© Оформление и издание. ИП Богданов И.В. (издательство «ЛюМо»), 2019

© Текст. Марк Арен, Анна Дэвика, 2019

Написанные спустя несколько дней после кончины Пушкина, письма Вяземского занимают особое место в сердцах и умах большинства пушкинистов, ибо он единственный из близких поэту людей, кто взялся рассказать, что было до, во время и после дуэли. Современники шептались об их «мистичности», о некой тайне, которую Вяземский знал, но скрывал, и поэтому догадаться о ней можно только по отдельным намекам.

В журнале «Нева» на эту тему была опубликована повесть писателя Ласкина под интригующим названием «Тайна красного человека». Позже в сокращенном виде этот сенсационный материал перепечатал журнал «В мире книг».

В своем неповторимом детективном жанре автор попытался «расшифровать скрытую в течение веков тайну» дуэли, что вызвало небывалый интерес к письмам Вяземского у широкой публики, включая меня. Погрузившись в них с головою, я вынес для себя три вопроса, которые по сей день мучают всех уважающих себя пушкинистов.

Итак:

1. Почему, узнав от д’Аршиака, что упавший от ответного выстрела Дантес всего лишь ранен, Пушкин произнес загадочную фразу: «Странно, я думал, что мне доставит удовольствие его убить, но я чувствую теперь, что нет…»?

2. Что за бумагу из ящика стола, превозмогая боль, велел подать и сжечь перед своими глазами Пушкин?

3. И какую тайну, поведанную ему перед смертью Пушкиным, унес с собой в могилу Вяземский?

Версий, которые пытались объяснить эти загадки, было много, но основных две или три. Так, странную фразу Пушкина о том, что убийство Дантеса более не доставит ему удовольствия, пытались увязать со строчками из письма Жуковского к отцу поэта: «Однажды <…> когда Данзас упомянул о Геккерне, он <Пушкин> сказал: “Не мстить за меня! Я все простил”»[1].

Но эти слова были произнесены много позже, дома, после того, как Арендт, лейб-медик Николая I, принес умирающему поэту записку царя: «Если Бог не велит нам более увидеться, прими мое прощенье, а с ним и мой совет: кончить жизнь христиански. О жене и детях не беспокойся, Я их беру на свое попечение»[2].

Кстати сказать, государь сдержал свое обещание. Он уплатил весь долг Александра Сергеевича, доходивший до 70 тысяч рублей, назначил Наталье Николаевне пенсию в 5 тысяч и каждому из четырех детей по 1,5 тысячи; оба сына были зачислены в Пажеский корпус – самое престижное заведение Петербурга, там они получали еще по 10 тысяч ежегодно. Также по приказу императора в их пользу было выпущено полное собрание сочинений их гениального отца.

Теперь что касается бумаги, которую сжег перед глазами умирающего поэта домашний врач Пушкиных Спасский. Некоторые исследователи склонны считать, что это было обращение к государю, составленное накануне дуэли, с просьбой простить и позаботиться о его семье. Возможно, что так. Хотя не исключено, что сожженная бумага была об ином и стала бесполезной вовсе не от того, что государь тактично опередил его просьбу насчет семьи.

И наконец, предсмертную тайну, которую раскрыл Вяземскому поэт, связывают со сплетнями о том, что у Пушкина, мол, были романтические отношения с сестрою жены, которая, в свою очередь, имела такие же отношения с Николаем I. Но даже если эти сплетни и имели какие-то основания, Пушкин был далеко не из тех людей, кто признался бы в измене даже на смертном одре. А уж тем более Вяземскому, исповедоваться которому, зная его болтливый характер, мог только последний дурак.

В отличие от маститых пушкинистов, авторов вышеуказанных гипотез, я попытался представить три эти загадки следствием чего-то Необычного, происшедшего на дуэли, что вынудило поэта взглянуть иначе на множество вещей. Следствием Нечто, случившегося в тот самый миг, пока коварная пуля Дантеса направлялась к Пушкину. Ведь за мгновенье до выстрела он желал уничтожить противника… И вдруг это желание куда-то ушло.

Как-то раз мы прогуливались с моим другом Суреном Нажаряном по Старому Арбату. Я поделился с ним своими мыслями по поводу загадочной цепи событий, последовавших за трагической дуэлью. Не успел мой друг, впечатленный рассказом, заявить, что таких типов, как Дантес, он «перестрелял бы голыми руками», как вдруг хлынул ливень. Спасаясь от него, мы забежали в первые раскрывшиеся двери и оказались в антикварной лавке Amber, что была в арбатском доме за номером 22.

Пережидая непогоду и блуждая от нечего делать рассеянным взглядом по полкам, мой друг узрел старинную книгу, лежавшую под увесистой кипой таких же источенных молью и временем изданий. Не знаю, чем она ему приглянулась, но, когда продавщица с недовольной миной вытащила ее на свет божий, Сурен, сдунув пыль с обложки, растерянно взглянул на меня. То было прижизненное издание книги Павла Щеголева «Дуэль и смерть Пушкина»…

Узрев знак свыше, мой друг купил этот экземпляр и подарил мне с напутствием – написать задуманный мною роман. Совпадение и в самом деле было столь удивительным, что я, как говорится, без промедления «схватился за перо». А вот что из-под него вышло – судить вам, любезный читатель.

В заключение не могу не выразить свою горячую признательность одному из столпов российского телекома, моему другу Ваагну Мартиросяну, который, будучи «пушкинцем» не на словах, а на деле, засучив рукава, взял и издал этот роман.

29 января 1837 года. Санкт-Петербург

Дом Волконских на Мойке. В гостиной друзья Пушкина. Кто-то из них тихо переговаривается. Кто-то молчаливо ходит из угла в угол. А кто-то задумчиво смотрит в окно. В кабинете, за стенкой, умирает раненый поэт. Приоткрыв дверь в буфетную, оттуда выглядывает Вяземский.

– Морошки, он просит немного морошки, – говорит князь стоящим там людям.

Те оглядываются по сторонам.

– Да где же прислуга? – вопрошает пожилая дама.

– Она, верно, сбилась с ног, – вздохнув, отвечает мужчина в углу.

– Уж проще самому сходить, – восклицает в сердцах Вяземский и, набросив шубу, спешит на улицу.

– Скорее отвесьте мне немножко морошки! – войдя в ближайшую лавку, кричит он с порога. Продавец в пятнистой рубахе бросается исполнить приказ.

– Ну же, ну же! – постукивая тростью по прилавку, погоняет его Петр Андреевич.

Получив морошку, он торопится на улицу, но не успевает сделать и пары шагов, как его окликают из вставшей вдруг рядом кареты:

– Петр Андреевич!

Из нее, кряхтя, вылезает дородный мужчина и бросается к князю с поспешностью, которая никак не вяжется с его размерами.

– Как там Пушкин-то? – спрашивает он. – Все только об этом и говорят!

– Плохо, граф, плохо, – горестно вздохнув, отвечает Вяземский, – боюсь, что мы его теряем. Бредит… Давеча сказал Далю, что будто лазят они вдвоем по книгам и полкам. Каково? А мне нарассказал такого, что кому повтори – никто не поверит! А еще… – Князь оглядывается и переходит на доверительный шепот. – А еще сердоликовый перстень Воронцовой, с которым он не расставался, исчез! Хотя Данзас утверждает, что, когда Пушкин принимал пистолет, он был! А когда Пушкин упал, тот словно испарился!

– Поди закатился куда при падении… в снег…

– Исключено! Пушкин и сам с трудом снимал его с пальца.

– Дела! – разведя руки, печально вздыхает граф и, качая головою, возвращается к карете, а князь, подкинув на плечах сползшую шубу, продолжает свой путь…

25 мая 2008 года. Москва

Андрей Петрович был несказанно удивлен.

И это было странно уже само по себе, потому как мир давно утерял способность его удивлять. В любых своих проявлениях. Да собственно, и чему было удивляться ставшему бомжом известному в стране психиатру. И, несмотря на то что в его жизни случалось ныне всякое, чаще, увы, плохое, стену его невозмутимости ничто пробить уже не могло. Разве лишь то, что напрямую угрожало его безопасности…

Совсем недавно, поудобнее устроившись на своем «ложе», он погрузился было уже в беспокойную зыбкую дрему, как вдруг затопали по коридору тяжелые шаги, скрипнули, будто смычком по нервам, дверные петли, и в «обезьянник» втолкнули новичка. Андрей Петрович, часто хоронившийся здесь от своих не в меру ретивых коллег по бродяжьему цеху и знавший местные порядки не понаслышке, приоткрыл глаза, чтобы разглядеть, насколько тот опасен.

Впрочем, в душном камерном сумраке немногое можно было увидеть, однако уже то, что, споткнувшись, новичок чертыхнулся по-французски, его успокоило и даже заинтриговало. Дремоту как рукой сняло, и, протерев краем рубашки линзы очков, он стать наблюдать.

Прибывший, по-видимому, таким местам был совершенно чужд. Это стало понятно по краткому восклицанию (снова на французском, причем неплохом), коим он охарактеризовал здешний запах. Трудно было разобрать, во что он одет, но, судя по всему, не в рубище. «Неужто наряд загреб иностранца? Почему? Вроде не пьян, не буянит». Поскольку его соседство не представлялось Андрею Петровичу опасным, он, поразмыслив, решил подать голос.

– Вы целы? Как голова? – спросил он, обращаясь к новичку. – Прощупайте печень и почки, ребра.

– Простите… – встрепенулся тот, пытаясь понять, откуда доносится голос, – голова… Голова цела, как мне кажется… А что до прочего – полной уверенности нет, хотя… Простите, а что так… пахнет?

Говорил он по-прежнему по-французски. Андрей Петрович с трудом понимал его.

– Известно что, хлорка. Вы меня извиняйте, конечно, так сказать, экскьюзе муа, но мой французский оставляет желать лучшего. Понимать понимаю, а говорить вот забыл. Впрочем, и не с кем было. Так что я уж по-русски, так сказать, парле рюс, с вашего позволения, – ответил Андрей Петрович.

– Да-да, конечно, мы можем изъясняться и по-русски. Просто я в некотором роде… – Новоприбывший тер лоб с таким рвением, словно собирал воедино все свои мысли.

– Скажите, а где я? Где я нынче нахожусь? – спросил он, обратившись к Андрею Петровичу.

– Известно где, – хмыкнул тот, – в «обезьяннике».

– Где? – переспросил незнакомец.

– Ежели вас интересует, в каком именно, то извольте, на Тверской, – пояснил Андрей Петрович.

– На Тверской?! – изумился незнакомец. – Так Тверская ж в Москве, и как же я мог в ней оказаться, если я…

Удивление было столь неподдельным, что Андрей Петрович мог бы в него поверить, если бы от новичка пахло алкоголем. Но запаха не было. Вообще-то он был, но исходил не от него, а от лежащего на полу джентльмена, которого привезли сюда в буйном состоянии пару часов назад. Последние слова новичок произнес по-русски, но говорил он не как все, а правильно, чисто. Так, как говорят только филологи, да и то лишь тогда, когда за своей речью следят.

«Иностранец, – подумал Андрей Петрович. – Учат они, учат у себя русский по классике, а потом удивляются, что здесь их не понимают».

– А не могли бы вы… х-м-м… назвать себя? Простите великодушно, – не без труда подстроившись под эту архаичную разговорную манеру, попросил Андрей Петрович.

– Да-да, конечно, – спохватился незнакомец. – Я Пушкин, сочинитель.

Это было сказано столь обыденно и просто, что Андрей Петрович, подсобив профессиональному интересу преодолеть старушку-лень, кряхтя, поднялся с обжитого места и, подойдя туда, откуда шел голос, чиркнул зажигалкой. Незнакомец отшатнулся от проредившего камерную мглу огня как черт от ладана и смотрел на желтенький язычок зажигалки с такой оторопью, словно никогда его и не видел.

Росту он был чуть выше Андрея Петровича, крепкий, но не кряжистый по-мужицки. С темнотою сливались его пышная шевелюра и «пушкинские» бакенбарды. Узкое нерусское лицо было бледным, хотя тут оно редко у кого бывает другим. Тонкие нервные, как у кокаиниста, ноздри, словно миниатюрные меха перегоняли воздух. Что ж, типаж вполне «пушкинский». И одет вроде по тогдашней моде. Это ведь надо, искал, старался… Возможно, если бы он так не назвался, сходство с поэтом в деталях могло бы показаться Андрею Петровичу сходством в целом, вообще. Но сейчас потуги незнакомца быть похожим на поэта казались смешными. Мда-а-а… Похоже, что сей гражданин, был не только «с приветом», но еще и приветом из профессионального прошлого Андрея Петровича – того, которое он стремился забыть.

Подув на обожженные зажигалкой пальцы, он с нескрываемой иронией осведомился:

– Пушкин, говорите? Часом, не Александр Сергеич?

– Не хотите ли сказать, милостивый государь, что мы с вами знакомы? – с удивлением спросил его незнакомец.

– Мы – нет, но об Александре Сергеевиче я премного наслышан, – усмехнувшись, ответил Андрей Петрович и направился восвояси.

– Что вы хотите этим сказать? Извольте объясниться! – запальчиво воскликнул новичок.

– Не горячитесь, голубчик, не горячитесь, – примирительно произнес Андрей Петрович. – Видит Бог, я не желал вас обидеть. Просто имея знакомство с портретами Александра Сергеевича, а теперь, имея честь быть знакомым и с вами, я полагаю, что, пребывая в расстроенных чувствах оттого, что здесь оказались, вы напутали, как вас зовут. В противном случае остается лишь констатировать, что портреты Александра Сергеевича писались с другого.

– И чьих кистей портреты вам знакомы? – после секундной паузы насмешливо спросил незнакомец.

– Извольте, – ответил Андрей Петрович, – хотя бы Кипренского, о котором было сказано «себя как в зеркале я вижу» и который Надежда Осиповна считала наилучшим. Англичанина Доу, ответом на который стали строчки «… зачем твой дивный карандаш рисует мой арапский профиль». Или тот, что висел у Соболевского, сначала кисти Смирнова, а…

– Тропинина… – поправил его пришелец.

– Простите, не понял? – сказал Андрей Петрович.

– Для Соболевского мой портрет писал Василий Тропинин. Я знаю это, поскольку сам позировал ему, – усмехнувшись, ответил ему незнакомец.

– Это так, – кивнул головой Андрей Петрович, – но в первое время стену его дома украшал портрет поэта, написанный не Тропининым, а Смирновым. Хотите, расскажу?

– Хочу, – ошеломленно ответил пришелец.

– Ну, так вот слушайте, – устроившись поудобнее, начал свой рассказ Андрей Петрович.

– Однажды утром к художнику Василию Андреевичу Тропинину на Ленивку пожаловал в гости его коллега Павел Петрович Соколов и рассказал, что намедни купил у торговки близ Сухаревского рынка маслом писанный пушкинский портрет. За сущие копейки – три рубля! А когда отмыл его от копоти и пыли, то очень уж напомнила ему картина его, тропининскую манеру письма. Вот только смущало, что ни подписи, ни монограммы на ней не было. Собственно с ней, с этой картиной, он и пожаловал в гости.

Услыхав это, Тропинин аж подскочил на месте.

– А ну покажите-ка, покажите, – нетерпеливо сказал он, – я писал Александра Сергеевича, с натуры писал сердешного.

И когда гость, развернув то, во что был завернут портрет, передал его Тропинину, тот, держа холст на вытянутых руках, подмигнул ему и сказал:

– Ну, вот и снова повстречались.

А затем, обращаясь к Соколову, рассказал, что с этим портретом в свое время произошло презабавнейшее происшествие, похлеще иного мошенничества.

А было все так. По приезде в Москву в году этак 1827-м Александр Сергеевич жил на Собачьей площадке в доме своего закадычного приятеля Сергея Александровича Соболевского, того самого, который за год до того предотвратил его поединок с графом Федором Толстым, по кличке Американец, успевшего уложить одиннадцать противников на поединках.

В ту пору Пушкин был в столице самым знаменитым человеком. Многие желали иметь его портрет. В их числе и Соболевский. Но ни один из существующих портретов ему не нравился; он их считал припудренными и припомаженными. И вот он решил, что портрет Пушкина для него должен писать Тропинин.

А в то время дома у него, я имею в виду Соболевского, жил приживальщик – некто Смирнов, разорившийся помещик. Он очень любил рисовать, за что балагур Соболевский называл его мазилкой. И вот, когда Тропинин стал писать Александра Сергеевича, этот Смирнов, человек, как оказалось, способный и усердный, после каждого сеанса перерисовывал запечатленное Тропининым на свой холст. Портрет был завершен и подписан «В. Т.», тогда Соболевский уже уехал в Европу, поэтому он попросил выслать картину. Сделать это было поручено Смирнову. Вот тут и произошло то, что произошло.

Непонятно зачем, но Смирнов отправил Соболевскому не оригинал, а свою копию; после вскоре помер. И когда стали выносить из комнаты его вещи, нашли написанный Тропининым портрет, который вскоре куда-то исчез, в то время как в доме на самом видном месте красовалась копия, написанная Смирновым. И как-то раз приехал в гости к Соболевскому его приятель Фролов. Приехал и, увидев портрет, небрежно бросил: «А, и у тебя есть этот портрет?»

– Как «и у меня»? – удивился Соболевский. – Тропинин писал его для меня.

И тут Фролов рассказывает ему, что третьего дня видел этот портрет в галерее Волкова на Волхонке. С подписью «В. Т.». Стали они вдвоем искать подпись Тропинина на висевшем дома портрете. Тщетно! Тогда, отправившись к Волкову, Соболевский забирает портрет и уже с двумя, оригиналом и копией, приезжает к Тропинину, требуя разъяснений.

Тропинин все и объяснил. Соболевский после этого купил волковский портрет, а копия Смирнова стала гулять по рукам. Что касается оригинала, то в 1909 году из семьи князей Оболенских он попал в Третьяковку, а к столетию со дня смерти поэта, в 1937-м – в его санкт-петербургский музей, где и находится до сих пор…

– Странно… – растерянно проговорил незнакомец. – Я только не пойму, откуда это, как… Это какая-то мистификация… Ведь, судя по вашему рассказу, это произойдет позже…

– Уже произошло, – перебил его Андрей Петрович, – в 1839 году.

– Как это произошло, если сейчас 1837-й… – пролепетал незнакомец.

– Полноте, голубчик, – поморщился Андрей Петрович. – Я вас уверяю, что на дворе у нас уже полгода как 2008-й…

В этот момент раздались громкие шаги, решетчатые двери с лязгом отворились и на пороге, в лучах тусклого света, появился сержант Ступицын.

– Где украл? – потрясая в руке дуэльным пистолетом, зло обратился он к незнакомцу.

– Да как вы смеете?! Вы!.. – вскочив и сжав кулаки, дрожащим от гнева голосом, вскричал незнакомец, и Андрей Петрович тотчас убедился, что новичок с милицией дела никогда не имел. – Я вам советую поумерить свой пыл, если не желаете, чтобы я поучил вас хорошим манерам!

– Чиво-о? – вытаращив глаза, удивленно протянул сержант, и набычась, двинул на незнакомца. Но в этот миг снаружи раздался зычный окрик: «Ступицын, жена к телефону!» Услышав это, сержант остановился, подумал и, нехотя повернувшись, пошел обратно к дверям. Выйдя из камеры, запер за собою дверь и, погрозив новичку кулаком, гулко затопал по коридору, а тот, дрожащим от гнева голосом, крикнул вслед:

– Хам! И что-то еще неразборчивое, на французском, Андрей Петрович разобрал лишь слово «merde!».

– Вы уж поаккуратнее с ними, – тревожно заметил Андрей Петрович. – Помните, что они сделали с чекистом в том фильме? То с чекистом, а с вами чикаться, простите за каламбур, вообще не будут!

В камере воцарилось молчание.

– Мне право странно… – повторил незнакомец, – похоже на мошенство… Но зачем, с какой целью? А вы… Кто вы? И как вас зовут?

– Извольте, – Андрей Петрович, тяжело скрипнув суставами, уселся на пол, – я бомж. Хотя, если уж быть дотошным, то, скорее, бич. Сиречь «бывший интеллигентный человек». Бродяга. А зовут меня Андрей Петрович.

– К какому сословию имеете честь принадлежать?

– Честь нынче иметь – удовольствие дорогое. А что касается сословия, так оно у меня самое что ни на есть низшее, – горько усмехнулся Андрей Петрович.

– Попрошайка? Юродивый?

– Нет, милостыню не прошу. Живу с помойки или мелкой работой, – покачал головой Андрей Петрович. – И не юродствую; провозглашать истины и предвосхищать «товарищ, верь, взойдет она, звезда пленительного счастья» святости не хватает. Я всего лишь бродяга.

– Бродяга… – эхом повторил за ним незнакомец. – Однако язык ваш на пейзанский не похож: построение, мысли, тон… И потом познания, хотя бы даже о портретах. Такое ощущение, будто мы вращаемся в одних и тех же кругах. Однако…

– А я не всегда был таким, какой сейчас… Было время, когда я занимался наукой, и, смею надеяться, небезуспешно… – В голосе Андрея Петровича появились горделивые нотки.

– Так вы ученый?! – оживился незнакомец.

– Был. Увы, все это в прошлом, в далеком прошлом, – вздохнув, ответил Андрей Петрович, – там же, где остались жена, фамилия, кафедра и вся прошлая жизнь. Да-с. – И тут же, после небольшой паузы, продолжил, уже другим тоном: – Впрочем, довольно обо мне, а собственно, как вы здесь оказались?

– Не знаю… – от оживления незнакомца не осталось и следа. – Я… у меня было… дело, да, одно дело, но я… неизвестно как… оказался вдруг здесь. – Он явно подбирал слова, словно опасаясь сказать что-то лишнее.

– А что было с вами до того, как вы оказались здесь? – продолжал допытываться Андрей Петрович.

– Я же сказал. У меня было дело, – уже более твердо ответил незнакомец, и Андрей Петрович понял, что тот больше ничего уже не скажет.

– Вы знаете, – нарушил возникшее молчание Андрей Петрович, – скажу вам как специалист: мне кажется, что вы запутались не столько в пространстве, сколько во времени. Ваша одежда, манера говорить, непривычное беспокойство о чести… Какой, вы говорите, сейчас год?

– Так известно какой, – недоуменно, словно пытаясь понять, где здесь подвох, произнес новичок, – от Рождества Христова 1837-й.

– Полноте, голубчик, – покачав головой, ответил ему Андрей Петрович, – как психиатр, пусть бывший, смею заверить, что ваша болезнь досконально изучена. Хотя полного излечения гарантировать вам не может никто. Но вы тому не очень кручиньтесь; душевно здоровых людей сейчас много меньше, чем нездоровых. Я могу научить вас адаптироваться к реальной жизни, это непросто, и вы, голубчик, должны мне в этом помочь. Так вот, начнем с того, что на дворе нынче 2008 год, – четко и раздельно произнес он, – повторяйте за мной: «две тысячи восьмо-о-ой».

Андрей Петрович с интересом ждал ответной реакции. Обычно душевнобольные либо с жаром пытаются опровергнуть оппонента, доказывая, что исключительно их вариант и есть единственно правильный, либо же замыкаются в себе, тем самым препятствуя продолжению разговора.

Не стал исключением и этот товарищ. Он замолк, и из его угла слышалось лишь легкое сопение. Покачав головой и устроившись поудобнее, Андрей Петрович собрался было уж вновь погрузиться в царство Морфея, как вдруг из угла, где расположился сосед, раздался его неуверенный голос:

– Скажите, – выталкивая из себя слова, сказал новичок, – хотя, может, это не так, но, по-моему, я видел странные кибитки… Понимаете… Мне показалось… – Чувствовалось, что он силился не столько вспомнить, сколько подобрать верный словесный эквивалент. – …мне показалось, что у них… у этих кибиток… В общем, они были без упряжи, без лошадей, – решившись, выпалил он наконец.

– Ну да, – Андрей Петрович решил принять предлагаемые правила игры и подыграть незнакомцу, – сейчас все кибитки только такие. Это автомобиль. Сиречь повозка без коней. Они лет сто как придуманы.

– Лет сто, – эхом повторил новичок и после небольшой паузы продолжил: – Не посетуйте на мое любопытство, но так и подмывает меня милостиво просить вас приоткрыть завесу над вашими словами. А как же, кто их тянет?

– Мотор. Это такое механическое сердце, в котором сгорает бензин. Ну, это такой собрат керосина, – ощущая себя Сергеем Капицей, отвечал Андрей Петрович. – При этом появляется энергия, которая движет автомобиль.

– А дома… Я мельком увидел освещенные огнями большие дома, они стояли, словно Великая Китайская стена… И огни… Что же горело так ярко? – продолжал расспросы незнакомец.

– Электричество.

– Э… Элек… три… чество, – повторил новичок, – и все это в самом деле?

– Так вы же видели это своими глазами, – пожал плечами Андрей Петрович.

– Ну предположим, – с нажимом, заставляя себя, произнес новичок, – предположим на миг… Но как же я здесь очутился?!

– Как и все, – ответил ему Андрей Петрович, – вас привел сюда наряд.

– Час от часу не легче, голубчик, я начинаю терять свой рассудок, при чем тут наряд, и чей он, по-вашему, мой, ваш или принцессы австрийской? – взмолился новичок.

Мысленно кляня себя за оброненную двусмысленность, Андрей Петрович бросился себя выручать.

– «Нарядом» теперь зовется не только платье, но и конвой. Согласен, что связи здесь мало, могу оправдаться лишь тем, что это придумал не я.

– У меня была… встреча, – словно не слушая его, пытался что-то вспоминать новичок, – с одним человеком. Наши… друзья… предложили нам… подойти другу к другу поближе. И вот, когда мы стали приближаться, меня вдруг ослепила вспышка, промельк небесного огня, потом оторвало от земли и понесло куда-то. Впрочем, нет, не куда-то, а вверх, к звездам. Но… Но я ничего не слышал и не видел. Только свист, словно Соловей-разбойник свистел, и сплошной темный туман. Потом я вдруг снова ощутил под ногами земную твердь, увидел эти кибитки, эти дома… Да, а еще я увидел людей в необычных одеждах, они почему-то странно на меня смотрели… А потом… Вот потом уже ничего не помню…

Андрей Петрович слушал, не перебивая, слушал и дивился тому, как все складывалось правильно и гладко. Чаще всего такой сдвиг сознания происходил после некой психологической травмы, эмоционального взрыва, он так это называл. Событие в реальной жизни человека накладывалось на похожее, происшедшее с тем, в которого он перевоплощался.

Измена жены превращалась в удар Брута, после чего пациент превращался в Цезаря и постоянно заворачивался в простыню (при этом истерично боялся любых, мало-мальски напоминавших нож предметов). Увольнение с работы или даже просто нагоняй от руководства мог стать подобным поражению под Аустерлицем. Больной после этого ощущал себя Наполеоном, с той лишь разницей, что при блестящем знании биографии своего второго «я» говорил лишь по-русски, да и то с вологодским акцентом, а порою вообще считал себя одноименным коньяком – может быть потому, что работал завскладом на ликероводочном.

Вот и здесь, видимо, какое-то событие подорвало изнутри психику этого человека и прочно закрепилось за событием из жизни его второго «я». Естественно, оно стало переломным, после него человек потерял умение ориентироваться во времени и в пространстве. Все было вроде один к одному, и все же Андрея Петровича терзали сомнения. Если бы это было раньше и если бы это был его пациент, он однозначно воздержался бы от немедленного лечения, предложив какое-то время его «понаблюдать». Потому что, хотя все и похоже, но есть зацепки, заусеницы, такие вот мелкие неприятные вопросы, на которые не даст ответа весь его опыт общения с такими людьми. Манеры, французский – слишком естественно. Чтобы себя так вести, в этом нужно пожить. Тогда получается, что он сбежал оттуда, где готовят психов? Зачем? Абсурд!

И еще… Его реакция на атрибуты цивилизации. К примеру, вот Цезарь, безобидный и небуйный в сущности больной, завернутый в простыню, водрузивший себе на голову кое-как сооруженный венок из выдранного с корнем в приемном покое ваньки-мокрого, который должен был заменить ему лавровый, не задумываясь, щелкал выключателем и расписывался гелевой ручкой: «Цезарь». Причем по-русски, почерком с наклоном вправо. В его практике были случаи погружения в реальность персонажа, но такого… абсолютного перевоплощения он не встречал. В вопросах этого человека удивление и любопытство были неподдельными – уж это Андрей Петрович умел различать. Как если бы он и вправду не знал и не представлял себе ни машин, ни современного дома.

Все это было крайне любопытно, и Андрей Петрович почувствовал, как замшелый айсберг его безразличия к окружающему миру понемногу растапливают ручейки профессионального интереса к этому удивительному подарку из своей прошлой жизни. Да-а-а. Как бы там ни складывалась жизнь, но под его лохмотьями все еще жил ученый. Ощущение того, что его истинная, главная часть души жива, волновало и радовало его.

– Послушайте, – охрипшим от волнения голосом проговорил его собеседник, – быть может, я просто… умер? И все это…

– Ну вот… и сразу почему-то «умер», – успокаивающе сказал Андрей Петрович.

– Потому что я поначалу проверил, что это не сон. Я ущипнул себя, но не проснулся, – печально ответил незнакомец.

– Вы просто больны, – ответил Андрей Петрович, – хотя вам кажется, что вы здоровы. Мы ощущаем лишь свои физиологические нарушения, которые малозаметны окружающим. А вот заметные другим свои психические расстройства мы сами никогда не замечаем.

– Вы не верите мне и поэтому думаете, что я душевнобольной, – с горечью ответил новичок. – Хотя, с другой стороны, ведь и я вам не верю.

Андрей Петрович не успел отдать должное логике пришельца, как в коридоре вновь раздались чьи-то шаги. Откуда-то сверху появился зудящий неверный свет и послышался удивленный шепот незнакомца:

– Дамы? Здесь?!

Ступицын действительно вел перед собой двух представительниц прекрасной половины человечества.

– Привет, мальчики! – проходя мимо, сказала одна из них. Вторая что-то пробубнила, до камеры донеслись лишь обрывки ее бранных слов.

Хряпнула решетка, и коридорное эхо отпечатало затихающие шаги. Свет остался, впрочем, охватывал он больше само ущелье коридора, к ним же доходили лишь бледные его отголоски.

– Да, соседняя камера, как вы изволили выразиться, дамская. И именно туда в сопровождении уже знакомого вам кавалера направились замеченные вами местные дамы полусвета, – ответил Андрей Петрович и, увидев, как новичок, вытянув шею, напряженно всматривается в дальний от себя угол, где лежал их третий «квартирант», продолжил:

– Не пугайтесь, он живой. Дрыхнет, пьяный вусмерть. Привезли еще днем. Если блевать не будет, уж простите великодушно за прозу, то жить можно… А вообще вам повезло: здесь, конечно, не самая клоака, но народ бывает всякий. Сегодня что-то пустовато. Обычно больше бывает.

– Эй, парни, – донеслось откуда-то справа, – сигареткой не угостите?

– Некурящие, – коротко бросил Андрей Петрович.

– Некурящие, – эхом повторил второй голос, – ну и мужики нынче пошли. Ох-хо-хонюшки…

– Женщины с низкой социальной ответственностью, – кивнув в их сторону и вздохнув, сказал Андрей Петрович.

– Простите? – не понял сокамерник.

– Путаны-с, – пояснил профессор, – проштрафились чем-то перед… – И вместо того, чтобы закончить фразу, многозначительно указал глазами наверх.

– Богом?! – поразился пришелец.

– Х-м-м… – поперхнулся Андрей Петрович. – Почти, а если точнее, перед товарищем начальником. Он здесь и бог, и царь. Что ж поделаешь, истинный Бог далеко и непонятно, что хочет, а товарищ начальник здесь, и что хочет он, понятно абсолютно всем. А царя, царя сковырнуть недолгое дело. А вот начальника в России не скинуть никогда.

– Вы забываетесь, сударь, – оглянувшись вокруг, неожиданно возвысил голос незнакомец. – Имев несчастье однажды заслужить гнев покойного императора своим легкомысленным суждением касательно афеизма, я с истинным раскаянием и твердым намерением обещал государю не противоречить моими мнениями общепринятому порядку. И посему попрошу вас всуе его имя при мне не поминать!

– Позвольте… – хотел было возразить Андрей Петрович, но пришелец вскочил на ноги и, перебив его, крикнул: – Тем не менее, сударь, всуе прошу не поминать!

– Вы что же, голубчик, испугались, что нас могут подслушать и доложить государю? – удивился Андрей Петрович. Было видно, как «голубчик» смутился и сразу отвел глаза.

– Ну, полноте, – успокоил его Андрей Петрович. – Ничего ему не доложат по той причине, что его нет. Как разрушили девяносто лет назад самовластье и храмы, так и живем до сих пор на этих обломках. Пару раз пытались что-то из них сотворить, да ничего путного так и не вышло. На том и успокоились. И живем вот так, без царя в голове и как Бог на душу положит.

– Ну да, так прямо и разрушили?! – В голосе новичка звучала ехидца, какая бывает, когда не верят в то, что им говорят, однако принимают это в качестве некой игры, в которой им врут, а они должны делать вид, что в это верят.

– А знаете, – оживился вдруг Андрей Петрович, – хотите, расскажу, что было после тридцать седьмого года, вкратце?

Андрей Петрович знал, что делал. Так получилось, что большинство его больных воплощалось в героях прошлого, от Чингисхана до Ленина. В будущее их как-то не особенно тянуло. И случалось, что застрявшие в эпохе своего второго «я» пациенты после экскурса в настоящее вспоминали свою реальную жизнь. В практике такие случаи были хорошо описаны. Их было немного, и они происходили, как правило, не в таких запущенных случаях, но это был шанс. И поскольку делать все равно было решительно нечего, Андрей Петрович, вспомнив, что от Гиппократовой клятвы его никто не освобождал, предложил:

– Времени у нас с вами до завтрашнего утра, пока начальство не заявится. Раньше до нас никому дела не будет, пищи, в обычном ее понимании, мы тоже не дождемся. Остается пища духовная, сиречь беседа. Так вам интересно, что произошло после тридцать седьмого года?

– Ну да, с тем, что было до тридцать седьмого я знаком, и поскольку там вряд ли что-то могло измениться, давайте посмотрим, что было после, – с той же ехидной интонацией сказал новичок.

– А это вы зря, – усмехнулся Андрей Петрович, – в отличие от других стран у России непредсказуемо не только будущее, но и прошлое. Все, кто правил ею в последнее время, то и дело перелицовывали ее историю, как обычный кафтан. Ладно, начнем, – сказал он, поудобнее устраиваясь на своем «ложе».

– Итак, в XIX столетии Россия пару раз воевала. Ее Крымская кампания закончилась поражением от французов и англичан. Кавказская война была успешней. Затем бомбой убили царя Александра Второго.

– Александра Второго? – удивился новичок.

– Да, воспитанника Жуковского, – продолжил повествование Андрей Петрович, постепенно вживаясь в давно забытую профессорскую роль. – Интересно, что он как раз таки затеял реформы, был настроен весьма либерально, в отличие от батюшки своего, Николая Первого. Его наследник Александр Третий правил почти полвека, нраву был крутого, однако назван Миротворцем, потому как в годы его правления Россия не проиграла ни одной войны. Либерализма он не терпел и умер в своей постели от почки. А вот следующему венценосцу Николаю Второму предстояло стать последним русским царем. Тогда, в начале XX века, Россия ввязалась в войну с Японией, которую ей, увы, выиграть не удалось.

– С кем ввязалась? – переспросил новичок.

– С Японией, это такая отсталая и захудалая по тем временам страна. Ну, а потом началась уже Первая мировая.

– Мировая что? – опять не понял пришелец.

– Война, – пояснил Андрей Петрович. – Мировая, потому как сошлась в ней куча стран, среди них и Германия, и Англия, и Франция, ну и, конечно, Россия. Ну а как же без нее? Я, конечно, не историк, но матушка-Россия напоминает мне даму из коммуналки, которая считает своим долгом принять участие в каждой кухонной склоке, даже если она ее не касается.

– Танюх, гляди-ка, дед-то прям про тебя это сказал, ведь и ты у нас влезаешь во все драки на кухне, – послышалось справа. Звякнули о решетку браслеты или кольца, и показалась узкая женская ладонь с длинными и черными ногтями.

– Да пошел твой дед, а с ним и все умники, – гнусаво отозвалась ее товарка. – Мля, вот от таких умников все наши проблемы. Научили, мля, на свою голову, вон полысели уж все… Все кругом умные, а ни вздохнуть, ни пернуть…

– Да ну тебя! – отмахнулась от подруги первая девушка и сказала, обращаясь к Андрею Петровичу, – прикольно, дед, гони дальше. Только вот когда я что-то умное слушаю, мне покурить охота. Будь другом, дай сигаретку, а я тэбе за это… поцелую!

Андрей Петрович никак не отреагировал, только вздохнул и спросил:

– Продолжим?

– О да, чрезвычайно интересный рассказ. У вас прирожденный дар рассказчика, – все в той же насмешливой манере похвалил новичок.

– Четыре года длилась эта война, а закончилась двумя революциями, после чего царь отрекся от трона. Потом была Гражданская война, – продолжил повествование Андрей Петрович. – Потом появился Советский Союз. Название было такое, потому что хотели управлять, советуясь с уполномоченными лицами, представлявшими разные народы.

Андрей Петрович умолк. Молчал и пришелец. Глянув в его сторону, Андрей Петрович заметил, что тот скрючился, да так, словно у него живот схватило.

– Вам плохо? – спросил он с тревогой.

– Да нет… так, неудобство, чинимое организмом, не извольте беспокоиться, сейчас пройдет, – смущенно ответил новичок.

– Понятно, – кивнул Андрей Петрович и вдруг громко гаркнул: – Дежурный! Товарищ старший сержант!

– Ну что же вы так, – укорил он новичка, – молчали, нравы у нас немного пещерные… В плане удобств. Их в камере попросту нет. Эх, надо было мне раньше заметить. То-то я чувствую, что пропадаете вы временами, а вы вон оно что. Эх, раньше надо было сказать, они может теперь уже легли спать, не добудишься. Дежурный! Тов-а-а-а-рищ старший сержант!

Казалось, их никто так и не услышал, однако спустя некоторое время послышались чьи-то ленивые шаги.

– Че орем? – донесся извне недовольный голос.

– До ветру выпустите, – попросился Андрей Петрович.

– До ветру будешь на воле ходить. А здесь на парашу, понятно? – процедил тот же голос.

– Понятно, понятно. Выпустите, пожалуйста, на парашу, здесь новенький, – взмолился Андрей Петрович.

Дежурный постоял, подумал, потом, зазвенев ключами, направился к ним.

– И че вам не спится, – пробурчал он, отворяя дверь, – утром положено всех выводить, нет же, таскайся тут с вами. Вон, этот спит и никому не мешает, сразу видно, приличный и порядочный человек. Руки за спину, вниз смотреть. На выход.

Пришелец хотел было вспылить, но, скрипнув зубами, подчинился…

Понедельник – день, известно, тяжелый. Не составляло это исключения и для Валентина Григорьевича Арефьева, поэтому он старался никаких важных дел хотя бы в первой половине дня не начинать. Или не завершать – это уж как по распорядку получится. А распорядок он чтил свято.

Рас-порядок. Часть порядка. Часть его службы.

Когда он был курсантом, в этом слове ему слышалось нечто грозно-манящее, как прикосновение к оружию. Причем не украдкой, тайно. Нет. К своему. Табельному. Порядок – это оружие общества. А оружие всегда должно быть смазано и начищено. Перестанешь за ним следить – в нужный миг даст осечку. Не зря же их взводный говорил, что измена Родине начинается с незаправленной кровати. А взводный был «голова», с ним даже начальник училища за руку здоровался. Из того, чему учили, ничего не помнит, а вот эти слова запали в душу навсегда. И он любил их к месту вставить. Вот так-то.

Что и говорить, по жизни ему повезло. От неизбывного юношеского идеализма жизнь его избавила быстро и сравнительно легко. А ведь поначалу он действительно не мог взять в толк: отчего все идет наперекосяк, хотя он вроде и правильно поступает: строго по закону, с соблюдением порядка. Да еще и втык от руководства!

Все стало на свои места, когда он стал смотреть на реальную, настоящую жизнь. Ту, что в учебниках не описана и в протоколы не заносится, чтобы не портить отчетность. Чтобы порядок был. Вот тогда-то он и понял, что настоящий порядок – это не грозный вороненый блеск оружия и не лихие погони. Это только в кино для широких, как говорится, масс.

А настоящий порядок – когда все ровно и не придерешься. Как та самая курсантская кровать – заправлена, ни складки на одеяле и подушка треугольничком. Это главное. Идет дежурный офицер, и глаз радуется. И все в порядке.

А что там простынка нетабельная или в помине ее нет, или кто в постель мочится, так это частности, не имеющие к общему никакого отношения.

В жизни все абсолютно и совершенно так же. Как только он это понял, сразу стал по службе расти. Ну, понятное дело не ракетой, прыгая через людей и чины. Но все-таки, все-таки. Заметили, выделили, продвинули. Ну, кое-где, конечно, пришлось смазать колесики, чтобы лучше вращались. Но так это ж везде. А в целом, все сам. И теперь вот начальник отдела не последнего, скажем прямо, района столицы. Уважаемый, можно сказать, человек. Он знает, его знают. Если голова на плечах есть, то и пистолет не понадобится.

Да уж, пистолет. Будь он неладен.

В который раз он пробежал глазами бланк протокола. Нет, нет, нет… Незнайка, блин, на Луне! Глянул на часы – скоро одиннадцать. Понедельник. Ах ты, будь оно неладно! Когда же наступит тот день, когда его снова заметят и переведут повыше, на настоящую руководящую работу, туда, где нет этих дурацких протоколов про всяких проституток, карманников и бомжей! Каждый божий день, придя на работу и подправив на своем столе и без того лежащие в идеальном порядке вещи, он, затаив дыхание, раскрывал папку с надписью «Почта». У всех людей есть какой-нибудь бзик. Одни, например, любят ходить дома голыми. Другие – воровать в магазинах всякую ерунду. Третьи ждут нашествия инопланетян. А вот Валентин Григорьевич был уверен, что не за горами тот день, когда в его жизни грядут перемены, и что однажды, открыв свою папочку «Почта», он узнает о них. Но, увы, до сих пор эта папка его ничем особым не радовала. Ничего интересного в ней, кроме текущей ерунды, он ни разу еще не прочел. Вот и сегодня там сиротливо лежала лишь одна бумажка, на которой каракулями, словно курица лапой, было выведено несколько строк.

В правом, верхнем углу было написано:

А внизу этого текста закорючка – наверное, подпись.

Смешно. А где же главное? Где то, ради чего он каждое утро с ожиданием чего-то хорошего спешит на работу? Опять обман! Опять разочарование! Значит, светлое будущее в таком же светлом кабинете откладывается вновь, и его удел заниматься пока такими вот «пыры-куры-турами». Тьфу!

Подумав так, он со вздохом открыл папку с табличкой «Отчетность». Что ж поделаешь, если «наверх» его пока еще не зовут, нужно работать, чтобы хотя бы здесь удержаться. Особливо с отчетностью. А с ней, с этой отчетностью, порою сам черт себе ногу сломит. Ведь бывают же порою товарищи, которые к документообороту относятся без должного уважения.

Нет, сегодня все вроде бы в норме. Количество задержанных в изоляторе соответствует количеству записей и прочих документов. Скажете – мелочь. А приятно.

Так, что тут у нас: ага, девочки, Петрович и какой-то хмырь. А где ж любезный алкоголик? Замыкали? Что ж, разберемся, но не сейчас… Потом, когда к слову придется. Чтобы знали, что он как бог, знает все… А так, ничего интересного. Все как всегда, и это замечательно. Это и есть порядок.

Стоп.

Вчитался в упрямые, склоненные не вправо, а влево строчки. Ступицын, его почерк. Этот да, этот может приволочь… чего… ах, ствол?!.

Взяв в руки «…неизвестной системы пистолет, предположительно огнестрельный…», он только головой покачал. И дело было даже не в том, что невооруженным взглядом видно – работа старинная. Покачал пальцем курок, взвесил в руке – тяжелый. Впрочем, все это мелочи.

Если бы этот пистоль кто-то продать пытался, все ясно: откуда-то из частной коллекции его потянули, теперь хотят столкнуть.

Но взяли ствол-то этот (кстати, а музеи ничего такого не заявляли? Надо бы ориентировочки глянуть) у какой-то неруси, при этом лепетал он – Виктор Григорьевич прищурился, ища нужную строчку – ну да, «на русском и иностранном языке, предположительно французском». Одет как пугало, хотя чего сейчас не носят, за всем не уследишь.

Дальше – больше: черный-то он черный, а по-русски говорит чисто, без акцента, без фени. Какой-то весь пережаханный… Такие должны до дна колоться – что, кто, откуда пришел, а он в несознанку… Молчит, как Герасим… Да, дела.

Все это называется одним словом – непорядок. И не где-то, а на его территории – это как нож по сердцу.

И что теперь делать? Это вопрос.

Можно, конечно, передать его подальше, по инстанции. Документов нет, оружие… а оружие интересное, за такое немалые деньги можно поднять, особенно если с умом, без спеху… ну так вот, отправить его, а там пусть разбираются…

Так-то оно так. Но там такому «подарочку» не обрадуются и спасибо ему за ЭТО не скажут. А скажут, постарел, мол, Арефьев для своего поста, не тянет. С работой не справляется, на нас перекладывает. Пора его задвинуть…

И задвинут его куда-нибудь в Кукуево. И будет он такой, как сотни других. Потому что кукуевых много, а его район может быть один на всю столицу, и даже на всю страну.

Думай, голова, – шапку куплю.

Не давать делу ход? А пистолет-то знатный – сколько, интересно, за него дадут умные люди? Можно надавать по шеям, чтобы не шлялся, отобрать пистолет, чтобы дел не натворил, и послать куда подальше. За околицу района. А еще лучше за околицу Москвы. И все. Нету тела, как говорится, нету дела, с него взятки гладки.

Вариант? Вариант. Какой все-таки богатый по возможностям язык-то русский. Вот какая, к слову, может оказаться разница если послать по инстанции и послать подальше… В одном случае теряешь хлебное место, в другом получаешь барыш. Вот так-то.

Ну а если, Григорьич? Если что-то произойдет? И выплывет, что ЭТОТ здесь был, но его отпустили. Сами же отпустили. Виктор Григорьевич представил себе лицо своего начальника и вздрогнул: тут может круче получиться, чем переезд в другой район… М-да, надо же было такому случиться. Эх, знать бы, кто он… Так, чтобы наверняка.

Никакой, он, понятно, не террорист. По виду – псих настоящий. Пистолет? Увел у кого-то, не бабка же подарила…

Он еще раз вчитался в протокол. Хм, говорит, что ничего не помнит…

В его голове бродили всевозможные идеи насчет того, кем может оказаться загадочный «терпила» – от самых невероятных, вроде обучающегося в столице потерявшего память заморского принца (из какой-нибудь африканской страны), до самых прозаичных: псих или нарик. А как иначе объяснить эту самую потерю памяти? У нормальных людей память не исчезает, точнее, у них ничего не исчезает, даже кошелек.

Вариантов было много, были они один абсурднее другого, и было это все не то. Чего-то не хватало, чтобы все сложилось в единую, понятную картину мира.

Валентин Григорьевич на своем веку всякого повидал. И даже самое диковинное всегда укладывается в некоторую схему. И чем больше человеку лет, тем больше у него в закромах этих схем и образов. И называется это жизненный опыт.

А тревожно было Валентину Григорьевичу потому, что субъект из протокола совершенно не укладывался ни в один из образов, существующих в закромах его памяти.

Ближе всего был, конечно, сумасшедший. Ближе всего, но… Виктор Григорьевич еще раз взглянул на список задержанных прошлой ночью…

Проспект был рядом, но сюда доносились лишь слабые его отзвуки. Всего в трех минутах ходьбы была улица, забитая рычащими авто, где тяжело и важно отваливают от остановок троллейбусы, вереща спецсигналами пробивают себе путь чиновничьи машины, и люди ручейками впадают в магазины и станции метро.

А здесь дороги свободны. Проскочит на перекрестке машина, и снова слышно тишину. В скверике на лавочке сидят дамы с колясками. Старушка в выцветшем плащике, с нейлоновой хозяйственной сумкой ковыляет к продуктовому магазину. Он хоть и в квартале, зато там простокваша дешевле и батоны свежей. Ничего, ей не к спеху, куда ей торопиться, разве что на тот свет…

Через дворы и переулки, совсем рядом с одной из оживленных столичных улиц, поздним майским утром шествовали двое. Виду оба бродяжного, неказистого. Тот, что чуть повыше, бородатый, с выпуклым сократовским лбом и поблескивающей лысиной. Второй – в засаленной зеленой бейсболке с надписью Kentucky. Смуглый, наверное, цыган или спустился с гор Кавказских. А может, и с пальмы, ведь кого только нет сегодня в столице…

Два дня Андрей Петрович готовил своего подопечного к «выходу в свет». Занятие это оказалось сколь увлекательным, настолько и сложным.

Его воспитанник не хотел, а может, и не мог принимать реальность такой, какой она была. Он постоянно отвлекался, цеплялся за мелочи, потому как сразу хотел узнать все. Наверное, впервые за всю его весьма богатую преподавательскую практику любознательность ученика была такой существенной помехой на пути получения знаний.

Кроме того, импровизированные лекции очень часто перерастали в дискуссии, что было, конечно, крайне интересной разминкой для мозгов, но Андрей Петрович опасался, что они мало дают фактических знаний о современных реалиях его подопечному. Сейчас это было гораздо важнее, чем все словопрения.

Сегодня они впервые покидали свое пристанище, и Андрей Петрович решил, что местом первой прогулки будет Арбат. Ему было чертовски интересно, как поведет себя его подопечный там, где некогда ходил и Пушкин. Но прежде чем выйти, Андрей Петрович провел последний инструктаж.

– Вы, вероятно, заметили, – обратился он к нетерпеливо поерзывающему подопечному, – что шли мы сюда несколько странным путем.

– Извилистым, – не без сарказма подсказал тот.

– Именно так, – кивнул Андрей Петрович, – дело все в том, что мы с вами, в некотором смысле, вне закона…

– То есть? – удивился подопечный.

– Мы нарушали чужие границы, – попытался пояснить хозяин мансарды.

– Простите… о чем вы? Какие границы в Москве? – поразился подопечный.

– Клановые, – пояснил Андрей Петрович. – Дело в том, что город давно поделен на участки. Кем? Да всеми. И даже нищими. О, это государство в государстве! Со своими законами и границами и, естественно, карающим мечом.

– Государство нищих… – подопечный глядел на него с откровенным недоверием.

– Представьте себе, – продолжил свои пояснения Андрей Петрович, – даже несколько государств. Вотчин. И у каждой свой правитель. У нас, например, это некто по прозвищу Герцог. Уверен, что и других зовут не менее пышно. Ну а коли есть царь, то будет и псарь. Есть у этих, с позволения сказать, господ и подданные. И всяк занят своим делом. Кто милостыню просит, принося деньги в общий котел. Кто помойки обходит – знали бы вы, сколько всего люди выбрасывают действительно полезного! Вот и тянут мои коллеги то, что плохо лежит, а могут и ребенка украсть… Бутылки – тоже хлебное дело…

– Вы сказали «украсть ребенка»?! – переспросил подопечный.

– Ну да, – кивнул Андрей Петрович, – чтобы с ними потом милостыню просить. Так больше выходит.

– И дети на это идут? – охнул подопечный.

– А их или запугивают, или наркотиками накачивают. Ну, опиумом или чем-то похожим… – вздохнув, сказал Андрей Петрович.

– А… эта ваша милиция что же? – возмущению гостя не было границ.

– Милиция? Она ищет, конечно. Но детей находят не всегда. Тут все очень сложно. Бомжи и нищие везде, на вокзалах и рынках. Это армия глаз и ушей; их мало кто замечает, а они слышат и видят все. Или почти что все.

Так что с милицией у них свои отношения… – пояснил Андрей Петрович.

– Жутко… – передернувшись, сказал подопечный.

– Согласен, – кивнул Андрей Петрович и, решив поменять тему, сказал: – Ну, ладно, помните, что я вам говорил: если будут кричать или бросаться, не обращать на это внимание.

– Помню, как же, – поспешил сказать гость и тут же добавил: – И признаться, теперь я понимаю, отчего эти люди на нас так смотрели.

– На дуэлях ведь тоже люди не с любовью глядели друг на друга, – усмехнулся Андрей Петрович, – слава богу, теперь хоть лишь смотрят…

– Ну, это вы лишку хватили… Дуэль – это поединок чести, там все на равных! – сказал подопечный. – И потом, если на вас бросается бродячая собака, что будете делать?

– Вероятно, отбиваться, – пожал плечами Андрей Петрович.

– Правильно! Рука ваша тянется не погладить ее и не пытаться накормить, а к палке, да поувесистей. Так и с людьми некоторыми поступать приходится. Есть такие, которых нужно, как собак… – взволнованно сказал гость.

Андрей Петрович покачал головой и улыбнулся невесело, уголками губ.

– А вы задумывались, откуда берутся бродячие собаки?

Подопечный руками развел, мол, в такие глубины никогда не заглядывал.

– То-то и оно, – вздохнул Андрей Петрович, – собака ведь существо изначально не дикое, а одомашненный и прирученный человеком волк. И как говорится, «собака бывает кусачей только от жизни собачьей».

– И все равно, – упрямо сказал подопечный, – коль мы уже пошли путем аналогий, если на вас бросится бродячая собака и деваться будет некуда, вы не станете защищаться? Даже зная, что, может быть, ее когда-то выбросили из теплого дома жестокие люди?!

– Буду, – ответил Андрей Петрович, – но буду делать это осознанно. Буду знать меру и степень своей правоты.

Его подопечный с шумом выдохнул воздух. Сцепив руки в замок, он долго молчал, глядя в сторону. Андрей Петрович понял, что разговор, похоже, опять не сложился.

– Ну, хорошо, будь по-вашему, – наконец, сказал гость, – я вам так скажу, философии вашей не разделяю, но пусть так, мне-то вы зачем все рассказываете?

– Для того, – вздохнул Андрей Петрович, – чтобы вы были предельно осторожны. Мы – отверженные, и не только для людей иного социального статуса. К сожалению, мы, скорее всего, не встретим поддержки и у таких же, как мы. Надеяться нужно только на себя. И повторюсь, вы уж не примите это за старческое брюзжание, следует быть предельно осторожным. Не ввязываться ни в какие… – он старался подобрать адекватное слово, – события. Не вступать ни в какие пререкания. Мы сейчас в положении той самой бродячей шавки, только вот огрызаться, – он вдруг улыбнулся горько и беззащитно, – не можем.

Гость ничего не ответил, лишь кивнул. Видно было, что подчиняется он только его авторитету, да и то не полностью, оставаясь в главном при своем мнении.

Андрей Петрович откинул крышку и, борясь с дурными предчувствиями, стал осторожно спускаться.

Андрей Петрович добыл заветный пузырек йода и, предупредив, что будет щипать, стал обрабатывать ссадины. Подопечный шипел сквозь зубы, но терпел. Покончив с этим, Андрей Петрович, не слушая возражений, пощупал, как мог, его ребра, живот на предмет внутренних повреждений. Вроде обошлось, хотя диагност из него, конечно, никудышный.

– Да уж, – проворчал Андрей Петрович, – вот вы и отметились. Ну ведь предупреждал же, просил не соваться в людные места… Есть такая игра – шахматы, знаете?

Подопечный сделал неопределенное движение рукой и тут же поморщился, все тело было измочалено, и каждое движение ему давалось с трудом.

– Ну, так вот: вы сейчас – пешка, понимаете? Вас всякая фигура может забить, – сердито выговаривал Андрей Петрович.

– Простите, а за что они так? – спросил его гость.

– Радеют за русский народ, – проворчал Андрей Петрович.

– Так ведь и я русский, – начал было подопечный, но Андрей Петрович сердито его прервал:

– Ну полноте, батенька, вы в зеркало посмотрите. Какой же вы, к черту, русский? У русских русые волосы, курносый нос и светлая кожа. А у вас? Нет, батенька, вы «чужой», вы «черный»… Они вас, «чужих», вот так – по цветам – и отличают. Цвету глаз, волос, кожи… И борются с вами, как могут, в основном кулаками…

– Ничего не понимаю… А в чем смысл борьбы? – недоверчиво глядя на Андрея Петровича, спросил подопечный.

– В чем смысл? – повторил Андрей Петрович. – Извольте! Многие причину своих невзгод видят в других, не в себе. Им кажется, что кто-то постоянно мешает жить нормальным, таким, как они, людям. И в первую очередь под подозрение попадают «чужие». И потом… – Андрей Петрович с хитрецой посмотрел на гостя. – Забыли, кто первым это начал?

– Простите? – не понял тот.

Андрей Петрович прокашлялся и, приняв позу чтеца, стал с чувством декламировать, интонацией выделяя нужные ему слова:

– Нет, – возразил гость, – коль так, то первым был Вещий Олег, отомстивший неразумным хазарам…

Разговор скомкался сам собой. Гость затих, но, судя по дыханию, частому, неспокойному, не спал. Однако и глаз не открывал, только у губ залегла складка, упрямая, несогласная.

…Когда его подопечный пропал из поля зрения, он мгновенно почувствовал беспокойство. А как увидел группу характерно стриженных, что топтались на месте, словно отплясывая диковинный танец, парней, в сердце что-то оборвалось.

Звуки куда-то отступили. В пустой и гулкой тишине только медленно и глухо билось сердце, и ввинчивался в эту вязкую, ватоподобную массу свисток. Во всю мощь легких он гаркнул «стоя-я-ять!», «руки за голову-у-у!» и почему-то «окружа-а-ай!», и людской поток смазанными пятнами бросился на него. Пружина, что сжималась в нем всю дорогу, теперь выпрямилась, наполнив его движением. Колотила по ногам клятая авоська, в которую он по пути собирал бутылки (экскурсия экскурсией, но жить на что-то надо), адски при этом болел сустав, но Андрей Петрович мчался, не чуя под собою ног.

Большинство с хриплым криком «менты!», топоча бутсами, рвануло прочь. Только один замешкался, решив, что успеет еще разик, напоследок, пнуть скорчившуюся заплеванную фигуру, под которой расплывалось пятно. Андрей Петрович с лету огрел его авоськой по бритой башке. Что-то звякнуло, на него глянули полные удивления серые глаза. Бритоголовый взвыл и, придерживая левой рукой затылок, рванул со всех ног прочь, шатаясь и подвывая.

Андрей Петрович уже решил, что – все, столько было крови, и так неподвижно лежал его гость. Но обошлось, кое-как он поднялся, и они заковыляли прочь под недовольный обывательский ропот.

Обратный путь был сущим кошмаром, вспоминать о котором не хотелось даже сейчас, когда уже вроде бы все кончилось. Если честно, он думал, что не дойдут.

Он хромал и молился про себя всему, во что еще пытался верить: чтобы их не остановила какая-нибудь непредсказуемая случайность, к примеру, чересчур бдительный милиционер или местный «территориальный» бродяга, усмотревший в них опасность для своих помоек. Пусть все случится потом, но не сейчас, только пусть им позволят дойти…

Под конец его подопечный пришел в себя и даже смог с грехом пополам вскарабкаться по лестнице. Отказавшись от еды и глотнув лишь немного воды, он забылся неспокойным сном. Дышал хрипло, неровно и снова звал кого-то, с кем-то спорил. А Андрей Петрович еще долго не мог сомкнуть глаз, думая о том, как ему дальше быть…

Утро следующего дня застало его возле бизнес-центра. Андрей Петрович с волнением ожидал появления одной особы, рассчитывая, что она не заедет в подземный паркинг, куда вход по известной причине ему был заказан. Не разбираясь в манерах деловых людей, он как психиатр полагал, что руководителям не к чести кататься под землей и что они должны входить в здание через парадное. А то, что Любонька, пардон, Любовь Николаевна – руководитель, он знал не понаслышке. Недавно на прилавке он увидел журнал, с обложки которого, улыбаясь, смотрела она…

Люба, дочь известного физика, училась на физмате, но приходила на его лекции и сидела в первом ряду, не сводя с него доверчиво-удивленного взгляда. В прошлой жизни их дачи были по соседству, они дружили семьями, часто по вечерам собирались друг у друга за чашкой чая и вели долгие беседы о науке, искусстве, да мало ли о чем можно было поговорить в беззаботное время застоя…

За журнал были отданы последние деньги, и тот поведал, что Любовь Николаевна – успешный издатель, что у нее все хорошо и что она купила новый офис в двух шагах от его чердака.

И теперь с надеждой вглядываясь в каждый проезжающий мимо автомобиль, он с нетерпением ждал ее приезда. Но время шло, а она не приезжала. И когда он начал сомневаться в успехе своего начинания, мимо него к парковке проехал черный лимузин, в окне которого промелькнуло знакомое лицо.

– Люба! – заорал что есть мочи Андрей Петрович, да так громко, что, захлопав крыльями, испуганно вспорхнула стайка прогуливающихся рядом голубей. Увы, в машине его никто не услышал, и тогда, недолго думая, он бросился ей под ее колеса. Тут же визгнули тормоза, и прежде чем автомобиль остановился, из него, буквально на ходу, выпрыгнул мужчина в темных очках и бросился к Андрею Петровичу. Но не успел он сделать и пары шагов, как распахнулась задняя дверца лимузина, и появившаяся за нею молодая женщина, ахнув, обхватила ладонями лицо:

– Андрей Петрович?!

– Целую ручки, сударыня, – опасливо озираясь на угрожающе нависшего над ним охранника, крикнул ей Андрей Петрович, – но ежели вы не остановите своего бодигарда, то я и сам скоро не определю я это или не я.

Крикнув:

– Слава, это знакомый! – она неуверенными шагами, словно не веря своим глазам, подошла к нему и прошептала: – Андрей Петрович, миленький, что с вами? Что с вами произошло?

– О, это долгая история, Любонька, в двух словах, стоя на улице, ее мне вам не рассказать, – вздохнув, ответил Андрей Петрович.

– Так давайте не на улице, давайте у меня, я здесь работаю, – не сводя с него глаз, показала на здание женщина.

– Я знаю, – ответил ей Андрей Петрович, – знаю, и если честно, то за этим и пришел, правда, не для исповеди, а по делу.

– Вот и славненько… Помните? Это была ваша любимая присказка, – понемногу приходя в себя, неуверенно улыбнулась женщина и, взяла Андрея Петровича под руку… Охранники молча расступились, пропуская эту в высшей степени странную пару – молодую эффектную хозяйку под руку со старым бомжом, шедшим, однако, с таким достоинством, будто он был не меньше чем регентом какого-то там его высочества!

Сопровождаемые недоуменными взглядами попадающихся по пути сотрудников издательства, они проследовали в лифт и вскоре оказались в ее приемной.

– Люсенька, это Андрей Петрович, сделай, пожалуйста, кофе и пусть нам никто не мешает, – сказала она, и приобняв гостя за плечи, завела его в кабинет.

Что ж, такой кабинет мог впечатлить любого. Во всем чувствовался изысканный вкус и поразительное чувство меры, которое еще более выигрывало с того, что, судя по всему, хозяйка кабинета в средствах не особо нуждалась. Робея от окружающих его интерьеров, Андрей Петрович осторожно присел на краешек дивана. Заметив это, она сказала:

– Андрей Петрович, миленький, прошу вас чувствовать себя как дома.

– Спасибо, Любонька, – начал было Андрей Петрович, но, смутившись, тут же поправил себя: – То есть я хотел сказать – Любовь Николаевна. Увы, я уже забыл, что значит «чувствовать себя как дома». И потом, скромные люди, к коим я себя нескромно отношу, ведут себя дома словно в гостях, в отличие от нескромных, которые в гостях ведут себя так же, как дома. Кстати, о доме – как папа? Передавайте ему нижайший поклон.

Легкая тень пробежала по ее лицу. Достав из сумочки пачку и вытащив оттуда дрожащими пальцами сигарету, она прикурила ее и, сделав глубокую затяжку, сказала:

– Папы больше нет. Уже больше года. Он болел, сильно болел. Я сделала все, что было возможно, но, увы, медицина оказалась бессильна…

– Печально, мне очень жаль, – вздохнув, ответил Андрей Петрович, – я часто вспоминал наши милые вечера за чашкой чая.

– А как Лариса Александровна? – тряхнув головой и отгоняя грустные мысли, словно мух, спросила она.

– Ее тоже нет, – горестно вздохнул Андрей Петрович, – а с нею вместе, как, собственно, это и должно было произойти, кануло в Лету все мое счастье. Она ведь тоже болела, и тоже очень тяжело… Я продал и заложил все, что было, в надежде ее спасти. Но, увы, и в нашем случае медицина оказалась бессильна. Вот так я и остался один, без нее, без кола, без двора. А вскоре потерял и работу. Да-с, не прошел аттестации. Впрочем, я понимаю… Без определенного места жительства человек – бомж, даже если он профессор… А бомжам в университете делать нечего. Да-а-а… Но я ведь, собственно, пришел не за этим. У меня к вам разговор.

– Да-да, конечно, но я попрошу вас обращаться ко мне, как и раньше на «ты», – сказала она, накрыв его руку своей ладонью, и, добавила с грустью: – Ведь так мало осталось людей, которые могли бы называть меня по-домашнему – Люба.

– Что ж, спасибо тебе и за это, – взглянув на нее, сказал Андрей Петрович и, сделав небольшую паузу, хотел начать свой разговор, но к ним в кабинет в это время зашла секретарь, неся на подносе две дымящиеся чашки ароматного кофе вместе с конфетами и печеньем. Разложив все это на столе, она бесшумно удалилась. Дождавшись, пока за нею закроется дверь, Андрей Петрович взял в руки чашечку кофе, осторожно сделал глоточек, слегка причмокнув губами и зажмурившись, блаженно улыбнулся, затем, будто очнувшись, встряхнулся и сказал:

– Сейчас ты услышишь то, во что очень трудно поверить. Но! Как вежливый человек ты дашь мне договорить. Я постараюсь уложиться примерно в пять минут. Постарайся на это время перестать быть обывателем. Вспомни, наконец, то, что когда-то ты готовилась стать ученым, то есть человеком, для которого не существует незыблемых истин. Хорошо?

Она молча кивнула, едва удержавшись от улыбки. Стоило Андрею Петровичу вскочить на своего конька, он мгновенно преображался. Даже несмотря на свой не совсем презентабельный вид, это снова был человек, мгновенно овладевавший вниманием любой аудитории, перед которой он выступал.

– Вот и хорошо, – сказал он, потирая руки, – время пошло. Скажи, отец рассказывал тебе, чем мы занимались, когда работали вместе?

Андрей Петрович бил наверняка: ее отец, Николай Марецкий, такое рассказать точно не мог по складу характера, а, кроме того, находясь под «подпиской», должен был о работе молчать. Те, кто распускал язык, хотя бы и в кругу семьи, «там» не задерживались.

– Ну, так вот, мы лечили людей. Душевнобольных. Знаешь, это особая статья. Если кость, к слову, можно просмотреть на рентгене, а кровь сдать на анализы, то душу человека можно только понять. Да и то, в лучшем случае, всего лишь постараться… В общем, мы занимались одним проектом. Естественно, чтобы лучше, эффективнее лечить людей. В свое время в узких кругах (на люди, понятное дело, это никогда не выносили) эта тема наделала много шуму. Причем как среди нас, психологов, так и среди физиков, одним из коих и был твой отец. Есть, знаешь ли, такая болезнь – раздвоение личности. Любой актер, художник или поэт этим страдает, но в допустимой мере. Ну и что ты думаешь? Нашлись, конечно, затейники, которые решили в этот процесс вмешаться!

Услышав это, она слегка улыбнулась краешками губ, потому что вспомнила – так Андрей Петрович называл тех «умников», которые лезут «куда им не надо».

– Ты представь себе только, – продолжал тем временем свой рассказ Андрей Петрович, – инициировать искусственно и управлять степенью замещения личности! Естественно, под это дело подписались наши славные генералы! Ну, как же без них, ведь такая возможность! Но мы были рады, как-никак у них были деньги и, что самое главное, фонды на дефицитное оборудование и материалы.

Короче, худо-бедно этим научились управлять. Были опыты с шокирующими результатами. Оказывается, когда концентрация чужой личности превышает 95 %, начинаются необратимые морфические изменения.

– Эффект стигматов, – прошептала она.

– Умница! – похвалил ее Андрей Петрович. – Но на порядок сильнее, круче, как сейчас говорят. Но пришел Горбачев, началась перестройка, закончились деньги. Проект свернули, и о нем никто более не вспоминал. Но остался открытым самый главный вопрос: кого мы получали в итоге: «репринт» или оригинал?

– Все это… – начала было она, но он ее перебил:

– …Крайне интересно, ты хочешь сказать, но какое имеет отношение к тебе? Ты это хотела сказать?

Она слегка кивнула.

– Так вот, объясняю, сам механизм перемещения, по сути, управляется только человеком. Его можно усилить, его можно инициировать снаружи, но весь процесс происходит внутри. Вроде фиксированных аномалий, когда в человека попадает молния и он начинает говорить на семи языках, включая языки другой группы, вроде суахили или японского. Или виртуозно играть на музыкальных инструментах, которые раньше в глаза не видал… Невероятно, но факт. К тому же эта инородная личность может быть из прошлого… Нет, не так: наш современник может стать человеком оттуда. И наоборот, человек оттуда может попасть сюда. Но не простой, а тот, у кого в высшей степени развиты вербальные способности. Художник, актер, писатель… поэт. Ну, так вот, ты как сидишь, надежно? Смотри, не упади. Итак, совсем недавно я имел честь познакомиться с Пушкиным.

– В смысле… вы… туда? – спросила она неуверенно, пытаясь понять, куда клонит гость.

– Нет. В смысле он оттуда. Его привели в «обезьянник», где, собственно… я коротал вечер, – смутившись в конце, ответил Андрей Петрович.

– Простите… в милицию?

– Ну да, – кивнул он головой, – я сперва подумал, что это тривиальный сумасшедший. Но простой сумасшедший ТАК себя вести не может, понимаешь? Он совершенно иначе воспринимает мир, абсолютно иначе. Можно долго ломать копья и строить теории, но если следовать «бритве Оккама», это Пушкин. Это очень сложно понять. Еще сложнее доказать. Но если удастся, ты представляешь, сколько научных карьер может разрушить и создать сей артефакт?

– Андрей Петрович… но Пушкин давно умер… – растерянно проговорила она, будучи не в силах вместить в себя то, что услышала.

– И это говорит мне издатель?! – насмешливо ответил он. – Странно, но в наше время уже можно не вздрагивать от упоминания «параллельной реальности», «петли времени» или «кротовой норы»… Вот тебе парадокс: да, Пушкин умер. Но его копия отлеживается в моем схроне после встречи со скинхедами, кстати, в десяти минутах ходьбы.

– Ну, хорошо, хорошо, хорошо, – проговорила она, пытаясь хоть как-то привести в порядок царящий в голове сумбур, – а я что… Чем я могу помочь?

– Я хочу перепоручить тебе этого человека, – сказал Андрей Петрович. – Моя жизнь не для него. Адаптивные способности у него крайне малы. Ну, а уж как издателю, тем более успешному, извлечь выгоду из того, кто стал живым Пушкиным… Смотри, все просто, – заволновался он, видя, что она колеблется, – от тебя требуется дать ему пищу и кров. Стоить это будет немного, ведь правда? Проведя несильно затратные исследования, ты продолжишь дело отца, а это уже само по себе немалого стоит. И либо убеждаешься в том, что я говорю правду, запредельную по своему смыслу, но тем не менее правду, либо понимаешь, что все это бред выжившего из ума старика. Не перебивай и не смущайся, я знаю, как выгляжу и какие мысли и эмоции вызывают мои слова. Знаю. Ну, так вот, если окажется так, что я был неправ, ты без зазрения совести можешь выкинуть его на улицу или вернуть его мне. А представляешь, что будет, если я вдруг окажусь прав?! Ну что, согласна?

Пытаясь выиграть время, чтобы хоть как-то осмыслить его слова, она, сделав глоток давно остывшего кофе, потянулась за сигаретой, прикурив ее, глубоко затянулась и, выдохнув струйку табачного дыма, стала наблюдать за тем, как его клубы, встретившись с комнатным воздухом, свернулись в колечко, которое, поднимаясь, постепенно таяло.

Первое, что ее поразило во всей этой истории, так это то, как своевременно объявился Андрей Петрович. После того, как он исчез, будто растворился во Вселенной, она, впрочем, как и ее отец, часто вспоминали и его, и его милую жену. Звонили домой, спрашивали у новых соседей по даче. Но и те, кто уже жил в квартире Андрея Петровича, и новые соседи по даче были крайне скупы в своих комментариях: «Купили в агентстве, о прошлом хозяине ничего не знаем».

Со временем отец стал вспоминать о них все реже и реже, а в последние годы, в связи с болезнью, позабыл совсем. А она нет. Как и отец, она была более привязана к Андрею Петровичу, но по-другому, можно сказать, была немного в него влюблена; он представлялся ей этаким Зигмундом Фрейдом, мужчиной, демоническим уже в силу своей профессии…

Но после смерти отца она почувствовала себя вдруг такой беззащитной, хотя в кругу подруг и конкурентов слабой никогда не слыла. Более того, и те и другие ее побаивались, потому как она, несмотря на свое обманчивое, по мнению многих, имя, была решительна, как викинг, и бесстрашна, как самурай. И вот, потеряв отца, она вдруг с особой остротой стала вспоминать об Андрее Петровиче. И надо же было такому случиться, чтобы именно в это время он появился из небытия. Правда, немного потрепанный, но не в этом дело…

А вот насчет того, что он говорит… Ее сознание, весь ее пусть не большой, но и не малый жизненный опыт бунтовал и кричал: все это бред! Однако притаившийся где-то очень глубоко червь, точнее даже червячок сомнения, ехидно вопрошал: а что, если вдруг? Ведь если, невзирая на невероятность ситуации, окажется, что это ПРАВДА, тогда… Она даже не может представить, что будет ТОГДА! Первым делом она опубликует новую книгу о Пушкине, в которой его «проекция» расскажет то, что о поэте никто и не знал. Дальше – больше: с помощью психологов она продолжит работу отца и, добившись той же степени погружения в свои вторые «я» у современных «проекций» героев прошлого, составит новую серию «Жизнь замечательных людей», в которой те поведают о «своей» жизни сами…

Осознав вдруг, куда ее занесла фантазия, она, словно отгоняя шальные мысли, потрясла головой.

– Ты мне отказываешь? – по-своему истолковал ее жест Андрей Петрович.

– Нет! – сказала она. – Отметаю сомнения. Поедемте сейчас же и перевезем его на мою новую квартиру. Она тут, в центре, я там практически не живу. Там для него будут все условия. Я дам ему пару охранников и одного из моих водителей. Чтобы они не оставляли его одного. Но у меня тоже есть просьба.

– Ты же помнишь, Любонька, как часто мне доставалось от твоего отца за то, что все твои просьбы и капризы мною всегда воспринимались как закон или приказ. И хотя теперь мои возможности стали намного скромнее, тем не менее повелевай! – улыбнувшись, ответил Андрей Петрович.

– Что ж, ловлю вас на слове, – засмеялась она и, сразу посерьезнев, продолжила: – Дело в том, что вот уже много раз я обращалась мысленно к вам, жалея, что мы потеряли друг друга. Постараюсь объяснить. Вам, как психологу, наверное, будет нетрудно меня понять. Папа был для меня не просто папой. Он заменял мне и мать. Которую я, увы, почти не помню.

И вот после его смерти я почувствовала себя сиротой. Я знаю, что оставляю впечатление уверенной в себе и все знающей бизнес-леди. Но это не так. Точнее, не совсем так. Вы знаете, как часто я плачу в подушку, потому что одна? Нет, не в том плане, что нет рядом мужчины. Это другое. Нет рядом никого, с кем можно было бы почувствовать себя ребенком. Я не знала, что это так важно. Пока папа был жив, я этого не понимала. Потому что этого у меня было вдоволь. А сейчас я чувствую эту нехватку. И ничего не могу поделать, потому что этого купить нельзя. Потому что это должен быть человек, у которого я ползала когда-то на коленях. Такой для меня – только вы. И поэтому только вы можете стать для меня тем, кто мне нужен. И никто, кроме вас, мне в этом не сможет помочь. У меня есть еще одна квартира, и тоже недалеко. Этакая обитель художника или поэта. Там все удобства. Вам не о чем будет беспокоиться. У вас будет достойная зарплата, выше, чем у президента Академии наук. И свой кабинет, рядом с моим, точнее, напротив. Я хочу, чтобы вы были рядом, чтобы мне было с кем посоветоваться. Мне страшно, что я осталась одна. Папа не вмешивался в мою работу. Но я знала, знала, что он у меня есть. Помогите, не оставляйте меня одну…

– Люба, Любонька, – дрожащим голосом ответил Андрей Петрович, – спасибо тебе, что уважила старика. Знаешь, как многое для человека, особенно моей судьбы, означает ощущение того, что ты еще кому-то нужен. Не собачке, которую выбрал ты или которая приблудилась, а человеку, который в принципе может без тебя, может, но в то же время не может… Спасибо тебе… Но вряд ли я смогу быть полезен тебе, не потому, что глуп, а потому, что давно из жизни выпал. Как птенчик из гнезда. Какой же, к черту, я советчик. Вот давеча я с полным знанием людей предположил, что ты войдешь в свой офис через дверь, я полагал, что руководству не к лицу кататься под землей, а ты поехала на парковку…

– Вот вы о чем, – ответила, улыбнувшись, она, – теоретически ход ваших мыслей безукоризненно точен. Вы просто не учли, что руководители стараются как можно меньше бывать на людях. Опасно, знаете ли, конкуренты, партнеры… Словом, лучше почаще перемещаться под землей, тогда больше шансов не оказаться там раньше времени навсегда… Но это частности, которые вы с вашим-то умом постигнете очень быстро.

Андрей Петрович встал и подошел к окну.

– Дай мне время, – сказал он, глядя на улицу. Голос его дрожал. – Пара недель ничего не изменит, а мне нужно подумать, ведь трудно ломать привычную жизнь, даже если она проходит на дне.

– Не больше. – Она умоляюще посмотрела на него. – А затем я спрошу, помните, как спрашивали вы: ну-с, и каков ваш положительный ответ? А пока поедем за нашим Пушкиным, заодно я посмотрю, где мне искать вас, если вы вдруг позабудете обо мне несчастной.

Произнеся это, она сказала в селектор:

– Люся, скажи Виктору: мы выезжаем…

Нервно барабаня пальцами по лежащей на коленях сумочке, она то и дело поглядывала на обшарпанный подъезд, в котором с полчаса как скрылись ее телохранитель и Андрей Петрович.

Она будто раздвоилась в себе.

Разум, ее вечно холодный разум, спокойно, без каких-либо эмоций поучал, что все это глупо. Глупо рассчитывать на то, что ее сюда привело. Что даже если этот псих трижды уверен, что он Пушкин, от этого он Пушкиным не станет. Что идея узнать о поэте нечто новое у безумца, также безумна. Что это бесполезная трата времени и денег. Ну ладно, деньги, положим, она всегда заработает, а вот время, потерянное напрасно, уже не вернет никогда…

Как только смолкал рассудительный разум, сразу в дело вступала душа. «Ты же видишь, – убеждала она, – стоило тебе подумать об Андрее Петровиче и о том, что он смог бы, наверное, хоть как-то смягчить потерю отца, как он появился, и более того – предложил нечто, что может продолжить отцовское дело. И ты полагаешь, что это случайно? Это знак свыше. Следуй за ним и будешь права! А ты представляешь, что будет, если “это” – получится? Это будет не успех, нет, это будет настоящий триумф, сенсация. Мировая сенсация. О тебе и твоем деле узнает весь мир. А что, у тебя есть иные возможности так засветиться?»

…Хлопнула дверь, и из парадной вышел Слава, неся на плече безжизненное тело в рваных лохмотьях. Вокруг него, то забегая вперед, то возвращаясь обратно, суетился Андрей Петрович. Увидев их, она поспешно вышла из машины.

– У него жар, – подойдя к ней, встревоженно сообщил Андрей Петрович, – что будем делать?

– Отвезем ко мне, – сказала она и, поручив уложить больного в машину, позвонила врачу с тем, чтобы тот вместе с двумя санитарами срочно приехал домой. Сумбурно попрощавшись с Андреем Петровичем, она села в машину, примостившись рядом с лежащим на заднем сиденье больным. Затем, словно колеблясь, помешкав секунду, надела перчатки и, приподняв его голову, осторожно положила ее на сумочку, лежащую на коленях.

– Домой, на Никитскую, – сказала она, и машина тронулась с места, плавно набирая ход.

Не успели они подняться в квартиру, как приехал доктор, и все начали хлопотать о больном. Приказав охраннику нести его в ванную комнату и попросив санитаров хорошенько его искупать, она, отдав им пижаму и полотенце, стала готовить ему в кабинете постель. Осмотрев больного, доктор вызвал мобильную лабораторию – экспресс-диагностику, которая, взяв необходимые анализы, отбыла восвояси.

Записав что-то себе в блокнот, доктор сообщил, что серьезной опасности он не видит. Что данное состояние вызвано условиями жизни больного и побоями, которые он недавно получил. Оставив лекарства и объяснив, как их принимать, доктор уехал, пообещав позвонить, как только у него окажутся результаты анализов.

Сказав охраннику, что ночью тот останется у нее, она отдала ему кипу журналов, а сама, отпустив водителя, тихонько зашла в кабинет. Гость спал. Тихо прикрыв за собою дверь, она переоделась в домашнее и, устроившись в гостиной, включила телевизор. Но через пару минут за ее спиной деликатно кашлянул охранник, сообщив, что гость бредит. Зайдя к больному, она осторожно дотронулась до его лба. У него был жар, очень сильный… Всю ночь она провела у его изголовья, давая ему питье и постоянно прикладывая к его пылающему лицу смоченное в уксусе полотенце.

А он метался в кровати, бредил, перескакивая с французского на русский обращался к друзьям и родным поэта, просил микстуру, лакрицу и лавровишневые капли… В бреду он был так убедителен, что временами ей казалось, будто она сходит с ума, а тот, у чьего изголовья она сидит, на самом деле Пушкин.

Рано утром вновь приехал доктор, вместе с ним и диагностическая бригада. Он сказал, что вчерашние анализы требуют уточнения. Пошептавшись, они вновь взяли анализы и уехали. Через часик, поручив больного горничной, уехала и она. Несмотря на бессонную ночь – она прикорнула лишь в половине шестого, а в девять уже приехал доктор – ее дела никто не отменял. Совсем скоро должно было начаться совещание со всеми отделами, а до него следовало бы поговорить с партнером; в общем, дел, как всегда, было много, а времени не оставалось.

Разговор с партнером получился тяжелым, посему подчиненных она слушала невнимательно, все возвращаясь к прошедшему разговору, силясь понять, не было ли с ее стороны какой-то промашки… Лишь однажды она отключилась от своих мыслей, когда Артурка, щеголеватый тощий руководитель PR-отдела, высказал интересную мысль о том, что прибыль издательства, тем более такого большого, зависит от авторов.

– Естественно, это ни в коей мере не умаляет роли и заслуг маркетинга и сбыта, – улыбнулся он руководителям этих отделов, – но все пляшут от авторов. А где их брать? К классикам у народа стойкая идиосинкразия. (Он любил вворачивать в речь такие словечки.) Есть хиты, есть культовые авторы, но все это калифы на час, с учетом современного ритма жизни и глобальной Сети – на считаные мгновения. Внимание публики перескакивает на другое. Учитывая то, что сплошь и рядом эта популярность создается искусственно, в реале ничего ведь нет…

Он развел руками и сардонически ухмыльнулся; старый юноша, который уже все в этой жизни видал:

– Нет Личности. А раз нет Личности – и прибыли нет. Нет, она, конечно, есть, вот новый офис и все такое, но разве это прибыль?! А какой она может быть, имей он, Артурка, в кармане Личности, побольше Личностей…

Марков, ее бессменный зам, пробурчал, что это просто говорильня, а если все такие умные, то почему бы вместо пустословия не выступить с дельными предложениями. Вот, например, женские романы, у них в издательстве печатаются такие авторы, как…

И начал перечислять, аргументировать, предлагать. Что и говорить, Марков – мужик умный и ушлый, «замужем» не первый год и дело свое знает. Но он тактик и перспективы не видит. Артурка витает в облаках, и посему у него вечная лажа со сроками, однако видит за версту. И он, конечно, прав – личностей им не хватает, да что уж там, если по-честному, то их давно нет. Марков тоже прав, и аргументы у него железобетонные, и звезд хоть с неба не хватает, зато все успевает в срок. У него как в столовой: деликатесов нет, но и свободных мест – тоже. И прибыль стабильно, как зарплату в ином учреждении, приносит именно он. А витания в небе могут, конечно, дать сумасшедший эффект, однако чаще всего оканчиваются как в истории с Икаром…

Только после семи вечера она вспомнила о своем необычном госте. И почти тут же секретарь доложила, что приехал доктор и просит срочно принять его. Это было на него не очень похоже, и она пригласила доктора войти.

Обычно спокойный и даже флегматичный, он, явно не зная, с чего начать, стал нервно мерить комнату шагами, затем встал напротив и, вперившись в нее взглядом, спросил:

– Откуда взялся этот человек?

– Который? – спросила она.

– Да тот, кого я вчера смотрел, ваш больной, – досадливо махнул рукой доктор.

– Что значит «откуда»? – удивилась она.

– А то, уважаемая Любовь Николаевна, – ответил он, – что любое живое существо, в том числе и человек, абсорбирует в себе все внешние условия, в которых пребывает. По человеку, как по спилу дерева, можно судить об экологии среды его обитания. Так вот, – продолжил он, – мы дважды брали анализы у вашего гостя. И оба раза не нашли в его организме каких-либо следов современной цивилизации: ни от пищи, ни от воды, ни от воздуха! Никаких, понимаете?!

Она растерянно кивнула.

– Вместе с тем, – запальчиво продолжил доктор, – у него обнаружена редкая форма малярии, которой на свете давно уже нет. Лаборатория дважды проверила результаты. Сомнений быть не может, он будто гость из пушкинских времен.

Эти слова как удар хлыста резанули ее сознание и заставили вздрогнуть. Она с испугом посмотрела на доктора. Тот, по-своему истолковав это, поспешил ее успокоить:

– Я, конечно же, говорю иносказательно, но с точки зрения науки это более чем странно. И потом – весь его вид, прическа, допотопные бакенбарды…

Однако его уже никто не слушал. Сев на свое место, она быстро пробежала по костяшкам клавиатуры и узнала, что поэт на самом деле болел малярией и к тому же страдал аневризмой – варикозным расширением вен.

– Скажите, доктор, – как можно непринужденнее, стараясь не выдать охватившего ее волнения, поинтересовалась она, – вы случайно не обратили внимание при осмотре… а что это у него с ногами?

– С ногами? – удивился неожиданному вопросу доктор. – Ах да, с ногами… В общем-то, ничего страшного, так, варикозное расширение подкожных вен. Но оперировать, ввиду скудности анатомических и функциональных изменений, я бы не стал, по крайней мере, на данном этапе. А вы молодец, – удивился он, приподняв брови, – это заметил бы не каждый студент! Да, но я отвлекся, о чем же я говорил?

Она пожала плечами.

– Ну да, в общем, я бы сказал, очень странно, – рассеянно пробормотал доктор, – что ж, будем его наблюдать. Посмотрим, как он проведет ночь. Ночью, знаете ли, лихорадка дает о себе знать особо истово. Если будет нужда, звоните. Я непременно зайду. Звоните в любое время дня и ночи. Вы же знаете, как я к вам отношусь. И потом – я врач, к тому же случай очень любопытный… – покачав головой, в задумчивости сказал доктор, выходя из ее кабинета.

Но она уже не слышала его, точнее, смысл его слов уже не доходил до ее сознания. Ее мозг был занят тем, что лихорадочно сопоставлял факты, услышанные от доктора и Андрея Петровича. И если подкожное расширение вен у ее гостя еще хоть как-то, скрепя сердце, можно было объяснить эффектом стигматов, о котором рассказал вчера Андрей Петрович, то малярию, которой в мире больше нет, или, к примеру, то, что организм гостя соответствует началу XIX века, объяснить было нечем.

Сквозь неплотно закрытую доктором дверь она вдруг услышала голос секретаря Люси, и тут ее осенило. Она вдруг вспомнила, как недавно, на одной из вечеринок, другая Люся, ее подруга, демонстрировала всем надетый по этому случаю старинный браслет. На все охи и ахи подруга поведала удивительную историю. Оказывается, этот браслет принадлежал когда-то ее предкам, кому-то из князей Долгоруких. Одна из княжон в свое время вопреки воле отца сбежала из дому с каким-то гусаром. Разгневанный папаша, конечно же, лишил ее приданого. Но сердобольная мать тайком от мужа подарила ей этот браслет. Затем он достался прабабушке Люси. Во время революции все стали прятать свои сокровища, и Люсина прабабушка не стала исключением – она сберегла браслет. Припрятала да померла. А куда припрятала, как водится, никому не сказала. В семье сохранилась эта легенда, которую, за неимением самого браслета, из поколения в поколение и из уст в уста передавала друг другу в наследство ее прекрасная половина. И вот недавно в одной из газет Люся вычитала про женщину-медиум, которая якобы умеет общаться с ушедшими в иной мир. Поехав в редакцию и проявив там свойственный ей напор и цинизм, Люсе удалось выцарапать вожделенный адрес женщины, которая должна была вернуть ей то, что, казалось, так надежно спрятала Вечность. О, чудо! Газета, как ни странно, не врала. Женщина-медиум смогла найти «там» ее прабабку, которая надоумила Люсю, где же нужно искать браслет. К счастью, место схрона оказалось нетронутым, и теперь вот, пожалуйста, браслет красовался у нее на руке.

Звоня Люсе, она молила лишь о том, чтобы та была в городе. Известная своим взбалмошным характером, Люся много моталась по Европам, гостя у многочисленных друзей и подруг, и возвращалась в «немытую» только тогда, когда соскучившийся по ней Женечка, ее муж, блокировал все ее «золотые» и «платиновые» карточки.

На ее счастье Люся оказалась дома.

– А тебе-то зачем? – услышав ее просьбу, удивилась Люся и тут же добавила, но уже с подковыркой: – Не думала, что и у тебя могут быть фамильные реликвии.

Вспыхнув, как спичка, она покраснела до корней волос, но сдержалась. Покамест Люся ей была нужна живая.

– Я же, Люсь, все же не кухаркина дочь, а профессора. Пусть у нас никогда и не было бежавших из дому княгинь, но профессора в нашей семье никогда не переводились: ни до советской власти, ни при и даже ни после. Повезешь меня или мне ехать в редакцию?

– Через час в «Весне», – подумав, ответила Люся и бросила трубку.

Ровно через час она была на Новом Арбате. Зайдя в кафе, она села лицом к двери и, заказав привычную чашку кофе, стала поджидать Люсю. Вопреки обыкновению та не опоздала. Сказалось, видимо, здоровое женское любопытство: ей явно не терпелось узнать, какие такие фамильные ценности ищет ее подруга. Обменявшись с ней вежливыми поцелуйчиками, Люся заказала чай и стала терпеливо ждать. Не чая, конечно же, а повествования подруги. Она же, прекрасно это понимая и желая отомстить Люсе за ее хамство, растягивала ее мучение, а значит, и свое удовольствие, продолжая щебетать о разных женских пустяках. Кто с кем развелся, кто на ком женился и кто с кем пока еще живет.

– Да знаю я все это уже, знаю, – поморщившись, перебила ее Люся и, по-заговорщицки оглянувшись вокруг, прошептала ей на ухо: – Зачем тебе этот медиум?

– Да так, по работе, – сделав безразличное лицо, ответила она.

– По работе?! – изумилась Люся.

– Ну, ты же говорила, что она помогает общаться с умершими.

Люся машинально кивнула головой.

– Вот я и хочу пообщаться с Гоголем, – сделав как можно более безразличное лицо, сказала она.

– С Гоголем? – хлопая ресницами, удивилась Люся. – Зачем тебе он?

– Да потому что сейчас я издаю именно его, – продолжала издеваться она над Люсей, – ты же была на презентации начала с этого проекта. Помнишь? Ты еще удивилась его названию «Неизвестный Гоголь»…

Люся машинально кивнула. Эта была победа. Оставалось только добить противника, и поэтому, сделав небольшую паузу, она сказала сакраментальное:

– Как видишь, ничего личного, только бизнес, – после чего подозвала гарсона и попросила счет. Люся была в состоянии, которое у боксеров именуется термином «грогги», и поэтому, когда принесли счет, она даже не предприняла обычной в таких случаях формальной попытки предложить свою помощь в его оплате.

Охранник Слава, ожидавший ее на улице, придержал им дверь, и, выйдя из кафе, они направились к своим машинам.

– Поехали за Люсей, – сказала она водителю, когда ее «мерседес» и «лексус» подруги, выехав с парковки, поехали в сторону центра. Движение, несмотря на поздний вечер, было затрудненным, и пока они прибыли к месту, было уже около десяти.

– Поздно, – поеживаясь от вечерней прохлады, сказала Люся и, подумав, добавила: – Неловко как-то.

– Неловко? – удивленно взглянув на нее, спросила она. – Тебе?

– А мне что? – вопросом на вопрос ответила Люся. – Мое дело крайнее, я ведь с тобой не пойду. Очень мне надо с твоим Гоголем общаться. Прямо-таки «Мертвые души» получаются. Да если хочешь знать, мне с ним даже живым не особо большая охота трепаться. И потом, в книге же все будет написано, вот я и прочту. Поэтому держи, – сказала Люся, сунув ей в руку листочек. Затем прибавив: – Это код, – и указав на одну из парадных, – а это подъезд, – она махнула на прощание рукой и укатила.

Проводив взглядом Люсину машину и для пущей уверенности убедившись, что Слава стоит рядом с авто, она подошла к нужной парадной и, встав под тусклой лампой, что светила над дверью, развернула Люсин листок. Сверяясь с ее каракулями, она набрала заветную комбинацию цифр. Прошло достаточно времени, прежде чем домофон, подав признаки жизни, прохрипел «это кто?».

– Я от Люси, – ответила она.

– Ах, от Люси! – делано обрадовался серый ящик и тут же осведомился: – А это кто?

– Вы как-то помогли ей найти фамильный браслет, – сказала она в серый ящик.

Хмыкнув, домофон на какое-то время замолчал, пытаясь, по всей видимости, вспомнить ее Люсю. И то ли вспомнив ее, то ли нет, наконец, предложил:

– Если вы все по тому же делу, то позвоните по телефону и запишитесь на прием.

– На прием? – удивилась она.

– А как же? – удивился в ответ серый ящик.

– Хорошо, хорошо, продиктуйте, пожалуйста, номер, я вам тотчас перезвоню, – сказала она, вытаскивая из кармана мобильный телефон.

– И не трудитесь, милочка, – с сарказмом ответил ей ящик, – во-первых, сейчас время позднее, и я лягу спать, а во-вторых, запись идет уже на декабрь. Поэтому узнайте-ка у своей Люси мой телефон и соблаговолите перезвонить в урочное время завтра.

– Не кладите трубку, – умоляющим голосом сказала она, – я не могу завтра. Мне нужно сегодня. И я готова заплатить любые деньги.

Домофон вновь задумался. То, что он был еще включен, чувствовалось по характерному потрескиванию, доносящемуся из его электрических внутренностей.

– А что за спешка? – осведомился он через какое-то время. – Ведь если тот, с кем вы хотите общаться, уже «там», то он «оттуда» никуда уже не денется.

– Мне нужно, я не могу вам объяснить зачем, – сказала она и предложила: – Вы только назовите сумму.

Видимо, эта универсальная формула возымела свое магическое действие, и домофон, моментально просуммировав все свои ближайшие мыслимые и немыслимые траты, деловито сообщил:

– Десять тысяч.

– Десять тысяч чего? – поинтересовалась она.

– Евро, конечно, – в свою очередь удивился ее бестолковости серый ящик.

– Карточки принимаете? – надеясь на чудо, спросила она.

– Конечно, нет! – с издевкой сказал домофон и деловито поинтересовался: – Так что, открывать?

И тут она вспомнила о двадцати тысячах, которые еще вчера, в счет будущих зарплат, отдала телохранителю Славе для его первого взноса за квартиру.

– Да! – сказала она.

Пока домофон, оживившись, сказал «второй этаж, дверь направо» и стал жужжать замочком, она крикнула охраннику:

– Слава!

Стоящий неподалеку телохранитель откликнулся сразу.

– Деньги, что вчера отдала, с собой? – спросила она, с замиранием сердца ожидая ответа.

– А где ж им быть, если я второй день не попадаю домой? – недовольно буркнул Слава. В другой раз каленым железом выжигающая бациллу недовольства из своих сотрудников, сейчас она была готова его расцеловать.

– Срочно неси десять тысяч, я дома верну, – махнув ему рукой, сказала она и, тужась, раскрыла тяжелую дверь. Через минуту они были у цели. В открытых дверях стояла немолодая женщина. Она была полной и имела неухоженный вид. Лицо у нее было спокойным и не выражало никаких эмоций. Только глаза были грустными и в то же время пустыми.

– Он с вами? – кивнув на Славу, осведомилась женщина.

– Да, – ответила Люба, но, подумав, что в таком деле важно все, решила уточнить: – Вообще-то он мой охранник. – И оказалась права.

– Не положено, – покачав головой, сказала женщина, – иначе никто не придет.

И продолжила, обратившись к Славе:

– Слышь, солдатик, карауль у двери. Те, к кому вы пришли, уже не кусаются.

– Да-да, останься здесь, – сказала она Славе и, взяв у него упакованную в бумагу пачку денег, переступила порог. Квартира встретила ее загадочным полумраком. На столике, рядом с черным дореволюционным телефоном догорала свеча. Поодаль, на прибитой к стене подставке, горела другая, поменьше. Она в нерешительности оглянулась. «Нехорошая квартира», – промелькнуло у нее в голове.

– Идите в гостиную, – закрывая входную дверь, сказала женщина. Осторожно ступая, она пошла вперед и очутилась в мрачной комнате, с задернутыми наглухо тяжелыми шторами. В центре комнаты стоял массивный стол, на котором в бронзовом подсвечнике горела толстая свеча. На самом краю стола, рядом с чучелом вороны лежала огромная, размером с портфель, книга, на обложке которой дореволюционным шрифтом с «ять» было начертано «Как живут умершие».

– Не вы издавали? – раздался вдруг у нее над ухом насмешливый голос хозяйки. От неожиданности она вздрогнула и резко повернулась назад. И в этот же миг рядом с ней, заставив ее вскрикнуть и едва не задев ее крыльями, пролетело ожившее «чучело» и уселось на хозяйкино плечо.

– Все принимают Клару за чучело, а Клара живая, – с видимым удовольствием сказала женщина и деловито осведомилась: – Деньги с вами?

Люба кивнула.

– Давайте сюда, – потребовала женщина и пояснила: – Так будет спокойней.

Протянув ей сверток, она вопросительно взглянула на женщину.

– Садитесь сюда, – приказала ей та, указав на стоящий в углу комнаты стул, а сама, заглянув в сверток и удовлетворенно хмыкнув, надела через голову поверх своего платья жуткой расцветки балахон и, сев за стол, обыденным тоном больничной нянечки поинтересовалась: – Кого звать-то?

– В смысле? – не сразу сообразила она.

– Вы зачем сюда пришли, милочка? – сварливо спросила женщина. – Глазки строить или с покойничком своим общаться?

– Общаться, – кивнула она.

– Насколько я знаю, все ваши родные и близкие уже «там». Так кого мне звать: папу, маму, а может, кого-то из бабушек или дедушек? – спросила хозяйка квартиры.

– А откуда вы знаете, что все они умерли? – удивилась она.

– Я не знаю, откуда знаю, – сказала женщина-медиум и тут же сердито добавила: – И не все ли равно, откуда я это знаю: знаю, и все!

– Это все Люся вам рассказала: и про родных, и что я – издатель. Ведь вы же спросили, не я ли издала эту книгу…

– Не знаю я никакой Люси. Может быть, она здесь и была; тут многие ходят, всех не упомнишь. А вам, милочка, надо мне верить, а то ничего у нас не получится, – покачав головой, сказала хозяйка квартиры.

– Да-да, конечно, я постараюсь, просто все это так необычно, – пробормотала она и замерла, положив руки перед собою на стол. Как в школе.

– Итак, кого вызываем? – нетерпеливо повторила вопрос медиум.

– Гоголя, – ответила она, кивнув при этом, как прилежная школьница.

– Гоголя? – настал черед удивиться медиуму.

– Гоголя, – опять кивнула она.

– Что ж, Гоголя, так Гоголя, – пожала плечами медиум и, закрыв глаза, стала раскачиваться из стороны в сторону, тихонько подвывая и говоря что-то на каком-то непонятном языке. Через пару минут вдруг тревожно колыхнулось пламя свечи, и ей показалось, что в комнате появился кто-то третий. Это почувствовала и ворона. До того неподвижно сидевшая рядом с хозяйкой, она вдруг открыла глаза и, поспешно семеня лапами, перебралась на краешек стола.

– Спрашивайте, – сказала ей медиум, – Гоголь здесь.

Как ни странно, эти слова не усугубили ее состояние, а наоборот, подействовали отрезвляюще, и, облизнув пересохшие губы, она спросила:

– Скажите, вы… отчего вы покинули это мир?

– Он говорит, – голос медиума звучал ниже, с отчетливой хрипотцой, – что и болезнь, и методы лечения ослабили силы организма. Лечили его каломелем, в котором было высокое содержание ртути…

– А отчего вы сожгли второй том «Мертвых душ»?

– Он отвечает, что тому было виною негативное состояние его ума. Что все пошло не так, как хотелось написать, первоначальный замысел надежд не оправдал…

– Скажите, а вы обижены на Белинского? – Это был хитрый вопрос. Она задала его с целью понять, водит ли ее за нос хозяйка дома или с ней на самом деле общается Гоголь. Ведь вряд ли медиум настолько разбиралась в литературной критике XIX века, чтобы знать, что Белинский устроил «Мертвым душам» настоящий разгром. Вот и проверка…

Медиум какое-то время молчала, затем тяжело, будто бы нехотя сказала:

– Он говорит, что такой человек должен был быть – и Белинский занимал свое место. Он писал не ради его одобрения, каждый имеет право на собственное мнение.

Она почувствовала, как испарина покрыла ее лоб. Ответ не оставил сомнений. С нею говорил Гоголь. Дальнейшее общение с ним настолько ее увлекло, она настолько утеряла чувство реальности, что, когда медиум, преобразившись и вновь став самою собой, сказала, что Гоголь ушел, она не совсем отчетливо понимала, что это – она и что она сейчас общалась с Гоголем…

– Ну, вот и все, – переведя дух, сказала хозяйка квартиры. Голос женщины вернул ее к действительности. Итак, подготовительная цель визита была достигнута успешно. Медиум не врал. Он на самом деле умел общаться с умершими.

Что ж, теперь нужно было достичь основной цели: проверить, где Пушкин. И поэтому, взглянув на хозяйку квартиры, она сказала:

– Я вам очень признательна. Вы на самом деле мне сильно помогли. Но у меня к вам еще одна просьба. Мне очень нужно задать один вопрос Пушкину! Я готова, если нужно, прибавить гонорар.

– Пушкину? – как и в первый раз, удивилась женщина. – Час от часу не легче! Да-а! Видимо, не судьба мне сегодня заработать эти деньги. Ну спросили бы вы у своей прабабки, где ваш фамильный сервис или какой-нибудь перстень! Нет! Писателей вам подавай! Тьфу!

– А чего вы сердитесь? Я ж деньги вам отдала. Хочу отдать еще. Позовите, пожалуйста, Пушкина. Хоть на секунду…

– Вы-то деньги отдали, но ведь я теперь не возьму, – с печалью в голосе сказала хозяйка квартиры.

– Почему?

– Потому что впервые в моей практике кто-то платит деньги не для того, чтобы найти утерянные сокровища, а для того, чтобы пообщаться с писателем, – посмотрев ей в глаза, сказала женщина, – и поэтому не возьму я с вас этих денег, – решительно рубанув рукою воздух, продолжила она, – а возьму свой обычный гонорар. Абрамовичем все равно не стану, зато останусь человеком. Так что готовьте вопрос Пушкину, я отправляюсь за ним.

Сказав это, женщина вновь закрыла глаза и стала раскачиваться из стороны в сторону, разговаривая сама с собою на своем тарабарском языке. Что же до Любы, она вся напряглась и, превратившись в один большой нерв, не сводя с медиума глаз, ждала… впрочем, ждала, сама не зная чего. У нее в голове был сумбур. Она и сама не знала, чего ждала и что хотела. С одной стороны, ей казалось, будто ей хочется, чтобы Пушкин пришел – это было бы чудом. Хотя что в этом необычного, если она уже имела приватный разговор с Гоголем?! И после этого беседа с Пушкиным, да хоть со всеми усопшими классиками человечества, чудом уже являться не могла. Чудо, повторенное второй и в третий раз, уже не является таковым. И что это она говорит? Кто бы послушал! Как вам нравится, беседа с Пушкиным в 2008 году – уже не чудо! Что ж, она не виновата. Все дело в том, что так устроен человек. Он привыкает ко всему, и если это чудо, он привыкает и к нему! Поэтому она тут ни при чем…

В этот момент медиум внезапно дернулась всем телом, словно отгоняя от себя что-то невидимое, тряхнула головой и, резко распахнув глаза, словно разговаривая сама с собой, удивленно сказала:

– Странно… Вы знаете… Если бы речь шла, скажем, о вашем соседе, которого вы лично провожали в последний путь, я бы уверенно сказала, что в его гробу лежал кто-то другой. Но Пушкин при любом раскладе должен быть «там». Потому что он не Карлуша, – кивнув на ворону, продолжила медиум, – люди столько не живут. Но в стране мертвых его нет!!!

У Любы вдруг сильно забилось сердце. Так сильно, что было слышно, как оно стучит. Ей показалось, это слышала даже медиум. Она давно не испытывала такого чувства. Ранее такое случалось с нею только дважды. В первый раз – во время вступительных экзаменов, когда она увидела решение, казалось, неразрешимой задачи и поверила в то, что может поступить на мехмат. Второй раз это произошло, когда ей впервые признались в любви. С тех пор прошло немало времени, но она не забыла это ощущение, и сейчас, упиваясь им, понимала, что происходящее сейчас эпохальнее всего, что было на свете, за исключением, наверное, Священной истории.

Немыслимо, но оказалось, что тот, кто живет у нее в квартире, Пушкин! Да, это пока необъяснимо, но вместе с тем, безусловно, так, потому что с существующими фактами уже невозможно было спорить. Во-первых, насколько она понимает, человек, страдающий раздвоением личности, в бреду остается самим собой и бредит так, как бредил бы сам. Но даже если это не так и личность этого человека настолько размыта, что он даже бредит, как его прототип, это никак не могло привести к сходству их организмов. И уж точно, что никакое раздвоение личности с умершим человеком не может привести к его исчезновению с того света, потому что оттуда обратной дороги нет. Скорее, не было. Потому что тот, кто живет в ее доме, доказывает, что она есть. И этот «тот» не кто иной, как сам Пушкин. От одной только мысли об этом голова ходуном ходила. В это было невозможно поверить, но она уже знала, что так оно и есть!

К реальности ее вернул все тот же голос хозяйки квартиры, которая, сокрушаясь, извинялась за то, что не смогла помочь поговорить с поэтом. Ах, если бы только знала она, насколько важно было ей не говорить, чем говорить! Если бы она это знала!

Но нет. Об этом рано кому-либо знать. Пока она решит, что с этим делать…

Проезжая по Тверской, на всех уличных билбордах ей мерещился один и тот же текст:

Да-а! Это будет самый сенсационный издательский проект за всю историю человечества. И автором его будет она, Любовь Марецкая!

Умирая от нетерпения и стремясь убедиться, что это не сон, что он – есть и что он у нее дома, она помчалась вверх по лестнице, не дожидаясь старенького неторопливого лифта, как когда-то в детстве, когда спешила домой, распираемая радостью от полученной пятерки. Наконец долгожданная дверь… Волнуясь, она никак не могла попасть ключом в замочную скважину. Услышав за дверью ее возню, изнутри открыла служанка. Не говоря ни слова и едва не сбив с ног удивленную женщину, она кинулась к кабинету… Там, на диване, как ни в чем не бывало спал Александр Сергеевич Пушкин. Мерное дыхание спокойно приподнимало его грудь. Его пока еще бледное лицо было покойным и безмятежным.

– Не беспокойтесь, у него уже все нормально, – по-своему истолковав причину ее волнения, прошептала ей на ухо горничная. Облегченно вздохнув, Люба прислонилась к стене и закрыла глаза, ощущая всем телом, как бешено бьется в ней сердце…

Воскресенье, первый день лета выдался сумрачным, дождливым и совершенно будничным. Сидя поздним утром на пустой кухне перед стаканом свежевыжатого сока, она с грустью вспомнила о том, как когда-то первое июня всегда было словно праздничным днем. И, кажется, всегда солнечным. Потому что этот день был началом новой жизни, собственно жизни, так как первого июня начинались каникулы. В детстве человек проживает множество жизней: мгновенные смерти отказов и поражений и восторженные возрождения радостей, побед или просто такое состояние души…

Позднее, когда человек взрослеет и жизнь его становится непрерывной, первый день лета становится почти таким же, каким был предыдущий последний день весны, и уже не означает ровным счетом ничего. Потому что у взрослых каникул не бывает. Каникулы – это особое состояние пространственно-временного континуума, – она хмыкнула сама себе: надо же, когда в ней проявился физик, – а у взрослых максимум, что может быть, это отпуск; все то же, только чуть-чуть иначе.

Она немного злилась на себя за то, что вот так, без особенной причины взяла и раскисла. Вообще-то это была нормальная реакция на выходной, который действительно выходной и ничем не занят. Она предоставлена сама себе, без работы и партнеров и всего того, что обычно ее окружает.

И Пушкина нет, чтобы выслать за ним машину. Сегодня ему было настолько хорошо, что доктор разрешил немножко покататься по городу…

Недавний ажиотаж несколько поутих. В первые дни, чем бы она ни занималась, все ее мысли были заняты им. И всякий раз, когда она осознавала, что дома ее ожидает Пушкин, сердце проваливалось в пятки, так, будто попадало в большую воздушную яму. Но прошло чуть меньше недели, и от того чувства ничего не осталось. Так бывает, когда умирает родной человек; в первое время все наши мысли бывают заняты исключительно им. И кажется, что это навечно. Но уже через несколько дней жизнь начинает брать свое, и мы все реже его вспоминаем. Оказывается, это верно не только по отношению к тем, кто уходит «туда», но и к тем, кто «оттуда» приходит. Она где-то читала, что соседи Лазаря быстро привыкли, что он вернулся. Значит, дело не в Пушкине или Лазаре, а в том, что так устроен человек, который ко всему когда-то привыкает.

За последние два дня она даже несколько раз ловила себя на мысли о том, что пора коммерциализировать то, что с ней происходило. А в том, что из этого всего может получиться очень прибыльный проект, у нее не было сомнений. Более того, она уже видела, как все это можно сделать на порядок прибыльнее того, что она замышляла в самом начале…

Она и не заметила, как ее мысли привычно свернули к работе. Ну, все. Это как проснуться посреди ночи: до утра проворочаешься и не уснешь. Так и здесь; можно пытаться занять себя чем угодно, мысли все равно будут упорно возвращаться к делам, так что для отдыха она, похоже, потеряна и сегодня.

Зато нет худа без добра; она почувствовала, как хандра отступает и пропадает желание себя жалеть… Она все-таки трудоголик, а может, просто начинает действовать выпитый сок.

Тихо загудел, включаясь, компьютер, она откинулась на спинку кресла, ожидая, пока проснется монитор. Итак, у нее есть Классик, который напишет Роман. Замечательно. Однако романов может быть больше. И написать их может не только Он. Есть еще множество Классиков, из других времен, которые будут интересны современному читателю. Естественно, при условии, что напишут все сами. Из собственных, так сказать, ручек.

Итак, программа-минимум – разобраться с известной частью жизни того, кто у нее.

Программа-максимум – понять механику прогулок во времени и рассмотреть возможные кандидатуры Авторов.

Ну что же, если программа действий есть, пора за работу.

Она решила начать с начала, с биографии. Крохи, задержавшиеся в памяти со школьных лет, помогали мало, поэтому она углубилась в Сеть.

Несколько часов, которые пролетели как одна минута, она провела среди степенных академических трудов и резких, противоречивых воспоминаний его современников. Удивительно, как может быть запутана простая человеческая жизнь в стороннем изложении.

Современники придерживались крайних мнений: либо гений, либо ничтожество. Рассказы их изобиловали подробностями, деталями и непаханым полем противоречий. В принципе, объяснимо и понятно. Еще неизвестно, что бы сказала она сама, окажись в числе барышень, которые попались в его жаркие объятия либо на его острый язык… Восхищение и злорадство, комплименты и хула. Все как у людей. Разбирайтесь сами.

Академики и теоретики степенно вторили друг другу, при этом выбирая некую серединную позицию: общепризнанно, гений в том-то и в том-то (список подтверждений конкретной гениальности со ссылками на авторитетных авторов), что касается подробностей – ничего подтвержденного нет. Эдакая деликатность, которая граничила с чистоплюйством, потому что из их трудов невозможно было выстроить портрет Человека. В сотый раз перемывалось общеизвестное, потому что безопасное, а все, что раньше оставалось загадкой, продолжало быть таковой.

На миг она взъярилась на себя: какой ерундой занимается?! Интересной и увлекательной, однако совсем не имеющей практической пользы. Совсем. Такое впечатление, что копаешься в грязном белье, притом старом, чуть ли не музейном… Или разматываешь бесконечный клубок научного словоблудия в поисках крохи полезной информации. И нет в этом никакого практического смысла, сиречь денег, которых за нее никто зарабатывать не станет. Любовь усмехнулась и покачала головой. Она поняла, что сейчас делает. Занимается она, говоря современным языком, изучением резюме кандидата. Всего-то и объяснений. А поскольку вакансия была далеко не последняя и в своем роде уникальная, неудивительно, что эту работу она не поручила кому-то из кадрового отдела, а занялась ею сама. И от решения, принятого по кандидату, пусть даже такому неоднозначному, зависит дебет-кредит, а значит, действие это очень и очень осмысленное и даже правильное. Значит?

Значит, можно и более того – нужно продолжить эту работу. Придя к такому умозаключению, она взглянула в нижний угол экрана, где, наступая друг дружке на «пятки», бежали секунды, складываясь в минуты и часы, и с наслаждением потянулась. Пусть иногда незамеченными, неотмеченными в сознании могут проскользнуть дни и месяцы, это лучше того тупикового состояния, когда оно, неуловимое время, цедит себя нехотя, по капле, словно в свихнувшейся клепсидре.

Время… Она вспомнила одну из первых лекций в университете, когда профессор, она уже не помнит, по какому поводу, вдруг заметил: «Представьте себе, что у каждого из вас есть кредитная карточка, на которой имеются деньги. Сколько – неизвестно никому. Насколько же рациональной будет в этом случае ваша потребительская программа? Вы будете расходовать деньги на самые неотложные нужды, потому что они в любой момент могут закончиться и у вас не будет денег даже на хлеб. При рождении Бог каждому дарит по «карточке», на которой наше самое главное богатство – время, отведенное на жизнь. Не растрачивайте его по пустякам».

Итак, резюме к резюме. Все очень запутанно и противоречиво, она не знала, кому верить, и у нее не было аппарата, чтобы отделить правду от лжи. Принимать решение в условиях неопределенности чревато ошибками. Подумав, она решила отказаться от своей первоначальной идеи пригласить какого-нибудь маститого литературоведа по данной теме на своеобразный аутсорсинг. Естественно, что свое дело должен делать профи, но по тем материалам, с которыми ознакомилась, она поняла, что большинство этих литературоведов специализируется не на выуживании правды, а на умелом конъюнктурном ее ретушировании. Ничего в этом не было вопиющего; если задуматься, этим занимается большинство, на этом, собственно, и зарабатываются деньги. Да-да, именно на притягивании Реальности, то есть того, что есть на самом деле, к тому, Как Хочется, Чтобы Было. Или Конъюнктуре. В итоге получается нечто среднеарифметическое – так и живем.

Либо над желанием понять и узнать то, что было на самом деле, властвовала личная приязнь и неприязнь.

Господи, да взять хотя бы Гончарову – любовь, супругу, причину роковой дуэли.

В официальной классике бытовали два мнения, как водится полярных: не виновата, любила его безмерно и жутко страдала после его кончины. Либо виновна, едва ли не сама все устроила, была красива, но не умна. Точка!

Ох уж эти ученые мужи! Если женщина красива, значит – дура. Потому что не ведет себя так, как те, кого принято считать «умными». Доценты и академики, если бы вы хоть раз в жизни узнали, что такое быть красивой женщиной, да еще и в то время… Как знать, может, вы изменили бы свой метод оценки соотношения «ум – красота». А Наталья Николаевна была не просто красивой, а первой красавицей Москвы, города в то время «не первого, но и не второго» во всей Российской империи, когда к ней посватался опальная звезда петербургского столичного общества.

Современники были более сдержанны в оценках, однако в их словах нечто такое проскальзывало… не порицание, нет. Скорее сдержанное понимание и нежелание ввязываться. Нормальное человеческое. На грани чувств…

Она была далека от каких-то скоропалительных выводов, однако женским своим естеством чуяла: если и присутствовала в этих отношениях страсть, то она скоро угасла. И ничем не заместилась ни внешне, для света, ни внутри, для себя и для него. Да, естественно, красивой женщине нужно демонстрировать себя, но красивая любящая женщина всегда умеет сделать так, чтобы очаровывание других не преступало черты, обижающей его.

Почему она не сделала, не захотела так сделать? Почему позволяла себе если не инициировать некоторые события, то не замечать их? Почему? Что хотела она этим сказать: возродить угасшие чувства или привлечь внимание…

Вопросы, вопросы и снова вопросы. На которые нужны ответы, потому что ей необходимо понять. Потому что сейчас ей нужно знать правду.

Именно на этом строился ее бизнес-план. Так что профессиональный литературовед ни к чему. Ей нужен, скорее… нет, не историк. Нет и еще раз нет!

Вот! Ей нужен психолог. Спец по нутру человеческой души. Действительно спец, тот, кто сможет по крохам и отголоскам (все-таки с тех пор прошло полтораста лет!) определить, кто из современников лжет, а кто говорит правду. Нужен живой детектор лжи.

Она задумалась, бросила взгляд на моросящий мелкий дождь, пропитывавший собой заоконье. Есть ли у нее на примете такой специалист?

Естественно, это ученый. Но также не конъюнктурщик, ибо искать нужно «то, не знаю что», а эта братия берется за работу лишь тогда, когда знает, какой конечный результат окажется правильным. Нет, ей нужен больше подвижник, нежели ученый.

Подвижник… ох, и бедно наше время на эту категорию людей! Сугубо деловой подход – это ведь тоже палка о двух концах.

Подвижник…

Она, словно сомнамбула, встала из-за стола, прошла на кухню, выудила из сумочки коммуникатор и, не обращая внимания на неотвеченные звонки, набрала номер начальника своей службы безопасности:

– Сережа, здравствуй, – произнесла она ледяным тоном. – Мне нужно, чтобы ты доставил сюда одного человека. На этой неделе он встретил меня у входа в издательство. Пожилой. Зовут Андрей Петрович. Я хочу, чтобы за ним немедленно отправили машину и как можно корректнее, с максимальным уважением доставили ко мне. Если будут какие-то проблемы или… – она на миг замялась, – сразу же звонить мне на личный номер. Я продиктую тебе адрес… Прекрасно. Я жду.

В ухо ударили короткие гудки. Со смешанным чувством она подумала о том, что со скупым на слова Сергеем ей очень повезло. Его профессиональная предупредительность порою просто покоряла: естественно, он не спрашивает, куда везти человека, он знает, где она сейчас находится. Но то, что он успел откуда-то узнать адрес Андрея Петровича… при том, что она точно ему его не называла и даже распоряжения такого не отдавала секретарю…

Впрочем, осадила она свое восхищение, за это он получает неплохие, очень неплохие деньги. Так что все правильно и честно.

Мельком глянув на часы – ждать ей оставалось примерно сорок минут, она с азартом потерла руки. Ну держитесь, господа современники! У нее есть психолог, настоящий ученый, не чета сегодняшним. Уж он-то сможет, точно сможет понять и расставить все точки над «i».

Итак, с идентификацией личности вопрос будет решен качественно.

Это хорошо. Но не все. Андрей Петрович – психолог и будет рассматривать все сквозь призму своей науки. А она все-таки физик.

На сей раз ей вспомнился школьный учитель физики, который однажды привел такой наглядный пример:

– Представьте, – сказал он, – что вы смотрите в комнату сквозь щель едва приоткрытой двери. Много вы сможете увидеть?

– Не-е-ет, – нестройным хором класс дал очевидный ответ.

– Согласен, – кивнул он и улыбнулся, – вот так и человек смотрит на мир сквозь щель из семи цветов – ни ультра-, ни инфра- ему неподвластны. А тема нашего урока – именно та часть мира, которую человек не видит и оттого мнит, что ее не существует.

Даже сейчас, сквозь толщу лет, она услышала на миг сухой ироничный голос невысокого лысоватого человека в очках. Преподаватель от Бога – его боялась вся школа, он был строгим, очень строгим… Но сколько же он дал им в свое время! И по сей день она искренне, с благодарностью вспоминала уроки физики, которые она, было время, терпеть не могла. Потом распробовала, вдохновилась и вот – с некоторым даже удивлением для себя – поступила на физтех. А все переживали: «Любонька, ты же гуманитарий, как же ты будешь учиться…» Ничего, смогла. И даже очень.

С точки зрения физики, пусть и не академической, подпертой солидными томами с авторитетными авторами, а дерзкой, релятивистской, могло произойти в их рациональном мире то, «что и не снилось нашим мудрецам».

Тем-то и хороша теоретическая наука, что в формате гипотезы можно изложить практически что угодно. Есть даже специальное слово – смоделировать. Математические модели – это, конечно, парафия «приматов», прикладной математики, но и на их физическую долю хватало.

Ей ведь не нужно было писать кандидатскую – так, проверить одну из своих догадок. Невозможную, безумную и совершенно смешную, пойди она с ней даже не в Академию наук, а хотя бы к себе на факультет. Но в том-то и прелесть ситуации, что такой необходимости нет. Она работает исключительно на себя. Есть в этом риск, но есть и светлые моменты. Так что…

«Похоже, пора поднять из архива старые конспекты», – с азартом решила она и направилась к антресолям.

Каким чудесным образом с лохматых студенческих лет ей удалось сохранить свои конспекты, практически все, ведал один только Бог. Может, свою роль сыграло врожденное собственничество. А может, подражание отцу, который хранил в своем архиве многие, на первый взгляд ненужные бумаги. Сложно сказать – наверное, все вместе.

В дальнем углу гардеробной, в объемистых серых картонных коробках лежало ее студенческое прошлое. Ставшие уже ветхими, ломкие страницы хранили следы ее трудов. И число, и название лекции – все есть, даты следуют одна за другой. Ага, даже имя преподавателя записано: лектор Манилов А.З., практика – доцент Крупчинский. Ну конечно – Манилов, гроза всего потока, его лекции не пропускали, себе дороже. И тетрадь по практическим занятиям – здесь все страницы заполнены, плотно упакованы формулами и вычислениями. А вот конспект уже проще – или старший курс, или можно было чуть-чуть подхалтурить, бывало и такое, что греха таить…

Она с теплой улыбкой переворачивала ломкие страницы, касалась пальцами обложек и корешков. Да, теперь это история… И одной только короткой пометки на полях, которая, строго говоря, может и не относиться к теме лекции, хватает, чтобы вспомнить целый пласт прожитого, звуки, имена, события, которые, казалось, давным-давно канули в Лету.

Необходимые ей конспекты лежали глубоко внизу, по хронологии ее архива ближе к пятому курсу. Ну да, вот они, толстенные общие тетради, «гроссбухи», как папа их называл. Собственно, это были последние в ее институтской жизни конспекты, после них были бесконечные правки в дипломной работе, защита и взрослая жизнь, в которой все это не пригодилось. Так она раньше думала и была уверена, что никогда не обратится к своему физическому прошлому. Кто бы знал…

Из размышлений ее вывела мелодичная трель домофона.

Андрей Петрович был смущен и немного напуган. Неловко мялся в коридоре, не решаясь ступить на сияющий пол. За ним высился крепкий плечистый охранник, вопрощающе глядя на нее. Она отослала его взмахом руки и, когда за ним захлопнулась дверь, как можно мягче сказала:

– Вы уж простите, Бога ради, что вот так, без предупреждения вас выдернула. Просто мне очень нужна ваша помощь, а дело отлагательства не требует. Точнее, есть работа, которую я хочу вам поручить. По вашему профилю, – добавила она улыбнувшись.

– Боюсь, что я даже и представить не могу, чем я могу… то есть что я могу сделать, чтобы… – Он окончательно запутался и оборвал себя на полуслове.

– Можете, Андрей Петрович, еще как можете, – уверенно проговорила она, а у самой в сердце что-то сжалось, словно оборвалась струна, так ей стало жалко этого умного, благородного и такого неприкаянно-несчастного старика. «Я не брошу его, – решила она, – даже если и не получится ничего из моей задумки – не брошу». Я хочу заказать вам психологический портрет одной очень известной личности. Классик русской литературы, родоначальник современного языка… Догадываетесь, о ком речь?

Андрей Петрович смотрел на нее с нескрываемым удивлением.

– Любонька, но ведь я не литературовед, я – психолог, хоть и бывший, так что…

– Именно, – перебила его она, – именно психолог. Мне и нужен психолог – тот, кто может отличить правду от лжи – намеренной или нечаянной. Я пересмотрела массу материала: и заметки современников, и академические биографии – все грешат противоречиями. При этом с точки зрения психологии никто на эту проблему никогда не пробовал взглянуть. Так отчего бы это не сделать нам? И потом – все ведь пишут портрет Гения, Поэта и Писателя… а Человека за ними не видно. Мне интересен именно человек, Личность, понимаете? И потом, кто как не психолог вашего уровня сможет отличить по манере изложения, по тем нюансам и деталям, которые для наших доблестных ученых мужей остаются скрытыми, правду говорил современник или был пристрастен? Если был, то в чем и насколько. Бог с ними, с историками. Мне интересно мнение психолога. Что скажете?

– Ну, право, я не знаю… – начал было он, но она решительным образом его перебила:

– Зато я знаю. И прошу, как старого знакомого, не отказать в моей просьбе. Не откажете?

Андрей Петрович долго смотрел ей в глаза, затем отчего-то коротко вздохнул и покачал головой, мол, что с тобой делать, не откажу.

– Вот и хорошо. Тогда сейчас вас отвезут за город, у нашей фирмы там есть небольшой гостевой домик. Поселят в отдельный номер, отсыпайтесь, отдыхайте, гуляйте, природа там просто сумасшедшая, после каменного-то города. А завтра вам привезут все материалы, компьютер… Скажете, что еще вам потребуется – доставят по первому слову. Оцените объем работы и сроки. Хотя бы первоначальные. Нет возражений?

Андрей Петрович стоял растерянный и еще более смущенный, снова покачал головой.

– Любонька, мне… – Голос его дрогнул. – Я очень тронут, но если это только для того, чтобы… – Он снова осекся и продолжил уже с хрипотцой: – Меня как-то пристроить… то не стоит волноваться, честное слово я …

– Андрей Петрович, – с расстановкой проговорила она, – мне действительно очень нужна ваша помощь. Я, честно, просто не знаю, к кому еще могу обратиться со столь сумбурным и неконкретным заданием. Это ведь, по сути, пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что… Но в вас я уверена. Так что все всерьез и взаправду. Вы мне верите?

Он снова взглянул в ее глаза и медленно кивнул.

Когда за ними закрылась дверь, она подошла к окну. Вот из подъезда вышла маленькая согбенная фигурка в сопровождении плечистого охранника. Вот он предупредительно открыл дверь, и Андрей Петрович нерешительно и немного неловко забрался в чрево автомобиля…

В горле стоял комок, глазам стало жарко. Она вдруг поняла, что этот несчастный, нечесаный старик – все, что осталось у нее из прошлой жизни. Одушевленное и живое. Человек. Она старательно хранила от пыли бумагу, а это живой человек… Нет, решено: после такого невероятного случая, который их свел (рассказать кому, так ведь впрямь не поверят), бросать Андрея Петровича, возвращать его обратно на помойку, куда его выбросила жизнь, просто грех. А может и не случай это, а судьба…

Для себя она сделала пометку – под каким-нибудь благовидным предлогом завтра же направить к нему парикмахера и врача. Надо только придумать, как сделать так, чтобы старик не обиделся. Для нее вдруг стал очень важным душевный комфорт этого человека.

Между тем день уже успел смениться вечером. Тени стали немного четче и глубже, в просвете между тяжелыми ватными тучами наливалось червонным золотом закатное солнце.

Она включила настольную лампу – света, в общем-то, хватало, но так точнее обозначился вечер, и углубилась в конспекты. Сначала с острожным интересом: времени-то прошло действительно немало, все ли вспомнится, ведь сколько лет она не вчитывалась в эти формулы… Однако чем дальше, тем больше память восстанавливала выученное когда-то. Собственно, как говорил ее дипломный руководитель Марк Сергеевич: «Здесь, в вузе, мы не столько даем вам знания, сколько систематизируем умения ими пользоваться. Выпускник, хороший выпускник, должен назубок знать и понимать, где взять необходимую информацию и как ее затем применить. А хорошими специалистами вас сделает лишь жизнь, ибо настоящие знания человек получает сам и только сам».

Вот и теперь, освежая в памяти массив знаний, она поняла, что все эти формулы, тензорные матрицы и аксиомы оставались бы лишь квазинаучной абракадаброй, если бы она не знала, как их организовать и применить, как сформулировать условия задачи.

Она знала. По крайней мере, очень на это надеялась. Самое, кстати, сложное не высчитать что-то (недаром их брат физик чуть свысока именует математику, даже самую высшую, всего лишь «служанкой», матаппаратом), а сформулировать вопрос, который, по-хорошему, уже половина ответа. Ну, а в ее случае – четверть. Уже хлеб.

Итак, по сути, ей нужно решить классическую задачу из физики за восьмой класс там, где путь, скорость и время. Ее интересует время.

Только чем подробнее описывается физическое действие, чем точнее следует его отразить, тем сложнее и противоречивее условия, тем больше уравнений громоздится на листах. И все равно остается привкус неточности, потому что все предусмотреть и учесть в уравнениях может лишь Господь Бог. Только он знает физику на пять – говорил на первом уроке ее школьный учитель, чем изрядно удивил весь класс – времена-то были еще те, заведомо атеистические. «Бог знает физику на пять, я – на четыре, ну а вы в лучшем случае будете знать на тройку…» Кто знает, может быть, именно желание, амбициозность, помноженная на юношеский максимализм, в свое время толкнули ее в объятия физтеха. Да-да, желание приблизится к Божественному. Да уж, трудно быть Богом.

Однако сложность задачи лишь подхлестывает и интригует настоящего ученого. Основной вопрос она для себя сформулировала, осталось выбрать, сколькомерным тензором она все это будет вычислять, и заняться сбором фактуры, сиречь естественными данными, которые для нее станут исходными.

За окном, посеребренным прозрачными каплями, плыл знакомый незнакомый город, завешанный в свой первый летний день кисеей монотонного дождя. Двигатель работал ровно, наполняя мощною низкой нотой нутро автомобиля, пахнущее кожею, парфюмом и чем-то еще неуловимо, но исключительно мужским. И если раньше этот звук его, надо признаться, пугал, то нынче от него веяло спокойствием и даже уверенностью. Понять бы лишь в чем.

Новое платье сидело великолепно, и этим примиряло с некоторой диковинностью кроя. Удобные, необычной выделки туфли не жали, и вообще, вид у него был щегольской. Вот только он решительно не знал, куда ему податься. Впопыхах своего преображения из нищего в заморского гостя, он совершенно не озаботился маршрутом и вспомнил об этом только нынче, когда кучер вежливо осведомился, «куда желаете ехать».

Он, напустив на себя вид важный и загадочный (так во все времена ведут себя иностранцы), махнул рукой и молвил: «Пока вперед поехали, скажу еще…» Кучер, или как его здесь зовут – водитель, оказался малым смышленым и просто кивнул. Крепыш, именующий себя Дмитрием, его бодигард, в беседу не вступал и вообще, похоже, речи был лишен. Сидел себе истуканом спереди, ни назад не оборачивался, ни даже с кучером словом не обмолвился. Ну и ладно. Он также не решился с ним заговорить, скрыв оробелость за ширмой высокомерия.

Вот и ехали в неизвестном направлении, куда-то сворачивали. Останавливались, как и другие автомобили, что плыли слева и справа, какое-то время стояли, урча двигателем, затем ехали далее.

А в окне мелькала Москва. Первоначальный восторг неуловимо сменился оторопью; он не находил себе места в этой громадине, каменной, огромной и чужой. Единственный кусочек его бытия, там, на Арбате, принял его, можно сказать, в кулаки. Он еще раз содрогнулся от брезгливой ненависти, вспомнив молодых вандалов. И это были люди? Да нет, пустое. Пустое! – прикрикнул он въедливому голосу внутри, раз от разу сжимавшему сердце сомнением.

В думах он постоянно возвращался к Арбату и своему дому… Музею, странно говорить такое, не поворачивается язык. А если махнуть туда, дойти все же… Пусть на минуту, но ступить под сень тех стен, что помнят его. Не открываясь, не говоря, кто он, и даже не надеясь быть узнанным. Впрочем, кто же узнает его после этих, к-хм, стилистов и визажистов, если, взглянув в зеркала, он сам себя не узнал. Но сколь притягательной была эта мысль, столь она его и страшила. Он боялся узнать, что с ним произошло. Боялся…

Тяжелым вздохом, подавив чуть было не вырвавшееся «поехали на Арбат», он, едва пересилив себя, спросил, как мог, непринужденно:

– А что, милейший, Аглицкий клоб нынче открыт?

Спросил и прикусил язык: ведь попутчики думают, что он иностранец. Вот и выдал себя, как говорится, с потрохами и немного поспешно добавил: – Тот, что на Тверской…

Водитель замер на миг, вопросительно глянул на крепыша и кивнул, отозвавшись эхом:

– На Тверскую, значит. Хорошо.

Автомобиль чуть прибавил скорости, и весь недолгий путь он корил себя: «А ну как все-таки выдал себя, да еще и подвел Любовь…» Но его попутчики оставались невозмутимы, как и подобает хорошо вышколенной прислуге.

Когда они замерли, он еще какое-тот время медлил, а потом решительно взялся за натертую до блеска ручку, открывая себе путь из уютного нутра автомобиля в неуверенную морось.

И вновь то, что было снаружи, оглушило его шумностью и масштабом. Он какое-то время смотрел из стороны в сторону, силясь привязаться к какому-нибудь ориентиру. Местность, правда, показалась ему знакомой. То ли уже ставшее привычным, навязчивым даже deja-vu, то ли… Лишь всмотревшись, он опознал памятник; стоявшая в задумчивости медная фигура, фонари… Ну да, только тогда была ночь, над ним нависла громада памятника, а потом его сбили с ног и увезли в этот… В «обезьянник».

Точно. Именно отсюда… Именно здесь он впервые открыл глаза в этом мире, то есть он хотел сказать в этом аду. Что ж, сам того не ведая, он, можно сказать, вернулся к истокам. К добру ли, к худу ли, примета верная. Как только истолковать ее…

Вдруг глаз зацепил неподалеку, через заполненное автомобилями русло широкой улицы, абрис знакомого фасада. И в сердце вкралось сомнение: «Может, и в самом деле Тверская? Но улица… Как же она оказалась в аду? Может, и впрямь это будущее? Нет, и еще раз нет! Только не это! Будущее не может быть таким. Люди не заслуживают будущего, которое можно спутать с адом. Это всего лишь ад. А что до того, как Тверская здесь оказалась… очень просто: в аду может быть все. Да. Это объясняет наличие здесь и Тверской, а также всего того неожиданного, что здесь можно еще увидеть». Успокоив себя подобным выводом и понаблюдав за тем, как на другую сторону улицы переходят другие, он, пересиливая себя, вновь опустился из серой пасмурной акварели в зудящее неверным искусственным желтым светом коробчатое нутро подземного перехода. Ветреное, напряженное, ненастоящее. Но тем, кто снует туда-сюда, спешит по своим делам, словно невдомек, что ступили они, хоть и краешком, в подземное царство, Аидовы владения…

С облегчением вышел он вновь на серый заплеванный асфальт, под своды сумрачного, будто бы каменного, но все-таки неба и поспешил к еще одному осколку своего бытия.

Мда-а… Светских львов, блиставших в знакомом ему клобе, здесь не было и в помине. Здешние львы, порядком истерханные временем, невесело взирали с лепнин на фасаде. Он замер у кованой, чуть просевшей ограды. Широкие двухстворчатые ворота закрыты, как и калитка. Огляделся.

Внешне клоб был таким же, как и тот, настоящий, и в то же время неуловимо другим.

Солидный, респектабельный; восемь колонн поддерживают портик фасада. Такая же брусчатка. На миг он вспомнил-услышал звонкие поцелуи копыт, будто подъезжают кареты, конский запах сбруи, и блики играют на медной отделке…

Присмотрелся – истертая надпись «Музей революции» венчает гордый эллинский треугольник. Горько усмехнулся – надо же, адская ирония! В стенах дома в аду, похожего на Аглицкий клоб, был когда-то Музей революции?

Потемнелая, под бронзу, табличка сообщила о том, что здесь теперь «Государственный центральный музей современной истории России».

Он чувствовал себя так, словно увидал в толпе чужих людей старинного приятеля и гнался за ним, расталкивая случайных прохожих. А когда догнал, запыхавшись, хлопнул по плечу, ему в лицо глянули чужие глаза незнакомого человека. Обознался, с кем не бывает. Просто очень похожим оказался этот человек.

Обознался…

Пока он медленно брел обратно к терпеливо ожидающему автомобилю, под бдительной и предупредительной охраной, а может, и присмотром бодигарда, который на глаза не лез, держался рядом, в полшаге от него, его не оставляло сосущее чувство обреченности. Все, что было его, здесь, в аду, исказилось до неузнаваемости. Слово «музей» здесь стало тавром, каким метили каторжников, знаком нежелания и отречения… Он даже не заметил, как вновь прошел окаянный переход и пришел в себя лишь тогда, когда дверцы автомобиля мягко, почти вальяжно щелкнули, отгородив его от чужой, пусть теперь уже не враждебной, но равнодушной ирреальной реальности.

– Куда теперь едем? – осведомился водитель.

Он задумался, уперев подбородок на сцепленные в замок пальцы. Хороший вопрос – куда?

– Знаешь, милейший, – отозвался он через некоторое время, – мои корни, мои предки из России, отсюда. Но сам я здесь никогда не был. Все, что я помню, все адреса я услышал… – он запнулся, подбирая слова, чтобы звучало правдоподобнее, – от моего прадеда. Поэтому, возможно, они и не совсем будут совпадать с теми, что ныне. Однако есть еще несколько мест, в которые я хотел бы попасть…

– Не вопрос, – бодро отозвался водитель, – я сам Москву знаю, тем более что улицы ведь многие переименовали обратно, в старые названия, так что… Да и потом, есть справочники, интернет – найдем. Называйте адрес.

Пока они ехали по названному адресу, он почувствовал, как им внезапно овладел азарт. Словно шалый бес в него вселился и гнал его дальше и дальше по адресам его памяти. Рано, рано он сдался. Пусть то, что с ним произошло, узнать он боится. Пусть! Но что с того, что он проедется по тем местам, которые знает? Ровным счетом ничего, так что allez!

И вновь за окном замелькали дома.

Вот, похоже на особняк московского генерал-губернатора Голицына… Но если он правильно понял, здесь это официальное учреждение, попасть в которое никак нельзя. Фасад был и тот же, и чем-то неуловимо изменен, так что угадывался с трудом. И все же…

«…Огнями засияли сумрачные окна, заиграла острыми, огненными скрипками мазурка, он кружился с княжной, что-то шепча ей на прелестное ушко, она хохотала, блистая остренькими жемчужными зубками, стреляя агатовыми глазами, не подпуская, но и не препятствуя сближению, играя… И он сам играл, то изображая страсть, а то приглашая на тур вальса ее кузину, надутую, откровенно некрасивую дуру, говорившую в нос и совсем не принимавшую острот: “ведь это же так, ах! – неприлично”…

Однако же ее ладошка едва заметно сжимала его пальцы, а в глазах нет-нет, да проглядывало, нет, не кокетство, а лишь только любопытство, ведь завтра все только и будут говорить о том, что с ней-де танцевал этот «пшют гороховый», восторг и головная боль московского света. А княгиня, надув губки, будет наблюдать за их танцем и даже сделает вид, будто обижена… Но после он получит маленький конверт, и там будет витиеватое и противоречивое, но приглашение, и она будет его ждать, и ранним утром невозмутимый слуга осторожно стукнет в филенчатую дверь: барин вот-вот вернутся».

Вот похоже на музыкальный и литературный салон княгини Волконской. А здесь это продуктовый лабаз, pardon, гастроном, где по адской иронии вместо пищи духовной можно поживиться пищей для живота! Он не удержался, зашел. М-да… Надутый и завитый, слово купеческий приказчик, одно лишь название «Елисеевский» уже дорогого стоит. Встречи и разговоры не для него. Нет, конечно, за встречами и разговорами флиртовали, интриговали, стреляли глазами, перешептывались и в салоне. Да, но все это было краем, привычной деталью. А главным были ноты и слова, сложенные так, что звучали они музыкой. Ристалище талантов, пиитов и музыкантов. В этих стенах он впервые услышал блистательные, смешавшие в нем зависть с восхищением, импровизации Мицкевича. Вот ведь талантище… Полноте, здесь ли? Нет! Там. Это ведь ад!

А вот дома, где он впервые увидел Натали, тут нет. Больней всего было то, что кусок той улицы был, но именно на том доме как обрубило, и дальше уже громоздились другие дома, надменно возвышаясь над двухэтажными домами из жизни. Как знак, как печальное эхо ушедшего, Натали…

Заскулило, заныло слева. Он стоял и смотрел, а мимо спешили, громко смеясь и говоря. А перед ним плыли свечи, отражаясь в полированном розовом мраморе колонн, шуршало платье, и смех серебряными колокольцами рассыпался окрест. Он тогда был сражен и покорен, вначале решив, что видит ангела, сошедшего в их грешный мир по великой и нечаянной милости. Первая красавица… Видит Бог, в свои шестнадцать она носила этот титул по праву…

Натали, Натали… Как он добивался, чтобы нежная точеная рука легла в его ладонь, а сердце… Сердцу и впрямь не прикажешь. Видно, тяжко быть ангелом на земле, а тем паче рядом с таким, как он.

Любовь со временем проходит – говорят циники, ах нет, тысячу раз нет! Настоящая любовь не проходит, а прорастает, перевоплощается в новые грани этого дивного чувства. Все, что проходит, увольте, значит, и не любовь была. Райское ли, адское ли наваждение – Бог весть. Но не любовь.

…Бросив автомобиль, он бродил парким днем переулками, и странно ему было, и чудно. Солнце спрятало свои лучи где-то вверху, за дождем. Свет еле-еле сочился сквозь плотное тело туч, оттого все цвета приутихли, и все ему казалось, что это не город, а сырой, только-только загрунтованный холст, самый еще подмалевок.

А на нем, среди столпотворения незнакомцев и каменных громадин редко-редко мелькнет силуэт давнего знакомого – жмущийся к могучему высотному плечу двухэтажный особнячок. Знакомый, но очень постаревший.

Крашеный фасад облез, будто траченный молью кафтан. Прорезались старческими морщинами трещины на деревянных рамах. Постарел и смотрит на него, подслеповато щурясь занавесками, его знакомец-дом. Смотрит и не признает. Но таких «живых» домов было мало. Многие обветшали и заброшены, а иные сносят. Вот и здесь тихий переулок загорожен забором, до сырой тускло-желтой глины вспорота земля, фырчит своим движетелем механическое чудище, ковыряя огромным ковшом остатки кладки. И какие-то люди, впрочем, какие к черту в аду люди, в одинакового цвета одеждах, копошась живым муравейником, споро разносили на щепки и крошки останки еще одного из знакомых ему домов.

И здесь же, на свежем, пахнущем еще скипидарной дрянью заборе висит большущая афиша, где красуется, наверное, то, что на этом месте построят. Нечто гладкое да округлое, колонны да портики: внешне вроде и похоже на то, как было, да только душою чужое, безразличное и пустое…

И так повсюду. И подумалось ему, что, вероятно, так принято в аду: на глазах у грешника, словно декорации уже отыгранного спектакля, разбирать мир, в котором он вчера еще жил. Чтобы бродил он, потерянный навеки, между рассыпающимся на глазах Прошлым. Неприкаянная тень, у которой Настоящего никогда уже не будет.

Больно…

И была потом ночь любви, бесконечная, как доверие двоих, что решили настолько открыться друг другу. Странная. Жаркая. Полная неги и вздохов. Полная восторгов любви и водопадов блаженства…

И не было ни имен, ни фамилий, ни издателей, ни поэтов – только Он и Она, Она и Он…

И на один только миг, длившийся снова и снова, Мужчина и Женщина победили время, отказавшись от поединка с ним. Не было ни Прошлого, ни Будущего, а было лишь повторявшееся вновь и вновь мгновение Настоящего, слитое воедино, как Она и Он.

А за косматым нахмуренным небом уже рождался рассвет. В эту ночь они спали вдвоем, и мягкий сумрак уходящей короткой летней ночи мягко укрывал их обоих.

И уже засыпая, прижавшись к нему, она прошептала едва слышно, потому что не могла – только теперь поняла это – не сказать:

– Сегодня наша первая ночь… и твой последний день. Завтра ты уйдешь, и больше я тебя не увижу… Не знаю, имею ли я право тебе это говорить, но…

Он прижал ее к себе сильнее и прошептал в ответ:

– Мы делаем то, что делаем, и это правильно. Не переживай и не беспокойся. Все идет так, как должно. Знаешь, что мы сделаем…

– Что? – прошептала она, вглядываясь в его лицо, будто пытаясь запомнить его таким, очень на него похожим и вместе с тем непохожим. И еще ей вдруг стало невыразимо уютно от этого «мы», хотя бы и случайно, ненароком оброненного.

– Если завтра мой последний день, то я хочу провести его без охраны. Не волнуйся, со мной ведь здесь ничего уже не случится, если завтра мой последний день… А ты, ближе к полуночи, закажи нам столик в «Пушкине»…

– Хорошо, – прошептала она.

– А теперь спи, – сказал он и нежно поцеловал ее волосы, – завтра будет только завтра.

Скоро и он скользнул в легкий, будто придуманный сон.

Он загадал: коли небо будет чистым, а утро солнечным – все сложится и получится, а если пасмурным… Значит, не судьба.

Проснулся сразу, будто от толчка, но какое-то время еще лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к пустоте в постели, к себе, наблюдая из-под закрытых век за световыми пятнами и примериваясь к шуму, доносившемуся с улицы.

Осторожно разлепил глаза и чуть не подскочил на месте, словно ужаленный.

Ах, чтоб тебя! Проспал, проспал в последний день!

Подсвеченные изнутри цифры электронных часов показывают начало двенадцатого. А за окном был самый, что ни на есть обычный день. Сквозь белую пену облаков проглядывали голубые клапти неба. Светло, но не солнечно. Облачно, да не смурно.

Все время, пока собирался, облачался (вместо завтрака налил себе соку из льдистого недра холодильника, отчего-то упорно напоминающего ему обложенную кафельным камнем покойницкую), он злился на себя, ругался, как последний забулдыжный извозчик.

Проспать! Так глупо и прозаично, что слов нет. Теперь весь день дамокловым мечом будет висеть над ним это утро, которое он не увидел. Каким оно было? Ясным и тучи нанесло потом? Или же хмурым, промокающим тротуары меланхоличным дождиком, а сейчас только, может быть, перед его пробуждением, чуть прояснилось? Эх, что уж теперь сделаешь!

Снаружи был обычный день, и тротуар был сухим, но в парком воздухе висело обещание дождя…

Любовь сдержала слово. Никакой охраны ему не причиталось, впрочем, автомобиля тоже. «Это к лучшему», – решил он и зашагал к шумной, суетливой улице.

Он все решил. Как-то сложилось само собой. Коли сегодня последний день, значит, он все же дойдет до Арбата. Негоже оставлять за собой многоточие. Неправильно. Расставить все по местам и потом вернуться.

Куда?

Ах, это был вопрос вопросов. Его мнение о том, что здешний мир – одно из многоликих отражений ада, не уходило и тлело угольками на донышке души. И жгло. И может статься, что впереди ему уготовано… Впрочем, об этом даже думать не хотелось. Не в малодушии речь, просто не хотелось, и все. Глухая стена нежелания.

Значит, просто возвращение – и точка.

Свой маршрут он выстроил так, чтобы перед Арбатом заглянуть еще в одно место.

Боясь признаться себе в том, что снова загадал, он все же сделал это, решив пред тем, как направиться в дом на Арбате, зайти в церковь. Благо почти по пути была та, которую он знал. Та, в которой он венчался с Натали.

Самоотверженно нырнул в гулкое жерло метро, позволив механической гусенице затащить себя в глотку тоннеля. Держась за липкий поручень, он то и дело ловил на себе безразлично враждебные взгляды попутчиков: чего, мол, такой франт сюда сунулся? И только на самом дне их одинаково бесцветных глаз мутным осадком плескалось удивление.

Самое странное, что его уже не особенно выводило из себя такое отношение. Бог его знает. Это чем-то напоминало бубнящую музыку в гипермаркете. Первое время режет слух, а потом притерпевается как-то. Все как-то привыкают и приспосабливаются. И ничего. Лишь в душе остается некомфортное мелкое ощущение, как от прикосновения к блестящим и все-таки захватанным до липкости поручням.

И вот перед ним открытая дверь, плиткой вымощенная дорожка, а дальше – вздымающаяся громада Храма, вонзающего в переменчивое небо свои злотые купола. Он подошел к чугунной, кованой калитке и замер, не решаясь ступить в церковный дворик.

Зачем это он… Зачем он сюда пришел? Испросить чего?!

Не ему просить благословление. Ох, не ему. И не в том деле, за которым он пришел. Ох, все неправильно, все не так…

Не покаяться он пришел, а получить своего рода кредит на то, чтобы вышло так, как ему хочется. Не просьба это, а торг, только ему нечего предложить. Совсем. Это как прийти на поклон к богатому дядюшке с просьбой пособить материально, «ибо в данный момент финансовых трудностей… В общем, и сумма не настоль велика, чтобы…» И знать, что долг можешь не вернуть. Лишь надежда на его благодушие и состоятельность. И знать, что дядюшка тоже это знает.

Он уже отступил на шаг и видел себя словно со стороны, уходящим по бульвару, но жилкой в виске билась мысль, каковую он никак не мог распознать. Не то из-за уличного шума, не то из-за какой-то внутренней глухоты и оцепенения, охватившего его.

Господи, да что же это он? Отчего он мерит духовное материальным?! Разве в Храм идут на торг, каким бы он ни был? Разве доброе слово или светлую мысль можно измерить суммой? Разве жертвуют в Храме в мещанском расчете, что Бог отныне чем-то будет обязан?

Нет, нет и еще раз нет!

Главное понять, с чем ты идешь к Богу. С просьбой? Может быть, так, но никак не за соглашением, негоцией – назови как угодно. Невозможно сказать Богу: давай, я сделаю это, а ты мне за этот поступок воздашь тем-то и тем-то… И еще вот этим. А в этом, премного благодарен, я не нуждаюсь. В этом-то и отличие Храма от гипермаркета.

Волнение никуда не ушло, и ноги отчего-то не особо слушались, пока он поднимался по ступеням, крестился и тянул на себя тяжеленную дверь…

Он прошел по светлому, совершенно незнакомому гулкому коридору и ступил в забытые уже запахи воска и ладана. Немноголюдно было в церкви, все больше женщины, укрыв волосы платком, стояли у стен с иконами.

Да, и здесь произошли большие перемены за шесть последних лет… Вновь он лицезрел тот эффект «смещенности», когда кажется, что мир чуть-чуть повернулся вокруг своей оси – все, вроде, такое и в то же время нет. Привычные контуры, но внутри все новое, незнакомое, а иногда и чужое.

Стоя пред ликом икон, он думал: о чем же ему просить благословления? Хотя бы и просто так. Чего он хочет, в чем нуждается?.. Стоял и слушал тишину внутри себя, глядя, как поворачивается мир. Он вращался вокруг своей оси, проходившей где-то внутри и сквозь него, через неведомые или забытые, или не известные доселе части души. И эта ось-струна звенела, напряженная до предела под тяжестью пустоты.

И был полумрак, разбавленный неверным светом из высоких окон. Где-то вверху клубилось нарисованное небо, оттуда взирали апостолы – без упрека, но и без радости. И пахло сладко-таинственно, как пахло в давно забытом, ушедшем и похороненном, казалось, детстве, со всеми его горестями и обидами, мечтами и едким чувством ревности, пыльной пустотой собственного бессилия. Перед обстоятельствами, перед собственным незнанием. Перед взрослыми, чужими и близкими. Да, близкими. Особенно больно ведь ранят те, кто ближе и роднее. Именно от них не достает тепла и ласкового слова: торопливый поцелуй мимо, куда попадут губы, рассеянно перекрестит, ступай…

Все оттуда, из поры детской и отроческой. Ма…

И сжал горло комок, глаза защипало и замглило, комок стал камнем, больно царапая горло, потом тяжело и нехотя скатился назад, бухнул в глубину, и тяжелое нервное эхо стрельнуло в сердце.

Было горько и пусто. Будто он проводил славного старинного приятеля в дальний путь, сулящий и радости и горести, а сам остался. Глотая пыль, поднятую машиной, что вот-вот превратится в неразличимую точку, стоял, не в силах сдвинуться, зная, что завтра не наступит. И он бессильно застрял в сегодня, которое постепенно скатывается во вчера.

И так будет всегда.

Всегда. Всегда?..

«Господи, – взмолился он, – вразуми мя грешного… Прости и дай немного мудрости своей. Все, что нужно сделать мне самому, я сделаю, укрепи меня на этом пути и дай пройти его. Помоги мне в том, что самому мне не под силу. И прости меня.

Прости».

Слова эти были рождены не мозгом, не сердцем. Они вылетели откуда-то из самой середины, он чувствовал, как они выходят и рождаются, уловимые не слухом, но чувством.

Слова выпорхнули из него и потянулись вверх, и он поднял за ними глаза.

И в этот самый миг тонкий солнечный луч, прорвавшись через редуты непогоды, прошел насквозь арочное стекло, там, вверху, где раньше были хоры, и напоил светом сотканный из восково-ладанного запаха полумрак-полусвет Храма.

Никто не заметил Чуда.

Только согбенная годами старушка прошаркала мимо, собирая огарки. Зыркнула недовольно и сердито пробурчала про нынешнюю молодежь, которая настолько погрязла в мракобесии современного мира, что «даже в церковь приходит и лыбится чему-то. А крестятся все через одного неправильно. И девки ихние приходят без косынок и в… брюках. И телефоны эти свои не выключают. Ай, да чего там говорить…»

А он ничего и никого не видел и не слышал. Просто настал упоительно долгий миг, когда ему все стало ясно. И до того все оказалось просто… Что, ей-ей, хотелось смеяться просто оттого, что хорошо. Забыв о том, сколько ему лет, где он находится… Просто потому, что на душе, на один-единственный миг стало ясно. Светло. Хорошо. Чудо, как хорошо.

Один-единственный миг, пока не навалилась тяжелая туча своим пасмурным брюхом, пока не стало все обычным, плоским и безразличным, весь мир был светом, прозрачно-золотым, настоящим и добрым.

Полумрак остался, но окутался сиянием, будто горькой мудростью: самое темное место под пламенем свечи, в нашем мире от темноты никуда не деться. Для того и нужен свет, чтобы преодолевать ее. И для того и нужна тьма, чтобы ценить свет… И это ощущение, это знание хотя и сулило горести и потери, однако же давало силы их пережить и победить.

А потом все вернулось на круги своя и стало почти прежним.

Почти – потому что ему хотелось улыбнуться. Просто так. И он улыбался краешками губ, чуть заметно, для себя. Потому что, уходя, он уносил в себе частицу этого света. Внутри больше не было пустоты, и где-то там сидело лучистое зерно осенившего его Знания. Словами выразить его было нельзя. Это просто было. Было в нем. И струна, та самая, что натужно стонала басовитым отзвуком и готова была лопнуть, чтобы невесомая тяжесть души ухнула куда-то в ледяное небытие… Эта самая струна теперь пела. Негромко и солнечно.

И было хорошо.

А снаружи ждала суетливая жизнь, и небо, запахнутое облаками, делало вид, что знать не знает и ведать не ведает, что такое солнце. Надсаженной глоткой тоннелей сипело метро, с ревом глотая составы, шептала и кричала многоликая толпа, окуная то в миазмы, то в ароматы. И никто-никто в большом городе не знал о прозрачной и тонкой золотой струне, что пела у него внутри все время, пока он спускался и поднимался по заплеванным ступеням, толкался в душной подземной пустоте. Пока, наконец, страна механического Аида не выплюнула его наружу, туда, где кипел барахольно-богемный Арбат.

1 сентября 2008 года. Москва

Осень наступила словно по календарю. В воскресенье еще шумел пыльной уставшей зеленью август, а в понедельник, первого, с утра небо ватное, и дождь печатает желтые листья в асфальт.

Любовь, доставая плащ, подумала, что лето промелькнуло незаметно, словно его и не было вовсе.

Не было…

Все это время она сознательно грузила себя работой, а тактичный Андрей Петрович не напоминал ни о чем.

И ближе к середине августа она поймала себя на мысли: «А может, ничего и не было вовсе?»

Не было…

В ту квартиру она с тех пор не заходила ни разу. А тут, вечером, внезапно для себя решила зайти. И едва успела, переступив порог, щелкнуть выключателем, как сразу ей в лицо зевнул раскрытой дверью кабинет. Все там было так, как всегда…

В углу стоял ее любимый с детства пуфик. Над ним горою нависал громадный книжный шкаф. У окна стоял аккуратный письменный столик, на котором одиноко белела сильно исхудавшая стопка бумаги. Впрочем, белела ли?! Сощурив глаза, всмотрелась внимательнее и с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, подбежала к столу. Облизав пересохшие вдруг губы, неспешно, словно в замедленной съемке, опустилась в стоящее рядом кресло…

На самом верхнем листе летящим, чуть уходящим вверх, знакомым каждому мало-мальски посвященному в поэзию человеку почерком было начертано: «Таня Ларина, написано мною собственноручно в Москве в 2008 году от Рождества Христова». А ниже текст…

Знай, в каждом городе живет Посланник ангельский, хранитель. В сердцах растапливая лед, Как по щитам, читая в лицах Людских, что в душах их творится… Он гениев сопровождал, Неискушенных ограждал, Заблудшим помогал найти Маршруты к светлому пути. Случилось в некую мне пору В московский приземлиться город. И все, что дальше приключится, Расскажут вам теперь страницы. Хотя о том не говорят: С собой уносят и хранят На небе память о заданьях, Но повстречал в Москве я Таню… Ей было двадцать, может, боле, На первый взгляд – одна из тех, Кому никак не наиграться, Не повзрослеть, не налетаться, Но осуждать летящих – грех… Ныряя cнова в облака, Ее крылатая душа, Сводя с ума друзей и близких, Могла такое натворить! Но разве можно не простить Инопланетное созданье! В ней – ни угрозы, ни вреда, А уж тем более тогда. (Она ж пока еще не знала, Что значит взрослая игра.) Она сидела утром ранним В одной из светлых «Кофеманий» В саму себя погружена, Таких инфант не видел я, Признаться вам, уже давно. Что поразило – у нее В глазах отсутствовало дно — Лишь отстраненность от Москвы, Витая там, где, горы, море, С собою на салфетках споря, Держала ручку как перо, Зачеркивая, исправляя, В исканиях своих сияя… Вот так, по названным приметам Я встретил юную комету. Вы, верно, ждете от меня, Ее подробных описаний… На удивление, друзья, Мою хариту звали Таня! Так появившись ниоткуда, Ее окликнула подруга, Рассеяв тотчас все черты Нездешней, чистой красоты Своими звонкими шагами И слишком дерзкими духами, Пакетами Lacoste и Hugo, Рассказами о новом клубе. Я не запомнил клуб, увы, Я с светским обществом на «Вы». Она по-прежнему красива, Хоть не оду́хотворена, В ней верх земная сторона Взяла с приходом модной дивы: Для большинства – весьма смазливой, Под стать столичным нормативам, По мне – наружностью банальной — Нет ни изюминки, ни тайны. Таких я за день десять раз Встречал в рекламе, в spa, в отеле В шаблонном облике моделей, Что так волнует вас, так манит? Одно лишь громкое названье! Пусть в современной красоте Я нынче многого не знаю, Дам с внешностью универсальной Все забывают моментально. Они о чем-то говорили, Но я всего не понимал, Лишь незаметно наблюдал Преображенье нашей Тани. Не спорю, в ней осталось тайна, Но все мирское, взявши верх, Хранило прежним только смех, А по нему легко узнать О человеке, даже дать Психологический портрет, Преувеличенья в этом нет. Походка, смех, глаза и руки — Вот составляющие звуки, Мелодии любого жанра И даже, несмотря на то, что Всяк творенье уникально. Не зря так часто говорят: «Влюбился он в небесный взгляд», Или «в воздушную походку». Сейчас то редкость… больше проку Влюбиться в громкую фамилью, Карьерный блеск, доход стабильный Или финансовый успех. Желанней тот, кто признан светом, Будь он похож хоть на скелета, С глазами, словно у крота, Не верят в вечные приметы, От прежних ценностей лишь пепел. На что нам зеркала души, Когда он бусы «Живанши» Нам покупает! Так полсвета Мы с ним увидеть поспешим! Вот так толкуют нынче дамы, Но сей мотив не раз в романе Читатель мой еще застанет, А посему вернемся к Тане. Кому-то, может, и она могла Такою показаться — Пустому светскому красавцу, Заметь ее он в пестрой стае Беспечных барышень из Raй́а. Но Таня не ходила в Rай, Хоть видно, что любила танцы, В подобных райских уголках Из ночи в ночь одно и то же — Пресытившись, спешишь подняться… Москва блудливая похожа На пятизвездочное ложе. Татьяна, слушая подругу, Вдруг отстранилась к прежним думам, За коими ее застал И в ней Поэзию узнал… Как часто сам я отдалялся От дум земных и устремлялся В безлюдный край, а как иначе, К прелестной Музе вместо клатча Или йоркширского терьера, В руках державшей томик белый Шекспира раннего или Бодлера, Вдруг просветленный взгляд на мне Остановив, она извне Вновь в «Кофеманию» вернулась, В ней все вверх дном перевернулось, И собственным глазам поверив, Она ко мне шагнула первой. О чем заговорил впервые С моею юной героиней, Я рассказать вам не посмею… То сокровенное мы с нею Делить поклялись на двоих. У Тани облик был влюбленный, А потому рассказ о ней Амурным почерком я начал И о Москве теперь добрей Я напишу, гораздо ярче. До дружбы с Таней Этот город Ничто уж для меня не значил. Конфликт в столице появился, С тех пор в Москву и я влюбился! Есть в этом городе сердца, Они страдают без конца Отчасти от идеализма И отзвуков максимализма И оттого, что помнят кодекс О благородстве. Верят в совесть, Таких сердец не так уж много, На них Москва теперь убога. Приспособленческие гены Сместили прежние манеры. Где нет морали – есть кокетство И на любой конфликт – ответ, Что цель оправдывает средства, И потому конфликтов нет… А тем, кто хочет быть собой, Им, правда, тяжело с Москвой. Что в современном пониманьи — Служить достойно воспитанью? Литература? Может, Театр? Вы помните такие строчки, Они запомнились мне очень: «Ей рано нравились романы, Они ей заменяли все…» Теперь подруг и папу с мамой Готовы дружно заменить Соцсети, фильмы и журналы — Взялись всех жизни научить… Увы, на глянцевой культуре Навряд ли вырастут натуры, Способные мечтать о большем, Да чем жених на черном «порше». Золя на это бы сказал: «Вам срочно нужен Мопассан». Да, к слову, Таню воспитали В традициях не этих дней — Она попала под влиянье Премудро-творческих людей, Виан, Корта́сар, Гете, Пушкин, Уайльд, Гессе вели c ней дружбу. Она в их обществе порой Бывала чаще, чем с семьей — Родители ее в разводе. Я слышал, нынче это в моде. Благодаря учителям И восприимчивости сильной, Она мудра не по годам Была в минуты очень зыбких И слишком острых ситуаций. Своим умением держаться Могла бы Таня состязаться Не с сверстниками, а c царицей — Так рано тонкость с интуицией Проснулись в девичьей душе. Тому причиной, как уже Вы знаете, был выстрел в детство: Развод родителей ей сердце Дал проницательней в сто раз, И в нем открылся третий глаз. Простите мне мои прыжки На тему с темы. Романистов, Столь нашей героине близких, В строфу я снова возвращаю. Хоть меж собою отличались Они серьезно, и о многом Ее духовным педагогам Друг с другом б захотелось спорить, Сумели все же передать Вложив в свою простую повесть, Ей лучшее и развивать Старались в ней свою способность Иначе жизнь воспринимать. Свой Дар передает вперед — кто через книги, кто – по нотам. Наступит день, тот самый Кто-то Лицом бессмертным будет избран И на служенье к Фебу призван. Училась Таня в МГУ, На факультете журналистов — Полуфилологов-лингвистов, В душе немножечко артистов, А сердцем преданных перу Студентов. Многие в долгу Перед любимой alma mater, В талантах воспитавшей как-то Профессиональных репортеров, Редакторов и режиссеров, Примером ставших для других. Парфенов, Познер, Боровик Немало выдали улик, Как сила в слове заключалась, Лишь c ним бы верно обращались. Журфак был самым разношерстным Из ломоносовских ячеек. У тех язык и ум был острый У этих – Tods еженедельник, Одни шумят в курилке душной, Прогуливая полсеместра, Другие – нужное с ненужным Зубрят в библиотеке местной. Здесь много странных персонажей, Сторонниц готики и гранжа, Принцесс манерно-эпатажных, Муз декадентного искусства И барышень иного русла, Наследниц избранных фамилий, Чьи предки преданно служили Науке – кто, а кто – культуре, Политике, архитектуре… А внучкам их досталась честь Попасть на факультет невест. Уж много лет всем первым курсам За их деканом повелось Читать всемирную исторью, В сердцах еще наивно знойных, С начальных дней стремяcь вложить, Какой не подобает быть Второй древнейшей из профессий. (Назвал так Аграновский прессу.) Так вот, легенда факультета Рассказывал своим студентам О тонкостях четвертой власти — Он был рассказчиком прекрасным И в чем-то очень Дон Кихотом, Ведь был уверен, что кого-то Смысл тех речей найдет и тронет, Студент Учителя поймет, Что значит в деле Дон Кихот. Студенческая жизнь, отчасти Вступительной являясь частью Для многих юных институток К публичной жизни – от прогулок Из факультета к факультету, Девчонок учит всем секретам: Походки на высоких шпильках, На лекции о Метерлинке, Снимая с пиджака ворсинки, От старшей узнают подружки, Что лучшие десерты в «Пушкин», И их потом уже не тянет В столовой пудинг есть овсяный. Пробел между «хотеть» и «мочь» В них дразнит голод и помочь Старается их спеси ярой: «Я создана носить тиару» — Читается на этих лицах, Таких девчонок – полстолицы! Они спускаются в метро, C толпою не сливаясь бледной, И c видом взбалмошной царевны Дают понять, что в подземелье Они лишь временно. Им трон Зарезервирован с рожденья. И бросив на вагон надменный, Слегка превосходящий взгляд, Они семнадцать раз подряд Клянутся про себя, что вскоре Судьба перевернет им горы. Фантазии подобны лести, Под скрипы рельс приятно грезить, Но скоро оборвется нить — Им через станцию сходить. В своих мечтах она живет Уже без проездных билетов, На суперскоростной карете Шофер теперь ее везет От Третьяковского проезда По мелким будничным делам. Поверить только, что в madame От первокурсницы неместной Остался лишь акцент одесский! Итак, мечтательнице честной Пора освобождать вагон, И ей пока что неизвестно О скором будущем своем: Что встретится на третьем курсе Ей аспирант смешной и шустрый… Она, влюбленная в него, Забудет глянцевые грезы И будет счастлива от розы И от свидания в кино. Однажды с предпоследних лекций Сбежав с ней по весне гулять, Он сцену из картин советских Напомнит городу опять О чувствах университетских И на Тверской, у дома пять, Предложит руку ей и сердце… Они наймут себе жилье, Начнут этап совместной жизни, Сыграют свадьбу, только ближних Собрав за праздничным столом. Уедут в Грецию потом, Чтоб десять дней побыть вдвоем. И став женою аспиранта, Продолжив ездить на метро, Живя на среднюю зарплату, Она забудет про Etro И прочие капризы глянца И будет тихо улыбаться, Родив и сделавшись наседкой, Когда чванливые студентки, Зайдя в вагон, на пассажиров Полузадумчиво-тоскливых Посмотрят строго и брезгливо, Она по вздернутым носам И гордым девичьим глазам Узнает прежнюю себя: «Такой была когда-то я». Отец воспитывал принцессой Свою чудеснейшую дочь, Катал ее на мерседесах И, все дела оставив прочь, Устраивал по выходным (Она два дня бывала с ним) Сюрпризы, праздники, но честно, Важней всего для Тани – вместе Побыть с ним было, им двоим В те дни принадлежал весь мир. Она всегда на первом месте Была для папы, говорил Он это Тане и курил, Задумавшись, в воскресный вечер, А дочь в тот миг старалась крепче Обнять его, момент прощанья У них всегда так проходил: В машине сидя, он следил, Как машет папе ручкой Таня… Порой насколько счастье просто — Когда себя ребенком взрослый Способен снова ощутить, Ведь детство можно разбудить В любом из вас – вот бросит мальчик Вам, промахнувшись, в ноги мячик, И вы с улыбкою азартной Уже пасуете обратно. Или подруга у «Стрелы» Ждет не дождется встречи с вами, А вы бежите со спины, Чтоб ей глаза закрыть руками. А сколько раз тянуло в зиму Снежками забросать любимых И жизнерадостных друзей… Все эти чудосостоянья Не в шутку продлевают жизнь, Поэтому, наверно, мама Любимой нашей героини Столь молода и так красива — Она была наделена Душой ребенка. И смогла Во многом передать и Тане Свои мистические знанья, Шестое чувство, интуицью, Ведь дети чувствовать людей И видеть истинные лица Способны с самых первых дней. Случалось, многие сперва Не верили, когда она Произносила вслух свой возраст И тут же добавляла новость, Что у нее есть вдвое младше Себя единственная дочь — Во многом схожа с ней точь-в-точь. В них было больше, чем родство, Они ровесницы по душам, И потому, наверно, лучше, Чем мама, не могло быть друга. Не каждой девочке, скажу вам, Дают в подарок небеса Все то, что в маминых глазах Узнала Таня о своей Бесценной миссии в судьбе Родительницы и подруги. Они с годами друг для друга Смогли стать тем же, чем был юг Для птиц во время зим и вьюг. Когда же Таня подросла, Их дружба сделалась духовней, И наконец себя как с ровней Вести для мамы день настал. Вот почему для нашей Тани Она была не просто мамой. Когда-то, двадцать лет назад Весной такси в Нескучный Сад Везло беременную даму — Вы правы, Танечкину маму. За нею сверху наблюдали Мои небесные друзья, Храня от всяческого зла. Вдруг с нею пожилой водитель Заговорил не как таксист, А как чудесный покровитель Еще не рожденных детей И их прекрасных матерей. Он многое ей предсказал, А под конец всего сказал: «Запомни, дочь, слова мои, Только от истинной любви Рождается ребенок-гений, В минуты страстных наслаждений, Как инь и ян, душа к душе Взаимно тянется в сплетенье И отдают как в отраженье Друг другу все, что есть вообще У них от нынешней Вселенной. Собрав родительские гены, Чтоб их умножить в продолженьи, Скажу иначе – в малыше. И вот все лучшее, что в вас, Небесное, сверхчеловечье Свернется коконом тотчас — Не объяснить такое речью. Когда приблизится момент, Даст небо пятый элемент В лице особого ребенка. Тем двум, чьи чувства были к Богу За знаком “да” устремлены. Твое дитя – дитя любви, Господь тебя благослови». Москва тем временем влекла Искателей земного счастья. Попасть к ней в хищные объятья Мечталось всем – от карьеристов До начинающих артистов. Так каждый со своим талантом, Cверхчеловеческим азартом, Умом иль длинными ногами К столичным мчался берегам. Для них благословенье Бога — Проникнуть в светскую струю, Тогда элита Таганрога, Листая свежий номер Vоgue’а, На заключительных страницах Cлучайно в праздничной девице Узнает дочь своих соседей Иль чью-то бывшую жену… И вот банальнейший конфликт Усовремененной принцессы: С одной посмотришь стороны — Ей хочется любви, как в пьесах Пера бессмертного Шекспира, Но те, кто нимфами любимы, Обычно из другого мира… Да – молоды, да – романтичны, Но с ними жизнь проблематична, Хоть и умеют превращать Свиданья в сказочный Эдем, Но сказки и Эдем не вечны, А нимфы гибнут от проблем! Они ж изнежены Олимпом — Как нелегко живется нимфам! Но в мире что-то изменилось, Возможно, нимфы истребились? Ведь те, кому слегка за двадцать, В мужчинах стали разбираться Не хуже хищноглазых женщин, Которых жизнь сквозь столько трещин Заставила перелезать,        чтоб стать как эти в двадцать пять! Хитры, расчетливы, опасны, Трезвы душой, как old madame, И холодны не по годам, Максимализм в огонь льет масло – Им хочется всего и сразу! Итак, включив расчет и разум, Закрыв все чувства в темной клетке, Готовы нимфы к нужной сделке. Москвою правят власть и секс. Не то чтоб для кого-то новость, Как эта ядерная смесь Гасила в людях стыд и совесть, Толкая с прочных рельс в капкан, Напоминающий вулкан, Где все горят в столичной лаве И создают тугие сплавы Циничных сверхпорочных братств. Беги от них, как от отравы, — Во имя роскоши и славы Разменивать себя не надо, Им не оправдана цена, Нам честь дается лишь однажды, Как и душа – она одна, Так береги ее от лавы. Москва по-прежнему больна Своим земным непостоянством, В ней одержимость обновляться Подобна женскому капризу — Быть каждый вечер в новом платье, Но я, позволите, замечу — Одним искусством одеваться Не удивишь собою, дамы. Стиль, согласитесь – лишь оправа, А пустоту не спрятать рамой, Как, впрочем, и любой шаблон Шедевром никогда станет, К чему бы ни был он приписан. Носить улыбку Моны Лизы Дано лишь редким единицам, И наша русская столица Была одной из этих жриц. И мы готовы ей простить И дождь, и смены декораций, И неприлично быстрый темп, Попробуйте вы с ней расстаться На дней пятнадцать и тогда меня поймете, Господа, ведь вам приятней просыпаться В объятьях той, что каждый раз По-новому влюбляет вас Своей загадочною натурой. Непредсказуемость амурна, Пленит и сердцем, и душой — Все то же самое c Москвой. Она бывать умеет разной: Подругой, матерью, сестрой, Возлюбленною иль женой И даже незнакомкой. Стервой. Капризной снежной королевой, Но c сердцем андерсенской Герды. Да… не соскучишься с такой! Любая светская девица, Помимо йоркского терьера, Считает правилом сдружиться С каким-нибудь холеным геем, Какой бы ни была подруга, Гораздо лестней будет с другом Нетрадиционных ориентаций Ходить на Russian Fashion Week, Критиковать стиль trash & freak И обсуждать, как на Юрате Сидело бежевое платье, Что Хромченко похорошела, Долецкая помолодела, Но, несомненно, взял Гран-при Простой минимализм Шахри. «Жизели» гей не скажет «нет», Идея посетить балет Ему приятнее футбола, Хоть он лицо мужского пола. Искусство, мода, spa, диеты — Он станет искренним экспертом В любом из названных вопросов. Гей пользуется бо́льшим спросом В профессиях, где культ на внешность — Редактор мод, PR и fashion, Век глянцевых коммуникаций Благословил его с лихвой: С его идеями считаться, Помимо дам, привык любой, Гламуру подданный «герой». Но вскоре появился Стас. Знакомьтесь – денди, ловелас, На вид – за тридцать с чем-то лет, Спортивный, холост и эстет. Носил дизайнерские фраки, На ужин афродизиаки С друзьями в Вed’e поглощал. Стас гармонично совмещал С весельем свой серьезный бизнес И брал все лучшее от жизни, Во всем всегда на высоте. Он разбирался в красоте Со званием профессионала, А значит, в тот случайный вечер Не мог быть Стасом не замечен Соседний стол в курящем зале — Там с мамой ужинала Таня. Заговорил он с ней спокойно, Держался вежливо, достойно Без лишних слов и комплиментов — Он образцовым этикетом Расположить к себе сумел. Хочу признаться, этот вечер Был знаковым для ихней встречи, Ведь Стаса в зале появленье Совпало с днем ее рожденья. В любой другой момент знакомства Стас, вероятно, на привет Смог получить лишь только «нет». Давайте к Тане мы вернемся. Сама собой удивлена, Что на знакомство согласилась, Оставив имя с телефоном, Она с поклонником простилась. Пора ей к празднику спешить, Чтоб ночь свою не пропустить. Стас просыпался в восемь с лишним — К десьти его ждала работа, Так, каждодневные заботы — Звонки-звонки, переговоры, За бизнес-ланчем разговоры: Где поместить свою рекламу, В каком из новых ресторанов Заводят девушки знакомства, Что нынче пользуется спросом На рынке бизнес-инноваций, Кто из московских светских львиц Достойней зрительских оваций (Мужчины обсуждать девиц Всегда не прочь – им дай бы повод). Со встречи к встрече – вот и вечер, От дел пора передохнуть, Стас в фитнес-клуб cвой держит путь. Помимо фитнеса и моды У Стаса были также хобби: Машины, доски, аквабайки, Любитель скоростной разрядки Летал по трассам и воде. Зимою в снежной красоте Его приезда ждали Альпы, Свои поездки по стандарту Он разделял на те, что служат Как дополненье имидж-нуждам: Сардинья – летом, в сентябре — Милан и Монц, в календаре Его расписаны на год Событья значимые от Гран-при Ферарри и концерта В La Scala нового балета До Каннского кинооткрытья И даже тайного прибытья В Нью-Йорк какой-нибудь звезды. Но были и такие дни В его до лоска пестрой жизни, Когда от светских па и мыслей Хотелось вырваться на волю Как можно дальше – на Кавказ; Про горы был наслышан Стас, Влюбленный в высь сильней, чем в море — Он был романтик, как Печорин. Но от условностей столицы И Путин может измениться. Так вместо Закавказья края Стас стал раз в год по Гималаям В паломничество отправляться, Чтобы в молчаньи пообщаться С самим собою в медитациях. В ночной Москве, как всем известно, Все те же лица – томно в креслах Столично-модных ресторанов Сидят за кофе и скучают, Другие дерзко изучают Недавно прибывших красоток, Слегка хмельных полукокоток, И через несколько минут С уловом пойманных подруг Охотники уже решают, Где лучше всем продолжить ночь. На Бронной – Аиста терраса, Там чинно все сидят до часу — Старлетки, леди, ловеласы. Московский глянец – этой касте Я уделю пять строф отдельно, Ну а пока заметить смею, У Новикова очень часто Увидеть можно было Стаса. Тот вечер не был исключенье, Гарсон уже принес печенье, Фруктовый фреш, имбирный чай; Стас был с друзьями. Ранний май Гулял по улицам вечерним, Стас был приятным предвкушеньем На этот вечер отвлечен От холостяцких развлечений. С момента чудного знакомства Прошел час с лишним. Легкий ром Лишь раздразнил волну эмоций, И наш герой, взгянув на номер, Почти что наизусть знакомый, Решив услышать Таню снова, Набрал уже те десять цифр. Каким он показался маме, Вы догадались, если Таню Она с ним отпустила в свет. «Серьезный, есть в нем интеллект», Умен, должно быть, раз в очках, На впечатлительных сердцах Оправа сартровско-мужская Сей отпечаток оставляет, Да беспокоиться ли надо, На вид он безобиден, правда? Но вы не знаете – кто Стас, К тому же ангелы бессильны От страсти отвлекать мужчину, Когда ему, присев на плечи, Все шепчет-шепчет что-то нечисть. А он не видет ничего, Кроме каприза своего. «Ее ничем не удивить, Ну, в смысле всех таких приемов», — Подумал Стас и пригласил Он леди в парк аттракционов. В любой it-girl живет принцесса, У каждой девушки всегда Есть ахиллесова пята — Об этом помнил Дон Жуан, И Стас об этом тоже знал. Ночь утопала в огоньках, А в это время где-то в парке, Скользя по горкам на коньках, Тонула Таня в облаках Своей наивной головою — Как был доволен Стас собою! Да, у него все получилось: Она почти в него влюбилась. Такого не было ни разу C ней. На катке, ну а потом, Когда с луною вспыхли стразы, Прогулка в воздухе. Вдвоем C ленивой круглой карусели На город бросили две тени Он и Она. На колесе Все ближе поднимались к звездам, И приближалось волшебство. Мгновенье в вечности замерзнув, Зажгло еще одну звезду Их поцелуем в ту весну, Ведь нет минуты ярче той, Когда вас кружит над Москвой Меж звездным небом и землей. Проходят дни – она, мечтая, В своем безлюдье пребывает Вдвойне странней и молчаливей, По-отрешенному счастливый Бросает взгляд на повседневье В таком вот длительном затменьи. Прошло уже намало дней, Она все в том же настроеньи, Рассеянней, лицом бледней И сторонится всех друзей. Ей больше хочется молчать, А в ночь с бессонницей играть В «не веришь – веришь» у окна Нет, наша Таня не больна, Она всего лишь влюблена. Не дай вам Боже в кавалеры Заполучить коллекционера. Игра совсем не стоит свеч — Для них вся жизнь из новых встреч И неизбежных расставаний Построена. Ведь нет желанья Остановиться и начать Главу совсем иного плана. Подобно страшному капкану Для них понятье постоянства, И с легким дендинским жеманством Они (естественно, не сразу) Свою отточенную фразу Тебе преподнесут в момент, Когда решат свести на нет C тобой все будущие ра́зы Ну и дальнейшее общенье: «Я не исчез и не играюсь — Я просто очень опасаюсь Таких серьезных отношений». Как распознать их, как узнать? Порою их не угадать… Одним из них и был как раз Уж всем известный этот Стас. Страшней всего, чтоб вам понять, — Ему хотелось доверять! И Стас об этом знал прекрасно. Вот в этом-то и вся опасность, Когда обманчивая внешность Обезоружив, обожжет Вам крылья, А потом в дальнейшем, Наслушавшись всех этих бред-шоу, Нам всем становится трудней Поверить в искренность людей. Ей столько хочется сказать Ему при встрече, но пока От Стаса не было звонка, Хотя прошла почти неделя. Вот постепенно стали с тела Сползать мурашки эйфории, А те душевные стихии Умолкли и сплелись в комок Печальных мыслей, дум, тревог. Да все вокруг, в чем нету Стаса, Воспринимается напрасным. Болезненна и уязвима, Ей стала жизнь невыносимой И намертво застывшей тенью, Собою заслонившей солнце — Вот как Душа в ней к Стасу рвется! Реальность спряталась в туманы, Свои мильон терзаний Таня С достоинством должна пройти. От всех храним мы взаперти То, c чем был связан первый шрам. Свидетели сердечных ран Ей ни к чему, А это значит, Ее одну сейчас оставим В плену своих воспоминаний, Опомнится – опять поплачет, И так по многу-многу раз, Пока всех слез из юных глаз Она не выльет на подушку В обнимку с плюшевой игрушкой. Друзей у Стаса не водилось, Судьба с ним так распорядилась. Знакомых был обширен круг — На день приятелей, подруг, С кем можно весело, красиво Потратить время. Балерины, Банкиры, тележурналисты И рестораторы, артисты, Они в лицо Героя знают И постоянно приглашают Кто на показ, кто на премьеру. Жизнь в свете – это как карьера, Работа над самим собой, Чтобы со временем любой Приход твой оценил бы честью, Ну а пока быть в нужном месте Всем новичкам желаю я, Раз им так хочется туда. Читал ли он? GQ и Тatler, Немножко увлекался art’ом. Но это так – по настроенью, Он Винзавод с Газгалереей Частенько путал. Но зато По театрам был большой знаток. Фоменко – мастер «Трех сестер», А «Три товарища» – у Волчек. О «Современнике» он очень Осведомлен, один актер Когда-то в театре том был мэтром И Стасу дедом – по секрету. Но разговоры о высоком Стас вел при случаях особых. Не каждой барышне охота С мужчиной обсуждать «Идьота», Не лучше ли пойти в кино? Он их любил по трафарету, Дарил волшебные букеты Ванильно-желтых орхидей, Прогулки в парках, рестораны И приглушенный свет в кальянной. План идеального свиданья Один и тот же, как всегда, Нам цель понятна и ясна: В миг наступившего прощанья, Чтоб был конец завоеванью: Раз – поцелуй, два – вот и спальня, На три – под мягким одеялом Устало шепчет «мне пора». Но уходя, откроет тайну, И тайна эта такова: Что для мужчины будет подвиг, Для леди может стать провалом, И как бы ни было бы больно, Не может леди не признать, Что лишь была одной из многих. Итак, мечтал он о своем — Увидеть мир, построить дом Вдали от родины советской, Влекла его иная местность, Но историческая воля Своею судьбоносной ролью, Растасовав иначе карты, Вернула мысленно обратно Героя – в прежнюю страну, Поняв, что случай на кону, Герой себя повел иначе И стал со временем богаче. Поблекли прежние порывы, Все невозможное возможно По новым правилам игры, Он стал циничней, осторожней Ромео умер в нем, увы. Друзья, поверьте мне на слово, Но в Стасе ничего такого, особенного Не нашлось – подругам Тани удалось Всего за несколько минут                     прийти к такому заключенью, Взглянуть насквозь и за секунды Нарисовать портрет занудный — Для них был Стас и стар, и скучен — Мне ж поручили все озвучить. Он никакой – вердикт Кристины, Нелепый, есть от мистер Бина в нем что-то, Может быть, очки? Напоминает он кого-то… Да нет, не Бин, а Гарри Поттер (Но только двадцать лет спустя). Зачем тебе такой мужчина? Он несуразный для тебя, И, разложив его по полкам, Подруги Стаса окрестили В такое сказочное имя. Стас жил на верхнем этаже В заоблачно высокой башне. Из панорманых витражей Москва ему казалось краше Всех первых мировых столиц. Когда звучал в квартире Prince, Под вечер, за стаканом виски, Он к стеклам приближался близко И опрокидывался взглядом На набережную. C нею рядом Большим сияющим пятном Сверкал на Стаса Белый дом, Футуристичекое сити И ламп бесчисленные нити, И МГУ, и Кремль, и храм Спасителя – такой экран, Лишь небожителям он дан! Итак, как славный мой Онегин, Герой наш был довольно предан Укладу аристократичной жизни. Внести уют в квартиру призван Был архитектор из Тосканы, Тот многоярусно и странно Скрестил барокко и Восток — На слух, о да, культурный шок. Но все в итоге оказалось Достойным индивидуальность Героя нашего дополнить, Деталей всех сейчас не вспомнить. Роскошный авторский проект, Все гармонично. Даже плед Из кашемира под камин Был куплен темно-голубым, Фарфор немецкий, ой, а двери! И весь фотоархив Pirelli! Москва, в тебе так много одиноких И беспризорных женских душ. Ну и зачем нам нужен муж? Толкуют в обществе подруги, Сегодня ж двадцать первый век, Мы наконец пришли к свободе! А это значит, человек, Мужчина ль, женщина ль – неважно, Имеет право выбирать Себе в попутчики хоть пять! Ведь моногамия не в моде. Но по Венериной природе, Влюбляясь, леди забывают Все мысли, сказанные ранее, И шарм случайных приключений Сгоняют на последний ряд — Теперь для них важней в сто крат Фундамент прочных отношений. Зачем им свет? Ведь знаю я, У них есть собственное солнце — Двухгодовалое дитя, Оно растет, поет, смеется, Не видят мамы – им известны Занятий ряд поинтересней: С утра салоны красоты, Пилатес с йогой до полудня, Затем с подругой в Prado людном Час с лишним праздной болтовни, Там уж гляди – пора домой До пробок, чтоб к пяти покой Заслуженный себе позволить. Прислугам знак – не беспокоить Ни телефоном, ни детьми, Ей нужно выспаться – к семи Проснуться и опять начать Себя куда-то наряжать. Вот из роскошной гардеробной, Блистая красотой холодной, Выходит светская жена. По совместительству она Еще и мама молодая, Но мама, ночью отдыхая, Дитя вверяет гувернанткам И не считает недостатком, Что из-за новой вечеринки Ребенка няня-филиппинка На иностранном языке О заколдованной реке Баюкает под колыбельню Из ночи в ночь еженедельно, А там и месяцы-года… Пройдет детсадовское время, Начнутся колледжи-лицеи, Ребенка переселят в Лондон Или в швейцарский пансионный Какой-нибудь закрытый клуб. Не за горами институт — Калифорнийский или Оксфорд. Вернется юношей он взрослым, Обученный от «а» до «я», Но так и не узнав себя. В семье, оставленной когда-то, Возросший без сестры и брата И нежной маминой любви. Он мстить всем женщинам земли Начнет, сердца ломая c кровью, Что значит – в детстве не любим. Надеясь сделать маме больно. А может, сложится иначе — Свою семью вчерашний мальчик Построит в будущем контрастно И обретет очаг домашний В жене – без светского тщеславья, И в детях, не привыкших к няням, Встречающих его с работы Своей улыбкой и заботой. В поездках на моря всем вместе, Зимой в катаниях воскресных На санках или на коньках, В строительстве снеговика. Он посвятит себя своим И в будни и по выходным И будет преданным отцом — Чем сам был в детстве обделен, Одарит всех своих любимых — Таких подарков на витринах Вам не найти, они все в нем. Он будет идельным мужем, Жену по-прежнему на ужин Не перестанет приглашать И не разучится с годами В машину дверь ей открывать — Приятно удивлять цветами, Ходить в кино, дружить домами С cемьей ее родного брата, Гулять в саду с ней вечерами, Держа ладонь в одной руке, В другой – терьер на поводке. Работа, дом, семья, собака, Как многим кажется, однако, Что эта жизнь легко наскучит. Найдем замену ей получше?.. Но мне пора. Ждет снег колючий. Дантеса пуля смерть пророчит. Меня ждут в двести лет назад. Где Смерть моя. И я ей рад…

И подпись…

Если жизнь тебя обманет, Не печалься, не сердись! В день уныния смирись: День веселья, верь, настанет. Сердце в будущем живет; Настоящее уныло: Все мгновенно, все пройдет; Что пройдет, то будет мило.

А.С. Пушкин <1825>

Марк Арен

(Карен Маркарян)

Автор семикратно изданного романа-бестселлера «Анатолийская история», романов «Реквием по Иуде», «Наследник», пьесы «Вилла Эврара»; повести «Рождественский ангел», которая легла в основу фильма В. Сторожевой «Мой парень – ангел»; романа «Квартет», по мотивам которого был снят сериал «Место встречи». Доктор экономических наук, ученик академика Д. Львова, автор Закона сохранения капитала и Общей теории постиндустриального государства. Обосновал научную концепцию Закона о безусловном базовом доходе, который, по мнению известного футуролога и технического директора Google Р. Курцвейла, в 2030-е годы завоюет весь мир.

Анна Дэвика

Воспитанница Ясена Засурского, выпускница журфака МГУ им. М.В. Ломоносова (красный диплом). В прошлом главный редактор русской версии американского журнала Seventeen и PR-директор Aldo Coppola в России. Ныне инструктор йоги для будущих мам.

Поэтический дебют: наблюдения о современной Москве сквозь призму пушкинского вольностопного ямба.

 Щеголев П.Е. Дуэль и смерть Пушкина. М., 1936. С. 182.

 Жуковский В.А. Письма к С.Л. Пушкину. 15 февраля 1837 г.

(Фр.) Вы понимаете?