.
Поспать бы.
И разговоры крайне скользкие, сложные, требующие чрезвычайной концентрации внимания. Отчего изматывающие…
Здесь же, в Москве, невесту сразу взяла в оборот Евдокия Федоровна и Миледи. Подтянув ряд других уважаемых дам. В довесок к той «группе поддержки», что приехал с Шахрабано из дома. И в этот «женский мир» его не приглашали. Он там явно был лишним. Формально то девушке нужно было подготовиться к принятию православия. Что же там на деле происходило он не знал, да и не хотел. Лезть туда он просто не имел никакого желания. Хватало того, что изредка сообщала Миледи. Дескать, жива-здорова и вполне довольна жизнь. В Лавру Троицкую съездили с царицей. Еще куда-то. В общем что-то точно происходило…
Сам же Алексей был всецело вовлечен в развлечение гостей. Просто потому, что приходилось постоянно организовывать всякого рода встречи, приемы, посиделки, симпозиумы и так далее. Очень помогал отец, который являлся известным знатоком в сих делах, но «главную скрипку» все же приходилось играть царевичу. Тем более, что вместе с большим персидским посольством в Москву стягивались и другие гости, привлеченные новостями о свадьбе. И их тоже забывать было нельзя…
С каждым днем в Москве становилось для Алексея все более душно, нервно и волнительно. И хотелось, бросив дела, прикинуться ветошью или дохлым тараканом. Слишком уж чуждым для него был этот светский стиль жизни. Хорошо хоть с размещением проблем не было, с кормлением и бытом. Гостиницы и постоялые дворы, построенные в ходе реконструкции города, вполне справлялись. Причем на уровне куда лучшем, чем в иных столицах мира…
В Москве еще на стадии продумывания реконструкции была введена система классификации гостиниц. По звездам. Постоялые дворы имели по этой системе одну или две звезды, а собственно гостиницы — от трех до пяти. О том, как и что там ранжировалось в XX–XXI веке Алексей толком не знал. Никогда не было интересно. Поэтому тут он был вынужден выдумывать систему сам, выводя ее их трех прогрессий.
Первая — просторность помещения и его обстановка. От крохотных коморок, в которых кроме узких одноместных кроватей и шкафов для одежды не было ничего, до просторных номеров с несколькими специализированными комнатами. Для каждой звезды был установлена гарантированная обстановка, отделка и так далее.
Уборка не была связана с количеством звезд и осуществлялась ежедневно везде. Со сменой белья. Да и матрацы после каждого клиента пропаривались перегретым паром от греха подальше. Может быть и перебор, но только таким образом, в сочетании с пропаркой белья, получалось хоть как-то бороться с разного рода живностью. Клоповники или блоховники разводить Алексей не собирался.
Вторая линия — это удобства. Одна звезда подразумевала наличие ватерклозета с умывальниками на этаже. Общего. Пять звезд — отдельную комнату в каждом номере с полноценной ванной, умывальником перед зеркалом и ватерклозетом. Причем вода подавалась из котельной и холодная, и горячая. И да — отелей, в которых не имелось бы ватерклозетов в Москве не строили. Вообще. Это был личный пунктик Алексея, через который он хотел популяризовать подобное новшество.
Третья прогрессия заключалась в питании и дополнительных услугах. В отличие от будущего, здесь при любой гостинице, даже с одной звездой, имелась точка питания. Пусть и простенькая, но в обязательном порядке. Отличия заключались только в ее качествах, ассортименте, обслуживании и так далее. Ну и для пяти звезд подразумевалось наличие дополнительно кафе, вроде того, что держал сам царевич, только поменьше и с более скромным ассортиментом напитков, и бара.
По услугам чуть по другому. У первой и второй звезды их было ровно две без ранжира, а именно доступ к собственной бане и «парковка» для транспортных средств. То есть, конюшня и сарай для карет-телег и прочих повозок. А вот дальше, начиная с трех звезд, начиналось стремительно растущее изобилие…
Постоялые дворы практически полностью размещались на окраинах города. Гостиницы — ближе к центру. И, как следствие, цены очень сильно варьировались. Но не так чтобы и свободно. На каждый номер гостиница должна иметь смету использования с указанием наценки. И если эта наценка выходила за рамки установленной сетки, превышая ее, к владельцам заведения могли прийти лейб-кирасиры для разъяснительной беседы.
Невидимая рука рынка она такая…
Алексею требовался определенный уровень цен и сервиса. Он за него боролся. И он его получил. Из-за чего гости, наезжающие на свадьбу, и ранее в обновленной Москве не бывавшие, либо вообще первый раз посещающие ее, оказывались в полном восторге. Сравнивая мысленно с тем, что у них устроено дома или, допустим, в крупных городах мира, которым им довелось посещать…
— Уборные говорят об организации намного больше, чем красивая вывеска и лощенные приказчики, — любил говаривать царевич. — Сразу видно, с кем ты собираешься иметь дело — с людьми порядочными или засранцами.
Впрочем, о чистых улицах он был примерно того же мнения…
— Мой государь наслышан о ваших бедах с кочевниками, — осторожно произнес посол Ирана, во время одного из бесконечных приемов, начиная давно вынашиваемый разговор. Разумеется, говорил он это царю, хоть и в присутствие царевича.
— Они, признаться, нас порядком утомили. — буркнул царь. — Мы не хотим с ними воевать Нам даром не нужны их бесплодные земли. Но они прикладывают все усилия для войны, словно их кто-то науськивает.
— Так и есть, — кивнул посол. — Мы слышали, что от них не так давно уезжали миссионеры.
— Иезуиты? — подался вперед царевич.
— Нет. Точно не они. Но кто, мы так и не поняли.
— Значит… хм…
— Да, мы думаем, что эту попытку похищения кто-то заказывал из Европы. Ваши раскольники и отдельные дурные головы среди степняков — лишь исполнители. Да и война эта… хм… вас пытаются втянуть в долгую и по возможности изнурительную борьбу в степи. Очевидно, отвлекая от чего-то…
— И как вы думаете, нам нужно поступать?
— Воевать. — улыбнулся посол. — Да и вы, как мы знаем, и так к этому готовитесь. А раз так, то мой государь просил обговорить с вами вероятный раздел тех земель.
— Он разве может сейчас туда отправиться походом?
— Он в Египет не может отправиться немедля всеми силами. Османы не контролируют свои города в Леванте. А без них поход в Египет невозможен. Будет бесконечная череда стычек, осад и попыток договориться с городами. Поэтому в ближайшие год-два, может быть три, крупных боевых действий в тех краях не предвидется. И, раз уж так все складывается, то… — развел руками посол.
Алексей переглянулся с отцом.
Тот пожал плечами, выражая полное равнодушие. Его все эти события с Средней Азии откровенно раздражали, и он не хотел в них вникать.
— И как бы вы хотели поделить эти земли?
— Все зависит от ваших военных успехов.
— Это слишком обтекаемо… — покачал головой царевич.
Разговорились.
В теории персы хотели подмять под себя всю Среднюю Азию. Включая улус Джучи. Но прекрасно понимали — сделать это вряд ли смогут из-за логистических проблем. А если даже смогут, то потом как это удерживать? Тем более в формате идущей войны между улусом и джунгарами. Ну и, очевидно, понимая, что забирать все, не поделившись с русскими, такое себе решение. Не поймут.
— Давайте по другому, — покачав головой, произнес царевич.
— Как?
— Зачем вам эти земли? Вот вы их заняли и что дальше?
— Признаться, не сильно понимаю твой вопрос.
— Насколько я знаю, у вас относительно приличное влияние только в землях старого Хорезма. Так что устанавливать власть вам комфортно и просто будет только там. Кроме того, вам нужен удобный доступ к Бактрии. Желательно по реке.
— К Амударье все равно вести караваны, — развел руками посол.
— У меня есть кое-какая идея… — улыбнулся царевич.
Он как-то там, в XXI веке, читал об этом проекте, берущем свои корни из советской идеи поворота сибирских рек вспять. Только шагнув дальше… сильно дальше. Да и вся его реализация выглядела принципиально проще.
В советском проекте подразумевалось строительство множества каналов. Здесь же — плотины. Если быть точным — двух. Которые в районе Сибирских увалов должны перегородить Обь и Енисей. Одна примерно двадцать километров, вторая — в десять. С высотой до 120 метров[27]. Причем они вполне могли быть грунтовыми, гравитационными. Хотя, конечно, в перспективе их было бы неплохо облицевать камнем со стороны воды.
Эти плотины должны имитировать ледниковый щит, запирающий указанные реки. Что приведет к подъему уровня воды в Енисее и превращая его в приток Оби где-то в районе долины рек Кети и Кас. Самая же Обь, разлившись, затопит довольно большой участок тайги между Самарово[28], Тюменью и Уральским камнем. Возрождая таким образом древнее Западно-Сибирское озеро. Когда же оно заполниться, то вода потечет по Тургайской ложбине, пробитой ею же еще в Ледниковый период, в Аральское море. Что увеличит водосброс в него примерно раз в десять. «Безнаказанно» это не останется. Море это увеличится в размерах, примерно вдвое. И в свою очередь прольется по Узбою в Каспий.
Алексей умолчал, что уровень воды Каспийского моря тоже поднимется. И довольно существенно, превратив Царицын в морской порт. Но не быстро…
Персам при такой конфигурации он предлагал земли южнее Узбоя и западнее Сырдарьи. Открывая возможность прямого речного судоходства если не до Бактрии, то до ее границ. В тот же Самарканд, Ташкент и так далее.
Россия же при этом получает речной путь без плотин и шлюзов от Москвы до Байкала и далее в Кятху. Огромное озеро на в общем-то бесплодных землях, которое сможет серьезно улучшить рацион местного населения. Оно ведь будет относительно неглубоким и явно рыбным. Ну климат смягчит южнее Сибирских увалов. Особенно сильно «аукнувшись» в землях вокруг Аральского моря, которое, станет если не пресноводным, то чуть солоноватым.
Что же до негативных факторов, то, на взгляд Алексея, они не имели особенной значимости. Прикаспийскую низменность затопит? Ну и леший с ней. Северная ее часть все равно в эти годы практически не заселена. Южная ничтожно малая. А западная достаточно узкая для того, чтобы людей оттуда переселить без лишней спешки. Решив, заодно, массу местных проблем.
Ухудшится климат севернее Сибирских увалов? Этого его волновало еще меньше. В крайнем случае белые медведи будут кушать туземцев где-то восточнее те мест. Да, где-то там располагался Норильск. Но к нему, что так, что этак — целое приключение добираться. Повышение же солености воды по побережью Карского моря должно было наоборот сказаться позитивно с точки зрения ледовой обстановки.
Иными словами — последствия его интересовали меньше всего. Они просто не выглядели чем-то значимо плохим. Да, изменятся экосистемы. Но такое количество пресной воды совершенно точно позитивно скажется на опустынивании Среднеазиатского региона и северных Прикаспийских земель.
Это примерно он послу и рассказал. Вкратце.
И отцу.
И даже примерно обрисовал график работ и их объем…
— Ну у тебя и фантазия, — покачал головой Петр Алексеевич.
— И как мы можем поспособствовать исполнению этой мечты? — вполне серьезно спросил посол.
— Выделив рабочих и прокорм для них. Мы их до Перми довезет. Там по чугунной дороге в Нижней Тагил, который станет базой снабжения. Оттуда будет удобно снабжать рабочих на Оби. Тысяч двадцать-тридцать рабочих должны лет за пятнадцать-двадцать управиться.
— Да уж… — покачал головой посол.
Петр Алексеевич же зевнул. Он уже в известной степени привык к таким упражнениям сына. Умственным. Хотя, конечно, идея выглядела привлекательная. И государю становилось понятно то упорство, с которым царевич доводил до ума паровой трактор. Если оно, конечно, связано. Даже две-три сотни этих «игрушек» там, на строительстве грандиозных плотин, позволит критически ускорить их возведение.
Они переглянулись с послом. Задумчивые. Каждый о своем.
Алексей же, видя такую реакцию, утратил интерес к теме и переключился на способы заваривания чая. Однако слово не воробей…
Тауке-хан медленно ехал на своем коне, мерно покачиваясь и всем своим видом показывая расслабленность. Хотя внутри его корежило, словно сильно сжатую пружину.
Он не имел ни малейшего желания находиться тут. И делал то, к чему, по сути, его принудил совет биев.
В его понимании они занимались самоубийством.
Глупым и лишенным всякого смысла. Ибо после ЭТОГО избежать полноценной, серьезной войны с Россией не получится. В принципе. Ибо у любого терпения и нежелания есть пределы. А русские, несмотря на определенные жесткие меры, явно не стремились ввязываться в большую войну в степи…
После скоропостижной смерти биев, причастных к попытке похищения царевича Алексея, по всей округе стали муссировать слухи, будто это хан их убил. Отравил. Дескать, выполняя договоренности с русскими, которые требовали их выдачи.
Собрался курултай.
И хану, чтобы его там же, на курултае, не убили, пришлось идти на крайние меры. Оправдаться он не мог. Ведь смерть тех биев была в его интересах. А донести мысль о том, что сие есть глупость великая и так примитивно подставиться мог только откровенный дурак, не вышло.
Все были на эмоциях.
И, что самое печальное, многие требовали крови. Вот Тауке-хану и пришлось провозгласить большой набег на Уфу. Прекрасно понимая, насколько это глупо… Ведь если русские сумели выследить и правильно заманить в ловушку исполнителей, то уж это они точно сумеют узнать. Загодя. Еще до выступления войска.
Почему на Уфу?
Так ведь именно башкиры испортили похищение. Надо наказать. Ну и дальше пойти, если тут все сложится…
И вот, заприметив что-то хан натянул поводья, останавливаясь.
Вдали из-за перелеска им навстречу выходило башкирское войско. А от них, погоняя коней ногайками, скакал передовой дозор, чуть было не столкнувшись нос к носу с башкирами.
Тауке помрачнел.
Вот так драться он не хотел и надеялся с башкирами договорится…
Время тянулось медленно.
Вязко.
Его войско подтягивалось, собираясь в кулак. Их противники поступали также. Очевидно, башкиры подставили «под ружье» всех, кого смогли. Из-за чего войско так долго и накапливалось. Час. Второй. Третий…
— Проклятье! — тихо прошипел кто-то из спутников.
— Что? — недовольно поинтересовался хан.
Тот же молча указал на запад, где вдали показались какие-то всадники. Еще черные, едва различимые точки.
— Кто это? — спросил кто-то из биев.
— Калмыки, кто еще? Я ведь говорил! — буркнул хан.
Все крайне недовольно и раздраженно промолчали. Никто ведь не любит эту проклятую фразу «А я говорил!». Но гнетущая тишина продлилась недолго. Минут семь, может восемь. Не больше.
— Смотрите! — воскликнул кто-то справа.
Все устремили взгляды туда, куда он показывал и… не сказали ни слова. Потому что там, с востока, показались еще всадники. Судя по всему — царские полки. А ведь Тауке-хан предупреждал. И если башкиры располагались прямо перед войсками хана, где-то в пятистах метрах, то калмыки и русские оказались сильно смещены назад. То есть, сближаясь они отрезали и фланг, и тыл войску улуса…
— Доволен? — раздраженно буркнул один из биев, обращаясь к хану. — Ты их верно и навел! — с чем и выхватил саблю…
— Я рад, что нам наконец удалось встретится, — вполне благожелательно произнес уже престарелый Людовик XIV.
— Взаимно, — вполне благодушно кивнул Иосиф Габсбург, — да еще в таком интересном месте.
— Да. Рим… — согласился его визави, — колыбель европейской цивилизации.
— Разве не Греция?
— Я как раз по этому поводу и хотел поговорить. Что вы думаете по поводу русских?
— Признаться, я не понимаю. Такой неожиданный переход. О них можно много чего думать. Какой именно вопрос вас интересует?
— Вас не пугает стремительный рост влияния русских у турок? Новый султан, судя по всему, сделал ставку на них. Уничтожив при том, янычар. Из-за чего сместить его стало крайне непросто.
— Я полагаю, что это ситуативный союз и в скором времени он распадется. Вы же знаете — у турок семь пятниц на неделе. И они всегда себе на уме. Договоренности с ними значат немного.
— Да вы, мой мальчик, я погляжу оптимист, — улыбнулся Людовик. — Разве вы не поняли до сих пор, что этот молодой паук пытается сделать?
— Вы о принце Алексе?
— Да. Именно. И то, что вы поняли, о ком я говорю, означает ваше согласие со мной в его оценках.
— Не совсем. Его отец на паука не похож совершенно. Он скорее слон в посудной лавке. А учитывая активность принца и тот факт, что мы говорим о русских, больше вариантов и не остается. Но лично я, признаться, его пауком не вижу. В нем нет коварства. Хитер, возможно. Но не коварен.
— Очень зря, что не считаете. Впрочем, я не настаиваю. Называйте его, как хотите. Куда важнее суть.
— И какова она?
— Есть два больших дела, над которыми, год за годом, этот паучок трудится. Первое — это создание непробиваемого союза. Достаточно для того, чтобы добиться военного и, как следствие, политического доминирования. Персия… такой странный выбор, не так ли? Столько усилий. Столько стараний. И все зачем? Не задумывались? Все дело в том, что такой союз создает конфигурацию, при которой турки всегда будут находится в два огня. Сам принц, правда, называет такую конфигурацию — поставить в два яйца.
— Как простите? — поперхнулся Иосиф.
— Персы держат турок за одно яйцо, а русские — за второе.
— Какая пошлая вульгарность!
— Но прекрасно передающая суть. — оскалился Людовик.
— И зачем они создали эту конфигурацию? Ради чего?
— Затем, что это вынудит турок пойти на уступки. И вовлечет их в союз. Вы ведь знаете, что именно русское оружие помогло мамлюкам успешно завершить свое восстание. Это тоже было сделано для общей цели — загнать турок пинками в союз. Когда же удастся оформить эти три державы крепкими договорами и фактическими связями, они окажутся совершенно непробиваемыми. Никто в мире с ними справиться не сможет. Ибо на любом театре военных действий, сопряженном с одной из этих стран, всегда можно будет концентрировать силы двух этих держав. С какой бы ты стороны на них не напал. Ну, почти. Есть узкие места. Но ничего не мешает союзникам отправить туда войска и прочую помощь. Не удивлюсь, если они еще и армии как-то… хм… стандартизируют. Принц любит это слово. И оно неплохо соответствует сути ситуации.
— Турки еще не согласились… — чуть помедлив произнес Иосиф.
Людовик молча протянул ему сложенный лист бумаги, ловко извлеченный им из-за отворота манжеты.
— Это записка моего министра иностранных дел. По данным разведки. Прочтите.
Иосиф молча кивнул и поступил так, как его просили.
Читал долго.
Видимо перечитывал и думал. Наконец он произнес:
— У меня таких сведений нет.
— Моя страна порядка двух веков была верным союзником турок и имеет там очень много ушей и глаз. Как никто другой. Поэтому сие не удивительно. Впрочем, я не настаиваю. Вы вправе мне не доверять. Так что проверьте. Просто проверьте мои слова. А этот лист, заберите, чтобы ничего не запамятовать.
— Вы так уверены в этой записке?
— Все предыдущие по прошествии времени показывали свою точность. В основном. Да, ошибки случаются довольно часто, но не в главном. Но, как я и говорил, проверьте. Не спешите с выводами.
— Если это правда, то…
— То вашей державе конец. — вежливо улыбнулся Людовик.
— Разве это не в ваших интересах?
— Хорошая шутка, — произнес король, улыбка которого стала грустной. — Вы полагаете, что я настолько мелочный и злопамятный, чтобы остаться с этим чудовищем один на один? Или тем более оставить его в наследство Филиппу?
— Не такое уж и чудовище…
— А кто? Простите великодушно, но в моих глазах он именно хладнокровное чудовище откуда-то из морских глубин.
— Вы говорили о двух делах, которыми плотно занимается принц. Первое — это военный союз, основанный на силе армий русских, османов и персов. Ну и, полагаю, флоте португальцев, датчан с голландцами. Во всяком случае — пока.
— Да. Все верно. До флота я пока не дошел.
— Хорошо. А что за второе дело?
— Торговля. — вновь улыбнулся Людовик. — У него обширные торговые интересы в западной и восточной Африке, Персии, Индии, Индокитае, Северной Америке… Да и с Китаем какие-то дела идут. Насколько я знаю, он сейчас развивает сухопутный путь туда — по рекам. Россия потихоньку превращается в торговую империю, в которой голландцы лишь перевозчики… извозчики, если вам будет угодно. Да и у португальцев такая же судьба, судя по всему, выходит. Но их все устраивает, потому что у принца все получается и объем торговли быстро растет.
— Торговая империя, — покачал головой Иосиф. — Мне с трудом верится в то, что вы сейчас говорите серьезно.
— Я и сам бы хотел пошутить, но, увы, не могу. Объем торговли России с Персией и Китаем уже сейчас больше, чем у Франции со всем миром. И он продолжает увеличиваться. При этом у них есть и другие направления, которые также развиваются. Они везут оружие, ткани, доспехи, а также бытовые железные и чугунные изделия. По нашим сведениям, за минувший год русские только мушкетов вывезли на продажу восемьдесят пять тысяч штук.
— СКОЛЬКО⁈ — подался вперед Иосиф.
— Восемьдесят пять тысяч. И это, судя по всему, не предел. Кстати, очень неплохих мушкетов. Мы закупили небольшие пробные партии в разных местах. Изучили их. И мои генералы пришли к выводу, что они лучше, производимых у нас. Существенно лучше.
— Лучше?
— Замки обычные, хоть и добротные, а вот стволы очень добрые, прямо загляденье. И, что занятно, они свои мушкеты продают дешево. Дешевле любого, сделанного в Европе. Кстати, восемьдесят пять тысяч — это не считая того, что русские поставили персам и туркам. А им оружие они тоже поставляют. Мы полагаем, что в этом году они вывезут не меньше, а то и больше.
— Звучит невероятно…
— Опять таки, я не прошу вас верить моим словам. Проверьте. Сведений по пистолетам, карабинам и холодному оружию у меня нет. Просто не интересовался. Но, думаю, там тоже много интересного. В Москву добрая половина Золингена переехала. И они все трудятся на одном предприятии с очень приличной выделкой оружия. Их армии столько не нужно. Куда оно уходит? В арсеналы? Сомневаюсь.
— Хорошо, допустим вы правы. Допустим. Просто мне сложно представить, что страна, которую еще в дни моего детства, считали варварской, дикой, отсталой, производит столько хорошего оружия. Но если это так. И если они действительно вскорости укрепят союз с османами, который только вашими усилиями не заключается… Тогда это…
— Ну же, смелее, — мрачно усмехнулся Людовик.
— Это катастрофа…
— Да, катастрофа. И это чудовище, пробив нашу дипломатическую защиту в Великой Порте, сожрет вас. А потом я окажусь один на один с ним. Или, что хуже, мой мальчик, мой Филипп.
— Зачем ему на нас нападать?
— Их мотивы мне не ясны, однако, намерения хорошо видны. Бремен-Ферден они не только охотно приняли, но и всецело там укрепляются. В Мекленбурге также пытаются застолбить свои позиции. С Саксонией ведут переговоры, ломая вам всю игру. С Речью Посполитой. Они вмешивается в наши дела по всему миру! Полагаю, вы слышали историю с испанскими землями на севере Тихого океана? Он просто ненасытен и лишен всякого такта… варвар, истинный варвар. Скифы. Или, во всяком случае, их наследники. И теперь эти скифы, соединившись с персами…
Людовик замолчал, разведя многозначительно руками.
Иосиф отпил вина.
Задумчиво посмотрел в окно. Обдумывая слова. И неспеша с выводами. Ему совершенно очевидно, что Людовик специально накручивает его для того, чтобы что-то предложить. Что-то на что в обычной обстановке он бы не согласился.
Это с одной стороны, а с другой лежали восемьдесят пять тысяч мушкетов, которые русские вывезли на продажу. Это ведь катастрофа! Если они их столько изготавливают, то что мешает двум-трем десяткам тысяч этих изделий «внезапно» оказаться в Венгрии во время очередного восстания?
Так-то русским вроде незачем так поступать. Но вдруг Людовик прав, и они действительно споются с турками? Вон — персидскую принцессу в жены наследнику берут. Что о многом говорит в плане вектора их внешней политики.
— Хорошо, — наконец, после, наверное, четверти часа раздумий, которые Людовик терпеливо ждал, произнес Иосиф. — Вы для чего-то это мне все рассказывали. Получилось интересно. Но переходите к сути вашего предложения.
— Оно лежит на поверхности. Русские хотят получить Великую Порту под свой контроль. Если не всю, то большую ее часть. Это значит, что нужно их упредить.
— Вряд ли турки променяют союз с русскими на дружбу с нами, — усмехнулся Иосиф.
— Я не говорю о дружбе. Я говорю о захвате. В рамках возрождения Восточной Римской Империи. Ведь Священная Римская Империя Германской нации себе исчерпала и на текущий момент — существует лишь на бумаге. Разве нет?
— И как это понимать? — нахмурился Иосиф.
— Так и понимать. Чтобы противостоять этому новому Атилле, надвигающемуся с востока, нам нужно объединить усилия. Это можно сделать только в формате возрождения Западной и Восточной Римских империй. Я приму корону Запада, как некогда Карл Великий. Вы — корону Востока. Здесь. В Риме. Не сейчас, но место действительно символическое и отлично подходящее для этого.
— Отказавшись от короны Священной Римской Империи…
— А ее нет этой империи. Просто нет. Или, быть может, вы правите Пруссией или Баварией? Что протестанты, что католики, не находящиеся под вашим прямым правлением, вроде Чехии, называют вас император больше из уважения. Вы им ничего приказать то и не можете. Не так ли?
Иосиф поджал губы и прищурился, с трудом сдерживая вспышку эмоций. Но справился под насмешливым взглядом Людовика. Ведь тот был прав. Полностью. У него в державе такого не творилось. Он был королем в своем королевстве. Наконец, совладав со вспышкой, Иосиф произнес максимально спокойным тоном:
— В виду вероятного объединения корон Франции и Испании вы предлагаете мне неравнозначный обмен.
— Император Востока должен владеть городом Константина. И я, как император Запада выдвину все доступные силы для того, чтобы помочь его отбить. А также, если получится, старинные земли Рима в Малой Азии и Леванте.
— Оу… — опешил Иосиф.
— Я это говорю предельно серьезно. Взамен я хочу Италию, чтобы раздел был как в былые годы. Германию же мы поделим. На троих поделим. Русским кое-что потребуется скормить, чтобы они не вмешивались. Мне известно, что вы инициировали военный конфликт у них в степи. Это хорошо. Это их отвлечет. Я сейчас работаю с нашими китайскими друзьями в надежде спровоцировать войну еще и там. Ну и было бы неплохо вовлечь их с головой на северо-восток германских земель. А вынудить Данию напасть на Швецию, выходя из-под пунктов договора, вообще сказочно будет. Им ведь Балтийская торговля ой как нужна. Встанут враскорячку на несколько лет. Да, у них войска хорошие, если не сказать отличные, но их не так много, чтобы быть сильными везде и сразу. Плюс кое-какие трудности в Африке им можно организовать и в Персии. Я слышал там у вассального правителя Афганистана есть острое желание добиться независимости.
— Хм. Допустим. Но раздел будет не как в былые годы. Египет то под вашим контролем.
— Мы воспользуемся мамлюками в борьбе с союзниками русских, и когда они станут истекать кровью, вы легко заберете себе Египет, вышвырнув их оттуда. Я предлагаю честно поделить все так, как было в старину. С поправкой на германские земли. И оговорить договор военной взаимопомощи так, чтобы в случае войны с русскими, наши армии выступали бы заодно. Италию я не прошу отдать вперед. Мы заключим договор. Сначала берем вам город Константина и Балканы. Потом уже решаем вопрос с Италией и Баварией, которую я вам уступлю.
Иосиф вновь замолчал, отвернувшись к окну.
Он думал.
Предложение звучало крайне дико, но очень любопытно. Слишком интересно, чтобы быть правдой. Но и отмахиваться от него не хотелось. Ведь от перспектив голова начинала кружиться. Взятие Балкан и Константинополя открывало перед Габсбургами качественно иные перспективы. А уж занятие Малой Азии с Левантом и Египтом…
За кадром оставалась переписка Алексея с Людовиком и Кольбером. В которой тот исподволь пытался стравить Францию с Австрией через клинч в Италии. Именно царевич на свою голову и вложил Людовику мысль о Западной Римской Империи, как инструменте, позволяющем легитимно объединить короны Франции и Испании. А также обосновывающий права Людовика на Италию.
Но тот понял все по своему. Или, быть может, царевич недооценил его ум и сообразительность…
Алексей выстрелил и замер, прислушиваясь к своим ощущениям.
Револьвер.
Он держал в своих руках револьвер.
Такой кондовый, словно в матерых вестернах. Этакий Colt Walker по силуэту, компоновке и концептуально.
Предельно простой. Одинарного действия, то есть, требующий взводить курок каждый раз перед выстрелаом. Капсюльный… тут как раз и пригодились те самые колпачки, которые изначально царевич сделал. Заряжание было точно таким же, как и у ранних револьверов — с рычажным прессом, дабы «упаковывать» пулю аккурат в зарядную камору барабана. Ну и завершал эту красоту длинный нарезной ствол 45-ого калибра.
— Да… прям приятно… — с удовольствием произнес Алексей Петрович, который с превеликим счастьем сбежал на эти стрельбы с бесконечной череды светских встреч.
После чего охотно начал перезаряжать это оружие, не давая никому.
Как же он истосковался по чему-то вот такому…
Брал заранее приготовленные кулечки бумажных патронов. Вставлял их в каморы барабана. Запрессовывал рычагом. Проворачивал. Ставил новый. И так — пока все не заполнится. Потом из импровизированного тюбика вроде кожаного мешочка с железным «дудком» схожим с натруской, выдавливал немного топленого свиного сала в каждую камору. Чтобы искры не прорвались при выстреле и не подорвали соседние заряды. Ну и в самом конце ставил капсюли.
Закончил.
Перевел револьвер с предохранительного взвода на боевой. И… решить пошалить сделав серию выстрелов по-ковбойски — от бедра. Зажимая спусковой крючок и рукой быстро-быстро «шлепая» по курку, легким ударом отводя его в боевое положение.
Герасим оживился.
Да и все на площадке.
Интересно же вышло.
Потом он зарядил два револьвера и попытался изобразить стрельбу по-македонски — с двух рук. Благо, что рукоятка у этого образца, была довольно удобной, в отличие от оригинальных ранних Кольтов. И получалось вполне сподручно большим пальцев взводить курок после каждого выстрела.
Бам-бам-бам…
Зазвучали они. По очереди. Потому что руки работали не синхронно…
Наконец, прозвучали пустые щелчки, и царевич же с неохотой положил на стол револьверы, взявшись за карабин. Это был вариант того мушкета, заряжаемого с казны — с вариантом затвора Фергюсона, рама которого была изготовлена из бронзы. Только тут оружие имело 50-ый калибр и нормальный такой нарезной ствол…
Алексей немного подержал оружие в руках, покрутив и поигравшись. Словно бы примеряясь. Открыл крышку замка. Закинув на него «трубочку» капсюля, привязанного к бумажному патрону, захлопнул крышку пальцем и рывком оборвал нитку, державшую капсюль. Получилось не очень ловко, но вполне прилично. Потом, ухватившись за скобу, повернул ее вправо до упора. И запихнул бумажный патрон в открывшуюся зарядную камору. Вернул скобу обратно. До щелчка стопора. Стряхнул лишний порох, срезанный винтом вместе с «жопкой» патрона. Взвел курок. И, приложившись, выстрелил.
На все про все у него вышло секунд десять-двенадцать.
Хотя он в общем-то не спешил никуда и делал все не очень уверенно. С задержками и «лагами», будто припоминая что-куда. Но все равно. Пять-шесть выстрелов он бы мог на таком оружии выдавать. Герасим же, наловчившийся уже, бил десять раз. Иногда одиннадцать.
Еще раз зарядился.
Выстрелил.
Еще.
Положил на стол карабин.
Новый комплекс вооружения выглядел очень интересно. Хотя, конечно, его не отпускали мысли о переделочных мушкетах, да, заряжаемых с казны, но с гладкими стволами. Слишком уж ценной была возможность накидывать хорошо картечью и дробью. Слишком много наблюдалось ситуаций, требующих подобного обращения…
Все такое вкусное… все такое нужное… Алексей Петрович просто не мог определиться с тем, что же нужно начинать делать для перевооружения армии в качестве основного оружия. Гладкий ствол выглядел функциональней и критически проще, доступнее, а нарезной… тут и говорить нечего — вон какая красота…
Большой и длинный барк очень бодро шел, пользуясь попутным ветром. Не очень сильным, но на верхних ярусах вполне ощутимым. Отчего создавалось обманчивое впечатление: море волновалось не сильно, а поди ж ты, вон как шпарил…
Это был тот самый корабль, который Алексей строил, ориентируясь на клипперы второй половины XIX века.
Набор из пудлингового железа, ну, то есть, низкоуглеродистой стали. Фрагменты простейшего проката: полосы да уголки собирались в двутавровые балки на заклепках. Может быть и не самый прочный вариант, но превосходящий дерево на голову или даже на две. В особенно в плане живучести и долговечности.
Обшивка корпуса трехслойная из дубовых досок умеренной толщины, пропитанных слабеньким раствором «русской зелени[29]». Что кратно повышало стойкость к гниению, обрастанию и пожиранию ее водной живностью, очень ценящей на вкус древесину. Причем между слоями, уложенными внахлест, располагалась грубая ткань, пропитанная смолистым составом с этой ядовитой краской. Ну и подводная часть дополнительно покрывалась ею же. Одна радость — вся эта дрянь не испарялась и не поднималась в воздух с пылью. Отчего в целом для экипажа требовалось главное — не грызть обшивку. Даже по пьяни и на спор. А если и грызть, то не увлекаясь слишком сильно…
Внутри корпус отделывался и «застраивался» древесиной сильно смолистых пород. В первую очередь сосной. Из нее же делались и водонепроницаемые переборки с раздвижными дверями на металлических направляющих. Это решение позволяло загружать в корабль типовые, относительно небольшие контейнеры «фургонного стандарта» через единое окно. И дальше растаскивать их вдоль корабля. После чего задраивать эти раздвижные двери, обеспечивая водонепроницаемость переборок.
Сверху, над корпусом красовались четыре высокие составные мачты и далеко выпирающий бушприт. Парусное вооружение поначалу было аналогичное шхуне, только большой. Чтобы упростить обращение с ним. Однако полноценные испытания на Балтике привели к переходу на полноценное. Так что все мачты несли прямые паруса аж в четыре яруса. Дополняя их изрядным количеством разных косых, большинство из которых ставилось в растяжку между мачтами.
Это решение позволило куда гибче применять корабль. При подходящем ветре можно было поднять прямые паруса и выжимать хорошую скорость. А если с ветром имелись сложности, то прямые паруса убирались и начинались игры с косыми. Ну или применялись какие-то комбинации. Разумеется, без квалификации в таких делах никак. Поэтому во главе этого корабля был поставлен один из самых опытных голландских капитанов, проведших в море более тридцати лет. С опытом кругосветных плаваний. И четыре помощника к нему, из русских специалистов, уже имеющих опыт на галеонах. Чтобы подготовить смену. Да и верховую команду набрали тоже очень матерую. Опять же — преимущественно голландскую, дополнив ее русскими юнгами.
В будущем Алексей планировал оснастить корабль маленьким паровым двигателем для привода лебедок. Что критически бы облегчило работу с парусами. Да и вообще… простор для маневров по модернизации имелся. Сейчас же и так было замечательно…
И вот этот самый барк, который при своих трех тысячах тонн являлся уже, по сути, полноценным выжимателем ветра — винджаммером, шел по Южно-Китайскому морю. То есть там, где активность китайских, да и японских пиратов традиционно была очень высокой.
Хорошо шел.
Бодро.
Сквозь достаточно оживленный трафик самых различных джонок. Возможно даже пиратов. Но та отповедь, которую те получили при крайнем нападении[30] на русские галеоны, заставило их вести себя осторожнее. А тут — вон — хорошо просматривались пушечные порты по верхней палубе. Точно такие, как и на тех больших галеонах.
Страшно на такой лезть.
Да и догнать бы.
А скорость у него где-то в два-три раза превосходила джонки. Он бодро «накидывал» где-то узлов по двенадцать. Те же, в зависимости от размера и высоты мачт, по текущей погоде шли едва шесть.
Пушки, скорость и размер.
Они отпугивали.
Они напрягали.
Крайне манила добыча. Все понимали — на таком корабле точно должны перевозить что-то особенно ценное. Ведь не просто же так он идет такой весь из себя красивый? Но уж больно самоубийственной выглядела атака. Автономность же барка была такова, что он спокойно мог на переходе от Риги к Охотску один-два раза приставать к берегу. Причем необязательно. Да и то — за дровами для опреснителя.
Запасы еды у него были представлены консервами. Теми самыми — в банках из белой жести, которые Алексей Петрович «продавал» голландцам как очень нужный именно им товар. Ну и солонина, сухари и прочие подобные продукты хранились в больших железных бочках, луженных изнутри оловом и задраенных герметично. Отчего не портились. Всяко лучше сохранялись они намного лучше, чем по старинке. Вода же генерировалась опреснителем, работающим на дровах или угле. Вон — парил дымок почти постоянно. Понемногу.
Дорого, но подставлять такой корабль под угрозу захвата на стоянке не хотелось. Да и испытания… на этом корабле не испытывали, наверное, только морскую воду. Потому как он уже третий год изучался, «склоняясь на все лады». Парусное вооружение то не просто так переделали — на парусном вооружении шхуны от фрегатов оказалось не уйти в определенных ситуациях. А это означало совершенно не иллюзорную вероятность перехвата. Да и иных доводок и доделок хватало. Мелких, на первый взгляд, но важных. И это кругосветное путешествие, в которое он отправился, было финальным испытанием, окончания которого ожидали в Павлограде два его систершипа. Неоснащенные их корпуса. Чтобы по двадцать раз не вставать.
У Павлограда, кстати, несмотря на все сложности и нехватку персонала, шли работы по созданию судостроительного завода. В качестве градообразующего предприятия. И сразу хорошего. Чтобы обеспечить большую интенсивность работ. То есть, со стапелями, укрытыми в здоровенных таких ангарах. Климат то уж больно сложный, чтобы с открытыми стапелями развлекаться. Заодно учились эти самые грандиозные ангары строить. Да и сухие доки для ремонта ими же перекрывались.
Ну и, само собой, все делалось с большим запасом по перспективным габаритам. На вырост. Так, например, два главных стапеля сразу рассчитывались на длину возводимого судна до 60 саженей в новой СИ. Это 152 метра примерно. Под эти же размеры рассчитывались и оба больших сухих дока. Четыре же малых стапеля ориентировались на сорок саженей, то есть, 101 метр, как и три малых сухих дока.
Много?
По меркам начала XVIII века — космос!
Впрочем, Петр Алексеевич и сам в оригинальной истории тяготел к подобным вещам. Соорудив на Кронштадте здоровенный сухой док, совокупной длинной за полкилометра. Он, правда, рассчитывал там сразу ставить на ремонт по несколько кораблей. Но так и тут ничто не мешало на одном большом стапеле закладывать и строить два и более корабля поменьше. А потом спускать их по очереди…
Кроме стапелей и доков в Павлограде потихоньку возводились кирпичные корпуса сопутствующих производств. Ведь где-то требовалось собирать клепанные наборы, пропитывать древесину для обшивок и так далее. Да и жить работникам не в поле должны…
По старой терминологии весь этот завод с весьма дорогим и сложным производством располагался в посаде. За пределами крепостных стен. Опасно. Но учитывая тот факт, что все побережье Финского залива контролировалось Россией, а на острове Котлин строился порт-крепость Петроград — вполне нормальное решение. Там и цитадель мощная, и выносные форты, как на самом острове, так и на островах, включая искусственный, насыпанный прямо в оппозицию порту. Дабы гладкоствольной артиллерией надежно фарватер перекрывать. Обходные же пути потихоньку пересыпались искусственными отмелями, делая непроходимыми даже для легких кораблей. Что превращало округу Петрограда в этакое подобие укрепленного района. Так что ни Алексей, ни Петр не переживали — судостроительный завод выглядел в безопасности. Даже так, считай открыто всем ветрам…
Для царя этот завод, равно как и Петроград с Павлоградом, стали личной игрушкой. И он в них вкладывал не только все необходимые ресурсы, но и душу. Ездил туда. Лично утверждал проекты домов, сараев, иногда даже будок для собак, если те на виду стояли. И вообще — жил этим проектом, охотно соглашаясь на масштабные и смелые идеи сына в их отношении. Заодно уделяя некоторое внимание Орешку, Ладоге и Новгороду, ну и речному пути из Волги в Ильмень. Из-за чего там тоже все цвело и пахло…
Это был личный парадиз царя…
Здоровенный же четырехмачтовый барк плыл по Южно-Китайскому морю. Раздражая своим видом местных пиратов. Да и не только их. Такая быстроходная громадина привлекала немало внимание всей округе. Не каждый день такие корабли можно было увидеть…
Алексей вошел к Лейбницу в мастерскую. Скорее даже не то заскочил, не проскользнул.
Прикрыл за собой дверь.
Прислушался.
Было тихо.
— Что-то случилось? — поинтересовался Готлиб, который до того о чем-то беседовал с Ньютоном. Они оба смотрели на царевича крайне удивленно.
— Я их уже видеть не могу, — устало ответил царевич. — Мне кажется эти гости сделали своей целью свести меня с ума.
Оба ученых понимающе улыбнулись.
— А лейб-кирасиры тебя не потеряют?
— Начальник моей охраны знает, где я. Для всех я удалился немного отдохнуть, чтобы унять мигрень.
— И что же? Разве этого недостаточно?
— В прошлый раз они маме с три короба наплели, и она прибежала ко мне с делегацией гостей да медиков, которые меня до самого вечера сводили с ума. Так что нужно спрятаться. Пускай ищут. А тут хоть явно полезное дело, вместо светской пустопорожней болтовни. Лучшего лекарства для моей мигрени и не найти.
Эти слова явно польстили обоим ученым.
Разговорились.
И они провели царевича к маленькой кинематической модели станочка. Сырой, как они говорили, которую надо еще дорабатывать и доводить. Не для хвастовства, а скорее для ознакомления и темы для обсуждения.
— Вот, — указал на нее Ньютон.
— Что сие?
— Наше совместное изобретение — станок для быстрой нарезки стволов. Демидов нам все уши прожужжал, прося помочь.
Алексей подошел к механизму.
Посмотрел.
Задумался.
Многие воспоминания с былых времен уже из памяти у него смазались. Из-за чего он далеко не все схватывал на лету. Тем более, местное исполнение, нередко откровенно «колхозное», хоть и вполне работало, но визуально отличалось от виденных им промышленных решений как слон от моськи.
— Что сие? — наконец спросил он.
— Никита нам рассказывал о том, что стволы изготавливаются из самого мягкого железа. Именно его он вытягивает в трубы на прокатных станках и прессах. — произнес Лейбниц.
— Это так, — кивнул царевич. — При этом идет еще регулярный отжиг, чтобы снять напряжения и снизить образование трещин да разрывов.
— Такое железо очень хорошо куется, — продолжил за Готлиба Ньютон. — Оно ведь мягкое и податливое.
— И мы подумали, что нарезы можно не нарезать, а проковывать по оправке, — улыбнулся Лейбниц. — Как бороздки. Ведь если приложить к мягкому железу зубило и ударить по нему молотком, остается отчетливый след. Почему не сделать также, только поместив зубило внутрь ствола?
— Только ковать нужно со всех сторон, поэтому вручную сие несподручно, — заметил Исаак.
— Ротационная ковка… — медленно прошептал Алексей, рассматривая совсем другим взглядом станочек. Разумеется, не имевший ни малейшего отношения к тому, что он видел раньше. Хотя, конечно, на заводах он не в технологии вникал, а шпионов и проказников ловил. Но кое чего нагляделся.
— Можно и так ее назвать, да, — согласился Готлиб. — Заготовку ведь действительно нужно ротировать, в процессе поковки…
Дальше они перешли к разбору конструкции. Не той, которую они построили для опытов и проверки кинематики, а рабочего образца, оный только предстоит соорудить. Как они его видели?
Массивная монолитная чугунная станина в основе. С подачи царевича серьезных промышленных станков без нее и не делали. Просто потому, что она позволяла очень сильно снизить вибрации и повысить точность обработки.
Сверху же у нее стояло что-то отдаленно напоминающее токарно-винторезный станок. По силуэту. Приблизительно. Странный. Во всяком случае про него Алексей поначалу и подумал, когда рассматривал кинематическую модель. Только не мог понять куда крепится резец.
В центре — стойка. На ней диск с отверстием для прохода заготовки и пазами под молоточки. Сверху на диск надевается кожух, стоящий на роликовых подшипниках. Он и вращался, имея массивные винты, позволяющие регулировать глубину поковки. Кожух начинал вращение. Винт набегал на молоточек, вытесняя его к центру. Шел дальше. Молоточек возвращался на место с помощью жесткой плоской пружины. Ничего хитрого в общем. Только регулировать надо вручную и головки, как молоточков, так и винтов придется делать сменными из-за быстрого износа.
Вокруг этой стойки все остальное и строилось. Слева и справа от нее проходили массивные направляющие — этакие рельсы, по которым синхронно двигались две бобины, на которых крепилась заготовка ствола. Если быть точным, то не заготовка, а оправка с надетой заготовкой. Продольная подача и угол поворот заготовки регулировался сменными шестеренками, позволяя подстраивать под конкретную задачу. Имелся даже делитель, позволяющий пропускать продольную подачу некоторое количество поворотов, чтобы основательнее проковать участок.
Поставил заготовку.
Подал крутящий момент.
И все заработало. Ходовые винты и шестеренки закрутились, а молоточки синхронно зашевелились, имитируя ковку…
— Интересно… очень интересно… — произнес царевич, наигравшись в эту кинематическую модель до такой степени, что устал крутить приводное колесо.
— Но, увы, над станком нужно еще работать.
— Да? И в чем же проблемы?
— Мы пока не знаем, как сделать оправку, чтобы делать нарезы. Там ведь много тонких деталей. Из-за чего делать ее из чугуна не рационально — слишком хрупкий. А из стали… Никита сказал, что будет быстро деформироваться.
Алексей едва заметно усмехнулся.
Да, в эти годы штуцера нарезали весьма занятно. Много таких мелких зубчиков разной формы. Иной раз десятки подобных словно бы «процарапанных» канавок. И подобные нарезы действительно ротационной ковкой было изготовить очень сложно. Считай не оправка, а гребенка требовалась с очень высокой прочностью каждого ребра.
Но он то знал решение.
Простое как мычание. Это овальные нарезы. Причем их делать много и не требовалось. От четырех до шести — за глаза. Да даже два, как в тех же «ланкастерах». И, что занятно, оправка получиться очень простая, крепкая. Гребней то нет. А так-то можно и с полигональным нарезами поэкспериментировать. Почему нет? Получится или нет — не ясно. Но попробовать то можно? Все лучше, чем ювелирами их нарезать. Качество, конечно, упадет, но и того, что останется, хватит за глаза для всех потребных задач…
На первый взгляд по мнению Алексея Лейбниц и Ньютоном сотворили чудо. Натуральное чудо. Потому что в сочетании с прокатом заготовок стволов это позволяло начать производить нарезные стволы дешево, быстро и много. Очень много! Невероятно много! Ведь один ствол штуцера в среднем нарезали два-три дня в эти годы. А тут их можно будет печь как горячие пирожки. Да, с другой системой нарезов, ну так и что? Смысл то за эти «гребенки» держаться?
Одна беда — это все вопрос картечных выстрелов не решало. И, судя по всему, требовалось выдумывать что-то в духе эрзац-контейнеров для нарезных стволов. Плохое решение. Но и совсем без подобных выстрелов оставлять бойцов было не разумно. Слишком много ситуаций, где они требовались. Подведенная статистика выглядела неумолимой — в среднем каждый четвертый-пятый выстрел из новых мушкетов в армии был произведен картечью или дробью. Что в европейских войнах, что, тем более, в каких-то экспедициях…
Галеон медленно останавливался.
Паруса почти все убраны. Оставался последний на фок-мачте, но и его сворачивали.
Минута.
Подобрали и увязали.
Еще несколько минут и, когда галеон почти что встал, прекратив двигаться по инерции, с него отдали якоря.
Рядом также поступали другие корабли.
Сюда, в бухту у города Чарльстон, переименованного русскими в Карлоград, прибыла эскадра из семи галеонов. Довольно крупных, но не новеньких «здоровяков». Да и обветшалые они уже. Их как раз сняли с торговых линии, заменяя новыми — теми, в две тысячи тонны. И направили сюда — на линию от Риги до Карлограда. Где они свой век и доживали.
Пока они «припарковались» к ним, от берега, уже шли «плавсредства» встречающих. Причала нормального тут пока еще не построили, поэтому разгружались примитивным образом. Выгружая грузы с помощью кран-балок на лодки да плоты.
Это был очередной рейс, который вез сюда переселенцев из числа казаков. Само собой — добровольно. Сюда ехать никого не неволили. В рамках нового закона о казачестве оно получалось вполне осязаемые и четко очерченные привилегии. Достаточные для того, чтобы за них бороться и держаться. Взамен требовалось, чтобы казаки селились по беспокойным границам. Переселяясь, если граница становилась тихой или отодвигаясь.
Само собой — с поддержкой казны.
Крепкой.
Разумеется, привилегии выдавались не только за места поселений, но и за несения так называемой сторожевой службы. То есть, охраны границ от набегов и помощи местным властям в подавления беспорядков да борьбе со всякого рода разбойным элементов. Ну и в случае войны подсоблять они были обязаны, но не вообще, а в регионе поселения. За его предел воевать казаки могли ехать только добровольно.
Вооружение и снаряжение они получали из казны, вместе с окладом, ежели числились по действительной службе — в реестре. Ну и всякие выплаты вроде боевых. В довесок им не возбранялось держать хозяйство или заниматься каким-то ремеслом али промыслом, не уплачивая с него никаких налогов и сборов. Но только лично. И за исключением всякого рода финансовой да посреднической деятельности. Хочешь рыбачить без налогов? Рыбачь. Хочешь кузнечным делом промышлять? Пожалуйста. Пекарню поставить изъявил желание? Ставь. А вот зерно у селян на перепродажу уже так скупать не можешь, тут лицензию покупать надобно купеческую.
Выходили из них этакие новые поместные, только примененные более уместно. В очень близком к ним положении находились и стрельцы — то есть, отставные солдаты на льготном поселении. Отличие было только в том, что стрельцы — ветераны. И их особенно не дергали, дозволяя спокойно жить в городах. Да и заселяться они могли не только по границам.
Так вот… новый закон вступил в силу. И все казаки, живущие вдали от границ или на спокойном, по мнению правительства, рубеже, были поставлены перед выбором: или переходить в крестьяне да мещане, или переезжать. Для тех, кто был замаран в каких-то восстаниях и прочих нехороших делах, предлагались наиболее неудобные варианты. Остальным — получше. Вплоть до самых вкусных самым молодцам. Ну или накидывали за выбор плохих, сложных мест всякими приятными бонусами. Теми же деньгами.
Не все выбирали Каролинщину, как ее казаки прозвали.
Совсем не все.
Даже в Восточную Сибирь ехало куда больше людей. Но все равно вместе с этой партией сюда, в Карлоград, прибыло три тысячи сто семнадцать людей где-то лет за пять.
Бежать и сеять гречку вновь прибывшие не спешили. Новая администрация нуждалась в «группе поддержки» и становились на оклад. Так что это непродолжительное время в здешних краях развернули уже три конных реестровых полка в пять сотен каждый. Со стандартным вооружением из пики, легкого палаша, карабина и двух пистолетов, выдаваемых, вместе с конем, сбруей и мундиром из казны.
Местным это ОЧЕНЬ не нравилось.
Но…
Но…
Но…
Среди русских переселенцев хватало опытных в малой войне и набегах. Через что администрации удавалось удерживать ситуацию под контролем. Даже несмотря на то, что местные, имевшие сильные связи с Англией, проказничали как могли. Особенно старались так называемые лорды-основатели, власть и положение которых после продажи колонии России практически сошло к нулю. Иной раз приходилось идти даже на радикальные меры.
Так, к концу 1710 году в колонии не осталось ни одной иной церкви, кроме православных. Клерики-протестанты решили поиграть в борцов за правое дело и мутить народ своими проповедями. Пытаясь спровоцировать бунт.
Администрация на это отреагировала мгновенно.
С одной стороны, как в Бремен-Ферден, отменили налоги на пять лет для переходящих в православие. Что в сжатые сроки перевело в него население. Ну, почти. А с другой — проказников из числа клериков-протестантов экстрадировали. На тот свет. Просто вывесив награды за их скальпы. Так что, кого не прибили свои же, пали жертвой окрестных индейцев.
Быстро. Жестко. Но доходчиво. Отчего несколько иезуитов и пара десяток других представителей католического духовенства решили не искушать судьбу. И быстро-быстро испарились в неизвестном направлении.
Кое-какие общины, правда, пытались наводить свои порядки и что-то там доказывать администрации. Особенно среди радикальных протестантов. Но недолго. Потому как к ним прибывали казаки и договаривались… по свойски…
Учитывая тот факт, что вся численность колонистов в Каролине к началу переселения казаков едва перевалила за двадцать тысяч, наведения порядка не стало великой сложностью. Для этих целей три реестровых полка в полторы тысячи всадников выглядело даже перебором. Но в Москве бы и шесть полков развернули, прекрасно осознавая потенциальные проблемы с индейцами. Ведь их почти наверняка попытаются натравить на русских, дабы сковырнуть их отсюда. Из-за чего, видя низкую активность казаков по переселению в эти края, Алексей даже задумывался о заказачивании черкесов. Благо, что связей с дальними родственниками по материнской линии у него там уже хватало. Сам нащупал и поддерживал. Этот бедный регион держался только с набегов и требовалось куда-то канализировать столь непростые привычки…
— Джунгары… — медленно произнес Петр, покачав головой. — Не нравится мне все это.
— А на мой взгляд все неплохо, — возразил Алексей. — Они прислали посольство, предложив мир и союз. После разгрома большого нашествия Тауке хана нам нужен кто-то кто наведет там порядок. Или ты хочешь нам самим гонять разрозненные кучи этих красавцев по степи?
— Я хочу⁈ — с каким-то надрывом переспросил отец.
— Вот. И я не хочу. Так почему бы не джунгары? Они это умеют делать. К тому же для нас это дополнительный рынок сбыта. Я думаю, что им вполне можно продать порядка пятидесяти тысяч мушкетов, двадцати-тридцати тысяч пудов пороха прочего в изрядном количестве. Той же ткани на мундиры. Это для начала.
— А потом? — хмуро спросил царь.
— Они займутся державой Цин. Насколько я знаю у них планы большого, масштабного вторжения на юг. К Тибету. Если все пойдет так, как идет, то это позволит среди них реализовать еще тысяч сто мушкетов. Может быть что и по пушкам сговорим. Тут надо посмотреть.
— А нашей торговле в Кяхте это не повредит?
— Земли, на которые претендуют джунгары, в общем-то бедные и малонаселенные. А в Кяхту китайцы возят товары едва ли не с побережья. Верст за пятьсот[32] и далее.
— Цинцы же узнают, что мы продали джунгарам оружие.
— Так мы предложим купить и им. — пожал плечами царевич. — Нам то что? Все равно грядет перевооружение и эти мушкеты в общем-то устаревшая модель. На мой взгляд китайцы могут вполне благоприятно к этому предложению отнестись. А вот они в состоянии переваривать и двести тысяч мушкетов, и пятьсот тысяч. Плюс пистолеты, карабины и прочее. Армия у них огромная и разбросана по очень большой территории, да и денег хватает.
— Разве это не предательство джунгар?
— Это торговля, отец. Мы с ними воюем? Нет. Продаем им то, что им нужно? Да. То, что мы это продаем кому-то еще… так мы что, сговаривались так не поступать?
— Я бы не был таким оптимистичным, — вяло произнес Василий Голицын.
— Отчего же?
— Джунгары себе на уме и весьма агрессивны ко всем, кто не держится их верований. То есть, мы для них такие же враги, что и люди улуса, и цинцы. Так что рассчитывать на их верность своим словам я бы не стал. Особенно после того, как мы начнем продавать оружие Цин.
— Их верность, Василий Васильевич, — улыбнулся Алексей, — как раз и будет обеспечиваться нашими поставками оружия цинцам. В отличие от улуса, который откровенно сходил с ума, занимаясь самоуничтожением, джунгары перед лицом сильного врага будут искать надежные тылы. И устраивать себе войну на два-три фронта не станут. И чем тяжелее им будет воевать, тем сильнее дружба.
— Нам припомнят эту торговлю. Не джунгары, так Цин.
— Да, пожалуйста. — фыркнул Алексей. — Цин — новая династия Китая. Прошло едва ли тридцать лет с того время, как они окончательно подавили сопротивления сторонников предыдущей династии Мин.
— И к чему ты клонишь?
— Они сумели победить в очень тяжелой гражданской войне, которая длилась более четверти века. И только благодаря тому, что сумели перебить всех законных наследников. Ибо Китай очень неохотно принимал власть этих маньчжура. Насколько я понимаю, у них и сейчас положение очень шаткое.
— У тебя ошибочные сведения, — возразил Василий Голицын. — Их государь ныне силен как никогда.
— И поэтому вынужден постоянно вкладывать огромные деньги и силы в, по сути, покупку лояльности собственно китайской аристократии? — лукаво улыбнулся Алексей. — Как я смог узнать, через тех, кто возит нам товары в Кяхту, ситуация у них там очень непростая. Маньчжуры ведут себя как завоеватели, каковыми они и являются. Словно поляки у нас во времена Смуты. Это вызывает сильное раздражение у местных, но любое восстание лишено смысла, ибо нет легитимного лидера. Им не за кем идти. Иначе бы Гражданская война продолжалась бы… и продолжалась… Так что, Василий Васильевич, я не стал бы так превозносить их величие. Оно во многом кажущееся. Оттого и стремятся к всецелой изоляции.
— Может быть… может быть… — чуть подумав ответил тот. — Но ни джунгары, ни цинцы совершенно точно не обрадуются тому, что мы продаем оружие их противникам.
— Слушай, мы же не заставляем их покупать. Не нравится, пускай не берут.
— Но союз…
— Так не нужно влезать в союзы, которые будут нам вредить. К тому же, если продавать оружие только одной стороне в этом конфликте, то она слишком быстро выиграет. Это не в наших интересах.
— Джунгары — ладно, — произнес царь. — Степняки. Я понимаю твое отношение к этим всем степным народам после попытки похищения. Да и сам, признаться, настороженно их воспринимаю.
— Джунгары слишком агрессивны, — вставил Василий Голицын. — Их так воспринимают все вокруг.
— Да-да, — покивал Петр Алексеевич. — Но чем тебе цинцы то насолили? Ты ведь явно ведешь к тому, чтобы создать им большие проблемы.
— Пиратские нападения на наши корабли.
— Разве пиратов контролирует их правитель? — удивился Василий Голицын.
— А кто? Или ты думаешь, что все эти пиратские флоты смогли бы базироваться в Китае без санкций из Запретного города? Это, считай, их не официальный флот, который позволяет делать то, что нельзя официальному.
— И зачем они на нас напали? — хмуро спросил царь.
— В Китае есть одна особенность — клановость. Эти кланы — считай аристократические дома с родственниками — контролируют провинции. Каждый — свою. Иногда распространяя свое влияние на другие, иногда деля провинцию с другими кланами. В Кяхте мы торгуем с одними кланами. Торговлю морем контролируют другие кланы. И с ними нам пока не удалось договориться. Как несложно догадаться — нападения пиратов это их рук дело.
— А их государь куда смотрит? — еще сильнее нахмурился Петр Алексеевич.
— Он смотрит на красных карпов в пруду, — оскалился царевич. — Как я уже говорил, его положение очень непрочно, несмотря на показное благополучие. Потому что он вынужден вести до крайности осторожную политику. С одной стороны, пытаться удержать в хоть какой-то узде маньчжуров, на военной силе которых зиждется его власть. С другой стороны, постараться не спровоцировать масштабные бунты кланов. Он там как эквилибрист на канате. Любой неосторожный шаг — и новая Смута.
— А почему эти кланы так Цин не любят?
— А за что им их любить? При поздних Мин они были едва ли не независимыми правителями, которые лишь номинально признавали власть Запретного города и платили ему символическую дань в виде небольшой доли налогов. Цин же стремятся к централизации и единству. Как видите — никакого сходства интересов.
— И ты, поддержав джунгар, хочешь им насолить? — подвел итог отец.
— А ты хочешь им простить пиратские нападения? — повел бровью царевич. — Они нам напакостили? Мы напакостим в ответ. А потом заработаем на этом. Ведь военные успехи джунгар пошатнут власть цинцев. И им придется предпринимать лихорадочные попытки укрепить свое положение.
— Ты же сам говоришь, что их государь не контролирует эти кланы, — произнес Голицын.
— В этом вопросе контролирует. Ведь нападение на иностранные корабли может означать войну. И если голландцы там или португальцы далеко и реально ничего сделать не смогут, то мы рядом. Относительно. Во всяком случае у нас общая сухопутная граница. Я могу понять одно нападение. Всякое случается. Но два, да еще такие массовые и хорошо организованные, это совершенно точно действо, совершенно с согласия Запретного города. А может быть даже и по его приказу.
— Ну… хм… А джунгары?
— Это небольшой кочевой народ. Если они захватят Тибет, к чему явно стремятся, то впишутся в тяжелую, затяжную войну с Китаем. Как бы они хорошо не воевали, у них просто нет для этого людей. Пять… десть… пятнадцать лет. Я не могу даже предположить сколько они протянут с нашей помощью. Даже обменивая одного своего на трех-пятерых китайцев. В какой-то момент у них просто кончатся люди, и они сломаются, после чего вся их держава осыплется словно карточный домик.
— Не слишком ли жестоко?
— А они и без нас по такому пути идут. Так почему бы нам получить кое-какие выгоды от их дел? И мы никак ни на что повлиять не сможем. Они сейчас верят в себя и свою звезду. Но, как гласит мудрая пословица: «Бери ношу по себе, чтобы не падать при ходьбе». Разве не так?..
Алексей стоял в Успенском соборе.
Серьезный как никогда.
Шла служба.
Красивая. Торжественная. С большим стечением самых разных гостей. Даже кое-кто из экзотических владений России присутствовал. Для колорита.
Царевич держался ровно, спокойно и торжественно, всецело сосредоточившись на действии. Чтобы не напортачить. Дело то государственное. И любую нелепицу, ежели она произойдет, потом ему до самой старости припоминать будут.
— Имеешь ли ты искреннее и непринужденное желание и твердое намерение быть мужем этой Серафимы Соломоновны, которую видишь здесь перед собою?
— Имею, отче.
— Не обещался ли ты другой невесте?
— Не обещался, отче.
И священник переключился на невесту. Ту самую Серафиму Соломоновну. Так то ее звали Шахрабано Бегум Сафави. Но в православии так все оставить было нельзя, поэтому в крещении ей и имя сменили. Вот и назвали Серафимой. Почему? А Алексею так понравилось. Это была единственная вещь, на которую он мог повлиять во время подготовки невесты к венчанию.
Вначале он хотел подобрать ей имя созвучное с тем, что было в исламе. Но ничего не получалось. В голову шли варианты либо в духе Шурочка, либо Шахеризада Ивановна. А шутки тут были не уместны. Даже «очень тонкие», то есть, понятные лишь ему. Проболтать то мог? Мог. И потом проблем не оберешься. Так что он перешел к попыткам перевода имени по смыслу. Но опять-таки ничего не вышло доброго и пригожего. Шахрабано переводилось как «сладкая девушка» от персидского слова «шакар». В святцах имелся аналог, но иметь жену с именем Гликерия Алексей совершенно не хотел. Как ее ласково называть то? Глюка? Глюкозочка моя холестериновая? В общем — не нравился ему этот вариант и все похожие.
Посидел.
Подумал.
Полистал святцы тех дней, в которые крестить ее планировали. Выписал вариант женских имен, что там были. Не очень многочисленные. И после недолгих метаний остановил свой выбор на Серафиме.
Странный, конечно, выбор.
Но и невеста необычная. Отчего Алексей настоял именно на этом имени, равно как и на том, чтобы за ней оставили отчество родителя. В конце концов Сулейман, в отличие от Шахрабано, вполне соответствовал православной традиции, присутствуя там в более древней форме — Соломон. Вот и получилась Серафима Соломоновна, которую на третий день Зимнего мясоеда[33] царевич повел под венец. А гости смотрели на это и не верили своим глазам. Скажи им еще лет пять назад о чем-то подобном — засмеяли бы…
Наконец, дошло время до поцелуя.
Царевич откинул фату и посмотрел на свою невесту.
Спокойная. На лице едва заметная полуулыбка. А в глазах озорные чертики, говорящие очень многое о предстоящей ночи.
Алексей усмехнулся.
Его уже просветили о том, какие они — женщины, выросшие в гареме, и что его примерно ожидает. И сии слова разжигали неподдельное любопытство. Ибо, даже не имея практического опыта, кругозор и общая просвещенность в делах интимных у таких особ отличалась чрезвычайным масштабом. Ведь волей-неволей им приходилось вариться в ОЧЕНЬ специфической среде…
Вечерело.
Ежи ступил на крыльцо и поежился.
— Да, мороз кусачий… — согласился, вышедший за иезуитом его друг.
— Никак не могу отделаться от чувства, что за мной следят.
— Бесы искушают?
— А пес их знает? — пожал Ежи плечами. — Дурное такое чувство. Вроде как кто в спину глядит. Обернусь — а нет никого. Или обыватели по улице идут, и никто меня взглядом не буравит.
— Может у меня заночуешь? А с утречка в путь?
— Ехать надо. Сам знаешь.
— Знаю… — покивал друг. — А давно у тебя такое ощущение?
— Что следят?
— Оно самое.
— Да как приехал.
— Ты бы осторожнее был.
Ежи скосился на него с немым вопросом.
— За минувший месяц много наших преставилось. Да странно все, чудно. Например, мыслимо ли? Птица в печную трубу попала. Вот уж напасть! Отчего ее перекрыло, словно задвижкой. Ну и угорел Гжегож. Да ты его знаешь. Худощавый такой. Чернявый. В послушниках уже десятый год как ходил.
— Тшмельщикевич?
— Он самый. Седмицу как схоронили.
— Боже! Не знал. Царствие ему небесное!
— Он вот угорел. Хорошо хоть настоятеля в ту ночь не было. Отлучился. А то бы и он преставился. А так — странно все. Наши что-то мрут как мухи. Все по разному. Уже полторы дюжины отошло. И всего за месяц. Может и правда — ощущение твое верно?
— Про бесов, что следят за мной?
— А почему бы и не они?
— Думаешь? Хм. И что же? Никто этих бесов не примечал?
— Да кто их приметит-то? — улыбнулся печально собеседник. — На то они бесы…
— И что — прямо всегда вот такие случайности? Всяко без людей происходило?
— Отчего же? Францишека из Кракова разбойник на ножи взяли. Прознали псы, что он деньги вез. Мы мыслим — сам разболтал где.
— Кабатчиков поспрашивали?
— И даже с пристрастием. Да только не знают они ничего.
Ежи постоял. Подумал. Кутаясь в шубу. И, где-то через пару минут молчания произнес:
— Хорошо. Твоя правда. Переночую у тебя, а может и задержусь на пару дней, если ты не против.
— Так от чего мне быть против? Я же тебе завсегда рад видеть!
— Ну вот и славно! Пойду, пройдусь. Подумать надо.
— Над этой чертовщиной?
— Над ней. Странная она… ой странная. Отчего же черти только тут на нашего брата навалились?
— Колдун может какой проказничает? Или ведьма?
— Есть у меня подозрения на одного колдуна… молодой говорят, да ранний… Ты иди, я по саду прогуляюсь. Подумаю.
— Ну как знаешь. Только не задерживайся. Мороз то какой!..
Час прошел.
Второй.
Друг вышел на крыльцо, позвать Ежи в дом. Но тот сидел на скамейке в дальнем углу сада и не откликался.
Получше укутался в шубу, друг его вышел на тропинку и прогулялся по саду. Благо, что было недалеко.
Подошел.
Тронул Ежи за плечо.
А тот и взял, да и упал. В бок. А потом и на землю в своей скрюченной позе. Уже совершенно замерзший.
— Матка Божка! — перекрестился побледневший как полотно иезуит.
А потом и вообще — чуть сам рядом не опал от испуга.
Потому как рядом, на снегу, что на пару пальцев покрывал траву, отчетливо проступали отпечатки копыт. Крупных, но явно козлиных. Они словно бы выходили с тропинки и потом на нее заходили. И исчезали. Хотя тут было натоптано и толком не разобрать…
— Андрюх, копыта нужно новые сделать.
— А с этими что? Надеюсь, ты их там не потерял и не забыл?
— Да нет. Треснули.
— Что⁈ Опять⁈
— Не опять, а снова!
— Вот черт! Дернул с тобой в пару идти. Поститься тебе надо. Поститься. В прошлый раз чуть крышу не проломил.
— Ой, да брось. Проломил бы и проломил. Придумали бы что-то. Чего такого?
— Руслан, мы все-таки лейб-егеря, а не кирасиры. Вламываться не наш метод… — произнес Андрей и замер, оборвавшись на полуслове. — Черт!
— Что?
— Платок забыл, ядом пропитанный…
Утром Алексей проснулся поздно.
Он обычно просыпался ни свет, ни заря, а тут — вот — по зиме открыл глаза, а за окном светло. Считай день, если не полдень. Тут так сразу и не разберешь. Давненько такого не было.
Рядом тихо спала супруга.
Сделав то, что должно без лишних промедлений они долго не засыпали и болтали. Просто болтали. Знакомились. Лежа голышом под теплым одним большим одеялом. Так-то им поговорить не давали раньше. А хотелось. Обоим. И вот — наверстывали. От чего и заснули очень поздно. Поначалу Алексею казалось, что Серафима устроит ему какую-то феерию ночью, но она все прошло спокойно и обычно. Нет, конечно, молодая супруга явно знала, что делать и старалась, но… толи тот взгляд намекал на что-то другое, толи она не рассчитала своих сил в первый раз…
Царевич осторожно вылез из-под одеяла, стараясь не разбудить молодую жену. Наспех оделся. Чтобы не появляться перед людьми в неподобающем виде. И вышел в приемную, также тихо.
— Кофе мне сделай, — отдал он распоряжение секретарю. — Крепкий.
— Что-то добавить?
— Нет. Просто горький, крепкий кофе. И ты не заноси. Сам заберу.
— Слушаюсь.
— Новости какие-то важные приходили за ночь?
Секретарь молча протянул вскрытое письмо с визой Миледи. Царевич принял его. Кивнул. И вернулся в свои покои.
Скинул лишнюю одежду.
Сходил в санузел, приводя себя в порядок.
Вернулся.
Принял кофе.
И с обстоятельным видом, отхлебнув немного этого ароматного напитка, развернул письмо. Прочитал. С трудом сдержал смачную матерную реакцию. И откинулся на спинку кресла.
На следующий день после Рождества в Риме была произведена совместная коронация Людовика Бурбона и Иосифа Габсбурга как императоров Запада и Востока. На каких условиях они договорились и что там вообще получилось — не ясно. Никаких территориальных или каких-то еще последствий это не принесло. Пока. Просто им возложили на голову золотые венцы лавровые и провозгласили их новые титулы.
В самом конце письма же шла пометка рукой Миледи:
С вами был Цокольный этаж(через VPN), на котором есть книги. Ищущий да обрящет!
Наградите автора лайком и донатом: