2015-2017

2016

Под блюдом (О мемуарах Сергея Чупринина)

Чупринин С. Вот жизнь моя. Фейсбучный роман. — М.: РИПОЛ классик, 2015. — 560 с. (Лидеры мнений)

Вышла книга, которую я читал с экрана по каплям, как говорят «в режиме реального времени» — пока она писалась.

Мне очень нравились эти короткие истории Сергея Чупринина.

Но нравились эти тексты мне по довольно трагической причине.

Их автор называл «подблюдными песнями» — понятно, что старшее поколение комментаторов, знали, что такое настоящие подблюдные песни и читали не только лотмановский комментарий о них.

Это была традиция русских обрядовых песен во время святок. Будущее предсказывалось с помощью определённой песни. Эти песни пели, пока присутствующие по жребию с блюда забирали свои кольца и серьги, куда положили их раньше.

Но переносное значение как раз и трагично — предсказание оборачивается застольным рассказом.

Я любитель застольных рассказов, но тут автор как раз будто рассказывает историю исчезнувшего мира. Недаром в этих историях часто встречается обращение к молодой литературной девушке с глазами раненой лани.

Это — блестящий приём, который во мне вызывает плохо скрываемую зависть.

И вот в чём дело.

Был такой жанр — «пластинки» или «грампластинки».

В мае 1963 года, Чуковская читает дарственную надпись Паустовского на его книге: «Анне Андреевне Ахматовой, лучшей поэтессе мира, наследнице Пушкина»[8].

Или иначе: «Пластинками она называла особый жанр устного рассказа, обкатанного на многих слушателях, с раз и навсегда выверенными деталями, поворотами и острыми ходами, и вместе с тем хранящего, в интонации, свою импровизационную первооснову. „Я вам ещё не ставила пластинку про Бальмонта?.. про Достоевского?.. про паровозные искры?“ — дальше следовал блестящий короткий этюд, живой анекдот наподобие пушкинских Table-talk, с афоризмом, применявшимся впоследствии к сходным ситуациям. Будучи записанными ею — а большинство она записала, — они приобретали внушительность, непреложность, зато, как мне кажется, теряли непосредственность»[9].

Короткая история, то, что называется «байка», а раньше называлась анекдотом, или «историческим анекдотом».

Так вышло, что лет двести подряд литература в России была главным искусством, только сейчас сдавшим свои позиции.

Оттого анекдоты про писателей были особенно востребованы.

Биографии писателей были известны (хотя это знание и было анекдотично), и жанр процветал.

Эти истории и называла Анна Ахматова «пластинками», как, впрочем, и просто формульные выражения, привязанные к разным персонам.

Как раз в ту пору пластинки были быстрыми, сторона кончалась едва ли не раньше хорошей истории.

Типовой историей было что-то вроде: «Бальмонт вернулся из-за границы, один из поклонников устроил в его честь вечер. Пригласили и молодых: меня, Гумилева, ещё кое-кого. Поклонник был путейский генерал — роскошная петербургская квартира, роскошное угощение и всё что полагается. Хозяин садился к роялю, пел:

„В моём саду мерцают розы белые и кр-расные“.

Бальмонт королевствовал. Нам все это было совершенно без надобности.

За полночь решили, что тем, кому далеко ехать, как, например, нам в Царское, лучше остаться до утра. Перешли в соседнюю комнату, кто-то сел за фортепьяно, какая-то пара начала танцевать. Вдруг в дверях появился маленький рыжий Бальмонт, прислонился головой к косяку, сделал ножки вот так [тут Анна Андреевна складывала руки крест-накрест] и сказал: „Почему я, такой нежный, должен все это видеть?“»[10]

Есть интересное обстоятельство — эти истории, не только, конечно, рассказанные Ахматовой, были чрезвычайно востребованы в шестидесятые и семидесятые годы прошлого века. Одна из книг Довлатова более чем полностью состоит из них. Множество писателей написали воспоминания, более или менее состоящие из фрагментарных историй. Но случай Ахматовой более «чистый» — это были рассказы de profundis. Литература прошлого была возвращена, но фигуранты историй были уже мертвы. Но когда-то это были живые люди, сказавшие bon mot, которое было подхватило следующее поколение.

Возникла какая-то особая дистанция для любви к этим писателям и поэтам — они были достаточно далеки, чтобы создавать их мифологический образ, и достаточно близки, чтобы сопоставлять их с повседневной историей.

Они были, наконец, прочитаны — не всегда тщательно, не всегда осознанно, и уж точно не всегда полностью. Однако ценность их биографий была безусловна.

Серебряный век миновал, миновал и Железный, а литература всё производила книгу за книгой.

Писатели жили, ссорились, уводили друг у друга жён, мирились, возвращали жён и сочиняли — книгу за книгой.

И вот чем интересны истории Чупринина — тем, что они как раз из семидесятых и далее годов. В них фигурируют не Бальмонт или Маяковский, а советские писатели поздней поры, или вовсе нынешние литераторы.

У них случаются конфузы и удачи, они тоже произносят, каждый своё bon mot, но литература изменилась. Изменился вообще весь мир — кончился тот великий социальный контракт, что был заложен ещё в пушкинские времена: «писатель пописывает, читатель почитывает»[11]. То есть писатель по-прежнему пописывает, но его никто не почитывает.

Вернее, его почитывает дугой писатель, но это отдельная тема.

Изменилась социология литературы. Произошёл издательский кризис (он ещё не кончился), сменилась система оплаты и мотивации писателя, произошли изменения в самом институте чтения как времяпровождения, и, наконец, поменялась социальная роль писателя. Лет пять-семь и какие-то процессы фиксируются.

Важно не то, что сам писатель стал фигурой менее значимой, а то, что он становится фигурой без биографии.

То есть биографическая составляющая русской классики была важна — дуэль Онегина как-то рифмовалось с дуэлью Пушкина, Семёновский плац был неотделим от романов автора, то, что яснополянский житель не хотел есть мяса обсуждалось едва ли не более, чем какой-нибудь эпизод «Анны Карениной».

Байка о писателе поддерживалась вечным огнём статусного интереса.

Самый успешный русский писатель нынешних дней как раз обладает минус-биографией, и даже не вполне понятно, в какой стране он живёт.

Так вот, короткие «подблюдные песни» Чупринина чрезвычайно интересны тем, что они как раз про «серую зону» отечественной литературы — зазор между культовыми фигурами прошлого и сегодняшней спутанной жизнью. Анекдот про Блока или Бродского очевиден, а вот история из жизни условного Чумандрина (я вставил анахронизм, чтобы никого не обидеть), вовсе не очевидна. Семидесятые и восьмидесятые в оптике десятых годов следующего века стали серой зоной, потому что на Лакшина или Вл. Орлова нужно делать сноски. И уж подавно мало кто знает авторов многотомных советских производственных романов — так называемую секретарскую литературу.

А ведь я ещё помню жаркие споры о сортах этой литературы — одни производственные романы были написаны лучше, другие — хуже, из-за разницы яростно ломались копья. Советская литература уже тогда вела себя как гигантский диплодок, которому откусили голову, но он продолжал идти, не замечая этого.

Большой спинной мозг механически вёл его. Современные палеонтологи говорят, что подобное — не более чем метафора, и разброс костей древних ящеров вызван иными причинами, но не мне отменять эту красивую метафору.

Мне это ещё более интересно, потому что я принадлежу как раз к поколению «опоздавших к лету», то есть людей, вполне понимающих ценности шестидесятых-восьмидесятых годов, но живущих совсем в другом времени.

Менее ранимых, более циничных, совсем других, но именно что понимающих интонацию — племянников своего или чужого дяди[12].

Я ощущаю именно интонацию, из которой и создаётся литературный анекдот.

Тот анекдот, в который нельзя подставить любое имя, он важен привязкой к подлинным именам. Кому интересно, что и как сказал поэт-семидесятник своей няне, как сложились отношения секретаря Союза писателей с четой литературоведов. Пушкин, Маяковский и Брики уже создали свой мир побасенок.

Но я-то, я! Я чувствую разницу, я представляю, о чём речь.

Я один из леммингов, задержавшихся на краю обрыва.

Там постелена газетка, нарезан хлеб и лежит кусочек небратского сала.

Поют подблюдну песню — день, да наш.

04.01.2016

Ревизия списка (о Нобелевском списке 1965 года)

В современной фантастической литературе был такой канон «роман о попаданцах».

Человек из современности попадает в прошлое и налаживает там жизнь. Если герой «Янки при дворе короля Артура», в общем, кончил неважно, то современные отечественные романы о попаданцах обычно имеют счастливое завершение.

Аляску не продали, Николай II спасён вместе с семьёй, Сталину накануне войны подарили чертежи баллистической ракеты на промокашке, и история пошла иначе.

Лучше она пошла.

Исторические знания авторов оставляют желать лучшего, да и литературные свойства этих романов нехороши — но они обслуживают смутное желание обывателя. Вот я, простой человек, должен обладать каким-то преимуществом по праву рождения. И современность представляется такому человеку легко конвертируемой при перемещении в прошлое. То есть этот человек отсюда знает, «как было надо».

Ровно тоже происходит и с выборами куда менее крупными, чем исторические.

И в связи с этим Нобелевская тема до сих пор не отпускает соотечественников.

Дело в том, что сейчас Нобелевский комитет опубликовал документы по поводу присуждения высокой премии родом из 1965 года.

Ничего в этом нет удивительного, такие публикации происходят регулярно — срок конфиденциальности определён в пятьдесят лет, и вот как раз пришло время.

Но особенность 1965 года в том, что Нобелевскую премию получил коммунист, член ЦК КПСС, депутат Верховного Совета, лауреат Сталинской и Ленинской премий, академик Академии Наук СССР. Полковник, наконец. Это потом он будет ещё дважды Героем Социалистического труда. Одним словом, Нобелевскую премию тогда получил Михаил Шолохов.

И в дипломе ему написали: «За художественную силу и цельность эпоса о донском казачестве в переломное для России время».

А сейчас мы разглядываем списки представленных к награде, как некую альтернативную историю.

Там есть Владимир Набоков и Анна Ахматова (которые ни тогда, ни потом этой премии не получили).

Есть и Хорхе Борхес, которого выдвигали много раз, но, в конце концов, он поехал в гости к Пиночету, похвалил его за борьбу с коммунизмом, и сравнительно левые шведы окончательно на Борхесе поставили крест.

Были выдвинуты в 1965-м Эзра Паунд, Уинстен Хью Оден, Юкио Мисима.

Этим тоже не перепало.

Были выдвинуты Луи Арагон, Мартин Бубер, Лоренс Даррелл, Фридрих Дюрренматт, Макс Фриш, Эрнст Юнгер, Андрэ Мальро, Сомерсет Моэм, Альберто Моравиа, Пабло Неруда, Константин Паустовский, Жорж Сименон (детективщиков, как и фантастов, кстати, традиционно отвергают), Эптон Синклер и Торнтон Уайлдер.

Это я не всех перечислил — в списке девяносто писателей, а три-четыре имени я не разобрал из-за плохого качества машинописной копии.

Причём там есть такие экзотические писатели, которых не сыскать в лучших поисковых системах.

Впрочем, Шмуэль Агнон, что был отвергнут в том году, получил премию в следующем, вместе с Нелли Закс, которая тоже присутствует в списке 1965 года. Самуэлю Беккету дали в 1969-м.

Итак, из девяноста номинантов выбрали Шолохова.

И тут интересны три обстоятельства.

Первое заключается в том, что во всей этой истории с Шолоховым вылезает некоторая обида — вот неприятный человек, а написал знаменитый роман.

Поэтому до сих пор горят споры «А он ли его написал?»

Это чрезвычайно интересный предмет для анализа — вот наш внутренний мир, состоящий из представлений о мире внешнем, опыта, вкусов и убеждений — и вдруг появляется неудобное обстоятельство.

Его нужно как-то встроить во внутренний мир, во все эти этические и эстетические системы.

Право, мы помним про то, что Шолохов годом спустя скажет про попавших в лагеря Синявского и Даниэля: «Попадись эти молодчики с чёрной совестью в памятные 20-е годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи уголовного кодекса, а руководствуясь революционным правосознанием… (бурные аплодисменты)… Ох, не ту бы меру наказания получили бы эти оборотни!»[13], что переводится на бытовой язык как «Скажите спасибо, что не расстреляли».

Не милость к падшим призывал, одним словом.

Ну, знаем мы и много ещё чего о Шолохове.

То есть другое авторство решило бы массу психологических проблем, поскольку человек этический стремится к какому-нибудь неразрушающему его мир объяснению.

Все аргументы против авторства не очень убедительны, на них существуют контраргументы, но говорить об этих спорах неловко — они окончательно перешли в сферу, где обсуждают, были ли американцы на Луне. Тут главное, не раздражать собеседника.

Другие говорят, что «Тихий Дон» — плох сам по себе, а его успех — лишь результат советской пропаганды.

Но, конечно, это была чрезвычайно популярная с момента написания книга. И не только на родине, а именно во всём мире — её переводили до Второй мировой войны (и, разумеется, после) в самых неожиданных странах. Многие иностранные литераторы признавались в том, что на них повлиял Шолохов. Недаром Сартр, отказавшийся от премии, говорил, что не возьмёт, пока не дали Шолохову (в его письме по этому поводу можно усмотреть много позы и чужой эстетики, но, как ни крути, это был красивый жест).

«Тихий Дон» — книга Нобелевского канона.

Второе обстоятельство в том, что эти споры закручены вокруг темы справедливости.

Надо было вот как — а вышло несправедливо.

А справедливости вовсе нет.

Мир так устроен, и не только мир литературного признания.

Просто то, что хорошо встраивается в наш внутренний мир — справедливо, а прочее нет. Это с некоторой издёвкой формулировал математический академик Колмогоров: «Если из высказывания P следует Q, и Q приятно, то P истинно»[14].

Единственное, что мы знаем о мире, так это то, что он причудлив. Пит Сигер читает «Тихий Дон» и по мотивам приведённой там песни в 1955-м сочиняет свою — «Где цветы». Марлен Дитрих в 1962-м поёт «Sagmir, wodie Blumensind», а через год приезжает в СССР и встречается с Паустовским: «Я была так потрясена его присутствием, что, будучи не в состоянии вымолвить по-русски ни слова, не нашла иного способа высказать ему своё восхищение, кроме как опуститься перед ним на колени»[15].

Это, однако, известная история.

Но если бы в 1965-м Нобелевскую премию дали номинированному на неё Паустовскому, то вот это был бы куда более интересный казус.

Наконец, случай Шолохова помогает понять, за что мы любим какую-нибудь книгу. Как и что влияет на эту любовь (или нелюбовь).

Все эти списки полезны не тем, что вызывают у кого-то раздражение, а тем, что показывают, как устроено общественное мнение (хорошо, некоторая малая часть общественного мнения, формализующаяся в конце каждого года на протяжении целого века — за вычетом мировых войн).

А вот тревожное отношение к упущенным возможностям выглядит будто история про попаданцев, которые отправляются в прошлое для ревизии списка, ревизской сказки, шиндлеровской вписки. Только предупреждают не Сталина о нападении, а сообщают Нобелевскому комитету о том, что хорошо бы дать премию Набокову, а то он помрёт скоро. Ну, или Мисиме дайте, а то он уже примеривается ко всякому колюще-режущему.

Мы из будущего, мы знаем, что почём.

11.01.2016

Подлинность арбы (о встрече Пушкина и Грибоедова)

Только что случился юбилей поэта Грибоедова. Его можно называть поэтом, дипломатом, музыкантом или как-то иначе. Человек это был синтетический — в том смысле этого слова, который означает соединение занятий и умений.

Но к несчастью, Грибоедов ещё и символ страшной смерти молодого талантливого человека.

Однако детали образа всё время ускользают.

Раньше был такой канон рассказа о поэте — его убила не толпа в чужой стране, а царь.

Юрий Белинков в своей книге о Тынянове, который тоже умирал мучительно, нестарым ещё человеком, но — от болезни, писал:

«Император Николай Павлович был недоволен поэтами.

Поэты писали про дожди, туманы и холодный северный ветер. Они были в оппозиции к господствующему мнению о том, что все на свете прекрасно.

Император приказал цензорам, чтобы смотрели за погодой в стихах.

— Разве у меня плохой климат? — строго спрашивал император.

Он подозревал, что поэты только делают вид, будто они недовольны климатом.

Поэты были недовольны тем, что не могли писать то, что хотели. Северным ветром, бореем, они называли казни, ссылки, гонения, запреты и резко повысившуюся роль жандарма в судьбах русской культуры.

Некоторые писали о том, что они недовольны.

Их убивали.

Писатель — это гонец, который приносит вести о времени. В средние века гонцов, которые приносили плохие вести, убивали.

Самые верные вести о своем времени принесли Пушкин и Грибоедов.

Вести были плохими, гонцов убили.

Юрий Тынянов писал о поэтах, которые принесли самые верные вести о своем времени, о поэтах, которые были недовольны и которых за это убили»[16].

В романе Тынянова описаны последний год Грибоедова, и подробно — его гибель.

Мученическая смерть страшна и для неочевидцев. 7 апреля 1829 г. Вяземский писал И. И. Дмитриеву: «…Я так себе живо представляю пылкого Грибоедова, защищающегося от исступленных убийц, изнемогающего под их ударами. И тут есть что-то похожее на сказочный бред, ужасный и тяготительный».

Роман Тынянова кончается тем, что мёртвый Грибоедов на простой арбе, между двумя мешками соломы, медленно и терпеливо едет к Тифлису.

Это одна из самых знаменитых сцен русской литературы, потому что «Путешествие в Арзрум», которое Тынянов почти дословно переписывает, при этом пересказывая как очевидец, оказавшийся между Пушкиным и Грибоедовым на горной дороге.

Пушкин писал так:

«Я стал подыматься на Безобдал, гору, отделяющую Грузию от древней Армении. Широкая дорога, осененная деревьями, извивается около горы. На вершине Безобдала я проехал сквозь малое ущелие, называемое, кажется, Волчьими Воротами, и очутился на естественной границе Грузии. Мне представились новые горы, новый горизонт; подо мною расстилались злачные зелёные нивы. Я взглянул ещё раз на опалённую Грузию и стал спускаться по отлогому склонению горы к свежим равнинам Армении. С неописанным удовольствием заметил я, что зной вдруг уменьшился: климат был уже другой.

Человек мой со вьючными лошадьми от меня отстал. Я ехал один в цветущей пустыне, окруженной издали горами. В рассеянности проехал я мимо поста, где должен был переменить лошадей. Прошло более шести часов, и я начал удивляться пространству перехода. Я увидел в стороне груды камней, похожие на сакли, и отправился к ним. В самом деле я приехал в армянскую деревню. Несколько женщин в пестрых лохмотьях сидели на плоской кровле подземной сакли. Я изъяснился кое-как. Одна из них сошла в саклю и вынесла мне сыру и молока. Отдохнув несколько минут, я пустился далее и на высоком берегу реки увидел против себя крепость Гергеры. Три потока с шумом и пеной низвергались с высокого берега. Я переехал через реку. Два вола, впряженные в арбу, подымались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу. «Откуда вы?» — спросил я их. — «Из Тегерана». — «Что вы везёте?» — «Грибоеда». Это было тело убитого Грибоедова, которое препровождали в Тифлис»[17].

Пушкин рассуждает о Грибоедове — фактически, это запоздалый некролог, оставшийся, впрочем, единственным некрологом — и заканчивает:

«Не знаю ничего завиднее последних годов бурной его жизни. Самая смерть, постигшая его посреди смелого, неровного боя, не имела для Грибоедова ничего ужасного, ничего томительного. Она была мгновенна и прекрасна.

Как жаль, что Грибоедов не оставил своих записок! Написать его биографию было бы делом его друзей; но замечательные люди исчезают у нас, не оставляя по себе следов. Мы ленивы и нелюбопытны…»[18].

У Тынянова это выглядит так: волы поднимаются в гору. Грибоед между двумя мешками приближается к мосту. Только что переехавший мост верховой в чёрной бурке спрашивает по-русски, откуда они. Опознавший Грибоеда в Тегеране купец Аветис Кузинянне охотно говорит, что из Тегерана, а что везут, так — «Грибоеда».[19]

Вот с этой арбой и простым деревянным ящиком в русской литературе — целая история.

Видел ли Пушкин этот ящик?

Об этом спорят до сих пор.

Долгое время это не обсуждалось, потому что Пушкин оставался богом.

Его суждения считались божественными, то есть — непререкаемыми.

Оттого Сальери был убийцей, а Годунов — убийцей ребёнка.

Потом наступила закономерная эпоха сомнений.

В нашем случае, говорили, что странна арба и несколько грузин на пустой дороге.

Действительно, мёртвого посла встречали пышно. Империи была нанесена обида, и империя, не то чтобы очень любившая живого, оказывала особые почести мёртвому.[20]

«Как так?» — недоумевает современный читатель. И куда потом делась эта пышность?

Но Василий Потто продолжает: «Народ провожал покойного до второго источника по эриванской дороге. Здесь отслужена была последняя лития, гроб сняли с колесницы и повезли дальше уже на простой грузинской арбе, так как горная дорога не допускала торжественного шествия. Поручик Макаров с несколькими солдатами Тифлисского полка назначен был сопровождать гроб до Тифлиса»[21].

Но как у Пушкина поручик с несколькими солдатами превратился в грузин — непонятно. В рукописи Пушкин меняет количество волов, это вообще не прямая запись, а поздняя вставка.

Происходит путаница и с географией.

Перевал зачем-то назван теперь Пушкинским.

На нём поставлен памятник. Памятник этот переставляли.

Место его произвольно.

Но деревья, ущелья и перевалы у Пушкина тоже поменяны местами.

Про это писали многие пушкинисты[22], пишут и сейчас краеведы — ничего в этом удивительного нет. Пушкин печатал «Путешествие в Арзрум» через несколько лет после событий, чужие названия наслаивались одно на другое, даты были сложно высчитаны.

Даты путешествия, что смыкаются на 11 июня, и вовсе сбиты чумными карантинами.

Неравномерность движения Пушкина и Грибоедова придаёт событию особую мистику.

Писали также, что: «Карантины на эриванской дороге замедлили прибытие тела Грибоедова в Тифлис до последних чисел июня. С того времени и по 18 июля, день, назначенный для погребения, оно простояло также в карантине, в трех верстах от города»[23].

Само прозвище «Грибоед» встречается в речи генерала Ермолова (и в его письмах), поэтому сомневающиеся решают, что деталь эта взята у старого генерала, а не у неизвестного грузина.

Спорщики путаются в датах и забывают о разнице календарей.

Простор для поэтических толкований небывалый.

Об этом пару лет назад снят фильм «История одной мистификации. Пушкин и Грибоедов».

Я знаю людей, что его делали — люди это честные, но поэтические.

Они трактуют известное и неизвестное, но честно признаются, что объяснений много, а документа нет.

Есть ещё с десяток статей на эту тему.

Гораздо интереснее другое — мы имеем дело с некоей сценой, истинность которой мы до конца проверить не можем.

Многие люди испытывают естественную обиду от всякого, даже чужого, сомнения. Меж тем, возможность сомнения плодотворна.

Несомненно и то, что гений Пушкина мог создать всю эту сцену с арбой на горной дороге, причём сцену, которую теперь не вырежешь из русской литературы. Он мог создать её, не видя, а почувствовав то, что она нужна — в рифму жизни и смерти.

А мог, мешая, как крошки на столе, географические детали, даты и обстоятельства, записать главное в реальности — дорога — неважно где, волов — неважно сколько, людей — неважно каких, к чёрту точность.

Главное деревянный ящик.

Смерти нет.

Есть только предназначение.

18.01.2016

Убыточное предприятие и ничего в оном (О Салтыкове-Щедрине)

Салтыков-Щедрин был и остался парадоксальным писателем. Противоречивых биографий много, однако тут удивление начинается прямо с первой строчки, то есть — даже с имени.

Михаил Евграфович Салтыков был отпрыском старинного дворянского рода, но был шестым ребёнком в семье, не такой уж богатой. Осматривая случайным путешественником место его рождения, село Спас-Угол, в котором уцелела только церковь, я обнаружил, что имение обратилось в прах, и прах этот порос какими-то неизвестными постройками. И это при официальной популярности его фигуры в нашем социалистическом Отечестве.

Странность тут в том, что большая часть русских читателей воспринимает его как человека с двойной фамилией, меж тем он был настоящий Салтыков, а Николай Щедрин, или «Н. Щедрин», всего лишь псевдоним.

В прежних изданиях его книг (в самых первых значился просто «Щедрин»), ещё писали М. Е. Салтыков (Н.Щедрин), а потом скобки куда-то подевались, одна из них распрямилась и превратилась в дефис.

То есть существовало, по сути, два совершенно разных, если не противоположных, человека: государственный человек Михаил Евграфович Салтыков и публицист Николай Щедрин.

И понемногу писатель слился с чиновником, будто два рода соединились каким-то странным браком.

Второе обстоятельство, что вызывает некоторое удивление — именно чиновническая деятельность. Русский писатель всенепременно чиновник неуспешный, он рано бросает это дело, и успех приходит к нему именно что литературный. Но Михаил Евграфович, наоборот, был чиновником чрезвычайно успешным, окончил сперва Царскосельский лицей, а потом, хоть медленно начинал, круто пошёл в гору. Несмотря на то, что за вольнодумство его сослали в Вятку (так что уже в самом начале пути он воспринимался как элемент, из общей картины выделяющийся), он вскоре стал служить при канцелярии губернатора. Через два года стал советником губернского правления, причём в это же время женился на дочери вице-губернатора. Для ссыльного (в современном представлении) это довольно своеобразный послужной список, не говоря уж о том, что потом он стал вице-губернатором в Рязани, а потом и в Твери.

Слово «губернатор» так часто повторяется в его биографии, что не очень внимательный читатель и считал Салтыкова настоящим губернатором, повышая его в звании на ступень.

То, что успешный чиновник становится не просто писателем, а писателем сатирическим, можно сказать — вольнодумным, и есть второе парадоксальное обстоятельство.

Нет, и сейчас некоторые чиновники пишут книги, но довольно редко — художественные. Нынешний министр культуры, правда, написал их несколько — но не сказать, что его литературная слава превзошла известность тех политических решений, что он озвучивает.

А вот у Михаила Евграфовича это как-то получилось. Он удивительным образом слил воедино чиновника и писателя. Говорили, что его супруга так до конца и не понимала смысл его литературных занятий и называла их не иначе как «Мишелевы глупости».

Но такое как раз много у кого бывало.

Есть и третий парадокс — многие его знаменитые тексты жёстко привязаны к тем моментам русской жизни, что теперь не то что неизвестны широкому читателю, но и для историка-неспециалиста требуют комментария.

А как вышла сатира, так оказалось, что она описывает универсальную ситуацию, что повторяется в России вновь и вновь, из года в год, и эпиграф из Салтыкова-Щедрина ей, этой ситуации, как нельзя лучше подходит.

В этом третья точка удивления читателя — то, что было актуальной публицистикой, даже колумнистикой, превратилось в литературу.

Салтыков-Щедрин разъяснён наподобие булгаковской совы в советской школе. Он разъят там на части и санкционирован ленинскими цитатами.

Но прилежный читатель обнаруживает, что как раз знаменитая фраза Ленина об учении, как раз употреблена Салтыковым ещё в 1868 году в одной театральной рецензии: «не век же печатные пряники есть, а надо учиться, учиться, учиться… „Ганя!“ „Соня!“ восклицают эти любовники науки, и уж целуются же они… Боже мой! как целуются, повторяя свои клятвы быть верными науке! Тоска по науке так и охватывает зрителей-столоначальников при виде этих надрывающих душу сцен, сопровождаемых поцелуями»[24].

И Ленин потом несколько раз, на разные лады повторяет эту фразу: «Учиться, учиться и учиться и вырабатывать из себя сознательных социал-демократов, «рабочую интеллигенцию», «Нам надо во что бы то ни стало поставить себе задачей для обновления нашего госаппарата: во-первых — учиться, во-вторых — учиться и в-третьих — учиться и затем проверять то, чтобы наука у нас не оставалась мёртвой буквой или модной фразой (а это, нечего греха таить, у нас особенно часто бывает), чтобы наука действительно входила в плоть и кровь, превращалась в составной элемент быта вполне и настоящим образом»[25].

Писатель Салтыков-Щедрин был чрезвычайно афористичен и разошёлся в этих цитатах не хуже нынешнего Пелевина.

Общие черты между этими двумя писателями (хотя бы в смысле афоризмов) — хорошая тема отдельного исследования.

Но среди прочих цитат есть одна, от которой я никак не мог отвязаться, и которая странным образом всё время цепляла мой взгляд.

В тот момент, когда рубль стал впервые плясать вприсядку вокруг доллара, а физики с лириками начали исход из НИИ сначала в кооперативы, а потом и за прилавки оптовых рынков, когда появился термин «красные директора» и новые корейко зарабатывали на сахаре миллиард, а курс потом обращал эти деньги в порошок, так вот в эти времена стали часто повторять одну цитату.

«Они сидели и думали, как бы из своего убыточного хозяйства сделать прибыльное, ничего в оном не меняя».

Некоторые люди сразу кричали: «Жванецкий!»; и для них вопрос был закрыт.

«Очень тяжело менять, ничего не меняя, но мы будем… Нет-нет, там не нужно ничего видеть. Это вообще неверная постановка задачи. Есть два объекта, и мы, волевым усилием, назначаем между ними связь. Но надо ещё доказать, что это научная постановка вопроса» — это, конечно, была другая фраза.

Тут я упомяну очень важный пункт во всех разговорах о том, «кто первый сказал».

В известной работе Ленина, в «Анне Карениной» Толстого и романе Симонова «Живые и мёртвые» есть фраза «лучше меньше, да лучше». Означает ли это, что Симонов взял её ещё у Ленина, а тот — у Толстого.

Нет, это не означает ничего.

Потому как это пословица, а ещё потому, что обиходные выражения свободно путешествуют по пространству и времени. Они струятся вместе с языком, как вода, как ветер.

У Жванецкого (храни Господь, я не любитель сатирика, но и не враг его), это именно одна фраза, а у Щедрина — другая. Жванецкий не является автором мысли «желать что-то менять, не меняя это».

Другие ориентировались на корпус прочитанной классики, и понимали, что это — Салтыков-Щедрин.

Для любителей интуитивный озарений и этих криков сообщаю, что хорошо бы всё же понять — откуда?

Если вы говорите «История одного города», то где? Вот у вас текст под рукой? Если нет, то вот он.

При этом саму фразу в годы Перестройки не цитировал только ленивый — я встречал её в качестве эпиграфа к научным статьям, я слышал её по радио, её роняли, братаясь с классиком, политики и простые полемисты.

Много разных вариантов бытовало и бытует одновременно, вот один из них: «Они сидели день и ночь, и снова день, снова ночь, думая, как их убыточное хозяйство превратить в прибыльное, ничего в оном не меняя».

Меня более смущало, что я не мог обнаружить его не только в собраниях Салтыкова-Щедрина, но и в советской литературе и публицистике.

Может, думал я, это действительно Салтыков-Щедрин в каком-то новонайденном неоцифрованном тексте.

Ну а может, вовсе неизвестный автор — что не извиняет апломба употребляющих цитату всуе. Однако потом мелькнуло название «Диктатура совести».

Это была знаменитая в своё время пьеса Михаила Шатрова (1932–2010), человека чрезвычайно интересного и странным косвенным образом оказавшего большое влияние на мою жизнь.

Поставлена эта пьеса была в театре имени Ленинского комсомола в конце восьмидесятых годов.

Удивительно было то, что тексты пьес Шатрова не оцифрованы и не украдены, поэтому я заранее кланяюсь театроведу, театральному критику и преподавателю Павлу Рудневу за возможность поглядеть в оригинал.

Мне, кстати, говорили, что выше по тексту цитируется кусок из Фултонской речи Черчилля, который в оригинальном тексте обнаружить не удалось, но я уж сосредоточусь на Щедрине, ибо ловля двух зайцев известно, чем оканчивается.

Итак, в этой пьесе (полной перестроечных аллегорий) есть вот какая сцена: «Главный портфельщик (Посторонний ему уже неинтересен, залу). Товарищи! Труженика надо развязать! В Труженика надо вдохнуть! Труженика надо лелеять! Приступаю! Оркестр, туш! Будем развязывать торжественно! (Распутывает верёвку и тут же укладывает её вокруг кресла в виде круга. Труженику, ласково и доверительно.) Но боже тебя упаси за этот круг выйти, головы тогда не сносить, понял? (Залу.) Товарищи! Предлагаю от имени нашего зала послать Иван Ивановичу в область благодарственную телеграмму, что мы Труженика развязали первыми и досрочно! (Неожиданно начинает петь.)

Не кочегары мы, не плотники, Зато начальство тех и тех, Мы кабинетные работники, Мы, так сказать, портфельный цех. Ты должен сеять, жать и вкалывать, Парить опять же в облаках, А мы должны тебе указывать. Чего и где, когда и как! Мы можем грубо, можем вежливо, Лишь руки в дело б не пускать, Руками мы за кресла держимся, Нас с этих кресел не согнать! А коль настанет время новое, Идеи новые придут, Пусть не дубовые, кленовые, Нам кресла новые дадут. И мы по-новому усядемся, И крикнем новому «ура!», И будем делать то же самое Что делали вчера.

(Устало залу.) Знаете, что это такое? Подстройка к перестройке… Кажется, это Салтыков-Щедрин сказал: „Они сидели день и ночь и снова день, и все время решали только один вопрос — как своё убыточное хозяйство превратить в прибыльное, ничего в оном не меняя“. Ленин любил цитировать классиков. Давайте приобщим это высказывание к документам процесса»[26].

Всё упирается в Шатрова.

Надо сказать, что авторы того времени довольно часто придумывали актуальные цитаты и с лёгкой руки вводили их в оборот. Писатель Иванов в романе «Вечный зов» придумал даже целый «План Даллеса». Некоторые признавались в своих успехах открыто — как Анатолий Рыбаков насчёт своей сталинской цитаты «Нет человека — нет проблемы», опубликованном, кстати, в 1987 году. «Диктатура совести» написана в 1986-м.

К сожалению, подробно обо всех обстоятельствах этого дела самого Шатрова не спросишь, и я бы постарался оттянуть свою с ним встречу.

Но в любом случае истории жизни цитат очень поучительны.

Как и то, каким образом хороший русский писатель Салтыков живёт в современном массовом сознании.

27.01.2016

В ожидании Сети (о предсказаниях в советской фантастике)

По понятным, но неверным причинам писателей-фантастов путают с футурологами. Полезность последних неочевидна, как, впрочем, и первых.

По этому поводу есть интересная история, связанная не с предсказанием события, а с предсказанием стиля.

В СССР была чрезвычайно развитая фантастика. Впрочем, фантасты (и не только отечественные) всё время говорили, что они живут в гетто с воротами и будкой идеологического надзирателя. Их не пускают на широкий простор литературы, а то они бы уж развернулись. Об этом написано много, желающие оттоптались на теме лет двадцать назад, но я именно о предсказаниях.

Ничего, в том числе гибели СССР, своего «выхода из гетто», появления Интернета, да и остального, советская фантастика предсказать не смогла. Потому что блюдечко с бегающим по нему наливным яблочком — не предсказание телевидения, а ковёр-самолёт — не предсказание самолёта. Я о другом — о предчувствии нового стиля.

История с перевариванием Интернета внутри отечественной фантастики — очень хороший пример, оттого что это действительно была новая реальность. И вот, казалось бы, целая отрасль литературы, со своим сплочённым кругом писателей, учеников писателей и не менее сплочённым кругом читателей, с традициями фронды и, не побоюсь этих слов, философской традицией встретила Интернет и… Да никак она его не встретила.

Среди произведений, которые упоминаются в этой связи — «Сеть» Александра Щёголева и Александра Тюрина — там много протокольного косноязычия: «…Забавно. Изначально Сеть создавалась всего лишь как система централизованного сбора и обработки информации. Затем были разработаны глобальные модели для изучения экономической ситуации. Но поскольку, на взгляд хозяйственных руководителей, они достаточно верно отражали реальные процессы, было решено на их основе создавать советующие системы, названные впоследствии дублёрами. Далее этот принцип распространился и на другие сферы нашей деятельности. Таким образом, появилась глобальная советующая система, состоящая из множества взаимосвязанных дублёров. Этой системе никоим образом не придавались функции управления экономикой! Боже упаси! Результаты диалога с ней должны были участвовать в выработке решений только как рекомендации. Но система по своей внутренней структуре недвусмысленно ориентирована на полноценное управление. И как только люди начинают доверять её рекомендациям, она незаметно превращается в систему централизованного руководства экономикой со всеми вытекающими отсюда последствиями (см. результаты работы Комиссии). Как ни печально, но именно это и произошло. Произошло с железной неизбежностью (см. записи о компьютерном культе)». Читать это невозможно, да и дело не в именно этой книге.

Есть пример куда более странный.

Был такой писатель Еремей Парнов с непростым отчеством Иудович. Отчество ему много раз предлагали поменять, но он от своего папы не отказался, что ничего кроме уважения не вызывает.

Парнов был химиком, кандидатом наук и опубликовал положенное количество научных работ. Написал он несколько популярных книжек, четыре биографии в серии «Пламенные революционеры» (в которую писали чуть не все интеллектуалы — от Окуджавы до Аксёнова), и сочинил довольно много фантастики в соавторстве с Михаилом Емцевым.

Но тут была тонкость — авторы стали чрезвычайно популярными вне фантастического круга благодаря трилогии, по которой сняли фильм «Ларец Марии Медичи». А там — тамплиеры, факелы, немного магии и всё остальное, что так завораживает простого человека.

Потом Парнов написал даже целую книжку с захватывающим названием «Трон Люцифера».

Книжка эта оказалась на несколько лет справочником по всем оккультным вопросам, хотя Парнов, как и было положено, эти практики поносил почём зря. Так бывает — сатирические книги Лео Таксиля «Забавная Библия» и «Забавное Евангелие» были у нас источником библейских сюжетов, потому как сюжеты эти взять было больше неоткуда.

И вот Парнов был человеком, у которого в конце восьмидесятых годов оказался на руках полный набор карт — он знал материал, он был известен, он мог бы стать советским Деном Брауном (да, это сомнительная кадровая позиция — но тут уж как споёшь, можно ведь сделать ставку на стиль, ведь недаром советская фантастика гордилась именно своей литературной составляющей).

Но ничего не вышло.

Эта самая литературная в мире фантастика не угадала ни возвращения со звёзд, ни изменившегося спроса в литературе.

Итак, среди прочего, Еремей Парнов написал роман про Интернет, который назывался «Бог паутины».

Это текст путанный, и я расскажу его вкратце — для тех, кому лень разбираться с подробностями прошлого.

Действие происходит в середине девяностых годов.

Там есть несколько сюжетных линий — московские хакеры, которым село на хвост ГРУ, еврейский человек, получивший грант на определение точной даты Исхода и следователь, который обнаружил место жертвоприношения и трупы со странной дыркой в голове. Хакеры (то, как они понимаются автором) в основном заняты перепродажей материнских плат, следователь курсирует между Институтом мозга и загадочной лабораторией в Салтыковке, а еврейский человек беседует с разными людьми то о тайнах фараонов, то о Фестском диске.

Он в итоге погибает (а его спутников убивают Неизвестно Кто), следователь запутывается в деле, потому что дырок наделали Неизвестно Зачем, а в Москве происходят всякие чудеса в булгаковском духе (Непонятно к Чему) — то певица на эстраде распадается на части, то оживает призрак большевика Цурюпы и плюёт на могилу Сталина — благо они там рядом.

Что, мало плохих романов? Нет, плохих романов много, и я говорю об этом не с точки зрения его уникальности (хотя, по мне, так он уникально плох).

Дело тут вот в чём — в этом тексте есть всё, что пользовалось ажиотажным спросом в массовой культуре последнюю четверть века, когда открылись шлюзы художественной цензуры.

Тут есть Магические Артефакты Прошлых Веков — это такие штуки, которые читателю как бы известны («Нашли череп коня Вещего Олега!» — «А, да, слышала»), но при этом обычный человек имеет смутное представление об этих предметах. Меж тем, они двигают историю и дают необыкновенную силу.

Тут есть Секретная Советская Лаборатория. А это место, откуда проистекают любые рукотворные чудеса, что-то вроде логова современных алхимиков — там ведь изобрели таблетки для похудения, зомбирующие генераторы и универсальные растворители, которые не понятно теперь, в чём хранить.

Тут есть Тайные Общества — как же без них.

Тут есть Опасная Паутина — такой обожествлённый Интернет, из которого (подразумевается) как всё полезет, и тут уж Архангел не успеет вострубить.

Но беда в том, что весь этот джентльменский набор навален в кучи, как смёрзшися мартовский снег, проклятие дворников.

И говорят об этой Паутине совершенно нечеловеческим языком: «Для подачи русских текстов они, вместо коммуникационного стандарта КО 18 (так там написано — прим. автора), прибегли к Windows-кодировке СР 1251, — не преминул блеснуть Ларионов, краем глаза заглянув в раскрытую папку с бумагами. Имидж создаётся именно на таких, казалось бы, никому не нужных мелочах. — Я бы на их месте держал текст в обеих кодировках или поставил скрипт, конвертирующий Windows и UNIX в русском варианте по ходу просмотра страниц, — добавил он, дав понять, что владеет техникой не хуже профессионального хакера».

Дал понять, значит.

Нет тут ни бога, ни паутины, вот что я скажу.

Роман этот, между прочим, был написан в 1997 году.

Уже существовал не только «Омон Ра», не только «Затворник и Шестипалый».

Да что там — уже был напечатан «Чапаев и Пустота».

Когда фантасты выглянули из гетто, они обнаружили, мало того, что будка охраны обветшала, а ворота давно упали, но оказалось, что в большом мире фантастическое давно в ходу, монополии на него ни у кого нет, а литература проросла сама собой в других местах.

А в двадцатилетней давности попытках описать Сеть, мы имеем дело с косноязычием типовой советской фантастики.

И, оказывается, что фантастика не сумела предсказать саму себя — не в том смысле, что не предугадала Интернет, а в том, что у неё не оказалось инструментов для его описания.

То есть, от целого направления отечественной литературы с десятками знаменитых имён можно было ожидать нестыдного текста про Интернет. Меж тем он не только не опередил появления Всемирной паутины, но и не описал её, когда она уже оплела всё вокруг.

Да и ладно.

25.01.2016

Сеньор из общества (о фантастах)

Поскольку уже зашла речь о фантастах, то нужно сказать несколько слов о том, как их воспринимают теперь в обществе.

Раньше-то они, конечно, были такими гуру, не подпольными, но неофициальными, а, значит, более интересными.

Тут лучше всего приводит телевизионные примеры — вот как случится какой информационный повод, то в постоянно идущем ток-шоу начинают искать говорунов.

Ищет их, конечно, не ведущий, а редакторы программы. И хороший редактор выбирает не мудрого говоруна, а говоруна остроумного. В идеале какого-нибудь остряка.

Кстати, это хороший повод для воспитания смирения — когда ты понимаешь, что настоящий рейтинг литературы осуществляется редактором ток-шоу, который листает список писателей: «Лукьяненко к нам не пойдёт, Иванов, отказался, Петров отказался, до Синдерюшина не дозвонились… О!»

И вот это — твой настоящий уровень, твоя степень востребованности.

Но я отвлёкся.

Итак, случается информационный повод, к примеру, связанный с астероидами. От Солнца откололся кусок и летит к нам — ну и тому подобное, тогда для разговоров в телевизор приглашают физика, спасателя, вытаскивающего людей из-под завалов, и писателя-фантаста. Потому как писатели-фантасты у нас отчего-то ещё отвечают за звёзды и космические штуковины. Случится повод с эпидемией — так появляется на экране врач, опять же спасатель и писатель-фантаст, отвечающий на экране, а не обязательно в своих книгах за сюжет «Все умрут, а я останусь».

Ну а если речь идёт о глобальном потеплении, то зовут метеоролога, спасателя от утоплений и писателя фантаста, который бормочет, что сейчас всё растает, а потом замёрзнет, и будет так холодно, что не сложить изо льда никаких слов, даже неприличных.

При этом фантаст, если он честно отрабатывает своё появление в телевизоре, оперирует именно не наукой, и даже не тем что называется странным термином «научная фантастика», а именно образами и смутными видениями в общественном сознании.

То есть он как бы не на стороне науки, а на стороне честного обывателя с его, обывателями страхами и ужасами.

Но при этом фантаст отбежал куда-то и узнал что-то страшное о будущем.

Автора любовных романов или детективщика не воспринимают как оракула (правда, первых зовут в передачи о семейных драмах, а вторых — в программы о легализации короткоствольного оружия).

А обычный писатель-фантаст ничего особенного в космосе или мутантах не понимает.

Есть, конечно, учёные, которые на досуге что-то сочиняют, но у них других дел полно, кроме, как сидеть забесплатно на телевизионных шоу.

А самый большой корпус романов современной фантастики — это стандартное, опробованное в веках, массовое чтение.

Это разрешённый воздух, коммерческая литература, построенная на вечных сюжетах массовой культуры. Эти сюжеты абсолютно одинаковы, одеты герои в шкуры, вооружены мечами, или же в руках у них бластеры. Шестидесятые годы были звёздными для фантастики и прорывными для науки — сейчас фантастика иная, но и тогда общий вал составляли простые и доступные книги, над которыми ещё сто лет назад издевался Аверченко. В его рассказе издатель объясняет графоману, что теперь спрос на естественнонаучное. Графоман тут же плодит такие тексты: «…Тёмная мрачная шахта поглотила их. При свете лампочки была видна полная, волнующая грудь Лидии и её упругие бёдра, на которые Грёмин смотрел жадным взглядом. Не помня себя, он судорожно прижал её к груди, и все заверте…», или:

«Дирижабль плавно взмахнул крыльями и взлетел…На руле сидел Маевич и жадным взором смотрел на Лидию, полная грудь которой волновалась и упругие выпуклые бёдра дразнили своей близостью. Не помня себя, Маевич бросил руль, остановил пружину, прижал её к груди и все заверте…»[27].

В этом, без преувеличения, объясняющем весь механизм типового коммерческого романа, рассказе Аверченко — вся правда о фантастике. Замените дирижабли на звездолёты, и — нет, даже можно не менять — это называется стимпанк, и тоже фантастика.

Правда, бывает, что что-то засбоит в мирной матрице — и фантасты оказываются на виду.

Когда началась война на Донбассе, так вдруг выяснилось, что и с той, и с этой стороны есть много писателей о необычайном.

Но это как раз эффект невнимательного наблюдения. Люди вообще стали писать больше книг, а сами фантасты очень корпоративны, персоны более заметны для человека читающего, чем, к примеру, пасечники и шофера.

Было у них какое-то точное предвидение? Нет, были истории, которые художественно описал Аверченко и были беллетризованные газетные передовицы.

Но любое суждение, любая идея становится куда более сильной и запоминающейся, если к ней приделана сюжетная линия, и красавец Маевич. Если бёдра Лидии круты, первым погибнет бессмысленный очкарик, а последним — афроамериканец (текстовый редактор попросил исправить), который ценой своей жизни спасёт оставшуюся парочку.

Чёрная дыра, либеральная диктатура, диктатура фашистская, атака клонов и восстание мертвецов, нападение крыс в тоннелях метрополитена — всё пройдут Лидия и Маевич, чтобы на последних страницах (или в финальных кадрах), чумазые, но живые, обняться.

И всё заверте…

Но шутки в сторону.

Действительно, самая неловкая идея, совмещённая с эмоциональным сюжетом, всегда действует на обывателя сильнее, чем идея, рационально изложенная. Подлинная история — скучна, а вот альтернативная — всегда увлекательна. Не так много людей будут читать научно-популярную книгу о вирусах, а вот тираж книги о вирусной эпидемии, да ещё на фоне драмы страстей вероятнее покроет расходы издателя.

Впрочем, эти выводы не абсолютны, исключения есть, в предсказаниях нужно быть осторожными.

А вот про предсказания фантастов мы поговорим в следующий раз.

01.02.2016

Стратегия предсказаний (о том, как фантасты видят будущее)

Когда учёные убедили обывателей, что Солнце не погаснет в ближайшее время, то обыватели стали довольно равнодушно относиться к прогнозам на четыре-пять веков вперёд.

Краткосрочный прогноз — дело финансистов, оперативные задачи — в папках политиков. А если политик и обещает коммунизм через двадцать лет, то вместо него будет Олимпиада.

За прочими, ажиотажными темами принято обращаться к писателям-фантастам. Если эти люди пишут о будущем, то, наверняка что-то понимают в том, как оно устроено.

Был такой писатель-фантаст Кир Булычёв, учёный и автор многих, совсем не художественных книг. Когда он как-то приехал в город Челябинск, его спросили, что из его предсказаний сбылось.

Писатель ответил: «Я глубоко убеждён, что ни один фантаст никогда ничего не предсказал. Писатель должен писать. Предсказывать — занятие гадалок и футурологов, причём ни те, ни другие ничего не могут предугадать». Ему напомнили о «Гиперболоиде инженера Гарина» как о предвидении лазера. Булычёв не согласился: «В начале века было очень модно писать о „лучах смерти“. Алексей Толстой взял расхожую тему и написал роман. Но писал он не о гиперболоиде, а о фашизме, который уже существовал тогда и набирал силы. Оправдавшиеся „предсказания“ — случайность. В начале века в Англии был проведён опрос „Что грозит через сто лет Лондону?“ И все предсказатели сошлись на том, что Лондон погибнет под двухэтажным слоем конского навоза. В предсказаниях мы исходим из преувеличения того, что происходит сегодня. Единственное сбывшееся предсказание в фантастике — это утверждение Ивана Ефремова о наличии алмазов на Чукотке, потому что он был геологом, он искал там алмазы. Это было желаемое развитие его работы. Все остальное — от лукавого. Если какой-то фантаст утверждает, что он что-то предсказал, назовите мне его фамилию, и я докажу вам, что это не так»[28].

Пушкинская ремарка «всё равно — надежда лжёт» на удивление хорошо описывает и технологию современных прогнозов, и то, как формируется спрос на них.

В планировании, как и в военном деле, есть несколько уровней задачи: тактический, когда на местности действуют сравнительно небольшие группы людей, оперативный и стратегический — последний определяет сам ход войны и движение армий.

С предсказаниями и прогнозами у современной цивилизации произошла очень странная вещь: прогнозирование на «тактическом уровне» освоено человечеством достаточно хорошо — в события ближайших недель и месяцев всматриваются неглупые люди, и главное, эти прогнозы приводят к мгновенной отдаче, в том числе и финансовой. Не угадаешь — финансовый результат будет налицо очень скоро.

Куда хуже обстоит с прогнозированием на пару ближайших лет — как правило, оперативные прогнозы связаны с длительностью выборных сроков различных администраций.

А, как доходит дело до прогноза на десятилетия — то тут просто святых выноси. И вот почему — такой прогноз всегда безответственен. Есть хорошая история про Ходжу Насреддина, что за большие деньги взялся обучать эмирского ишака грамоте. Когда его спросили, не боится ли он сиятельного гнева, то Ходжа отвечал: «Я заключил договор на десять лет — за это время умрёт либо эмир, либо я, либо ишак». С другой стороны — прогнозы на длительные сроки просто невозможны: слишком много факторов включаются в жизнь человечества, незначительные события приводят к удивительным последствиям, а многовековые привычки людей исчезают за несколько десятилетий.

Вот Артур Кларк много что предсказывал, а потом извинялся, что «погорячился» в том, что человек высадится на Марс в 1994 году. Нет, теперь говорил он, высадится в 2010-м. При этом Кларк ещё в 1945 написал статью «Extraterrestrial Relays»[29] о ретрансляционных спутниках и вполне точно вычислил их орбиту. Но в ту пору вполне профессионально занимался радиолокацией и передачей информации, как и Ефремов — геологией.

Многие социальные катаклизмы предсказывались и предсказываются профессионалами от социальных наук и политики, в какой-то момент взявшими в руки перо и проповедующими в формате романов — в таком виде политическая или социальная идея становится куда более доходчивой.

Страницы политологических журналов пестрят будущими опасностями — через тридцать лет войны будут вестись не из-за нефти, а из-за пресной воды, миграции людей приведут к распространению невиданных доселе болезней, до неузнаваемости изменится такой социальный институт как семья.

И уже есть такие романы, что описывают этот мир не в рамках авантюрно-любовного сюжета, а дотошно, и с некоторой тревогой.

Но предсказания (слово «прогнозы» просто придаёт речи необоснованную научность, да и слово «предсказания» не совсем точно — вот если бы пророки честно лили кофейную гущу, разбрасывали зёрна и тупо глядели в неаппетитные внутренности животных — тогда это бы создавало правильное ощущение необязательности), бывают двух типов: о техническом прогрессе и о социальном состоянии общества.

И вот тут срабатывает главная функция фантастики — не прогностическая, а эмоциональная. Что будет с человеком в новом мире. Как он поведёт себя при новых опасностях, что случится с людьми, если их решить чего-то привычного?

Такое фантастике удаётся вполне — и реальность заимствует у литературы даже названия: исследователи в Чернобыльской зоне тут же получили прозвище «сталкеры», позаимствованное у братьев Стругацких. А вот в рассказе Ильи Варшавского «Любовь и время», написанном в 1969 году, есть такой пассаж: «Понимаете ли, я живу в такое время, когда библиотек уже нет, одна машинная память. Это, конечно, гораздо удобнее, но если нужно откопать что-нибудь древнее, начинаются всякие казусы. Я запрашиваю о Пастернаке, а мне выдают какую-то чушь про укроп, сельдерей, словом, полный набор для супа, С Блоком ещё хуже. Миллионы всяких схем электронных блоков»[30] — это давно рабочий момент любой поисковой машины в Сети.

Комичны фантастические книги столетней давности (причём многие из них имеют иллюстрации, на которых франты в цилиндрах и барышни в кринолинах садятся в разного типа дирижабли). Мода, кстати, не угадывается никогда — ни писателями, ни кинематографистами. Но и в шестидесятые годы прошлого века по страницам романов в отдалённые уголки нашей Галактики летели стремительные звездолёты, чтобы доставить на исследовательские станции свежие газеты и письма родных.

В одном романе робот приехал в сад звать героя к телефону, зазвонившему в доме — понятно, что никто не мог помыслить о мобильной связи — таков результат обыденного мышления.

Большая часть совпадений описанного в фантастических романах, и произошедшего потом случайна. Примерно так же, как и удивление читателя, который держал в руках книгу всё тех же братьев Стругацких, изданную в 1961 году, с упоминанием «кодирования мозга по методу Каспаро-Карпова», спустя много лет, в тот момент, когда разворачивалась битва двух шахматных титанов.

Но очень часто фантаст, почуяв общественный спрос на будущее, начинает пророчествовать. Тогда он ничем не отличается от шоумена.

Правила этой стратегии просты. Они описываются двумя историями: одна рассказывает про отшельника, к которому ходили, чтобы узнать, кто родится в семье. У одних предсказание сбывалось, другие внезапно обнаруживали дефект слуха. Всё дело было в том, что отшельник показывал недовольным книгу записей, где те находили запись, прямо противоположную случившемуся.

Понятно, что хитрец и писал всё наоборот — понимая, если всё сбудется, никто не прибежит ругаться, а остальных убедит запись.

Вторая история более поэтическая, и она взята из книги Соловьёва о Ходже Насреддине: «Будущее, всегда одетое для нас в покровы непроницаемой тайны, — здесь, на мосту, представало взгляду совсем обнажённым; не было такого уголка в его самых сокровенных глубинах, куда бы не проникали пытливые взоры отважных гадальщиков. Судьба, которую мы называем могучей, неотвратимой, непреодолимой, — здесь, на мосту, имела самый жалкий вид и ежедневно подвергалась неслыханным истязаниям; справедливо будет сказать, что здесь она была не полновластной царицей, а несчастной жертвой в руках жестоких допрашивателей, во главе с костлявым стариком-обладателем черепа.

— Буду ли я счастлива в своём новом браке? — трепетно спрашивала какая-нибудь почтенных лет вдова и замирала в ожидании ответа.

— Да, будешь счастлива, если на рассвете не влетит в твоё окно чёрный орёл, — гласил ответ гадальщика. — Остерегайся также посуды, осквернённой мышами, никогда не пей и не ешь из неё.

И вдова удалялась, полная смутного страха перед чёрным орлом, тягостно поразившим её воображение, и вовсе не думая о каких-то презренных мышах; между тем в них-то именно и крылась угроза её семейному благополучию, что с готовностью растолковал бы ей гадальщик, если бы она пришла к нему с жалобами на неправильность его предсказаний.

— Один самаркандец предлагает мне восемнадцать кип шерсти. Будет ли выгодной для меня эта сделка? — спрашивал купец.

Гадальщик по торговым делам начинал считать крысиные кости, раскидывать бобы — затем с видом сурового глубокомыслия отвечал:

— Покупай, но следи, чтобы во время уплаты около тебя на сто локтей вокруг не было ни одного плешивца.

Купец отходил, ломая голову, как избежать ему зловредного влияния плешивцев, распознать которых под чалмами и тюбетейками было не так-то легко на базаре»[31].

Есть масса «удачных» беллетристических предсказаний, — «удачных» потому, что они сделаны методом «коврового бомбометания» — и вот их-то безумно много. Предсказания эти радостно общи, безответственны и сдерживаются только высотой полёта поэтической фантазии. Я сам знаю несколько писателей, что на манер лягушки-путешественницы, кричат при каждом новостном выпуске «Это я придумала!»

08.02.2016

Дуэль (о литературных дуэлях и естественном желании всё переиграть в русской истории)

…поэт

Роняет молча пистолет.

Александр Пушкин

История русской литературы знает много дуэлей.

Но одна — главная.

Понятно, что кроме Лермонтова и Грибоедова, которому попали в мизинец, дуэлировали десятки литераторов.

Да что там! Мандельштам в 1913 году вызвал на дуэль Хлебникова! Мандельштам!

Шкловский в 1981 году вспоминал это так: «Это печальная история. Хлебников в „Бродячей собаке“ прочёл антисемитские стихи с обвинением евреев в употреблении христианской крови, там был Ющинский и цифра „13“. Мандельштам сказал: „Я как еврей и русский оскорблен, и я вызываю вас. То, что вы сказали — негодяйство“. И Мандельштам и Хлебников, оба, выдвинули меня в секунданты, но секундантов должно быть двое. Я пошёл к Филонову, рассказал ему. Как-то тут же в квартире Хлебников оказался. Филонов говорит: „Я буду бить вас обоих (то есть Мандельштама и Хлебникова), покамест вы не помиритесь. Я не могу допустить, чтобы опять убивали Пушкина, и вообще, все, что вы говорите, — ничтожно". Я спросил: „А что не ничтожно?" — „Вот я хочу написать картину, которая сама бы держалась на стенке, без гвоздя". Хлебников заинтересовался. „Ну и как?" — „Падает". — „А что ты делаешь?" — „Я, — говорит Филонов, — неделю не ем". — „Ну, и что же?" — „Падает". Мы постарались их развести»[32].

Но главная дуэль была всё же в январе или феврале 1837 года — в зависимости от старого или нового стиля.

При этом дуэли не прекратились и даже расцвели перед Октябрьской революцией. Причём во время этого безумной смены веков распространились дуэли «американки» — то есть, самоубийство по жребию. Можно вспомнить, кстати, чудесный рассказ Александра Грина, в котором к учёному приходит женщина, и вызывает его на дуэль. Её муж не смог вынести своей неуспешности — всё, над чем он работал, по случайности было открыто главным героем. «Хорошо, — отвечает учёный. — По жребию выпьем эти две пробирки. В одной мгновенная смерть, а в другой — чудесный эликсир вечной жизни. Он способен восстановить даже тело, раздавленное поездом». Женщина в ужасе убегает.

Александр Грин написал рассказ о дуэли с человеком из партии «Осеннего месяца» (тут прозрачный намёк на лидера «Союза 17 октября» А. И. Гучкова, известного бретёра). Всё дело в том, что Александр III в 1894 году разрешил поединки чести.

Самыми показательными литературными описаниями позднего периода стали чеховская «Дуэль» и купринский «Поединок» (они, кстати, зеркальны друг другу).

Удивительно, но были попытки дуэлирования и в Красной Армии (видимо, как воспоминания о дуэлях прошлого), но это дело быстро прекратили военные трибуналы. Да и в Красной Армии уже не было того сословного кодекса чести, как в прежнем офицерском корпусе.

В позднее время дуэль всегда была пародией — примером тому «Пушкинский дом» Битова.

Русская дуэль насквозь литературна.

Но две дуэли как бы начинают и замыкают русскую литературу — первая принадлежит Золотому, а вторая — Серебряному её веку. В первой всё по-настоящему, корчится Пушкин, хочет прекратить мучения, и у него отнимают пистолет. Вторая случилась в 1909 году, когда туда же, на Чёрную речку выезжают Волошин и Гумилёв — внешне это кажется пародией, а не поединком чести. Недаром, участники ищут антикварные пистолеты, долго не находят нужные, наконец обретают у барона Мейендорфа пистолеты пушкинских времён, с надписанными именами прежних дуэлянтов (Понять бы, кстати, куда они потом делись).

Они как бы подчёркивают преемственность, а получается, что подчёркивают различие.

Важно и то, что участники дуэли, за исключением Гумилёва, а особенно просто лица, что были знакомыми участников, стараются своими шутками заговорить ужас происшедшего: цивилизация пришла к тому, что честь и смерть обесцениваются окончательно, становятся поводом к светской хронике, что по определению бесчеловечно.

Эти дуэли именно что парны — и одна отражение другой. Одна закрывает Золотой век, другая, отражает её тут может быть целый ряд сентиментальных метафор: Луна, как символ Серебряного века светит отражённым светом, и вот Золотой век отражается в этом происшествии…

Но последняя пушкинская дуэль — это такая точка в русской истории, после которой всё идёт не так.

Есть несколько расхожих фраз типа «Был бы жив Толстой, то мировая война бы не началась» и прочее.

Вот что было бы, если бы Пушкин уцелел.

Есть даже такой фильм «Дуэль. Пушкинъ — Лермонтовъ» — режиссёра Банникова.

В разных базах фильмов его помечают то 2015, то 2014 годом. Верно, кажется, второе.

Так вот, это реализация того, что было бы в глазах современного обывателя.

И я сейчас расскажу, что там происходит.

Пушкин с пробитым плечом убивает Дантеса.

Отчего-то он избегает наказания.

Проходит двадцать лет.

Основное действие начинается со смерти Чаадаева, которая передвинута с 14(26) апреля на 27 января 1857 года — чтобы это было в двадцатилетнюю рифму к дуэли Пушкина.

Страной правит Николай I, ни о каком освобождении крестьян никто и не заикается.

Пушкин весь в орденах, но много пьёт и тревожен.

Дела в его семье не ладятся. Он ревнует жену к мёртвому Дантесу, а тот призраком высовывается из-за портьер.

Государь предложил ему написать «Историю государства Российского» (в стихах), и Пушкин берёт себе в соавторы Лермонтова.

Отставной майор Лермонтов и полковник Мартынов — друзья, и оба — герои выигранной Крымской кампании.

Лермонтов хочет написать «Севастопольские рассказы», а если у него не выйдет, так напишет более достойный. При этом он влюблён в дочь Пушкина.

Грибоедов тут — человек неприятный, пишет продолжение «Горе от ума», где Чацкий возвращается в Россию после двадцатилетней отлучки и обнаруживает всё те же пороки.

Упоминается заговор Маркса и Герцена против России. Лермонтов Герцена презирает, потому как Михаил Юрьевич тут патриот и написал стихотворение «На смерть Нахимова»:

Спи, адмирал! Спасённый Севастополь Прибоем грозных волн оплакал твой уход. Курган Малахов, славный твой некрополь Возвысился над сенью благодарных вод… Здесь все твои сыны — матросы и солдаты, Которых поднял ты в последний страшный бой. Заснули навсегда, торжественны и святы. Исполнив ратный долг, они опять с тобой. Сын флотской славы, в битвах не искал ты Случайный галс, чтоб сделать оверштаг

— ну и тому подобное далее.

Это стихотворение, кстати, выучил наизусть Бенкендорф и читает Государю со слезами на глазах.

Пушкин из-за пустяка ссорится Лермонтовым, они стреляются, а секундантом (отчего-то единственным) у них — автор «Горя от ума».

Дуэль кончается ничем, Лермонтов попадает в пистолет своего соавтора, и история продолжает течение своё.

Пушкин умирает в 1865-м, а Лермонтов убит пятью годами раньше, сражаясь в войсках Гарибальди. Грибоедов уехал послом в Америку и свёл знакомство с Линкольном.

Фильм этот придуман интереснее, чем сделан. Сценарий лучше игры актёров — но не в этом дело.

И даже не в том, что русский человек вечно хочет что-то подправить в прошлом, а не в настоящем. Это как раз естественно.

Дело в том, что русская литература в глазах современного человека, не обременённого страхом перед советской учительницей, похожа на сказочный лес имени Алана Александра Милна.

Каждый из русских писателей и поэтов наделён узнаваемыми чертами — наподобие Винни-Пуха и Пятачка, Ослика и Совы.

Привычки писателей и их внешность замещают их не прочитанные потомками книги. Все бессмертны, потому что плюшевые герои не умирают.

Жители сказочного леса русской литературы ходят друг к другу в гости, ссорятся и мирятся — будто нет остальной России и нет исторической реальности.

Впрочем, никакой исторической реальности, кажется, и нет.

То есть пушкинская трагедия возвращается ещё большей трагедией — и войти заново в реку Золотого века русской литературы невозможно.

13.02.2016

Битва определений (о схожести фэндома и клуба авторской песни)

Интуитивно всегда понятно, о чём идёт речь, когда мы произносим слово «фантастика».

Но это именно что интуитивно. Жанровые определения всегда самые зыбкие, точно так же как зыбко деление людей на национальности. Есть одно историческое обстоятельство — очень долго писатели «из фантастики» бились за равноправие.

С одной стороны, фантастам позволялось чуть больше, чем другим, в эту нишу можно было уйти, подобно тому, как в детскую литературу мигрировали не очень удобные «взрослые» авторы. Но, с другой стороны, за менее придирчивую цензуру приходилось платить тем, что ниша считалась менее серьёзной.

Разумеется, идеологический контроль никогда и нигде не отсутствовал, то усиливаясь, то чуть ослабляясь: ведь у вероятного противника тоже была фантастика, и понятно какая.

Обернулось всё тем, что много лет фантасты болезненно воспринимали противопоставление фантастики всей остальной литературе.

То есть выходило, что литература равна фантастике.

Я помню, как наиболее радикальные фантасты-критики и фантасты-писатели ставили знак равенства между литературой и фантастикой, вплоть до перевода слова fiction как «фантастика».

На помощь приходила классика, и в фантасты зачисляли и Гоголя — ведь у него «фэнтези» (термин пишется по-разному), и Свифта с Кампанеллой, и Гофмана с Одоевским.

Классическое определение, что давала давным-давно Большая Советская Энциклопедия гласило: «Вид художественной литературы, изображающей в живой, увлекательной манере перспективы научного и технического прогресса, проникновение человека в тайны природы. Предметом изображения научно-фантастической литературы является научное изобретение, открытие, ещё не осуществлённое в действительности, но обычно уже подготовленное предыдущим развитием науки и техники»[33].

А братья Стругацкие писали: «Нам представляется, что фантастика есть отрасль литературы, подчиняющаяся всем общелитературным законам и требованиям, рассматривающая общие литературные проблемы (типа: человек и мир, человек и общество и т. д.), но характеризующаяся специфическим литературным приёмом — введением элемента необычайного»[34].

Только тут и вовсе неловкость — потому что нужно объяснять, что это за «необычайное», и какова его доза.

В общем, фраза из другой статьи в Большой Советской Энциклопедии: «В период упадка буржуазной культуры фантастика находит своё выражение в различных формалистических направлениях искусства и принимает глубоко субъективный характер»[35] — постепенно стала справедливой.

Размытость границ жанра как раз и способствует его популярности и жизнеспособности.

Этот жанр нечётко можно разделить на три составляющие — собственно «научную фантастику», «утопию» и «фэнтези».

Но тут мы говорим о буквах, собранных в слова — главным отличием фантастики как интуитивно понимаемого жанра, от прочих является наличие фэндома — совокупности писателей, издателей и читателей (фэнов). На Западе, в основном в США, эти сообщества появились ещё до Второй мировой войны, у нас — в тот момент, когда космические ракеты стали брать приз за призом в лунной гонке.

Ни в детективном жанре, ни среди любителей любовного романа такого развитого сообщества не наблюдается.

Единственное, с чем можно сравнить это движение — авторская песня. Там были свои авторы и внутренние кумиры. В одной сфере существовали Клубы самодеятельной песни (КСП), в другой — Клубы любителей фантастики (КЛФ). В мире лесного ля минор аналогом концерта и партийного съезда были слёты, среди фантастов — конвенты. Оттого последний слог в их названиях звучит как «кон» — «РОСКОН», «Зиланткон», «ИНТЕРПРЕССКОН» и многие другие — в России и за рубежом.

И там, и там возникала структура обслуживания — свои звуковики и умельцы договориться с лесниками — у одних, книготорговцы и умельцы прописать ораву любителей фантастики в пансионате — у других.

И там, и там появились школы, заточенные под конкретного кумира, сложилась иерархия слётов и конвентов.

Особенно это расцвело в смутное время перемен — с одной стороны, СССР имел высокоразвитую сеть издательств, книгооптовых баз, книжных магазинов, чрезвычайно высокое, хоть и инерционное, уважение к литературе. Высокий материальный статус писателя, наконец.

Конечно, экономика фантастов и каэспэшников была различной — искусства были разными, но история их возвышения и последующего упадка, увы, никем не описана.

О, какие там бы были драмы! Какие поучительные рассказы! Притчи, объясняющие практически всё — от первоначального накопления капитала до прошлых и нынешних политических безумств, от импорта литературных стилей до состояния современного кинематографа.

Это тот самый предмет, который и называется социологией литературы, и которому так много времени уделяли теоретики в двадцатые годы прошлого века.

И вот, двери гетто оказались незапертыми.

Фантасты вышли из них, озираясь, и обнаружили, что пресловутые элемент необычайного пророс повсюду. Оказалось, что никакой монополии фэндома на жанр нет, вольный ветер литературы веет, где хочет. Причём это касалось и литературы развлекательной, того что с некоторым пренебрежением звалось «массовой культурой», и того, что звалось культурой высокой.

На фантастических конвентах ещё пытались номинировать на премии какого-нибудь Пелевина, но было понятно, что это было как-то неловко.

А истории с элементом необычайного продолжили свою жизнь, распространившись повсеместно.

Высокий имущественный статус писателя сменился необходимостью выбирать между двумя стратегиями — быть клоуном или сценаристом [36]. Где клоун — писатель, постоянно находящийся в контакте с аудиторией, высказывающийся на совершенно разные темы и в разных форматах, а сценарист — не всегда публичный работник в межавторских проектах (часто под псевдонимом) и сочинитель в буквальном смысле сценариев. Он, как правило, обезличен, зато его работа «гарантированно востребована» — с известными оговорками.

Не только фантастика, но и весь современный литературный процесс описывается через движение и развитие этих двух стратегий.

Три кита фантастики — утопия, фэнтези и научная фантастика переопределили свои места согласно читательскому спросу, но, по сути, дела мы имеем с двумя типами литературы — древний развлекательный сюжет и маргинальные эксперименты.

В итоге оказалось, что чёткое разделение жанров занимает только участников схоластических споров и тоскующих о былом величии фэнов. Остальные удовлетворяются тем жанровым делением, что проводят в жизнь работники книжных магазинов. Они и расставляют по разным полкам: «Город Солнца» — вот сюда, «Гулливера» — туда, а «Битву с космическими пауками» (это название ещё пригодится) — на эту полочку.

Итак, научная фантастика, фэнтези, альтернативная история, фэндом, межавторские проекты…

Нам эти термины понадобятся для продолжения разговора.

15.02.2016

Прозёванный гений (о Лескове и его месте в русской литературе)

Мы во всю мочь спорили, очень сильно напирая на то, что у немцев железная воля, а у нас её нет — и что потому нам, слабовольным людям, с немцами опасно спорить — и едва ли можно справиться. Словом, мы вели спор, самый в наше время обыкновенный и, признаться сказать, довольно скучный, но неотвязный.

Николай Лесков, «Железная воля»

(фрагмент картины «Портрет Николая Лескова» работы Валентина Серова, 1894)

Поэт Георгий Шенгели вёл дневник. В нём он сделал много чрезвычайно важных для истории литературы записей, а вот 28 декабря 1950 года скорбно написал о смерти писателя Сигизмунда Кржижановского.

«Прозёванным гением» назвал его Шенгели.

А Николая Лескова назвал прозёванным гением Игорь Северянин — прямо так и написал: «Достоевскому равный, он — прозёванный гений»[37]. Правда, он ещё назвал Лескова «надпартийным» и употребил вообще много разных эпитетов.

В том-то и дело, что у нас прозёваны и неглавные писатели, и знаменитости.

Особая беда в том, что хоть гениев у нас много, но и прочитаны они неловко, часто из-под палки, и оттого — со странным результатом.

При этом наше Отечество, несмотря на рекламируемую разнузданность, всегда было склонно к табели о рангах.

И довольно много писателей, в шутку и всерьёз расставляли своих предшественников и современников по клеткам этой таблицы.

По всему выходило, что надо всеми царит один генералиссимус Пушкин, за ним идут маршалы — Толстой и Достоевский, а потом уже начинается какая-то чехарда генеральских погон, путающихся вовсе с полковничьими. Лесков при этом оказывался в генералах, но и то — не на первых местах.

Он был мягко исключён из высших должностей в нашей суровой общественной табели.

Меж тем, Лесков едва ли не равный Толстому с Достоевским писатель.

Впрочем, это, конечно, сильное утверждение.

Уроженец села Горохова, что в Орловской губернии, он описан хорошо. Он как бы исчислен. Про его жизнь известно многое, и это многое вовсе не похоже на жизнь пророка (а отечественный читатель и сейчас-то хочет видеть в писателе учителя, а тогда — и подавно).

Вот Вячеслав Пьецух (а привлечь внимание к его тексту я считаю необходимым) перечисляет обстоятельства этой жизни, и ясно, что вот не лидер это общественных мнений, не герой, нет:[38]

Итак, с одной стороны Лесков почти не прочитан, а с другой — кто не знает Левшу. Само имя тульского (или сестрорецкого) умельца стало нарицательным. Между тем рассказ этот страшен, он страшен и прост, как многое из того, что писал Лесков.

Этот рассказ загадочен, и название его менялось. В одном из предисловий Лесков говорит, что записал эту легенду в Сестрорецке от старого оружейника. Иногда в заглавии сообщалось, что левша косой, и это тоже имеет особый смысл. А потом снова нужно объясняться. Авторская статья по поводу знаменитого «Левши» так и называется: «О русском левше (Литературное объяснение)».

Лескову всё время приходилось оправдываться.

Он делал это не очень ловко, хотя в молодости служил в уголовной палате и навидался разного.

Закон имеет особый запах и вкус всегда существующей вины — особенно в России. Оправдываться в России надо часто. Что оправдываться — надо каяться. Каяться за первые романы, за рассказы, за всё. Вокруг покаяния создаётся особый миф, даже ритуал. Виктор Шкловский писал о том, как отрекается Пётр — ему холодно, и хочется выйти к костру. Но у костра его спросят, кем он приходится распятому. И вот холод толкает его к огню.

А в России, пишет Шкловский, куда холоднее, чем в Святом городе. Оттого так часты в ней отречения и оправдания.

За Лескова продолжали каяться и после смерти. Для чего — неизвестно, вряд ли для того, чтобы войти в справочник: «С середины 70-х гг. Лесков отходит от реакционного лагеря и начинает сближаться с умеренно либеральными кругами. К этому времени писатель вступил в пору своей художественной зрелости»[39].

Ругали его все — с завидной слаженностью. Слева за шовинизм, справа за издевательство над народом.[40]

Так и остался писатель Лесков с Левшой, причём с историей, сведённой к поговорке, что там в начале: «Англичане из стали блоху сделали, а наши туляки её подковали, и им назад отослали». Даже то, что при этом блоха разучилась плясать, как-то забывали. Смешного анекдота здесь нет, как нет анекдота в «Подпоручике Киже» — прежде всего потому что рядом с бестелесным подпоручиком существовал и умирал офицер Синюхаев, вычеркнутый из списков полка, как из жизни.

Итак, самая знаменитая вещь Лескова, «Левша» — это не история о блохе.

Это история о жизни и смерти.

А в «Очарованном страннике» есть эпизод со священниками. Священники приходят проповедовать, обращать в христианство степных жителей. Это очень похоже на Испытание Вер — приходил жидовин, пришли русские. Только исход иной — Владимир пощадил послов, а бестолковых проповедников — порешили. Бренчат образками степные женщины, как своими привычными украшениями, щурятся с них святые, а Странник хоронит священника, который отказался выкупать его из плена. «Прости», — говорит им Странник, — «Вот как обернулось». Левша же отвечает излупившему, изодравшему его, Левши, волосья Платову: «Бог простит, — это нам не впервые такой снег на голову».

В «Левше» тоже есть мотив выбора. Внешне — смешного. Англичане спрашивают Левшу о своей стране — понравилось — не понравилось, хочет остаться — не хочет. Англичане упрекают Левшу в незнании арифметики, говорят, дескать, если б вы подумали бы да рассчитали б, то поняли, что нельзя блоху ковать, она танцевать не сможет.

Левша крестится левой рукой и отвечает им сталинской формулой: «Об этом, — говорит, спору нет, что мы в науках не зашлись, но только своему отечеству верно преданные».

Страшны эти слова потому, что в них суть службы в России — в любое время.

Приказы исполняются, как известно, беспрекословно, точно и в срок. А структура времени, кстати, у Лескова особая. Человек, принявший рекрутчину, оставивший себе вместо имени право молиться в день своего небесного патрона, молиться ему, а не другому, сообщает, что попал на войну. Походя он сообщает, что провёл там пятнадцать лет. А война в горах страшна и жестока. Жестока она и страшна до сих пор.

В «Левше» время спутано, как мочала. Казачий атаман Платов живёт на три десятка лет дольше, чем отмерила ему реальность.

Герои умирают за идею. Странник Флягин, сидя на дрожащей палубе парохода, рассуждает будто Шпенглер — будет война, по всему видно — будет. А, отвлёкшись, говорит — стало быть, умирать надо. За себя жить поздно. Монашеское надо снять, потому что воевать в нём неудобно, нечего идеей форсить, а умереть — к этому мы приучены, нам не привыкать.

Левша, умирая, хрипит о ружьях, чищенных кирпичом. Не надо, говорит, не портите калибр. Его не слышат, а ведь не о чем больше ему стонать, кроме как о поруганном его механическом деле, о государственном деле. Не о матери, не о невстреченной жене. О ружьях. Храни Бог войны, ведь стрелять не годятся. Мне умирать, а вам жить — с этими расчищенными ружьями.

Не слышат.

Лесков рано, может быть раньше других, если не считать Булгарина, понял, что делает с писателем общественное мнение. Он не проговаривается о своём знании, но оно чувствуется.

Лев Аннинский писал: «…Здравые суждения ни до кого не доходят. Ввязавшись в драку на свой страх и риск, Лесков добивается одного: он приводит в ярость всех. И если начальство ещё может как-то стерпеть его безумное здравомыслие, то общество — никогда. Лесков не почувствовал ещё неофициальной, но страшной силы общественного мнения, — той самой перемалывающей одиноких выскочек силы, которую злые языки называют «либеральной жандармерией», сам же Лесков назовёт со временем «клеветническим террором в либеральном вкусе»; очень скоро он ощутит на себе эту длань…»[41]

Кстати, Николай Семёнович в 1893 году написал рассказ «Административная грация» — рассказ этот имеет второе название «Zahme Dressur[42] в жандармской аранжировке». С этим текстом вышла сплошная неловкость, его напечатали только в 1934-ом.

Написано это было по следам событий в университетской среде Москвы и Харькова: «Помянулось здесь, как „рукою властною“ современный просветитель России Делянов изверг из Московского университета профессора Муромцева и Ковалевского, и сопоставилось это, с каким безупречным макиавеллизмом был „убран“ один неприятный властям профессор Харьковского университета И.И. Дитятин, при графе Дмитрии Андреевиче Толстом»[43].

Сюжет рассказа вкратце таков: время смутное, война с турками, ещё предыдущего губернатора застрелили в самой людной части города революционеры. На этом фоне власть борется и с невооружёнными либералами, а они — с властью. Губернатор с самым пламенным трибуном, преподавателем университета, сделать ничего не может, но вдруг этого преподавателя внезапно исключают сперва из одного «передового общества», «через неделю — из другого, а там и из третьего. И попечитель в удивлении доносит, что студенты его сперва на лекции в университете освистали, затем в ближайший же вечер в его домике все стекла в окнах побили… В газете, где ещё недавно каждую пустяковенную заметку его корпусом на самом видном месте печатали, вдруг от редакции заявление, что согласно единогласно выраженной воле сотрудников такой-то впредь участия не принимает… Ещё через неделю профессора нашли за городом на шоссе с простреленным виском и запиской, какую самоубийцы при себе на прощанье оставляют». На всякий случай губернатор распорядился, о полицейском карауле на похоронах, а туда пришли только двое сослуживцев и старуха-нянька.

Спустя некоторое время выясняется, что местный жандармский офицер вызвал к себе, как бы между прочим, главного завистника пламенного трибуна, вполне либерального адвоката, и, выйдя из кабинета, «случайно» забыл на столе фальшивую бумагу о денежном содержании университетского преподавателя из жандармского бюджета.

Этого и хватило: «Зная наше передовое общество, можно было рассчитать все действие так же верно, как опытный маркер слабым ударом кия гонит шар в намеченную лузу бильярда, какой и оказалась записка возле трупа на пригородном шоссе»[44].

Потом, правда, досталось и адвокату, когда жандармские секретари ясно показали, что никакой такой бумаги никуда не поступало, адвокат был покрыт позором — но «общество наше крепко задним умом».

Лесков, понятное дело, не одобряет ни губернатора, ни жандармов, ни высшего духовенства, которое, по сюжету, приложило к этому руку. Лесков, кстати, в начале своего писательства был, как бы сказали «охранителем», и этого ему не простило ни общество, ни потомки. Как бы он потом ни ругался на власть (совершенно искренне), тень прошлого следовала за ним. Тем не менее при Советской власти на этот рассказ о жандармской дрессуре ссылались, как на «одно из самых острых произведений в русской литературе, направленных против доносов и провокаций царской жандармерии в её борьбе с прогрессивной частью русского общества».

Но есть одно обстоятельство, которое ускользает при торопливом чтении.

Это характеристика самого общества — слов нет, власть-то во все времена нехороша.

Но отчего самая прогрессивная передовая часть общества, все эти интеллигенты времён Александра III, возвышенные студенты, члены благотворительных обществ и либеральные журналисты так лихо съели одного своего вождя, а потом — другого?

История эта повторялась неоднократно, и не в литературе только, а в жизни. Она повторяется и сейчас, причём даже в отсутствии жандармской дрессуры.

И ведь не то, чтобы не было дрессировщиков, просто никакой тонкости в них нет.

Вместо того что Лесков называл Zahme Dressur есть только «Wilde Dressur, вот этим манером — огнём и железом». Как бы криво не действовал чиновник, это не оправдание для кривизны прогрессивного человека — иначе чем он от этого чиновника отличается?

Иначе он не либерал-прогрессист, а просто ждущий вакантной должности такой же чиновник. И всё равно — как начнутся разногласия среди прогрессивных людей, так сразу их товарищи кричат о суммах из жандармского бюджета.

Это ещё и повод к внутреннему рассуждению о личной ответственности за собственные высказывания и обвинения. Вот у тебя зажат в руке камень — подумай сначала, повремени.

А так-то, конечно, Лесков рассказал о каком-то глубинном свойстве людей, той объединительной травле, которая людям свойственна. Что поделать с этим человеческим качеством — решительно непонятно.

Разве что о нём постоянно помнить.[45]

Один из томов лесковского собрания сочинений сожгли по указанию главного управления по делам печати. В царское, старорежимное, оговариваются источники, время. И эти источники намекают, что, несмотря на изменившуюся обстановку, в этом сожжении есть некий неясный почёт.

Всё это не анекдот.

И история Левши — не анекдот, хотя в манере анекдота про Левшу сняты фильмы и написаны книги. Даже у Замятина есть свой вариант «Блохи», не первая и отнюдь не последняя история об этих насекомых в литературе. Она всего лишь иллюстрация столкновения Запада и Востока, порядка и ужаса, которые на самом деле навсегда перепутаны, как следы блохи на человеческом теле.

Блоха — известна, она миф, живущий отдельно от Лескова.

А прозёванный Лесков рядом, протяни только руку, откроются тебе горы и пропасти русской жизни.

16.02.2016

Сайнс fiction (о научной фантастике)

В фантастических романах главное было радио. При нем ожидалось всеобщее счастье… Радио уже давным-давно есть, а счастья все еще нет.

Илья Ильф. Записные книжки.

Понять, настоящая ли научная фантастика (ещё говорят — «твёрдая», hard science fiction)[46] перед тобой — не всегда легко.

Это в прежние времена можно было давать определение через деталь — есть звездолёт, так это научная фантастика. Большая Советская Энциклопедия и вовсе предвидела всё то, что сейчас называют этими словами, так: «Апология бандитизма и одновременно полицейской службы, картины войн и гибели цивилизации в результате применения атомной энергии — таковы излюбленные темы буржуазной научно-фантастической литературы»[47].

Настоящая научная фантастика — та, в которой невероятное крепко прикручено к научной идее, и при этом является основным двигателем сюжета.

То есть существуют романы, что принимают за научную фантастику — к примеру, действие действительно происходит в звездолёте. Гремин тронул Лидию за ворот скафандра и всё заверте… Но мы вдруг обнаруживаем, что и конструкцию романа, и все отношения можно легко переместить на пиратский корабль: звездолёт превращается в парусник, планеты — в острова, скафандры — в камзолы, и вот уже Грей обнял Лидию на верхней палубе и всё заверте…

Неважно, когда разворачивается сюжет — в будущем или прошлом.

Главное, что движителем сюжета является не похоть Лидии и Гремина, а некий феномен науки — расширение газа при нагревании, радиоактивность, движение планет в неастрологическом смысле, гравитационная волна, что-то ещё… Именно этот фактор толкает вперёд сюжет и определяет то, как люди живут в новых для себя обстоятельствах. Множество сюжетов существует в мирах стимпанка и дизельпанка — соответственно во второй половине XIX века или в середине XX — где всё крутится вокруг того, что спокойно используется сейчас. Или могло бы использоваться сейчас.

Много лет назад, в 1929 году, вышел сборник «Литература факта» ЛЕФа («Левого фронта искусств»).

В нём была, в частности, программная статья Сергея Третьякова[48] под названием «Биография вещи». Там Третьяков писал вот что: «Итак, не человек-одиночка, идущий сквозь строй вещей, а вещь, проходящая сквозь строй людей, — вот методологический литературный приём, представляющийся нам более прогрессивным, чем приёмы классической беллетристики.

Такие книги, как Лес, Хлеб, Уголь, Железо, Лен, Хлопок, Бумага, Паровоз, Завод — не написаны. Они нам нужны и могут быть выполнены наиболее удовлетворительно только методами „биографии вещи“.

Больше того, самый человек предстанет перед нами в новом и полноценном виде, если мы его пропустим по повествовательному конвейеру, как вещь. Но это случится после того, как читательское восприятие, воспитанное беллетристикой, будет переучено на литературе, построенной по методу „биографии вещи“»[49].

Собственно, Третьяков излагает принцип научной фантастики — только надо «вещь» заменить на «научный феномен».

У научной фантастики было несколько жизней.

Первая — это широкая популярность жюль-верновских книг. Сейчас его романы читать почти невозможно — потому что герои то и дело останавливаются, хотя у них каждый миг на счету, и рассказывают друг другу о ботанике и географии. Герои и злодеи вдруг заводят речь (длиною в несколько страниц), в которой долго объясняют устройство летательного аппарата или подводной лодки.

Есть небольшая тонкость — это поэтика чаще инженера, а не учёного.

Фантастикой этого типа были и «Гиперболоид инженера Гарина» Толстого, и «ГЧ» Долгушина, и «Пылающий остров» Казанцева, «Тайна двух океанов» и «Победители недр» Адамова.

«Туннель» Келлермана, кстати, тоже считался фантастикой.

В те времена общество было увлечено идеей научно-технического прогресса — по сути, читатель имел дело с научно-популярной книгой, приправленной романтическим сюжетом.

Вторая жизнь научной фантастики началась в середине двадцатого века, когда звёзды стали ближе.

Тот самый прогресс переменил мир: запищал на орбите первый спутник, литературные герои отправились в страну багровых туч и наследили на пыльных тропинках далёких планет. При этом собственно космическое путешествие было данью инженерной фантастике, а вот причудливые этические эксперименты, разумный океан Соляриса, буйство энтропии за миллиард лет до конца света и задача поднимания шести спичек силой мысли — всё это составляло предмет научной фантастики.

Есть хороший пример с американским писателем Лоренсом Нивеном, который опубликовал в 1970 году роман «Мир-Кольцо». Его наградили сразу несколькими премиями, а студенты Массачусетского технологического института обсуждали на семинарах физику придуманного Нивеном кольцеобразного мира радиусом в сто миллионов километров. Потом они приходили на Конвент и скандировали «Кольцо нестабильно!» Молодые и старые физики насоветовали Нивену полезные уточнения, и он выпустил несколько сиквелов. Не сказал бы я, впрочем, что книги Нивена трогают чем-то, кроме этого остроумного образа.

А вот сейчас, к примеру, это почти невозможно. Раньше во всём мире «физики были в почёте, а лирики в загоне»[50], то есть, это было время «золотого века» научной фантастики. Это было время бесконечного интереса к звёздному небу, что над нами.

Третья жизнь научной фантастики пришла, когда оказалось, что фантастика вернулась со звёзд, нравственный закон куда более загадочен, чем путешествия в космосе, а сам по себе космический корабль не создаёт литературы.

Точно не известно, где кончается карт-бланш, выданный общественным интересом к науке, и начинается более или менее оригинальный литературный ответ.

И «научности» мешает то, что всё больше отрыв науки переднего края от возможностей её постижения обывателем.

На материале теории струн (мембран) довольно сложно создать авантюрный сюжет.

Абстракции мало пригодны для сопереживания.

Поэтому настоящая научная фантастика всегда будет мало популярна, то есть популярна, менее, чем кажется.

Это происходит потому, что красота логического построения, имеющего отправной точкой научное открытие или парадокс, требует образовательного ценза, некоторой работы мысли.

Но и в «твёрдой» НФ пафос открытий сейчас перешёл от «чистой физики» к биологии, органической химии, и всему тому, что напрямую связано с человеком.

Это и понятно, потому что любая литература в той или иной мере испытывает влияние читательского спроса. А читателю прежде всего интересно знать о себе, примерить на себя необычное и чудесное.

В больших городах в половине домов стоит компьютер, рождённое в первой половине восьмидесятых годов в Америке понятие «киберпанк» стало обыденным. Собственно киберпанк и есть научная фантастика, посвящённая отношениям (или взаимоотношениям) человека и компьютера. Почему в названии сохранился корень «панк» — непонятно, но термин вполне успешный и распространённый. Киберпанк — это литература о виртуальной реальности или о соединении человека с электронными машинами.

Причём то, как устроен процессор, уже никого не интересует.

Научно-техническая революция временно завершилась. То, что происходит теперь — скорее научно-техническая эволюция — может быть, в ожидании нового скачка.

Теперь реальность инопланетян для обывателя несомненна, а космический полёт стал для него лишь финансовой проблемой. Техническое новшество превратилось во что-то вроде чёрного автомобиля с искусственным интеллектом — сюжетная деталь, работающая по принципам сказки, а не науки.

Тут дело в том, что обывателя не удивляет «научное изобретение или открытие, ещё не осуществлённое в действительности, но обычно уже подготовленное предыдущим развитием науки и техники». Поэтому в коктейль того, что честный потребитель понимает под «научной фантастикой» щедро сливается мистика и детективный сюжет. Тот самый элемент необычайного, о котором говорили Стругацкие, оказывается только орнаментом на традиционной сюжетной конструкции.

Восторг от описания технических чудес кончился на истории «Наутилуса». То был романтический восторг, а такие эмоции не живут долго. Человечество подросло, научная фантастика прожила романтическую юность, и оказалось, что интересна не возможность дублировать человеческую особь, а рассмотреть этические последствия этого шага.

Если писатель рассказывает о погоне нехороших людей за хорошими (или наоборот) — это боевик. Если цель повествования в том, чтобы ещё раз обсудить неоднозначность прогресса — это, скорее, притча.

Получается, что научная фантастика живёт в разных ипостасях — инженерной, научно-философской и развлекательной.

С развлекательной проще — она легко описывается, она так как следует универсальным законам массовой культуры. Развлекательная составляющая есть и в фэнтези, и в утопии, и функционирует в них точно так же, как в детективе.

Куда сложнее рассуждать о том случае, когда научный феномен рождает притчу, которую словарь Ожегова определяет как «…краткий иносказательный поучительный рассказ». Время изменило притчу, краткость стала теперь необязательна, а под нравоучительностью понимается приглашение к размышлениям. В фантастическом боевике задумываться не надо, им нужно увлечься.

И притча и боевик живут под одним кровом, за одним термином — «фантастика». Один не хуже другого.

Но боевиков всё больше и больше, а притч всё меньше.

22.02.2016

Пропаданцы (об удивительном фантастическом жанре)

Можно такого натворить, что вся история встанет вверх ногами. А удержаться от вмешательства в ваши дела иногда очень трудно. Так вмешаться, как я, например, сейчас вмешался, — это ещё можно. Или вот один мой друг. Попал в битву под Курском и принялся там отражать танковую атаку. Сам погиб и дров наломал — придумать страшно. Правда, атаку он не один отражал, так что всё прошло незаметно[51].

Аркадий и Борис Стругацкие. Полдень XXII век.

Один из типов утопии, а вернее, у-хронии, так называемый роман про «попаданцев». Человек загадочным образом перенёсся в другой мир, и обживает его, сталкиваясь с теми или иными трудностями.

Нельзя сказать, что герои никогда не переносятся в будущее — есть довольно старый мотив «спящего, который проснулся». Замороженный человек или космонавт после известных эйнштейновских манипуляций со временем оказывается в мире будущего, и тут начинается пространство утопии. Как правило, человек в этом будущем мире скорее объект, чем субъект действия. Будущее ему демонстрируют, даже если он сопротивляется.

Но подлинный простор для попаданца — узнаваемое прошлое.

Традиционно первопроходцем этого типа повествования считается Марк Твен с романом «Янки при дворе короля Артура» (1889).

Потом попаданцев стало много — в полном соответствии с социальным запросом.

На отечественной почве попаданцев сперва было мало, хотя существовал роман Лазаря Лагина «Голубой человек» (1966), а в повести А. и Б. Стругацких «Попытка к бегству» (1962) герой перемещался как раз в будущее, но по всем канонам микрожанра. В известном сюжете «Трудно быть богом» (1963) персонажи-прогрессоры скорее не попаданцы, а «направленецы».

Особняком стояла повесть Станислава Рыбаса «Зеркало для героя» (1986) и фильм (1987) по ней режиссёра Хотиненко.

Настоящий расцвет начался в середине девяностых после «Рыцаря из ниоткуда» (1996) Александра Бушкова. Герой Бушкова Станислав Сварог, майор-десантник, попадал, правда, на другую планету.

Конструкция довольно проста: маскулинный герой, с которым приятно идентифицировать себя читателю, попадает в мир, который хоть и неприятен, но податлив, и этот мир «прогнётся под нас» — то есть под героя и под читателя. Герой может вернуться обратно, может остаться царствовать, а может курсировать между мирами.

Довольно давно Пол Андерсон в рассказе «The Man Who Came Early» (1956), где американский солдат попадает к викингам, разъяснил, навыки современной военной службы мало помогают в исторической ретроспективе. «Когда с ним было покончено, труп его приволокли назад. И чтобы дух его не бродил по домам — ведь он, наверное, тоже был колдун, — тело сожгли, и все его имущество положили на костёр вместе с ним… Курган, где покоится его прах, находится вон там, возле болота, к северу отсюда, и люди обходят это место стороной, хотя дух его ни разу не появлялся. А теперь, после стольких событий, о нём всё больше начинают забывать…»

У нас этот рассказ был переведён ещё в 1965-м, но спрос победил эстетическую осторожность.

Современный попаданец путешествует не в «настоящее» прошлое, а в «прошлое, как продукт массовой культуры».

Оттого надо снять вопрос об исторической полезности этого чтения.

Это, кстати, тоже было предугадано давно: в 1953 году Альфред Бестер написал рассказ «Феномен исчезновения», где герои дезертировали в особое прошлое: «Лела Мэчен не могла взять Бен Гура в любовники. Бен Гур никогда не бывал в Риме. Его вообще не было. Это персонаж романа и кинофильма. Она не могла курить. Тогда не было табака. Понятно? Опять анахронизмы. Дизраэли не мог усадить Джорджа Хэнмера в свой „роллс-ройс", потому что автомобилей при жизни Дизраэли не было.<…>

— Но вы же только что сказали, что их истории несостоятельны. Что они полны анахронизмов.

— Потому что они отправляются в придуманное ими время. Натан Райли имеет своё собственное представление о том, как выглядела Америка начала двадцатого века. Эта картина ошибочна и полна анахронизмов, потому что он не учёный. Но для него она реальна»[52].

В общем случае судьба попаданца-пропаданца хорошо описывается Иваном Кошкиным в череде сюжетов: «1. Молодой маркетолог Вася попадает в Киевскую Русь времен Святослава. Пойманный дружинниками князя, он пытается предупредить русского Ахиллеса об опасности похода в Болгарию и коварстве печенегов. К сожалению, дружинники не понимают ни слова из того, что он говорит, даже несмотря на то, что Вася пытается вставлять в свою речь слово „понеже“ и заканчивать глаголы на „-ша“ и „-де“. Воины наскоро продают Васю булгарскому купцу, который везёт его с караваном в Бухару. В Бухаре из маркетолога делают евнуха, и оставшиеся сорок лет своей жизни он проводит в относительной тишине. <…>

8. Php-программист Иннокентий оказывается в конце июня 1941 года на Украине и немедленно арестовывается военным патрулём. Обнаружив на Иннокентии одежду с этикетками на нерусском языке, комендант звонит в НКВД, но в это время начинается воздушный налёт и Иннокентий убегает. Проскитавшись несколько дней с беженцами, программист внезапно попадает в плен к немцам, которым некогда. Когда немецкий офицер достаёт пистолет, Иннокентий в отчаянии выпаливает характеристики танка Т-34. Офицер, заинтересовавшись, устраивает Иннокентию допрос, на котором программист пересказывает характеристики советской военной техники из книг издательства „Эксмо“. К счастью, во время допроса, немецкая часть подвергается удару прорывающихся из окружения советских танков, и Кешу с офицером переезжает танком БТ-7» Полный текст по ссылке.

Сейчас этот поджанр потерял свежесть. Он не то чтобы выдыхается, но во многом теряет новизну.

Он построен на мифологическом восприятии истории — всех этих Бенах Гурах в постели Клеопатры и «роллс-ройсов» Дизраэли.

Но живуч при высоком статусе исторических событий в официальной идеологии, и, одновременно при наличии читателей, что хотели бы к ним быть причастными (или вовсе переиграть историю).

Массовый успех этой литературы объясняется просто — наличием массы людей, которым нужно сопоставить себя с прошедшими событиями. Смутное историческое представление кажется им достаточным для победы, а то, что они живы, а исторические персонажи уже превратились в прах, — поводом для превосходства.

Диванные войска Российской Федерации — социальная база этого поджанра.

Эстетическая несостоятельность желания стать властелином в воображаемом мире прошлого описано не только в поэтическом варианте:

Времена не выбирают, В них живут и умирают. Большей пошлости на свете Нет, чем клянчить и пенять. Будто можно те на эти, Как на рынке, поменять.[53]

— но и в прекрасном рассказе Алекса Паньшина «Судьба Мильтона Гомрата» (1967).

Единственным представляющей литературный интерес актуальной историей про попаданцев я считаю стихотворение «Суббота, 21 июня», написанное Арсением Тарковским в 1945 году. Война лишила его ноги, и вообще он много что видел. В диванной жизни его не заподозришь.

Чтение этого стихотворения искупает смысл моего пространного текста, им и закончим:

Пусть роют щели хоть под воскресенье. В моих руках надежда на спасенье. Как я хотел вернуться в до-войны, Предупредить, кого убить должны. Мне вон тому сказать необходимо: «Иди сюда, и смерть промчится мимо». Я знаю час, когда начнут войну, Кто выживет, и кто умрет в плену, И кто из нас окажется героем, И кто расстрелян будет перед строем, И сам я видел вражеских солдат, Уже заполонивших Сталинград, И видел я, как русская пехота Штурмует Бранденбургские ворота. Что до врага, то всё известно мне, Как ни одной разведке на войне. Я говорю — не слушают, не слышат, Несут цветы, субботним ветром дышат, Уходят, пропусков не выдают, В домашний возвращаются уют. И я уже не помню сам, откуда Пришёл сюда, и что случилось чудо. Я всё забыл. В окне ещё светло, И накрест не заклеено стекло.

29.02.2016

У-топия и у-хрония (о социальной фантастике)

— Вот я и спрашиваю: какая теперь у вас большая мечта? Кондратьев стал думать и вдруг с изумлением и ужасом обнаружил, что у него нет большой мечты. Тогда, в начале XXI века он знал: он был коммунистом и, как миллиарды других коммунистов, мечтал об освобождении человечества от забот о куске хлеба, о предоставлении всем людям возможности творческой работы. Но это было тогда, сто лет назад. Он так и остался с теми идеалами, а сейчас, когда все это уже сделано, о чём он может ещё мечтать?

А. и Б. Стругацкие. Полдень, XXII век.

Среди произведений, которые причисляют к фантастическому жанру, есть несуществующие социальные (и исторические) конструкции.

Иначе говоря, утопии. Утопия — искусственное слово, придуманное Томасом Мором для того, чтобы назвать так несуществующий остров — место, вернее, не-место, где царил придуманный им социалистический строй. Имя этой стране дано неким Утопом, что для русского уха имеет особое звучание.

Полное название книги Мора, написанной, кстати, незадолго до знаменитой книги Рабле было — «Золотая книга, столь же и полезная, сколь и забавная, о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопии» (1516).

С тех пор утопий написано много — от «Города солнца» (1602) Томазо Кампанеллы до книг последнего времени. Противопоставление утопий и антиутопий имеет странную предысторию: во-первых, большинство утопий изображают довольно неприятные миры, а в слове «антиутопия» чудится двойное отрицание. Появилось, правда, слово «дистопия», но, кажется, оно вовсе не распространилось.

Особенно интересны не доведённые до конца социально-литературные проекты. То есть — тексты, в которых отработан социальный заказ, но этот заказ оказался отменён, переменился политический курс или общественный спрос — и ты обнаруживаешь странные следы, будто гипсовых пионеров в кустах современного дома отдыха. По этим следам можно реконструировать мечты прошлых поколений — вот в чём дело.

И, во-первых, то, что называлось и считалось утопией, потом выглядело как антиутопия, причём не меняя ни буквы текста. И такое происходило по нескольку раз — в разные периоды истории.

Во-вторых, в массовой культуре всё диктуется сиюминутным спросом, а не глубинными свойствами. Книжный коммунизм оборачивается тиранией, но можно представить себе книги, особенно детские, советского времени, где изображался бы ужасный мир далёких планет с развратом и ковбойской стрельбой от бедра, которые при этом жили в подростковых мозгах как прекрасный мир свободных людей, романтичный, с прекрасными, хоть и жёсткими законами. Собственно, так отчасти произошло с пиратами.

Достоевский заметил, что каким калачом в правильное общество не заманивай, а всё маленький человек-индивидуалист норовит по-своему, по-неправильному жить.

Есть известная история давних лет, которую описывал Евгений Шварц: «Изъяли кукол, ибо они гипертрофируют материнское чувство, и заменили их куклами, имеющими целевое назначение: например, толстыми и страшными попами, которые должны были возбуждать в детях антирелигиозные чувства. Пожилые теоретики эти были самоуверенны. Их не беспокоило, что девочки в детских садах укачивали и укладывали спать и мыли в ванночках безобразных священников, движимые слепым и неистребимым материнским инстинктом»[54].

Точно так же идеальные, но внечеловеческие конструкции не властны над желаниями читателя.

Самые радостные для современника миры — от придуманной Ефремовым в «Туманности Андромеды» Эры Великого Кольца до коммунистических образов Стругацких — кажутся неуютными для читателей-потомков.

Классическая утопия обычно располагается на острове.

Морская граница подчёркивает её отъединённость от реального пространства. Платоновская Атлантида напоминает результат падения камня в болото — от центрального острова расходятся концентрические круги воды и суши. Знаменитый Город Солнца находится посередине огромного холма на острове Цейлон, который перемещён на экватор. А в Новую Атлантиду герои попадают, отправившись из Перу в Южные моря, заблудившись после шторма. В страну северамбов путь лежит через острова Зелёного мыса, потом надо достичь трёх градусов южной широты, и ждать наступления бури.

Буря, значит, и принесёт туда, куда нужно.

Сейчас мы уже давно забыли вкус настоящей утопии. Потому что утопия — это развёрнутая картина несуществующего мира, его дотошное социально-бытовое описание, а не рассказ, построенный на одном фантастическом допущении.

Последние русские утопии — это Ефремов с «Туманностью Андромеды» (1956) и братья Стругацкие с их «Полдень. XXII век» (1959–1962). Читать их грустно, общество там нарисовано невесёлое, и радостные маски надеты на людей как фуражки. При этом им вторят братья по тогдашнему социалистическому лагерю — кастрированная стерильная жизнь человечества, нарисованная Станиславом Лемом в его «Возвращении со звёзд» ничего, кроме ужаса не вызывает.

Однако, утопии советской фантастики действительно большая литература.

Самой знаменитой из них была «Аэлита» (1923) Алексея Толстого. Из книги, где жизнь Марса одновременно и будущее, и прошлое Земли, вышло множество советских романов.

Алексей Толстой описал не один, а сразу три несуществующих мира — земную Атлантиду, древний Марс и Марс 1922 года, куда отправился заглушать тоску по умершей жене инженер Лось вместе с грядущим, вернее пришедшим хамом[55], солдатом-разрушителем Гусевым.

«Аэлита» чаще всего выходила парно с другим знаменитым романом Толстого — «Гиперболоид инженера Гарина» (1927). Одна из героинь этого романа, русская эмигрантка и подруга Гарина тоже привержена утопическому строительству. Как и реальное строительство утопий, оно лишено плана:

«Ну разве я знаю, сколько мне нужно?.. Как это всё глупо!.. Во-первых, на месте рабочего посёлка, мастерских, складов будут построены театры, отели, цирки. Это будет город чудес… Мосты, как на старинных китайских рисунках, соединят остров с мелями и рифами. Там я построю купальни, павильоны для игр, гавани для яхт и воздушных кораблей. На юге острова будет огромное здание, видное за много миль: „Дом, где почнёт гений“. Я ограблю все музеи Европы. Я соберу всё, что было создано человечеством. Милый мой, у меня голова трещит от этих планов. Я во сне вижу какие-то мраморные лестницы, уходящие к облакам, праздники, карнавалы…»[56]

Всё это удивительно похоже на план реконструкции Москвы, включая высотное здание Дворца Советов.

И, точно так же, как первая очередь московского метро, должно было быть построено без плана и сметы.

Теперь Утопия сдалась на милость антиутопии. Позитивное будущее перестало быть убедительным и утратило доверие читателей. Антипод сейчас становится главнее.

Удивительно популярной была книга Александра Кабакова «Невозвращенец» (1990), расхватывавшаяся как горячие пирожки стосковавшимися по (анти)утопии гражданами. После давнего «Часа Быка» (1968) Ефремова утопии перестали двигаться в пространстве, пусть даже и межзвёздном. Теперь утопия — живёт во времени, и утопических конструкций — море. Оно ревёт и грохочет, а есть ли в нём счастливый остров утопии без приставки «анти» — неизвестно.

Между тем современная утопия существует в трёх жанрах — политической программы, публицистического триллера и романа-боевика. И, главное, в современной утопии половой вопрос едва ли не важнее социальных преобразований.

Утопия распадается на у-хронию — то есть альтернативную историю, или криптоисторию, и альтернативную географию.

Главная черта современных утопий в том, что они решительно покинули свои острова и начали марш на земли с чётко определёнными географическими названиями.

Самое интересное, что утопия, как несуществующее географическое место вполне присутствует в современном романе. Аляска не отдана, Австралия отсутствует на Земном шаре, то есть происходит то, что составляет суть альтернативной географией.

Или — СССР помирился с Гитлером, союзники обрушили атомные бомбы на советские города в 1947 году, Карибский кризис не был предотвращён — это называется альтернативной историей. Существует ещё понятие «криптоистория» — то есть история в этих книгах течёт внешне привычным образом, но только шестерёнки, обеспечивающие это движение иные, тайные — Распутин убит тайной ламаистской группой, предотвращающей замирение с кайзеровской Германией, а Отечественная война выиграна благодаря вмешательству героев русских сказок.

Современная утопия скорее не утопия, а у-хрония.

Однако первопроходцем жанра в современной русской литературе был, как ни странно, Василий Аксёнов, написавший свой «Остров Крым» (1979).

Обсуждая этот текст, мы возвращаемся к тому, с чего начали.

Утопия прекрасного мира — сохранившаяся Россия. Наследница империи, та страна «которую мы потеряли».

Прекрасная страна опять живёт на острове. Именно отсутствие перешейка мешает Красной армии взять Крым — и вот существует государство либеральной мечты, хоть сроки его отмеряны и советские танки сомнут его вместе с надеждами и амбициями его обитателей.

Аксёнов выпустил джина из бутылки — рассказывая о бытовых подробностях жизни острова Крым, он проложил дорогу множеству писателей. Победившие, а вернее, отстоявшие своё право на обособленность от материковой России, белогвардейцы породили целые цепочки миров. Социальные конструкции этого аксёновского мира воспринимались с ажиотажем — потому что были построены на оксюмороне. Близкий и понятный Крым, с детства знакомые названия, и тут же штабс-капитаны и ротмистры, никем не депортированные крымские татары, дворянские собрания в Севастополе и курортный капитализм.

Оксюморон или оксиморон — это учёное слово, обозначающее «стилистический оборот, в котором сочетаются семантически-контрастные слова, образующие неожиданное смысловое единство» — только начало. А другие просто считают, что это соединение несоединимых понятий.

Большая часть современной фантастики (и утопии — не исключение) построена на детективных сюжетах.

Есть две поворотные точки истории для отечественного читателя — Октябрьская революция (не свершившаяся, или кончившаяся тем, что большевики сброшены в Финский залив) и итоги Второй мировой войны. Они затрагиваются чаще всего. Огромная часть романов альтернативной истории в России оперирует именно тем допущением, корень которого заложен в рамках 1939–1945 годов. Это происходит и в знаменитом «Голубом сале» (1999) Владимира Сорокина.

Во-первых, это исторически близко и часто соприкасается с историей семьи.

Во-вторых, это были две главные точки советской, а потом и антисоветской идеологии. И фильмы, и книги на эти две темы вырастили, собственно, этот круг любителей альтернативной истории. Эти фильмы и книги много кого ещё вырастили, но без них не было бы этого экспортированного из анекдота про эмигранта ощущения: «Почему я хочу в Санту-Барбару? Да я там всех знаю!»

Любитель альтернативной истории, конечно, знает не всё, но ощущения у него есть.

У Роберта Шекли, в его знаменитом рассказе «Страж-птица» (1953), один из героев рефреном повторяет: «А всё потому, что мы поручаем машине дело, за которое мы должны отвечать сами». Это можно перефразировать — «Мы всегда поручаем утопии то, что должно возникнуть в результате усилий множества индивидуальностей, после тяжёлого и утомительного труда, долгих споров по поводу каждого шага».

Политические памфлеты не живут долго — вне зависимости от их качества.

Кабаковский «Невозвращенец» — давно не массовое чтение.

Существуют, конечно, и известные, классические утопии типа «Возвращения со звёзд» Станислава Лема, но массовым чтением сейчас стали фантастические романы о недалёком будущем, с обязательной интонацией боевика, любовной линией и небольшими предсказуемыми изменениями общества.

При этом сохраняется всё то же правило: новый мир куётся по принципу оксюморона — сочетания деталей, которыми набита жизнь читателя-потребителя с их зеркальными отражениями из комнаты смеха.

07.03.2016

Фэнтези (о вечном жанре фантастики)

…там чудеса, там леший бродит, русалка на ветвях сидит…

Александр Пушкин

Фэнтези — слово странное, нет даже уверенности в том, как оно правильно пишется. На русском языке, разумеется. Его писали так и этак, чередуя «э» и «е» — особенно во время полиграфического бума конца восьмидесятых. Этого слова нет в словарях Даля и Ожегова.

Все современные определения неточны и начинаются тягуче, как леденец: «Это когда…».

Зарубежное фэнтези, началось, разумеется, не со сказок. Его отделяют от авторских сказок вроде путешествий маленькой девочки по кроличьей норе и истории летающего американского домика с такой же девочкой внутри. Настоящее фэнтези — родственник сказок, а не потомок.

Веселья ради можно считать первым русским фэнтези «Руслана и Людмилу» — налицо все формальные признаки: путешествие героя, множество архетипических персонажей, годных для ролевых игр, а уж мечей там столько, что хватит на целую армию. Причём, что важно, Пушкин написал вполне светскую поэму, без христианского акцента. У героя есть награда — Людмила-Русь, есть враг и есть череда магических предметов, встречающихся на пути. Не рыцарский обет, не спасение человечества, он едет за своим, превращая поиск в путешествие.

Если о генезисе говорить серьёзно, то многие считают, что настоящему фэнтези около ста лет.

Историю можно укоротить ещё, если начать отсчёт не с комиксов начала прошлого века, а с его середины — появления «Хроник Нарнии» в 1950 году, а затем, через четыре года — «Братства Кольца» Толкина. Тут-то всё и завертелось.

Корни молодого явления действительно древние и опираются они на вполне конкретные сюжеты — это свод преданий о короле Артуре и рыцарях круглого стола. Причём христианская составляющая вытравлена из артуровского цикла эволюционным способом. Здесь действует какой-то загадочный закон, который не позволил христианскому Льюису стать по-настоящему популярным.

Открытая проповедь, ангелы, пустившиеся в полёт по глянцевым страницам, были бы для массового читателя фэнтези невозможны. Но и библейский дьявол редок — в отличие от демонов и бесов.

Тот же закон придал интуитивно понимаемому канону мрачноватую кельтскую эстетику. Исключения есть, греко-римский пантеон гораздо более структурирован, но именно кельтская нота стала доминировать в фэнтези. Этот современный светский жанр населён раннефеодальной эстетикой цеховой магии. Волшебники гордо несут свои весёлые фаллические шляпы, процветает странствующее рыцарство, которое лишено собственно рыцарского канона. Меч — ещё один внешний признак этого «поджанра» фантастической литературы, одного из частей этой триады — утопии, фэнтези и научной фантастики. Меч — символ того, что действие происходит в допороховую эру. Невозможно представить гнома не то что с пулемётом, но и с пищалью.

Границы «поджанра» определяются через атрибуты — меч, заклинание, логово мага, путешествие героя.

Карты стали особой деталью фэнтези с тех времён, когда этого слова ещё не существовало.

Они, эти карты в советском детстве, начинались с изображения Большого Зуба Швамбрании. Но на протяжении тысяч страниц карты оставались прежними — отсутствовали изовысотные линии и градусная сетка. В известных изданиях Толкина существовала привязка к сторонам света, на что указывала стрелка, направленная на букву «N». У иных авторов загадочная роза ветров вовсе лишилась букв.

Вопрос о магнитном склонении в утопии остаётся открытым, изобретение голландца Синеллиуса — триангуляция — в ней нежизнеспособно.

Эльфы не ходят с теодолитами.

Для картографии можно применить магию, но всё же утопия живёт в доптолемеевых проекциях, склоняясь к Марину Тирскому и Эратосфену, ей не знакомы прелести Меркатора и Эккерта.

Впрочем, говорить о проекции нужно осторожно — картографическая проекция есть изображение на плоскости шара, а кто может поручится за то, что действие фэнтези не происходит на плоской Земле — так бывало в лучших образцах. А может, подобно лунным коротышкам, герои путешествуют по внутреннему шару, или же, как в «Плутонии» Обручева, по обратной стороне Земли.

Чем-то карты фэнтези напоминают средневековые портоланы, морские навигационные карты, оттого что береговая линия на них часто становится единственной достоверной деталью. На портоланах, кстати, впервые появились рисунки линейных масштабов, но в чём измерять расстояние в утопии — в милях, днях пути или придуманных единицах?

Зато на книжных картах горбатятся сказочные горы, холмятся волны, торчат стилизованные ёлки и палки, а в середине сказочного материка болота преграждают путь персонажам.

В современном фэнтези карта превращается из изображения земной (или неземной) поверхности в атрибут повествования, в знак, что указывает на существование несуществующего, пытается удостоверить реальность утопии.

По этой поверхности и движется герой, собирая амулеты, ввязываясь в драки с людьми без голов и головами без туловищ, складывая вместе с читателем в осмысленную картину пазл, состоящий из загадок. Это же делали и герои артуровского цикла, собирая чаши да копья. То же самое делают наши современники, играя в тот род компьютерных игр, что называется «квестами», ведь квест, собственно, и есть путешествие, странствие.

Чем интересна серийная литература фэнтези, так это тем, что пытается создать связный мир с народами, королевствами, городами, реками и землями. Часто, правда, забывается тот принцип, который необходим в серийной книге — каждая наугад взятая должна читаться отдельно. При потере части информации об описанном мире читатель не должен быть обижен.

Довольно уже давно к нам явился Толкин (Толкиен), настолько символичный для истории поджанра, что, во-первых, его фамилию тоже до сих пор пишут по-разному, а, во-вторых, оттого, что его общественное чтение немедленно породило уйму эпигонов.

Настоящий приход Толкина совершился с началом того, что называлось «Перестройкой». Нет, его читали и раньше — листали разваливающие томики на английском языке в Библиотеке иностранной литературы. Но переводы, вне зависимости от их качества, тут же ввели толкиновские сюжеты в массовую культуру. Будто звоном вахтенного колокола эпоха была отмечена звоном мечей на Ленинских, теперь — Воробьёвых горах.

В СССР, впрочем, почва для фэнтези была подготовлена другой книгой — романом «Трудно быть богом» братьев Стругацких. Согласно идеям, в него заложенным, роман можно было бы отнести к классической научной фантастике — земная цивилизация посылает своих эмиссаров на планету, живущую в Средневековье. Ничего мистического не происходит, но вся эстетика, о которой шла речь выше, была соблюдена. Именно по этой книге в конце семидесятых годов проводились едва ли не первые ролевые игры. Это было больше похоже на самодеятельный спектакль, но имена героев Стругацких намертво приклеились к актёрам. И спустя много лет можно было ещё услышать: «Вот, дескать, иду по лесу, а под кустом лежит Будах и спит нетрезвым мёртвым сном».

В поздние времена у нас в Отечестве существовали два вида — фэнтези с родным привкусом и фэнтези, сделанное под зарубежный образец. Среди первого — Мария Семёнова со своими романами про Волкодава. Никитин с циклом «Трое из леса», ещё несколько авторов — интересных и не очень. Это то, что называется «славянское фэнтези». Оно порождается из национального колорита, вернее, правил для написания как бы «славянского сказочного романа». Это солженицынский язык, или пародийный язык «деревенской прозы», в котором рыскают по страницам странные слова, что напоминают славянизмы — все эти «индо взопрели озимые». «Вотще» и «ныне», «нешто» и «пошто». Был такой роман Алексея Семёнова «Травень-остров» (2000), неглавное произведение, но хорошее для цитирования: «Славились вельхи допережь всего искусными своими кузнецами», «На что им лжу молвить?», «…Зорко, улучив миг, схватил Брессаха левой рукою за кисть его десницы, державшей клинок, и своим мечом нанёс ему удар по левой кисти…». Руки мешаются с десницами, причём к Древней Руси сюжет никакого отношения не имеет. «Наконец Зорко справился с тяготой, и Иттрун очутилась, как и должно было ей, в этом мире, а не на грани с исподним» — хорошо ведь сказано. Автор там использует ещё один приём — время от времени герои обращаются друг к другу по отчеству: «Благодарствую, Иттрун Хальфдировна, — поклонился он сегванке». Интересно, каково было отчество Бильбо Бэггинса? Для интересующихся мы можем сообщить. Вот каково — Бангович (или Бунгович — зависит от перевода).

Бэггинс, Бильбо Бангович.

Язык типового массового фэнтези странен. Стилизовать его чрезвычайно просто из-за обилия заглавных букв. Стандартное, стандартизированное фэнтези написано будто по-немецки, когда любое существительное начинается с прописной буквы. Любое повествовательное предложение можно превратить в возвышенное: «Он встал и подошёл к Окну. Во Дворе росло Дерево, и шёл Человек в Шляпе». Продуктивно и перемещение глагола на последнее место в предложении — («Мама мыла раму» — «Раму мама мыла») — всё получается как-то величественнее.

Тут есть важная оговорка — существуют разные стадии существования канона. В каждом деле есть Отцы-основатели, за ними идут ученики, а за всеми ними — эпигоны. И вот потом включается печатная машина. Не полиграфическая машина, а именно печатная — и клишированные образы множатся.

Между отцами основателями, и нынешними производителями — дистанция огромного размера[57].

Но тут есть эффект наблюдателя — именно сторонний наблюдатель, а не постоянный житель мира сказок, смотрит на эти миры, и что-то сливается для него воедино, а что-то нет.

Толкин остаётся вершиной, ученики — по пояс в тумане, они сраму не имут. А эпигоны и эпигоны эпигонов бьются на мечах где-то среди затянутых туманом подножий.

Винить наблюдателя из внешнего мира в плохом зрении бессмысленно.

Нормальное у него зрение.

Обнаружилось, что в фэнтези масса течений — есть героическое фэнтези, то есть классическое и юмористическое фэнтези, есть городское фэнтези и детское фэнтези, есть историческое фэнтези и женское фэнтези.

Каталогизация «поджанра» обречена на неуспех — потому что основывается не на пропповых попытках, а на внешних атрибутах. Фэнтези — это текст, в котором есть волшебство.

Вот тут мы и приходим к задачам нормальной таксономии. Что за «волшебство»? Чем оно отличается от необычайного? Это интересный вопрос, недостойно мало обсуждающийся.

Причём на всё это наслаивается валовый продукт рынка, который раскрыл писатель Аверченко — «И всё заверте…». И этот шум товарного предложения так искажает картину, что незамутнённые люди в конце концов вскрикивают: «Давайте анализировать только хорошо написанные книги!» — чем и вовсе погружают попытку таксономии в хаос безумия.

Фэнтези оказалось видом литературы, более прочих объединяющим читателей.

Есть скучные объяснения и речи о подростковом протесте, эскапизме тинейджеров в большом городе, наконец, наиболее известные съезды ролевиков, проходили, будучи подвёрстаны к школьным каникулам. Сейчас, впрочем, многие участники состарились, но не бросили своих мечей.

Их сообщества замкнуты, они живут по своим законам, общим для сообществ, что посвятили себя популярной эзотерике.

Кланы ролевиков необходимы для современной культуры, они так же логичны в ней, как монашеские братства.

Любовь к чуду стала в народе поистине массовой.

Оксюморон «популярной эзотерики» победил тайное знание.

Так думал я, разглядывая однажды Дом культуры в Казани, в котором, как потревоженный пчелиный рой, гудели хоббиты, орки и тролли.

На ступенях, стояли две эльфийские девушки и во весь голос распевали «Хава нагилу».

14.03.2016

Бранзулетка (о наградах фантастов)

Командор рванулся. При этом движении откуда-то из кармана вылетел и покатился по земле большой дамский браслет.

— Бранзулетка! — взвизгнул погран-офицер в коротком пальто с собачьим воротником и большими металлическими пуговицами на выпуклом заду.

— Бранзулетка! — закричали остальные, бросаясь на Остапа.

Илья Ильф и Евгений Петров. «Золотой телёнок».

Я давно обнаружил, что общности людей, которые долго время существуют параллельно основному течению, а потом вдруг вырываются на простор, начинают вдруг обрастать атрибутикой своего врага.

Вернее, атрибутика авангарда сначала слегка зависает, а потом начинает функционировать точно так же, как и у основного течения. Будто рыцарь, размахивая мечом, врывается в замок и убивает дракона. А затем превращается сам в такого же дракона, только другого цвета.

Как я уже и рассказывал, писатели-фантасты давно ощущали себя в гетто, а где-то шумела помпезная советская литература, Союз писателей проводил торжественные съезды, и литературные генералы интриговали из-за наград — настоящих орденов и лауреатских медалей.

Потом всё смешалось, и рухнул старый мир с его выслугой и наградной системой.

А, надо сказать, что советская наградная система была практически совершенной. Конечно, в поздние времена она стала портиться, когда ордена начали массово раздавать ко дням рождения, но в ней было много логики, не говоря уж о красоте самих орденов. Понятную славу прошлого потом использовали какие-то кошмарные ряженые, «конные водолазы» с невероятными медалями, частными орденами, да ещё разгуливавшие и в немыслимых казачьих лампасах.

Лет тридцать назад такого самозванца либо побили бы, либо сдали бы в поликлинику для опытов. А в наши времена инерционное уважение к тому, что висит на груди, вызвало небывалое народное творчество, которое потом государство тщетно пыталось окоротить.

У фантастов центральным событием годового цикла всегда был конвент, точь-в-точь как Съезд для канувшей в Лету правящей партии. Кстати, сейчас в одном клубе в Москве, и, параллельно, в санатории под Москвой, проходит главный российский конвент «Роскон». Не знаю, чем у них там дело кончится, но раздавать награды точно будут.[58]

Ну, конечно, конвент был не один, их было много — разного калибра и значимости, но на всех что-то давали.

Это были премии и призы за лучший роман, рассказ, за лучшую статью, за романы с продолжением и многое другое. В американском «Оскаре» было около двадцати четырёх номинаций (плюс ещё дюжина теперь не вручающихся, плюс ещё четыре специальные номинации) — в общем, много.

Но, скажем, на «Роскон»'ах номинаций было достаточно, но во многих было ещё по три места — золото, серебро и бронза. Тогда призовая статуэтка представляла собой статуэтку Георгия Победоносца, думаю, и сейчас также.

При хорошем раскладе человек, написав коммерческий роман с продолжением, мог собрать целый табун этих коней и добавить к ним множество других экзотических предметов, съездив на Конвенты в Петербург, Харьков, Екатеринбург и Казань. Как выглядят серванты у успешных писателей, я и думать боюсь.

Этого мало — фантастам стали вручать «медали, внешне похожие на настоящие».

Там была такая медаль Чехова. Медаль Достоевского с чудесным девизом «За красоту, гуманизм и справедливость». Ещё что-то в этом духе. Правда, к ним приобщались совершенно разные люди, не только фантасты, но и они не были крайними на этом пиру.

Некоторые из этих орденов и медалей были красивыми, некоторые — не очень.

Но это известная история с общественными наградами — поскольку современная наградная система Российской Федерации эклектична, но, хуже того, не очень внятна обывателю, не понимающему ценность общественных бранзулеток.

Вручали и сувенирные мечи.

Правда, те, что я видел, были бутафорские.

Неважная это традиция — у меня стойкая нелюбовь к бутафорским мечам и шашкам.

Я-то считаю, что нужно было давать в награду настоящие. Не готов пробиться к дому, зарубив пару негодяев — не бери. Не готов нервничать при таможенном осмотре, пряча боевую сталь в складках тела — не бери.

Если бы Майкл Джексон стал рубиться с таможенниками подаренной опальным генералом Коржаковым саблей (не знаю уж, помнит ли кто эту историю), то он изрядно бы выиграл в моих глазах.[59]

Хорошо бы ещё при вручении зарубить прямо на сцене какого-нибудь критика, доказать, так сказать, право на боевую сталь… Но это я уж многого хочу.

Тут есть некоторые специфические особенности — голосование на конвентах за лучшие произведения «демократическое», то есть — среди всех участников. Но, не знаю, как сейчас, не то что при прежних царях, но и при путинском просперити фантастики было много, в списке для голосования значилось шестьсот (и сейчас столько же) романов, ворох рассказов и не пойми сколько критических работ. Список оставался корпоративным (в него не попадали, скажем, статьи из «Нового литературного обозрения» или авторы не признанные корпорацией). Как-то составители сетовали на обилие текстов и просили авторов самим сообщать о своих достижениях. Мне, правда, сложно было представить себе писателя Сорокина, пишущего письмо с просьбой включить свою книгу в какую-нибудь номинацию. Но народные голосования — индикатор представлений тусовки о писателях (иногда представлений вполне мифологических). Премии, которые присуждаются общим голосованием, становятся, на самом деле очень интересным поводом для изучения фэндома, а говоря грубо, конвентной тусовки. Сам выбор лауреата имеет опосредованное отношение к литературе — по сути, голосуют за человека, его образ, а не за текст.

Это невеликое открытие, как и то, что никто из голосующих не читал шестьсот романов, хотя какие-нибудь «Галактические пауки вторгаются на Альдебаран» могли оказаться шедевром, затмевающим Борхеса и Джойса.

Так что премии — удивительно интересный инструмент изучения корпоративного сознания (не читателя вообще, нет — к тиражам и прочим счётно-коммерческим успехам они имеют такое же опосредованное отношение, как и к литературным качествам).

Но, Боже, как их было много. Они напоминали медали на собачьих выставках — этому, этому, и ещё этому, а вот этому — чтобы не обиделся. И, кроме сорока секунд тщеславия мало что давали (сколько я наблюдаю, все попытки дать им постоянное денежное содержание прочной традицией не стали, да и в рекламных кампаниях, как говорили мне издатели, принципиальной роли не играли).

А как всякие ассигнации, выпущенные в чрезмерных количествах, они стали терять в цене.

Ну и превратились для наблюдателя со стороны во что-то комичное.

А ведь были и интриги, и тайны согласованного голосования — звучит-то как!

Можно задать вопрос: есть ли способ сделать награду престижной. Да есть, и это фантасты знают не хуже моего.

Наград должно быть мало, и на груди их носить нельзя.

Лучше на пальце.

Девять наград нужно раздать людям, семь — гномам; три — эльфам, ну и ещё одну награду сделать главной.

И больше их не множить.

21.03.2016

Конвент (о сборищах фантастов)

Итак, Конвент у фантастов всё равно, что Съезд у КПСС, то есть высший орган и главное событие.

По правилам это слово нужно было писать с прописной буквы — впрочем, как и Пленум (апрельский Пленум 1985 года)[60]. Мне в своё время это слово, не Съезд, а Конвент, доставляло много хлопот в бухгалтерии газеты, где я служил. Потому как иногда, для бухгалтерской отчётности я переделывал его в «фестиваль». Но всё равно — все названия неловки.

Действительно, это и фестиваль, и всё что угодно.

Конвенты эти бывали «городские» и «пансионатные».

Городские проходили, понятное дело, посреди более или менее крупного населённого пункта, со всей страны съезжались разные люди, что-то обсуждали в находящемся поблизости Доме культуры, давали друг другу премии, а в промежутках бродили по городу.

Вторые проходили в каком-нибудь, как это явствует из названия, пансионате, между деревьев и лужаек, и гости уже едва выходили из номеров. Где дым стоял коромыслом — да, я застал те времена, когда было можно курить в гостиничных комнатах.

Сейчас экономика приводит городской Конвент к победе — это продвижение товаров на рынок и реализация уже произведённого. Главное российское мероприятие «Роскон» теперь происходит одновременно и в городе, и между сосен на Рублёвском шоссе. Городской конвент — это нормальное западное мероприятие, которое обычно показывают в американских сериалах. Вот герои убегают от копов и вваливаются в огромный зал, где бродят имперские штурмовики с оружием наперевес, ногастые полуголые красавицы с луками и радостные задроты со стопками комиксов. И вот герои, переодевшись в хоббитов, убегают по чёрной лестнице.

Или, наоборот, копы ловят убийцу, прикинувшегося Дартом Вейдером.

Там — нормальный бизнес: продают книги, красные и голубые лазерные мечи на батарейках АА, бьют в бубен рекламисты, представляют будущий фильм продюсеры. На последний «Роскон» приезжал, кажется, даже телевизионный человек из программы «Военная тайна», где тарелками пугают, дескать, подлые, летают, то собаки лают, то руины, значит, говорят. Ну, и тому подобное.

А любители фантастики, засевшие в пансионате, — это старая родовая форма, идущая от двух причин-источников.

С одной стороны, любовь всякого нормального писателя или читателя к проживанию на свежем воздухе, а с другой — родимые пятна советской литературы.

Дело в том, что была такая форма работы — литературные совещания. В какой-нибудь дом отдыха или дом творчества свозили молодых писателей, они там, натурально, много пили, но всё же ходили на семинары писателей заслуженных и слушали, что там скажут про их рукописи.

В качестве приза была рекомендация в Союз писателей.

Меня друзья как-то спросили:

— Поди, страшно было тебе с фантастами, поди, пьют много и бузят изрядно?..

— Нет, — отвечал я. — не страшно. Потому как много чего я видел, в том числе и литературных совещаний. Нигде столько не пили, как на этих литературных совещаниях старого образца. Я застал одно — оно происходило под Ярославлем лет пять назад. Один писатель в состоянии грогги прошёл через стеклянную дверь. Он потом ходил по коридорам гостиницы как Щорс — в кровавых бинтах. След кровавый тянулся за ним по паркету. А другой молодой писатель выпал из окна, и милиционеры никак не могли понять — бить его дубинками перед смертью или нет. Уж больно страшно он ругался матом, валяясь в снегу.

Совещание в Ярославле было, как и прочие события того времени, оплачено из неведомой политической выси. Тогда приближались выборы Ельцина, и денег в начале девяноста шестого года уже не жалели.

Хотя, конечно, я тогда не заглядывал в финансовые ведомости.

Потом деньги изменили свой счёт, и народная тропа к таким большим писательским сборищам заросла. Одно дело — ехать за свои, скидываться не просто на номер, а на оплату оргкомитета, заезжих гостей и прочую аренду, а другое дело — ехать за разговор и по приглашению.

Нет, был форум молодых писателей в Липках, теперь несколько преобразившийся, но это особая статья. Я про него слова дурного не скажу, но был там давно.

В общем, тут я поклонник известной фразы Председателя Мао «Пусть расцветают все цветы».

Поэтому с фантастами ничего нового нет, и ясно, откуда эти цветы растут.

Интересно то, что все эти Конвенты, которые в отличие от литературных совещаний возникали как бы по инициативе снизу, а не сверху, начали воспроизводить прежнюю структуру.

То есть завели, по завету робота Бендера, всё такое же, но только с блек-джеком и вольными девицами.

Но и споры о литературе я там видел, нечего скрывать.

Жаркие романы наблюдал.

Перед этими романами сам инженер Лось склонил бы голову, снял бы наушники с головы и заплакал.

Билось там живое вещество литературы, как синее пламя внутри прозрачных колонн загадочной машины, которую описали братья Стругацкие в рассказе «Забытый эксперимент».

Наблюдал я жизнь, где из-за дверей несётся звук гитары, по коридору идёт критик в обнимку с писателем, издатель тащит вслед за ними ящик с пивом, а фэны с книжками в руках мешают проходу.

Давно я не люблю пьяных, хоть по-прежнему считаю, что мало веселия в моей стране, кроме пития. Оттого, конечно, пьяных фантастов не привечаю, а занимаюсь весельем в укромных местах, как друид с собратьями — в священной роще.

Внешняя проблема Конвентов именно в том, что их ценность именно внутренняя. Люди, пришедшие изнутри, часто описывают всё происходящее в превосходных тонах. Обманутый этим гость вдруг видит вместо праздника пьянку, вместо пиршества духа — придурковатую самовлюблённость, а вместо строгих ритуалов научной конференции — разброд и шатание.

Нет ничего беспощаднее, чем разочарование.

Причём я встречал обманувшихся совершенно разного возраста и пола.

То есть человеку обещают что-то словом «конференция», а оказывается, что это пародия. Нужно стать своим, чтобы возлюбить это всё, а жизнь стремительна и коротка, и на всех её не хватает.

Меж тем этот Конвент старого типа строился по стандартной схеме — заезд, весёлое отмечание заезда, на следующий день те самые семинары-конференция, потом голосование, на следующий день раздача слонов-премий, и после неё главное веселье — банкет. В воскресенье с утра народ разъезжался, чтобы гости из других городов успели в понедельник приступить к обычным своим делам.

Этот канон сформировала прекрасная эпоха больших тиражей и инерционно-высокого статуса литературы.

Это было немножко дорого, и под конец поездка на Конвент на три дня стоила столько же, сколько недельный отдых в Египте (до известных событий, конечно). Но я никогда не назову фэнов безумцами, вернее, большими безумцами, чем филателисты, любители горных лыж и поклонники авторской песни с их фестивалями среди прибрежных кустов.

Нормальное дело, охота пуще неволи, а уж если это дружба, то зачем нам эта горсть синайского песка.

Так и катился год фантастического тусовщика — от «Басткона» в январе к «Роскону» в феврале-марте, потом к «Интерпресскону» в мае, затем к «Звёздному мосту» в сентябре, а в промежутках ещё десяток мероприятий поменьше. На фантастическое богомолье или круг лета Господня.

Впрочем, в следующий раз надо рассказать о некоторых из этих мероприятий подробнее.

28.03.2016

Аэлита (о конвенте в Екатеринбурге)

Романы Алексея Толстого «Аэлита» (1923) и «Гиперболоид инженера Гарина» (1927) на многие годы определили канон фантастики — в космосе и на земле.

В одном из них два путешественника в медном яйце летят на Марс, устраивая там революцию. Один из них влюбляется в дочь правителя Марса Аэлиту, и, вернувшись на Землю, только слышит её голос по радио. Марс Толстого — это киберпанк, как напоминают нам ценители — высокие технологии на фоне нищеты и разрухи, и там это было будущим, превратившимся в прошлое для просвещённых советских путешественников.

Как не любить этот знаменитый роман, в котором есть строчка «С рёвом и громовым грохотом гигантское яйцо запрыгало по кактусовому полю»[61] и выражение «Летело, летело пространство времени»[62].

Именем Аэлиты называли пионерские отряды и молодёжные кафе.

Горячие кавказские мужчины давали это имя своим дочерям, и оно, это имя, составляло достойную конкуренцию шекспировским Офелиям.

Получил это имя чуть не первый отечественный Конвент.

Задуман он был ещё в олимпийском, 1980 году, а на следующий, 1981-й, когда планировали просто вручение премии (если я не ошибаюсь, в первый раз её получили антагонисты братья Стругацкие и писатель Казанцев), то вышел Конвент.

Урал вообще литературное место, а в ту пору в Свердловске жил Владислав Крапивин.

Ещё в Екатеринбурге выпускался знатный журнал «Уральский следопыт», наследник «Всемирного следопыта», знаменитого журнала двадцатых. Не знаю, как сейчас у него дела, но тогда с Конвентом он был связан накрепко.

В середине восьмидесятых фестиваль вроде как запретили, но тут подоспела Перестройка с ускорением, и «Аэлита» вступила в свой Золотой век.

Потом правда, начались девяностые, стали умирать главные люди Конвента, и я, попав туда, вдруг очутился в пустынной редакции «Уральского следопыта». Был поздний вечер, кажется. Не было даже электричества.

Чем-то это напоминало какой-нибудь революционный год.

Ещё в девяностые начали строить церковь на месте дома Ипатьева. Она строилась и строилась, но для приезжего человека, нечасто бывающего в городе, изменения были заметны.

Город был суров — не в каждом городе убивают царя.

Те люди, что делали Конвент, тоже мне казались суровыми — я внутренне ощущал, что они бьются за свою традицию, за своё детище. Денег у них, разумеется, не было, и этого я как раз не мог понять.

Поскольку на каждом конвенте давались награды и премии, уральский их вариант был особенный — композиции из местных камней, и мне казалось, что это в какой-нибудь голодный год не даст лауреату сгинуть. Из этого великолепия всегда можно наделать колец и брошей на великие деньги.

Драгоценных камней в суровом городе было множество — я забрёл в Зоопарк, и обнаружил, что клетки отделаны чуть ли не яшмой. За разными зверями (судя по табличкам) наблюдали какие-то группировки с невероятными названиями.

Вместо обсуждения путей развития фантастики я как-то поехал по кладбищам. Ходил там по аллее героев — чёрные обелиски во весь рост торчали из тающего мартовского снега. Парни на них стояли естественно — как стояли в жизни. К одному, на отдельной тумбе был приставлен тщательно вырисованный «Мерседес». У могилы другого известного человека висела на виду видеокамера, будто глазок домофона — изображение, правда, передавалось не хозяину.

Оттого некоторые посетители кладбища приходили в надвинутых на всё лицо капюшонах.

Вот это была фантастика — не знаю уж, как там сейчас, но тогда я даже начал складывать в голове сюжет про эту камеру.

Пространство Урала было полно мистикой. Про перевал Дятлова говорили глухо, тема ещё не вырвалась на волю по-настоящему, когда всякий фантаст считает своим долгом написать про это рассказ. Даже я это сделал. Больше говорили про Пермскую зону и южноуральского карлика из Кыштыма, более известного, как Алёшенька.

Сюжеты тут сходились, как части света.

Впрочем, потом я поехал с фантастами на границу Европы и Азии — Конвент из-за близости этой границы норовили назвать «Евразийским». Екатеринбург находился именно в Азии, а не в Европе.

Фантастов высадили у придорожного обелиска в лесу, и некоторые стали примериваться, как на него забраться. Обелиск был гладкий, очень высокий и недостижимый, как всякая граничная точка.

Через несколько дней после «Аэлиты» там проходил фестиваль ролевиков «Веркон».

Перед отъездом я говорил с эльфами. Собеседник мой был, правда, больше похож на видавшего разные виды гнома. Девушка его стояла рядом — довольно милая и обильно татуированная, что тогда было редкостью.

Заговорили о календаре, и я спросил, когда праздник. Подруга эльфа ответила, что 6–7-го апреля. Тот одёрнул её, и сказал, что определённо 29 марта. Пришёл третий, высокий и худой, прислушался и сказал, что не шестое число, а шестой день четвёртого месяца по календарю хоббитов. Они заспорили о трактовке нуменорского календаря и о том, что об этом было у Алдариона, и обратились к четвёртому.

Тот вытащил толстую тетрадь, похожую на амбарную книгу и стал читать по ней, что год високосный будет соответствовать високосному у эльфов, и дата будет 27 марта, но даты для пересчёта сдвинутся на три дня, и потом будет 29-го, а потом снова 28-го, он дошёл, кажется, до шестнадцатого, что снова будет високосным, и последним в четырнадцатилетнем цикле.

С уважением я смотрел на этих людей, на их арифметику равноденствия, хоть и считал, что датами их встреч больше рулят не звёзды, а расписание школьных каникул.

Но потом я попал в Казань, на «Зиланткон», и вот там увидел этот мир во всей полноте.

Но это было именно потом, а пока я пошёл слушать дискуссию о соотношении литературы и фантастики.

Сейчас кажется, что это своеобразный юмор, вроде спора «Возможна ли дружба между юношей и девушкой». Но нет, там всё было серьёзно, как в спорах о дружбе полвека назад.

И это напоминало другие яростные споры — в Учредительном собрании. Причём в тот момент, когда матрос Железняк поднимается по лестнице. Спор о том, кто лучше — написавший о космических пауках N., или M., написавший про драконов, был один в один похож на дискуссию о том, что было более конструктивно — предложение октябриста N. или кадета М. перед тем, как Железняк распахнул двери.

Ситуация осложнялась тем, что критики из толстых журналов и колумнисты обратили внимание на фантастику, вернее, на лейбл «фантастика» в тот момент, когда корпорация «Фантастика» уже прошла своё акме и благополучно скомпрометировала себя четыреста девяносто девятью романами в год про космических пауков (Я оставил один роман на случай, если кто-то скажет обиженно: «А как же наш гениальный N?»).

Это естественное запаздывание в культуре — что-то потеряло силу ровно в тот момент, когда эту силу обнаружили. Будто американский коммунист-романтик, воспевающий «великий эксперимент» в СССР, когда Советская власть уже уволила революционную романтику за выслугою лет, Малевич умер, а Маяковский застрелился.

Мы о чём-то спорили со старичками, но власть переменилась. Побежали по улицам солдаты и матросы массовой культуры — винтовка одна на отделение, половина новобранцев не доедет до фронта, а из доехавших большую часть выкосят в первом бою.

Всем предстояло гореть в адовом огне снижения тиражей, исчезновения традиции чтения и стука писательских зубов о полку.

Но знакомцы мои были прекрасны, все — милы и речи наши — ярки.

Рядом лился бетон в основание храма на крови, строился город, ложились на бок заводы, и я ощущал это движение.

Город был велик, он порос литературой, как Урал лесами.

Мои родственники работали на Уралмаше, но уже давно поселились на кладбищах — задолго до появления там чёрных обелисков с мерседесами.

Видеокамер над ними не было.

Мир был жесток и справедлив ко всем.

Даже к фантастам.

04.04.2016

Интерпресскон (о конвенте под Петербургом)

Прочие русские города, представляют собой деревянную кучу домишек. И разительно от них всех отличается Петербург. Если же вы продолжаете утверждать нелепейшую легенду — существование полуторамиллионного московского населения — то придётся сознаться, что столицей будет Москва, ибо только в столицах бывает полуторамиллионное население; а в городах же губернских никакого полуторамиллионного населения нет, не бывало, не будет. И согласно нелепой легенде окажется, что столица не Петербург[63].

Андрей Белый. Петербург.

Конвент «Интерпресскон» был славным мероприятием.

Во-первых, он происходил (и сейчас происходит) на берегу Финского залива. То есть в местах неописуемой красоты, но, во-вторых, пансионат кажется, специально выбирали в двух шагах от Великого города.

Проходило это всё обычно в первых числах мая, в традиционное время выноса ёлок и прощания с зимними городскими привычками.

Питерские люди рассказывали мне, что история ритуала уходила корнями в последний советский 1990 год, когда они устроили семинар по фэн-прессе во Дворце молодёжи, из которого в 1991 году получился «Интерпресскон».

Не сказать, что в те годы, какие я застал, там много говорили о фэнзинах — самодельных журналах, или вовсе о прессе.

Но мероприятие было весьма примечательное.

В Ленинграде всегда существовала фантастическая школа — в том смысле, что жили писатели-фантасты, что жались друг к другу, разбирали произведения товарищей по косточкам, сам Стругацкий-брат многие годы вёл семинар, одним словом — бурлила жизнь культурной столицы.

Да что там, сам город был фантастичен. Это был град столичный.

В общем, под боком у фантастов, что временно гнездились в разных пансионатах на берегах — то озера Разлив, то Финского залива — жил своей жизнью мистический город, фантастичнее которого, я больше не видывал.

Предки мои жили в нём, звенели серебряными ложечками. Кого не повыслали, те повымерли.

Я питерских людей уважал — как всякий полукровка.

При этом, что ни говори, это был именно город брата Стругацкого.

Там я видел настоящих, верных адептов обоих братьев. Они выучили наизусть все мемы парных писателей, а на письме общались, сокращая названия их произведений до аббревиатур.

Эти мистические коды были не хуже толкинистских: «Ты кого любишь больше — БНС или АНС? А у АБС что?» — «А я люблю ТББ»! — «А я, наоборот, УнС, ЗМЛдКС и ПНвС» — «Видал я и людей, что любят СБТ»! — «Да ну! ПНвС или ТББ… Или ПнО, ЖвМ — но СБТ»! — «Вот ужас, да?».

Да и одна из наград «Интерпресскона» называлась «Бронзовая улитка» вслед названию одной из повестей братьев. Другой приз, «Интерпресскон», представлял собой чёрный твёрдый куб, зажатым в какую-то клешню. Куб оказалось, можно было вынуть, и один мой приятель забыл его у знакомой девушки в номере. Куб печально ждал его на болотах года два.

Москвичи приезжали на берег Финского залива со свистом и гиканьем, будто половцы.

Они начинали праздновать ещё в поезде, что шёл ровно ночь («Сапсанов» тогда ещё не придумали). Наутро, достигнув цели, половцы выглядели изрядно потрёпанными — как, собственно, половцам и было положено.

Сперва всё это происходило близ Разлива, напротив знаменитого ленинского укрытия.

Фантастам отчего-то был неинтересен ленинский шалаш. Они, может, просто ленились туда ходить. Действительно, транспорта туда не было, идти предстояло часа полтора, а то и больше — в один конец, а лежать меж стаканов — куда приятнее.

Между тем «Шалаш» оказался местом совершенно фантастическим. Космическая картина этого мемориала, особенно лет двадцать назад, не уступала пейзажам Стругацких — причём всех повестей вместе взятых. Там можно было снимать и продолжение «Сталкера».

Стоял разрушенный автобусный причал, фонарь на проволоке скрипел и каркал на ветру.

Говорят, что там тогда жил одинокий смотритель, что за умеренную цену продавал посетителям свою живопись.

Смотрителя я не застал (сейчас уже возродился полновесный музей), а вот памятник шалашу видел. Это каменный шалаш, похожий на Мавзолей, с лесенкой, ведущий в никуда, пока закрытой дверью, то есть — Портал. Кто видел — не забудет никогда.

Рядом была надпись в стиле заклинаний фэнтези, вкратце звучащей так: «Ты жил в шалаше из ветвей, а мы поставили тебе шалаш из гранита».

Действительно, не в шалаше же из пальмовых листьев жить вечно живому основоположнику.

Было пусто и ветрено, стоял обновляемый мемориальный пень, на котором Ленин писал книгу «Государство и революция».

В последний день из города приезжали питерские писатели из приличных, тех, кто не считал себя фантастом и опасался долгих плясок с бубном в дюнах.

Да, пансионат, в который фантасты перебрались из Разлива, так и назывался «Дюна» — несомненно, его выбирали, помня о Фрэнке Герберте. Однажды туда приехал с компанией один хороший писатель и, по совместительству, художник. С дороги ему нужно было быстрых удобств, но никто не мог объяснить, где туалет. И тут хороший писатель наткнулся на меня. Издатель его потом сказал: «Ты ему понравился: во-первых, знаешь, главное, во-вторых, объяснил доходчиво, без лишних слов. Хороший, говорит, писатель, даром, что москвич».

Оба они умерли, и от того моё воспоминание печально.

Мы гуляли по берегу, где на территориях пансионатов ещё щерились финские доты.

Они глядели беззубыми ртами на город за рекой Сестрой. Город поменял название, перекрасил наново военный бетон и надписал на вражеских укреплениях поздравления самому себе с праздником Победы.

Ветер шумел в дюнах.

В последний день Конвента на берег, обычно — под моросящим дождём, выносили два мятых алюминиевых противня с высокими бортами.

Там была корюшка. Знай, дескать, залётный гость, куда приехал!

Я знал.

Пытался убежать в кусты, но меня поймали.

Не есть корюшки на этом Конвенте было всё равно, как сбежать с причастия, когда все выстроились перед священником с открытыми ртами.

Ну, я и выдернул какой-то хвост из однородной массы в противне. Хвост скрипел на зубах, а вокруг был мокрый песок дюн.

Фантасты ставили в этих дюнах памятник творчеству Стругацких.

Памятник был невелик, но причудлив — куда меньше гранитного шалаша, во всяком случае. Это был чёрный болт с левой резьбой переменного шага.

Болт прикрутили к самодельному бетонному основанию. Я, разглядывая его, спросил, не прихватят ли памятник рачительные местные жители или охочие до цветного метала бомжи.

Это и произошло, так что потом копию болта стали привинчивать только на время Конвента.

Это был хороший пример сезонного памятника, который можно открывать каждый год.

В Северной столице вообще любили болты и гайки — позже, летом обычно происходила церемония «АБС-премии» то есть «премии Стругацких». Премированному по личному выбору Бориса Стругацкого вручали медаль, изображающую семигранную гайку с дыркой.

Я знавал одного поэта-гражданина, который на моей памяти получал её трижды, а потом и в четвёртый раз. Если бы он носил все эти медали, то стал бы похож уже не на Покрышкина с Кожедубом, а на Брежнева. Но в тех премиях было интересно то, как давно они разошлись с демократическими голосованиями на конвентах, где среди пары приличных книг в номинационных списках царят многообразные «Космические пауки, завоёвывающие вселенную».

Один мой знакомый, хороший и аккуратный в счёте издатель, сравнил американскую премию «Хьюго» за последние годы и отечественные и выложил карты на стол. Он говорил, что у американцев четыре литературных номинации (роман, повесть, длинный рассказ, короткий рассказ), в которых за пять лет побеждали двадцать произведений. Два автора получили премию дважды — только два. У нас же, за эти пять лет на полсотни номинаций — всего человек пятнадцать.

И он делал справедливый вывод о том, что американцы дают премии за книги, а наши — за известность, симпатичное имя. От себя я бы сказал, что российские премии общего голосования часто, чрезвычайно часто даются не за прочитанные произведения, а за книги, понравившиеся в прошлом, за личное обаяние автора.

Тут у братского города было прекрасное преимущество над Москвой.

Но ещё за два месяца до «АБС» Петербург брал своё — балтийской весной с запахом моря, следами двух войн на перешейке, ветром в соснах.

Неуловимое вещество литературы разносилось этим ветром, как семена из шишек.

Что-то в этой литературе, в желании рассказать сказочную историю получше прочих, было удивительно живучее.

11.04.2016

Всегда кто-то неправ (непонятно о чём)

Казанцева А. В интернете кто-то неправ! Научные исследования спорных вопросов. — М.: АСТ, 2016. — 376 с.

Перед нами — хорошая, качественная книга, уже вторая у автора, который достаточно известен, как научный журналист. Название не должно вводить в заблуждение — это не рассказ о сетевых спорах, не психологическое пособие для интернет-тролля или, наоборот, по защите от него.

Это анализ мифологических представлений честного обывателя о происходящем вокруг него (и в нём), представлений, которые связаны с биологией и физиологией. Они сгруппированы по трём темам: во-первых, «Медицинские холивары»: «У гомеопатии нет побочных эффектов!», «Прививки вызывают аутизм», «ВИЧ не приводит к СПИДу», «Акупунктура — серьезный метод лечения».

Во-вторых, «Научные холивары»: «ГМО содержат гены!», «Кто видел птицу с зубами?», «Пора запретить опыты над животными!»

И, наконец, в-третьих, «Холивары про жизнь»: «Мясо вредно для здоровья», «Надо есть натуральное» и «Мужчины умнее женщин!»

Действительно, это довольно частые темы обсуждений, и автор прилежно их разбирает.

Я бы не стал останавливаться на подробностях, и вообще, про эту книгу говорил довольно много, но стоит сказать о важном противостоянии «обывателя» и «науки».

Существует сознание честного обывателя (честный тут вовсе не эпитет, а именно определение человека, который хочет что-то понять, но честно говорит себе: «я не учёный, им никогда не буду, но хочу узнать, поможет ли эта штука от вируса гриппа», к примеру) — и это сознание массовое, типовое. На него воздействуют бытовые разговоры и средства массовой информации с их пресловутым «британские учёные выяснили» или, что появилось раньше «американцы посчитали».

Обычно спорщики оперируют гениальной находкой — один из них в момент паузы произносит: «Американцы подсчитали…». Известно, что американцы подсчитали всё. Это удивительный научный источник — американцы. Хотя можно сказать ещё лучше: «Известно, что 45 % женщин…» (Здесь, на всякий случай скажу, ирония).

Есть, конечно, другой, не вполне честный перед собой обыватель, что до хрипоты спорит в Сети, занимаясь, по сути, психотерапевтическим выговариванием — неважно, о чём он спорит. О политике, об истории, о национальном вопросе — или науке.

Казалось бы, школьные задачки не должны вызывать у стареющих мужчин особенной ажитации — меж тем была знаменитая задача «самолёт на транспортёре», которая время от времени возвращается в Сеть и провоцирует многодневные споры. Там, правда, механизм особый — огромного количество наших сограждан старше сорока окончило технические и естественно-научные учебные заведения, и хотя они давно работают не по специальности, им трудно признаться в незнании или непонимании физики и математики. Для них это значит отказаться не от диплома, а от молодости, от того (вполне бытового мифа), что точные науки важнее неточных, а они-то уж принадлежат к точным по праву диплома.

Но мы — о честном обывателе.

То, про что пишет Ася Казанцева — тоже очень близко обывателю, но уже по прямой причине — это наша жизнь: возможность прожить подольше, пожить получше, жить так, как мы хотим и прочая биология обывателя.

Теперь о важном обстоятельстве: современная наука оторвалась от честного обывателя довольно давно, причём оторвалась так, что ему нужен своего рода референт-переводчик. И в развитых промышленных странах, и в СССР в своё время, существовала целая индустрия по этому реферированию. То есть честный обыватель выбирает толкователя, которому верит, и начинает следовать его оценкам.

Есть такое интересное мнение: «Задача учёного — заниматься наукой. А рассказывать, почему не нужно бояться современных биотехнологий — задача вашего лечащего психиатра».

Фраза эта яркая, но несколько заносчивая.

Честному обывателю бояться всё же надо.

Отставив в сторону неприятную историю с ДДТ, я приведу старый пример, родом из двадцатых-тридцатых, когда ещё не было радиофобии.

В 1927 году был получен патент на так называемый педоскоп. То есть рентгеновские аппараты, куда посетитель совал ногу, чтобы посмотреть со стороны, как сидит на ней ботинок. Дело было ещё в том, что дети часто не могли объяснить, хорошо ли сидит ботиночек, а тут родители смотрели в окуляр или получали снимок и видели всё. Говорят, что по всему миру стояло тысяч десять этих аппаратов, а один даже на Красной площади — в обувном отделе ГУМа.

И всё это понималось, как прогресс, пришедший на помощь к честному обывателю.

Урон от этой истории обывателю был велик, кому-то отрезали ноги, и непонятно, помогал ли ему лечащий психиатр. Аппараты были уничтожены, но они проработали несколько десятков лет — до пятидесятых-шестидесятых годов прошлого века.

Честный обыватель понимает то, что он не обладает сам механизмом проверки, и всё время делегирует ответственность за рычаг боязни. Нас стали окружать проблемы, которые мы вообще не можем сами проверить — читая или не читая источники, придя на семинар.

И он делегирует ответственность учёному, как богу.

В незамутнённом народе есть мифология, но и человек, условно говоря, с образованием должен отдавать себе отчётв том, что в какой-то момент имеет дело с непроверяемым.

А тут уж не психиатру, а к духовнику.

Что делать? Интересоваться, сравнивать аргументацию, доверять и проверять — о методике проверки в самой науке Казанцева много пишет.

Хоть книга «В интернете кто-то неправ!» и сосредоточена на биологических вопросах, но в ней есть особый общественный акцент.

Тот самый честный обыватель, чтобы понять, можно ли делать эксперименты на зверушках и поможет ли гомеопатия, должен сам провести некоторое исследование. Но для него это, хоть интересный, но никем не оплачиваемый труд. На этом пути он часто враг самому себе: узнав что-то вчерне, услышав только часть ответа, он бросается в бой с себе подобными и начинает доказывать до конца не понятые вещи. Он хочет доказать в Интернете, тем более, что эта возможность есть почти у всех, свою правоту. И, становясь заложником своих же поспешных выводов, испытывает унижение. Или, что ещё хуже, закрепляется в мифологическом знании, найдя заединщиков-единомышленников.

Это ничем не отличается, впрочем, от опасностей на пути обычного учёного.

Тут, правда, есть одно сложное место. В одиннадцатой главе этой книги Казанцевой, которая называется «Пропаганда сделает вашего сына геем!», содержится тот же пафос, что и в других. Дескать, вот миф, и мы его сейчас развенчаем. Вот суждение необразованного человека, и сейчас мы объясним, отчего он не прав.

Тут особенная «флеймогонная» точка схождения всего сразу — традиционного сознания, науки, политики и всего остального. В моём любимом сериале «Южный Парк» Иисус Христос, которого дети спрашивали об эвтаназии, отвечал туманно: «Есть темы, которых я не хотел бы касаться даже семиметровой палкой».

То есть, что ни скажи, кто-то всенепременно обидится, оттого рассудительный человек предпочитает об этих вопросах публично не говорить, чтобы не рассориться с дальними и ближними.

Гомосексуализм, как бы его не называли, тема чрезвычайно неловкая, как и все этические темы. И как писал Венедикт Ерофеев: «У публики ведь что сейчас на уме? Один только гомосексуализм. Ну, еще арабы на уме, Израиль, Голанские высоты, Моше Даян. Ну, а если прогнать Моше Даяна с Голанских высот, а арабов с иудеями примирить? — что тогда останется в головах людей? Один только чистый гомосексуализм»[64]. Перспектив на примирение арабов с иудеями мало, а вот в области генетики есть непротиворечивая такая идея о том, что сексуальная ориентация заложена в людях генетически.

А уж если это заложено генетически, то — руки прочь, отстаньте от лиц с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Казанцева пишет: «На ваше сексуальное поведение, конечно, влияет социальная среда, но вот первоначальная склонность испытывать интерес к мужчинам или к женщинам, по-видимому, находится под существенным влиянием врожденных факторов»[65]. Правда, автор тут же оговаривается, что вовсе непонятно, как гомосексуальность считать — где она осознанная, где из любопытства, где ещё какая: «Если вы женщина, живете в обыкновенном браке, но пару раз в год затаскиваете в вашу супружескую постель какую-нибудь симпатичную легкомысленную подружку, чтобы разнообразить впечатления, то вы уже бисексуальны? А если никого вы сейчас не затаскиваете, но зато в подростковом возрасте пару раз спали с людьми своего пола на безрыбье? Или у вас изредка случаются нежные платонические романтические влюбленности в людей своего пола?» — замечу, тут есть ещё масса вариантов.

Понятно, от тюрьмы не зарекайся, но не оперировать же тюремными методами.

В итоге автор довольно убедительно для стороннего наблюдателя, доказывает, что: «Влияние генетических факторов на формирование сексуальной ориентации существует». Там, между делом, говорится, что «Мозг либерала отличается от мозга консерватора»[66], — тут бы хотелось подробнее, но повествование всё же придерживается темы именно сексуальной ориентации. Наконец, автор говорит: «Можно было бы еще разобрать множество аргументов в пользу идеи о том, что сексуальная ориентация — это врожденное свойство»[67].

Но налицо некоторая подмена — от точки зрения «по-видимому, находится под существенным влиянием врожденных факторов» к чёткому «сексуальная ориентация — это врожденное свойство». То есть от совокупности факторов мы пришли к одному.

Этот переход неубедителен — хорошо, сексуальная ориентация — продукт, в большей степени заложенный генетически и во время утробной жизни. Но тогда что значит «больше?» — наука ведь оперирует числовыми характеристиками. И разве можно вовсе исключить фактор пропаганды (то есть среды, культуры и чего угодно в социальном смысле) для того, кто делает выбор сам? К тому же всё время оговаривается, что результаты косвенные, мировой опыт сложен, статистика разнообразна.

Выходит, вместо того, чтобы отстаивать право взрослых людей жить как они хотят, некоторое количество других людей (или тех же) придумывают «научный аргумент», как бы ограничивающий свободу выбора первых — будто он поможет им в борьбе.

Мы помним много случаев, когда наука служила подпоркой для какой-либо идеологии. Но благие намерения потом оборачивались общественными неудобствами и вовсе даже неприятностями. «Может ли пропаганда сделать вашего сына геем?» — да может (хотя мы так и не описали и не отграничили точно это состояние). Многое может, и пропаганда — тоже. И общество. Только к счастью вашего и любого другого сына это имеет опосредованное отношение.

Хотелось бы, чтобы все были счастливы, но тут, кажется, даже настоящий Спаситель, не из мультфильма, не всегда был успешен.

И вот я нахожусь в каком-то недоумении — как с этим быть.

Нет, я бы предпочёл не тыкать в это противоречие даже семиметровой палкой — чтобы не раздражать никого.

Но и даже оно говорит нам о том, что мы имеем дело с прекрасной книгой.

Иными словами, мы имеем дело с прекрасной книгой, которая хороша не тем, что развенчивает мифы (хотя в некоторых случаях это именно так), и не тем только, что сравнительно доступно рассказывает о природе общественного мнения. Она хороша тем, что для вдумчивого читателя становится поводом, отправной точкой для сопоставления его и «науки», то есть внешнего знания.

Где-то в конце есть прекрасная ремарка о том, стоит или не стоит доверять самому понятию «научная публикация», что такое реферируемые журналы, как вообще устроен механизм обнародования исследований, и какие требования пытается научное сообщество применить к новостям из лабораторий и кабинетов учёных.

И всё же это не снимает ответственности с самого обывателя.

Все могут быть неправы, выбирай советчиков и думай сам.

14.04.2016

Зиланткон (о конвенте в Казани)

Жил-был в норе под землей хоббит. Не в какой-то там мерзкой грязной сырой норе, где со всех сторон торчат хвосты червей и противно пахнет плесенью, но и не в сухой песчаной голой норе, где не на что сесть и нечего съесть. Нет, нора была хоббичья, а значит — благоустроенная.

Джон Толкин, «Хоббит или туда и обратно»

Первый Конвент в Казани прошёл в 1991 году.

А город Казань — хитрый.

География его непряма, и недаром Казань прославил знаменитый ректор местного университета Лобачевский. Город настолько задурил голову студенту Ульянову, что этого студента вышибли из университета через три месяца после поступления.

Русь тут мешалась с Востоком, и это чувствовал студент Толстой, тоже, впрочем, не кончивший курса восточных языков. Да и других факультетов не кончивший.

Казань холмиста и более всех других российских городов зеркальна Москве.

Есть там свой пешеходный Арбат, строили и построили при мне метро.

Отражением храма Христа Спасителя возведена там, в казанском Кремле, мечеть Кул-Шариф.

Напоминаний о том, что небо над Казанью проткнуто множеством минаретов — множество. Аллах поминался часто. Даже в объявлениях оргкомитета фестиваля: «Внимательно относитесь к собственным вещам, не оставляйте их без присмотра, не бросайте и не теряйте их. Аллах всемогущ, но верблюда стоит привязывать. За брошенные без присмотра вещи ни Аллах, ни Оргкомитет ответственности не несут».

В один из приездов, в свободное от изучения Конвентов время, я попал на одну непубличную сходку по городскому развитию. Один очень известный архитектор говорил там про религиозное зодчество, в частности, следующее: «Мы — народы Книг, а не архитектуры. Вся архитектура у нас сосредоточилась до письменности. А нынче наша модель мира не здание, а Книга».

Конвент здешний, как ни крути, был отзвуком одной великой книги.

Ролевики, заполняющие Казань в ноябре, никогда не имевшие храмов, имели свою Книгу — известную до затасканности. Толкин стал Писанием этого народа, моделью их мира — в какие бы игры они не играли, какие бы книги ещё они не использовали.

Но если вдруг сгустилось бы из бумаги с примесью типографской краски Средиземье, то народ, готовый населить его, уже наличествовал, хоть и пребывал в рассеянии. Аэропорт, годный к приёму драконов в Казани, назывался бы JRRT — согласно инициалам основателя Джона Рональда Руэла Толкина.

Конвент получил своё название в честь дракона Зиланта, и по упрощённой версии какого-то моего собеседника, дракон до сих пор сидит в озере Кабан и ждёт своего часа.

Когда я съездил туда в первый раз, то написал в своей газете статью под заголовком «Хоббиты живут в Гайдар-сарае».

В доме культуры имени Гайдара они и жили — на спальниках в спортивных залах и просто в комнатах. Без поножовщины ночевали там и эльфы, и орки. Собственно, не только они там жили, но и много другого сказочного народа. И не только в ДК Гайдара, что таким несколько непривычным образом звучал по-татарски, но и в разных других местах. Шныряли вокруг гуигнгнмы. Через вестибюль медленно проплывали барышни в как бы средневековых платьях.

Не ссорились, уживались как-то все.

Это были народы Книги, и написал её Толкин.

Всё это действительно слегка походило на сумасшедший дом (в необидном для участников смысле) с лёгкой организационной неразберихой, происходящей ещё и потому, что число участников заметно зашкаливало за тысячу против двухсот в прочих Конвентах.

Рядом был авиационный завод с натуральным пикирующим бомбардировщиком перед входом — он потом загадочным образом перелетел в один из городских парков.

От этого завода и заводской гостиницы, где я жил сперва, к хоббитам нужно было ездить на трамвае. Нравы были мирные — иногда трамвайные пути перебегала курица. Вокруг стояли добротные крепкие дома казанских жителей.

Потом место проведения менялось несколько раз — и, кажется, теперь остановились на Доме культуры имени Ленина, впрочем, не знаю.

Слова «хоббит» и «толкинист» жили на поверхности местной речи, но была ещё масса фракций, слоёв и групп — ролевики, реконструкторы, любители того и сего, исполнители собственных песен на средневековых и не очень инструментах. Сложился свой мир, мир самодостаточный и замкнутый.

Конвент был явлением пограничным — между миром фантастической литературы, миром ролевых игр и прочими не поименованными измерениями.

Как-то, среди расписания семинаров я обнаружил следующее — «Некоторые вопросы фонетики эльфийских языков и связанные с ними проблемы», а также доклад на тему «Некоторые замечания об имени Эарендиль».

Впрочем, потом я забрёл на семинар других ролевиков, которые уже были пятнисты и камуфляжны, серьёзно обсуждали, чем зарядить гранату для пейнтбола — недоваренной овсянкой или сухой гречкой.

Хотя к пейнтболу относился я хмуро, как от всякой игры со стрельбой по людям — если очень хочется, то я знаю пару мест, где эта игра вполне реалистична, и если не вернутся оттуда в цинковой упаковке — значит, выиграл. Но, несмотря на всё это, серьёзность пятнистых мальчиков мне внушала уважение, они были самодостаточны, деловиты и собраны.

Как-то я обнаружил там людей из ролевой игры «В августе 44-го». У них даже был свой форум в Сети, где говорилось, что он «посвящён одноимённой игре Подмосковье, 21–23 июля 2006 года».

Жаль, что там не было ни одного сообщения.

Кочующие племена ролевиков осаждали Казань каждый год не менее упорно, чем войско Ивана Грозного.

Тот, правда, взял Казань второго октября, а эти заполняли север города тем же числом, но месяцем позже.

Но, в путешествии по запутанным переходам Дома культуры имени Гайдара и соседнего ДК имени Ленина, могло показаться, что мечей и кольчуг здесь не меньше, чем четыре с половиной века назад. Там шли семинары по теории и практике ролевых игр вообще, читались доклады о фэнтези, Мастера Игры (загадочное, надо сказать, звание) принимали экзамен у претендентов на роли в этой игре, спрашивали знание эпизодов какой-то многотомной эпопеи. Бродили потусторонние географы с томами исследований о несуществующих — вернее, существующих где-то в книгах горах и реках. Шли при этом концерты и спектакли.

На «Зиланте» была секция фантастиковедения, участники ролевых игр носили не только балахоны хоббитов, но и ботфорты с треуголками. Передо мной была довольно закрытая субкультура со своей иерархией и сроками выслуги, не чета обычным фэнам-читателям. Субкультура подчёркивалась нарядами. Замыкающим событием Зиланткона стал бал, где плясали, шурша самошивными платьями под музыку кельтскую и как бы кельтскую. Когда танцуют красивые девушки, это делает осмысленным любое событие.

Но, помимо наблюдения за блеском мечей, сверканием бисера на камзолах и плясками под электронную музыку средних веков, визитёр мог получить особый опыт. Внимательный наблюдатель, разглядывая всё это кажущееся беспорядочным мельтешение, делал немало выводов о том, как литература превращается обратно в жизнь.

Ролевики дополнили Книгу (тут всё, как в фэнтези пишется с большой буквы) — Мечом.

Половина премий, что там вручалась, была связана с драконом, а другая половина — с мечами.

Казань тяготела к оружию, военная память жила и в тех базарах боевой амуниции на Конвенте, что я видел когда-то.

Вот груда шлемов, похожих на хромированные ночные горшки, вот те самые сабли и мечи, о которых шла речь, вот покупатель придирчиво выбирает кольчугу.

А вот уже гости и хозяева за углом бодро стучат железом о железо с радостным кастрюльным звуком.

Среди ролевых игр, что ставились по книгам фэнтези, все были военизированы, и я не помнил ни одной, что была бы сосредоточена на строительстве города.

Сообщества игроков закрыты, замкнутость их очевидна, в их тесный круг не каждый попадал.

Общество платит ролевикам издёвкой, но они хранят монашескую правду своих книг, а в капроновом рюкзаке вместе с книгами они хранят меч. На у каждого своя правда. Часто они в своей вере чище ряженых казаков с жестяными шашками.

Есть история, которая могла случиться только в Казани.

Один режиссёр рассказывал, что несколько лет назад в Казани и её окрестностях снимали фильм «Время Великих Булгар». Киностудия заказала какому-то казанскому заводу чуть ли не сотню бутафорских мечей. Но завод как-то неверно истолковал этот заказ, или же, наоборот, отнёсся к нему излишне серьёзно. Рабочие изготовили все мечи настоящими — из рессорной стали.

Каскадёры заявили, что даже они не рискнут биться этим оружием. Партия мечей замерла без движения.

Потом явились милицейские люди, осмотрели заводское творчество, и постановили, что это — оружие.

Милицейские люди велели, поэтому выбить на каждом мече номер, как положено это делать на всякой боевой стали.

Что и было сделано.

После этого к мечам все охладели.

Так и лежали они в недрах милицейского склада несколько лет.

Дальнейшая их история мне неизвестна.

Хочется верить, что они не пропали даром.

Может, именно с одним из них, завёрнутым в дерюгу, шагает через трамвайные пути престарелая толкинистка.

18.04.2016

Звёздный мост (о конвенте в Харькове)

Харьковский пляж, мои неутомимые загорелые до черноты друзья-хулиганы и спортсмены одновременно, летающий без конца мяч, стройные девушки, которые играли очень плохо обычно, но их присутствие воодушевляло молодых самцов, заставляя их проделывать невероятные трюки и пируэты. Правда, тогда все участники сцены были куда моложе, их было очень много, был ещё задний фон у сцены, тоже заполненный знакомыми и полузнакомыми людьми, и главное — не было чувства щемящей грусти.

Эдуард Лимонов. «Это я, Эдичка».

«Звёздный мост» был изобретением харьковчан.

Место ему было назначено в сентябрьском отделе календаря.

Меня в первый раз позвали в Харьков в то время, когда Конвент только родился.

Всё было мило, по-домашнему, и было понятно, что стиль времяпровождения ещё не выбран.

Тогда, весёлым сентябрём 1999 года в Москве стояла жара, в сентябре на дачах завязались яблони, а кое-где и зацвела клубника. В южном Харькове жизнь казалась прохладнее.

Я был тогда человек возвышенный и ко многим вещам относился с излишней серьёзностью. В том числе, и к фантастике. Я ходил и всё изучал.

Хоть Харьков был город большой, но на самом деле на его карте бьётся только жилка Сумской.

Сумская казалась мне Тверской, Невским проспектом, Крещатиком этого города. Шаг вправо, шаг влево и вступишь в совсем другие, тихие кварталы или скатишься к реке, где висит во дворе освежёванная туша барана и суетятся вокруг неё какие-то суровые восточные люди. Пройдёшь дальше — вступишь в те кварталы, где резал себе вены подросток Савенко.

Резал, а потом возвращался на Сумскую исполнять обязанности книгоноши.

Один раз со мной был ещё влюбчивый приятель. Он влюблялся во всё — в окрестных девушек, девушек местных и привозных, влюблялся в такс, кошек и голубей.

Влюблялся в мутностоящих людей, пола которых он не мог разобрать. Такое у него было призвание.

А я, собственно, неизвестно зачем туда ездил — разве по ночам с друзьями двигал армию Манштейна по Крыму и сосредотачивал войска Южного фронта на Керченском полуострове.

В иностранном городе было хорошо и без фантастов.

Шелестели по базарам гривны, рычали механические чудовища на заводе имени Малышева.

Жизнь кипела, и лето не кончалось.

Как-то я жил там близ улицы Отокара Яроша, там где скрипит кабинками канатная дорога.

Ночью мне приснился этот Ярош, превратившийся в Одоакра. В день освобождения города Харькова Одоакр со своим батальоном имени Людвига Свободы вступил в Рим и низложил императора Ромула Августула.

Настоящего Отакара Яроша убили в сорок третьем, на Воронежском фронте — он был одним из первых убитых в чехословацком тогда ещё не корпусе, а батальоне.

Киевляне показывали мне свою игру по мотивам «Вия». Очень мне понравилась концовка: я всегда думал, что Хоме Бруту нужно дать шанс выжить.

Все были молоды, и не думали о смерти — а о войне уж и подавно.

Шутки с языком казались безобидными.

Тогда я работал в одной газете. И как-то моего коллегу Ваню Синдерюшкина тоже пригласили на фестиваль фантастики в уже отделившуюся Украину.

Товарищ мой чрезвычайно возбудился и обрадовался — мало того, что он поехал туда как почётный гость, так ещё и командировочные расходы должны были ему оплачивать из расчёта командировки за границу, то есть — по двадцать пять долларов в день.

Это всё его радовало ровно до того момента, пока он не вернулся.

Ваня пошёл в бухгалтерию, где с него потребовали командировочное удостоверение. «Позвольте, — возмутился он. — Так ведь заграничные командировки безо всяких удостоверений оплачиваются». «Это верно, — отвечали ему. — А предъявите загранпаспорт со штампом пересечения границы».

Синдерюшкин прикусил язык — он действительно пытался поставить печать себе в паспорт, да пограничников никаких не было. Зашёл в купе ночью какой-то таможенник, да был он такой пьяный, что осталось непонятно, какой страны он был.

Синдерюшкина, как Тургенева из байки, прошиб холодный пот, понял он, что за эту командировку вовек не расплатится.

Мы собрались у постели больного (Синдерюшкин в ужасе взял бюллетень). Выяснилось, что бухгалтерия по правилам может принять ксерокопию командировочного удостоверения. Она была готова принять хоть что-то, потому что статьи и интервью были напечатаны, все всё прекрасно знали, однако ж, фестиваль, на который ездил Синдерюшкин проводился в первый раз и не имел даже печати.

Тогда кто-то из нас притащил программу, что конструировала штемпели и печати.

— Фантастика, фантастика, — бормотал я. — Дас ист фантастиш!

Последнее я сказал, чтобы подчеркнуть то, что тоже был за границей и знаком с чужеземными наречиями.

Не найдя ничего лучше, сперва мы сконструировали печать, как представляли её себе.

Синдерюшкин позеленел от злобы.

Мы спросили его, знает ли он как будет слово «звёздный» по-украински. Он начал гнуться и ломаться как пряник, напирать на свою имперскую психологию и кривляться.

— Там должна быть буква «i», — сказал он наконец.

Букву «i» мы вставили, но это дела не поправило.

Потом я вспомнил перевранную цитату из книги о Винни-Пухе, которая, в украинском переводе якобы содержала фразу «Сирый пидструковатый ослик Иа-Иа стоял сам саменьки, яки палец и…»

Винни-Пуха взяли в оборот.

Надо сказать, что творческая работа шла не без помощи алкоголя.

Наконец, мы поставили печати на замурзанное удостоверение, и в этот момент к нам пришёл наш коллега-юрист.

Он внимательно посмотрел на наше творение и сказал:

— Да вы охренели.

— Чё, — обиделись мы. — Смотри, как клёво.

— По вам статья плачет. Мало того, что вы подделываете документы, так ещё государственный герб Украины на них впендюрили. Это государственное преступление, между прочим.

— Теперь нас сошлют… Где на Украине Сибирь? — вздохнул Синдерюшкин.

В результате… Но, тем не менее… Не важно, как и чем всё кончилось.

Перед законом мы остались чисты — это я пишу на всякий случай, потому что знаю, чем могут кончиться откровения в Сети.

При этом Харьков всегда был литературный город.

Самым фантастическим зданием в Харькове был не Дом Госпромышленности, который я в юности заочно любил по снимкам в архитектурных справочниках, а Университет.

Один писатель сообщал мне таинственным шёпотом (впрочем, как и всем), что история этого здания таинственна так же, как таинственно ушли под землю множество этажей — неизвестно с чем внутри, поскольку проходы в них замурованы. Сам писатель, одетый в чёрное, как в патер, был при этом похож на смотрителя подземных казематов, сбежавшего со службы.

Я верил в его истории безоговорочно, потому что найти что-то даже в верхней части здания решительно невозможно.

Университет был официальный и неофициальный центр харьковского Конвента. Толпа слоняющихся между этажами студентов увеличивала массовость мероприятий в десятки раз.

Университет — это мне нравилось.

Но там была ещё и школа — какой-то мне до конца непонятный коллективизм.

Там был двухголовый писатель с иностранной фамилией, какой-то специальный культ боевых искусств дрыгоножества и рукомашества под названием Фэн-До, поющие и концертирующие писатели.

Там вообще действовали люди боевые — кто-то из них тогда гордо сообщил: «Писателей-фантастов по численности всего два взвода, но они хорошо держат фронт». Знали бы они, что будет дальше.

В том далёком году я сидел на дубовых сталинских скамьях Университета.

Награждение проходило в Большой физической аудитории. В качестве награды вручали кадуцеи, взятые с городского герба и какой-то философский камень.

Роман про борьбу городских осветителей с вампирами получил второе место.

Я оглядывался, крутил головой направо и налево и думал, что это напоминает «День Архимеда».

На этих мероприятиях лежал странный отсвет физических праздников.

Когда-то в Харькове делалась советская физика.

Она там начиналась.

Может, оттого в городе не выветрилась атмосфера научных капустников, этого необязательного веселья, что теперь казалось немного дураковатым — «Раздавался грохот: это физики выкидывали свои шутки» — но было для меня ностальгически-трогательным.

Это было моё прошлое, с которым я давно и навсегда расстался.

Потом главный спонсор поругался с мэром города — спонсор стал министром внутренних дел, что произошло с мэром, я не помню.

Писатели начали воевать друг с другом. Читатели их были с обеих сторон от линии фронта, и убивали их без разбора литературных пристрастий.

25.04.2016

Басткон (о конвенте под Москвой)

И пытались постичь — мы, не знавшие войн,

За воинственный клич принимавшие вой, —

Тайну слова «приказ», назначенье границ,

Смысл атаки и лязг боевых колесниц.

Владимир Высоцкий.

Это был первый Конвент года — на Татьянин день. Впрочем, не был, а остаётся.

Видал я его с самого начала, с 2001 года. Правда, отцы-основатели собирались до этого в одной картинной галерее, отсчёт ведут с 1999 года. Был этот Конвент детищем одноимённой литературно-художественной группы, и имел правила несколько более строгие, чем прочие Конвенты. В справочниках писали, что «со времен основания поддерживается проимперский дух и православная направленность».

Приезжали туда, впрочем, и участники, а больше — участницы Школы перевода.

Переводчицы были малопьющи и неприступны, что прекрасно оттеняло нравы фантастов.

Заведовал всем этим делом, разумеется, с сотоварищами настоящий историк, полный доктор наук и разных званий кавалер. Помимо сугубо научных книг он написал массу популярных биографических, и ни слова против них я не скажу.

Вообще тут был некий образовательный ценз, что у фантастов дело редкое.

Но и политики было много.

О, какие доклады там читались — «Охранительные основы русской цивилизации». «Альтернативная история в художественной литературе», «Монархия или теократия?», «Роль фантастики в формировании ценностных приоритетов современной русской элиты» и «Конфликт СССР — США с точки зрения теории игр». История же России шепчет нам, что литература нашей страны издавна зажата между двумя фортификационными сооружениями — Трубецким бастионом Петропавловской крепости и Севастопольскими бастионами, и неизвестно где ещё безопаснее, и чем гордиться перед потомками.

Жизнь не сахар, а литературный хлеб труден и горек — если это, конечно, настоящая литература.

Премии были под стать — «Меч Бастиона», «Карамзинский крест», «Чаша Бастиона» и премия «Иван Калита». Среди прочих премия имени Одоевского за интеллектуальную фантастику.

Про голову Бриана, Восточный и Западный вопросы на «Бастконе» говорили с кафедры и в кулуарах — одна идея сращивания монастырей и банковских структур для создания военно-монашеских орденов чего стоила.

Оказалось, кстати, что фантастов, в силу их корпоративности часто воспринимают как политическую силу. Иногда идея, овладевшая массами, действительно становится какой-то силой. Был такой вполне фантастический писатель Рон Хаббард, из деятельности которого выросла целая «Церковь саентологии». Её то пытались судить за мошеннические дела, то снимали все обвинения, теперь где-то запретили, а где-то нет — в общем, жизнь её шла интересно. Или вот один отечественный фантаст как-то написал российскому Президенту, тому Президенту, что любил всякие технологии, и даже был им услышан. Все тут же всполошились, начали спрашивать друг друга, что ещё написал этот письмописатель. А там всё «империя тьмы», «сломанный меч империи» да те, кто мешают русскому прорыву. Так или иначе, случились у писателя успех и общественное внимание.

Но вот политизировать мир массовой культуры, причём направить его куда-то управляемым образом — совсем иное дело. Причём неважно, в сторону Добра или Зла. И у тех, и у других могут случиться проблемы от борцов с тоталитарными сектами, но это дело житейское.

Тут сам вопрос — может ли литература, помимо того, что быть литературой, вертеть динамо-машину политики — не получает ответа.

И, надо сказать, что эта тема давняя. Литераторы очень давно считали себя чем-то вроде политиков, а политики особенно не хотят поступиться местом.

В девятнадцатом веке русская литература стала настоящей политической силой, с которой пришлось считаться власти. В веке двадцатом власть продолжала рассматривать писателей и литературу как политический и идеологический фактор: писателей кормили или сажали, или же и то и другое. А вот за последние четверть века роль литератора как идеолога как-то подешевела.

Но поэт всё же хочет быть «больше, чем поэт». Это как-то и обсуждали люди из бастионной сотни, окопавшись среди снегов. Выходило, что всяк норовит сказать, что престиж литературы никуда не девался и торговать почётными званиями и корочками дипломов на манер того, как за умеренные деньги у нас изготавливали непонятные ордена и выдавали звания академиков чрезвычайно экзотических академий.

А можно придумать что-то почестнее, да вот только что — прекрасные люди не знали.

Фантасты менее других склонны были запереться в башне из слоновой кости. Но писатель, который просто хочет быть больше чем писатель, рискует превратиться в персонажа анекдота, который рассчитывал быть богаче, чем другие короли, потому что «ещё бы немножечко шил»…

Я бы, правда, оговорился, что это происходит не из-за особого политического посыла их книг. Некому крикнуть: «Значит, нужные книги ты в детстве читал!» — потому что общих книг уже нет. Суверенитет исчез как ценность, смерть за веру кажется смешной или отвратительной, вещи стали одноразовыми — никто в это не поверил бы двести лет назад.

Никакого политического аспекта в многосерийных фантастических романах нет — впрочем, иногда они работают как термометр стиля. Чуть побольше «имперского орнамента», эполет на мундирах звездолётчиков, посконных друидов из Муромских лесов — один спрос у читателя, заполонили страницы аполитичные интернациональные драконы — другой.

Этот термометр — ужасно интересная вещь — потому что рынок редко ошибается. Никакому правительству или властным структурам не под силу заставить народную массу покупать то или другое на этом рынке. Это может быть косвенным следствием политики, а вот прямым — нет.

Всё это темы безбрежные, интересные для изучения — только, увы, вызывающие массу ненаучных эмоции, способствующих свальному подсчёту книг — штучных текстов, затейливо придуманных, и многотомного заработка весёлых циников.

Происходившее тут давало много поводов к размышлениям о жизни, и, в частности, о старении сообществ вкупе с алкоголизмом.

Православный уклон тут не скажу, что сильно удерживал в узде фантастов, но всё же способствовал сравнительной умеренности. При этом я обнаружил, кстати, что жива ещё гоголевская традиция в соседней стране — один гость оттуда, рассказывая о ночных приключениях общего знакомого, был цветист как украинский пасечник, и завершил рассказ словами: «…И ввергли его в узилище, надев кандалы».

Но обсуждать пьющих писателей и непьющих переводчиц мне как-то неловко, да и большого интереса в этом нет. Как челюскинцы, фантасты сидели среди льдов, разговаривая о мало формализованных материях: и о космических операх, и об альтернативной истории. О том, стоит ли России летать в космос и вообще куда-нибудь, а равно как об описаниях этого процесса. Говорили о парных братьях-фантастах, чьи личности и тексты были своего рода «священной коровой» внутри фендома. А потом не то, что тексты как-то внезапно испортились, а то, что изменился взгляд на них — стал не общим. Ненавистники и поклонники братьев, конечно, остались навсегда — но вот разные люди с желанием разобраться подступали теперь к братьям с разных сторон. Медленно сжимая кольцо, так сказать.

Говорили о грозных царях, и царях не очень грозных, о последних Рюриковичах, о первых Романовых, о Смуте, о русской государственности, о Патриаршестве и вообще обо всём.

Разговор обо всём полезен, а вот разговор о самой корпорации «Фантастика» — печален.

Моё впечатление от того, что в фантастической литературе происходит, совершенно не изменилось — то есть восторг критиков со стороны по поводу корпорации начались в тот момент, когда весёлый бум утих, и наступило время коммерческих проектов. «Битву с Космическими пауками-3» сменили «Сталкер и Космические пауки», «Космические пауки в метро», а по сути, ничего не изменилось. Исчезли, вымыты временем из корпорации те вещи, что я числил по ведомству литературы.

Они проросли стороной, за забором.

Но дело не в этом: мне стало казаться, что наиболее симпатичными текстами, теми, что я читаю в современной литературе без отвращения, стали сказки.

Коммерческому валу по конструкции хорошо соответствуют настоящие мифы: герой родился (понял своё предназначение), пошёл за сокровищем, вступил в бой, победил и получил приз (красавицу). В этом сюжете совершенно не важно, бьётся герой с драконом, магом (фэнтези), вражеским космолётом (космические оперы), параноиком Сталиным или параноиком Тухачевским (альтернативно-исторический роман). На один и тот же каркас veni, vidi, vici просто надевается разная оболочка: то покрывало с гномами и эльфами, то звёзды и бластеры, то весёлый ситчик из эмблем НКВД вперемешку с рунами.

Всюду, как говорил, кажется, Сеченов, мы в итоге наблюдаем одно и тоже мышечное движение.

Но есть ещё тип литературной сказки, столь просто ассоциирующейся с Гофманом-Гауфом (да мало ли таких авторов), который мне лично больше по душе. Так писал Александр Шаров (да и Владимир), так сделано «Шальмугровое яблоко» Льва Успенского, это есть в романах Владимира Орлова — ну и не так, в общем-то, мало книг.

При этом жизнь домовых, уже перестаёт быть прерогативой чисто детской литературы. Сказка, построенная не на универсалиях масскульта (вампирах и оборотнях), привечает тех существ, которые раньше не казались героями. Возникает новая мифология — дело в том, что городской человек в России очень часто становился городским из простого желания выжить. Начался голод в крутое довоенное время — побежал народ из деревни. Надоело работать за трудодни-палочки — вербовкой, по армейской разнарядке на стройке, любыми силами, уехали в город. Укрупнил Хрущёв деревни, залили древние поселения искусственным морем гидростанции — опять пошёл народ в город.

Поэтому люди и притащили в города мифологические конструкции родных деревень и сёл.

И забулькало странное варево, удивительная каша, что с одной стороны, пахнет сеном, а с другой — бензином.

Литературе, и в частности, фантастике, предстоит ещё долго разбираться с этим явлением.

А пока бастионная сотня говорила о Викторианской России — той России, что была при третьем Александре и, казалось, процветала. В общем, та Россия, которую мы… Ну, понятно.

04.05.2016

Роскон (о главном конвенте)

Об одном знаменитом дипломате рассказывают, что у него был свой опыт обращения с молодыми коллегами, имевшими обыкновение входить к нему в кабинет со слишком уж важным видом. Когда кто-либо из них направлялся к выходу, великий человек говорил: «Помните правило номер шесть». На это неизменно следовал ответ: «Да, сэр. Непременно, сэр». В дверях молодой сотрудник останавливался и спрашивал: «Простите, сэр. В чем заключается правило номер шесть?»

Дальнейшая беседа протекала таким образом:

— Правило номер шесть гласит: не принимайте себя чересчур всерьез.

— Да, сэр. Благодарю вас, сэр. А каковы остальные правила?

— Остальных нет.

Сирилл Норкотт Паркинсон. «Законы Паркинсона».

Я был на первом «Росконе».

Уже тогда я думал, что естественный формат для воспоминаний о нём — это формат художественного текста.

Это должен был быть роман, причём детективный или мистический. Там на Конвент фантастов съезжались бы разные люди, и одного находили бы поутру без признаков жизни. Либо в собственном номере, либо в костюме имперского штурмовика в зале (во втором случае, его находили бы, по завету Гамлета, по запаху — у входа на галерею).

Замкнутое пространство, пансионат в лесах, издатель с криминальным прошлым, прекрасная переводчица, грохот скелетов в гостиничных шкафах, воспоминания о былых Конвентах, на которых мы «ух, как зажигали — молодёжи не понять, у них только виртуальность на уме», ну и стареющий писатель по кличке Мерин или Мерин Сью, обо всём этом рассказывающий.

В этом сюжете было бы много разговоров и сути литературы, о том, как эволюционировала фантастика, о криминальном мире и мире политики, откуда и куда сновали бы в своих воспоминаниях герои, но и, разумеется, мистика — ревел бы за окном неизвестный снегоход, отель «У погибшего фантаста» оказывался бы населён не то призраками, не то пришельцами — но этого должно было быть совсем немного вроде перца в супе. Ведь этот роман можно написать про любителей авторской песни (правда, нужно перенести место действия на слёт и заменить привидения на стукачей), или про состарившихся комсомольцев (инопланетяне будут жертвами рейдеров, пришедшими за своим из прошлого), в меру дряхлых учёных (они все должны быть в меру дряхлыми, чтобы автор не потерял любовную линию).

Ну, и обязательно — открытый финал, никого не жалко, никого — ни фантаста, ни меня, ни его.

Действительность скучнее.

Первый визит на «Роскон» приключился у меня именно на первый «Роскон», и было это в 2001 году, зимой. Само мероприятие гордо называлось первым Конвентом фантастов в третьем тысячелетии. Причём с равным правом — и московским, и российским и международным.

Читательское поле оставалось единым, границы были проведены меньше чем десятилетие назад, позвали и поляка. Поляк был немолод, мил и изображал лесного вепря, что очень нравилось девушкам.

Показывали кино — какие-то уникальные короткометражки — одну даже по Пелевину. Ни о каких больших экранизациях Пелевина ещё не было слышно.

Вообще, писатели тогда не с таким благоговением относились к экранизациям — девяностые годы — сложное время, но тогда фантастика вырвалась на свободу. Тиражи казались огромными, и писатели ещё не оголодали. Народные массы и сетевая литература ещё не начали наступать на пятки традиционной издательской системе. Про пиратство говорили не так много.

Один писатель на официальной части прочёл доклад «Союз нерушимый фантастов свободных». Там речь была о Союзе писателей-фантастов. Вернее, о профсоюзе.

Это, кстати, очень интересная тема: я разговоры о союзе слышал тогда часто, и это был род мечты, жар-птицы, которую — раз! — и ухватишь рукой. Потому что говорили на самом деле не о Союзе писателей, а о профсоюзе писателей. О том месте, где выдают путёвку в Коктебель и снаряжают делегацию в Италию. Где оплачивают и кормят, потому что чувствовалось, что скоро кормить не будут.

Но чувствовали это тогда не все.

Начиналось то, что потом называли «путинское просперити», да и кто из фантастов был хорошим предсказателем?

В общем, в будущем хотелось прошлого.

А тогда фантасты были организованы лучше всех. Оргкомитеты нескольких Конвентов общаются друг с другом, одни и те же люди считают привычными для себя Харьков и Петербург, Москву и Томск. Связи налажены, налажена сетевая поддержка. Гигабайты художественных текстов на русском языке и их сетевых обсуждений постоянно путешествуют по пространству России и её соседей. Количество сайтов в Интернете, прямо или косвенно связанных с фантастикой, было куда больше, чем сайтов, связанных с другими популярными жанрами.

Но я был скептик, а скептики бывают посрамлены, как говорил один галерист. «Скептики будут посрамлены», — говорил он про какую-то свою организаторскую деятельность, и уж не знаю, чем кончилось дело с его скептиками, может, они, наоборот, посрамили кого, но верно другое — все эти писательские союзы у фантастов возникали потом регулярно.

Мне, правда, казалось, что эта идея паразитировала на том великом мифе, где путёвки в Коктебель, и где ты — член Литфонда, а не простой смертный.

Никто не хотел организоваться в «Серапионовы братья», все хотели в Коктебель.

Но что я, эстетический сторож был этим моим братьям?

Итак, я бродил между семинарами прессы и творческими мастерскими, смотрел сделанное на коленке фантастическое кино. Потом на Конвенты стали возить удивительно дорогое кино про вампиров, ставшее знаменитым, и многие другие ленты. Годы литературы тем самым сменились годами кино.

Но это было потом, а пока я слушал, как ругают славянское фэнтези. Говорили о том, что все книги в нём — борческие, а говоря проще — боевики. И писатели, не обладающие знанием истории и знанием язычества, только воруют из былин имена персонажей. Очень мне понравилась фраза, брошенная при этом одним писателем «сусальное язычество». Я тогда записал её в книжечку, а потом добавил другое выражение, оборонённое ещё кем-то: «Древняя Русь в кольце фронтов».

В другом месте говорили о том, как расплодились фантастические журналы, и вот уже новый журнал будут издавать в Москве, другой журнал начал выходить в Петербурге, а третий я держал в этот момент в руках. Потом «Роскон» разделился — в загородном пансионате собирались люди внутреннего круга, и те, кто прошёл имущественный ценз, а в Москве, в специально отведённом месте, происходило то, что было более доступно, хоть и по билетам.

Там рекламировали книги и фильмы, писатели ставили автографы — всё по международному стандартному сценарию.

Тогда это было в одном месте, и без чётких перегородок. Сновали любители, подъезжали на пару часов и занятые люди — издатели, появлялись телевизионщики на своих хитрых машинках…

После беседы с этими телевизионщиками меня подловил один из главных людей в оргкомитете и строго спросил:

— Ну и что ты сказал в камеру?

— Всё хорошо, — ответил я, продолжая щурится от софитного огня, — всё ништяк. Сказал им, что не зарастёт народная тропа.

Глаза сурового человека потеплели, он смягчился и пошёл дальше — устраивать чьё-то бытие.

Впрочем, ничто мне не мешало видеть опасности этого движения. Потому как сообщество фантастов ведёт себя как лазерный луч в воздухе. Лазерный луч сам себе световод, в нём происходит отражение от внутренних стенок, которое зовётся «самофокусировкой».

И теперь не то, что бы остальная литература не принимает фантастику, но часто фантастическое сообщество само проводит нечёткую, но очень оберегаемую границу с окружающим литературным воздухом. Часто валовой продукт фантастики перестают судить по литературным меркам.

Но это отдельная угрюмая тема для всех сообществ, что имеют идеологическую, национальную или какую другую отграничительную идею.

Однажды, приехав на «Роскон», я увидел внизу, в пространстве баров и танцполов, праздник.

Фантасты не смогли заполонить весь пансионат собой, и туда приехали гости из области.

Это был день рождения каких-то заезжих бандитов, похожих на троллей.

Тролли сидели угрюмо, сжимая свои кубки, и смотрели на пришедших из окрестных деревень несовершеннолетних эльфов.

Славянское фэнтези смыкалось с каким-то неведомым.

Было темно, и только вспышки дискотечного огня озаряли царство Квасира.

Это была жизненная правда, разбуженная фантастами.

И я понял, что пора рвать оттуда когти.

06.05.2016

Грелка (об одном фантастическом конкурсе)

После ужина мы полтора часа играли в карты по маленькой. В результате Джордж выиграл четыре пенса, — Джорджу всегда везёт, — а мы с Гаррисом проиграли ровно по два пенса каждый. После этого мы решили прекратить игру. Гаррис сказал, что игра порождает нездоровые чувства, если ею слишком увлекаться. Джордж предложил нам реванш, но мы с Гаррисом решили не сражаться больше с судьбой. После этого мы приготовили грог и сидели беседуя.

Джером К. Джером. «Трое в лодке, не считая собаки».

«Грелка» — хорошее слово — в русском языке есть такие хорошие слова, которые и произносить-то приятно.

Это слово в данном случае означает конкурс фантастических рассказов «48 часов», который давно получил название «Грелка» от расхожего выражения «Порвать, как Тузик грелку».

Но кроме этого довольно старого, обросшего своими традициями конкурса я знаю ещё десяток, а на самом деле подобных форм народного приобщения к литературе гораздо больше.

И тут я бы сделал программное заявление — сетевой конкурс есть важный способ бытования литературы вообще, может, вид существования её в будущем.

Но обо всём по-порядку.

Как такие конкурсы устроены? Это соревнование коротких текстов (как правило, до 50.000 знаков — нижнее ограничение делается из необходимости отсечения быстро производящихся не-рассказов для манипуляции голосами).

Для начала объявляется тема, обычно загаданная более или менее известным человеком — к примеру, я там писал на тему, придуманную Шекли. Тема задаётся для того, чтобы, в свою очередь, отсечь «заготовки» — тексты, написанные заранее. Что, впрочем, работает слабо, но, как будет понятно дальше, для общей атмосферы не критично. После объявления темы потенциальные авторы имеют от трёх дней до пары месяцев на написание текста. Он посылается модератору или загружает сам на сайте. «Грелка» имеет практически идеальный движок, то есть программу для сортировки, хранения текстов и последующего голосования — дай Бог здоровья неизвестному мне человеку Сергею Фролову.

Сами участники читают анонимно вывешенные произведения друг друга, а потом голосуют — я ещё помню те времена, когда обходились одним туром голосования, сейчас же это стало невозможно из-за того, что количество желающих перевалило за сотню, а иногда достигает и двухсот. После отбора голосованием в группах (как правило участники успевают загрузить не один рассказ, а два, а некоторые — и более) во втором туре сходятся, скажем, десять-двадцать человек.

Из прошедших таким же голосованием выбирается группа «призёров» — от трёх до шести — и один, «порвавший Грелку, как Тузика», или просто «порвавший Грелку». Ну и аналогично игра проистекает на других конкурсах рассказа такого типа — я их знаю около десяти, но это только те, что я знаю.

Всё это повторяется через полгода или на следующий год.

На старом сайте «Грелки» было написано, что «конкурс „48 часов“ является свободным времяпрепровождением любителей фантастики всех рангов и на большее не претендует».

Это были очень умные слова.

Конечно, многие грелочники претендовали на большее, спорили до хрипоты в Сети, писали оскорбительные комментарии — но это тоже прекрасно. Потому что прививка унижением прекрасна для пишущего человека — будь он графоманом или талантом, не важно.

С другой стороны — обсуждения тут важнее текстов.

Это как игра в преферанс на дачной веранде — она отличается по задачам от игры в казино.

И те разговоры, что ведутся за необязательной весёлой игрой, — основное удовольствие, а не висты по десять копеек. В давние времена я встречал на таких конкурсах людей, по недоразумению прочитавших учебник «Как написать гениальный роман» и бормотавших странные слова «потерян темп повествования», «где арка?» и что-то ещё. Довольно долго занимаясь теорией литературы, я должен сказать, что все эти советы и рекомендации — неловкое импортозамещение. Они служат только психотерапевтическому выговариванию советующего.

Но и тут дурного мало. Есть буквоеды, которые укажут человеку на грамматические ошибки и то, что он перепутал пистолет с револьвером. Это, правда, полезно, только если он собрался нести готовый рассказ в журнал.

Существуют читатели, которые наведут автора на мысль о том, что есть, есть ещё люди на Земле, для которых его текст скучен или непонятен — а такое открытие полезно всем. Автор, как бы он не состоялся в своей неанонимной жизни, может получить щелчок по носу.

Впрочем, я видал в жизни настоящих литературных рецензентов, которые могли описать прочитанное не с точки зрения корректора (с весьма спорными знаниями), не со стороны редактора (слыхал я и о редакторах, что ставили необходимые кавычки и получалось — бритва «Оккама»), и даже не с точки зрения просвещённого читателя, который руководствуется привычным кругом чтения (новый Андрей Платонов ни за что не прошёл бы во второй тур — его бы высмеяли за канцелярит и неверное строение фраз).

Я видел людей, видевших, где веет литература, а где просто отрыжка корпоративного чтения.

Но это совсем иная история.

Пока же знай, молодой и старый автор, что другого читателя у мироздания для тебя нет.

Однако я довольно давно написал для сборника «Пушкинского дома» большую статью про «Грелку» со всеми подробностями, но «Пушкинский дом», кажется, не выкладывает это в Сеть. Так вот вам.

Я попробовал читать рассказы нового сезона, и честно говоря, не стал бы рекомендовать этого чтения невовлечённым людям. Жена другого моего товарища, женщина здравого ума, сказала: «Грелочные рассказы есть смысл читать только читателю, мне кажется редактор и филолог не переживут такого испытания», на что я отвечал, что стараюсь их читать именно как филолог — и практически никогда как читатель и редактор.

Так вышло, что фантасты — самый корпоративный народ, который может позволить себе эту форму существования. То есть я помню попытки сетевых конкурсов детективного рассказа (роману это вовсе противопоказано), но там было всё же жюри, и традиции такого времяпровождения вне сообщества фантастов я не наблюдаю.

Тему этого сезона задавал мой давний товарищ, недавно умерший (оставивший для грелочников в запечатанном конверте слова «Машина несовершенного времени»), и, конечно, отдавая дань его памяти, было любопытно посмотреть, как работает традиция.

Мне интересно, как формируют новый стиль народной литературы. Как происходит самоорганизация творческих сообществ (у музыкантов это по-другому, совсем иначе у художников — потому что в таких сообществах нужно учиться нотам, работе с кистью, а в самодеятельной литературе ничему учиться не нужно, все пишут то, что они читали).

Это означает, что люди сообщества репродуцируют те книги, которые читали в детстве. Те, кто вырос на Уэллсе и Брэдбери — создают ухудшенный вариант Уэллса и Брэдбери, те, кто читал Лукьяненко — Лукьяненко. Кто читал лишь о битвах космических пауков — воспроизводят это.

Мне, правда, тут же указали на то, что половина грелочников — участники всевозможных мастер-классов современных фантастов и на детское чтение накладываются вполне конкретные указания.

Да и авральные условия влияют на конечный продукт.

Но как раз авральные условия, как я считаю, и раскрывают суть — все пишут, как дышат. Не задумываясь, и тем самым обнажая общий стиль.

Нет, бывают, конечно, случаи, когда человек идёт против течения — но тогда это и называется «литературой».

Мне стали говорить, что я мечтаю о текстах ровесников, но это не совсем так.

Да, я наблюдал там рассказы старой «постсоветской школы» — рассказы-анекдоты.

Это нормальные рассказы. Довольно простые, но понятные тексты с очень простыми сюжетами. В них нет литературы, то есть это скетч, рассказанный нелитературными средствами. Их очень легко писать с помощью парадоксов, то есть вне литературных средств — скажем, я легко могу себе представить скетч в «Камеди-клаб» про непутёвого путешественника во времени, который разыгрывают два артиста. Какие-нибудь легко читаемые отсылки на «нетрадиционные ориентации в чём-либо», ну и одинаковые слова омонимы типа «мальчик в клубе склеил модель», которые вызывают гогот читателя. Но это механизм совсем не того рода, которым пользуется, скажем, Андрей Платонов. (И не в том дело, что Платонов лучше безвестного грелочника или наоборот, тут просто работает другой механизм).

Всё это во мне не вызывает раздражения — какой-нибудь учёный, если видит, что в левой пробирке жизнь позеленела, а в правой — покраснела, не начинает топать ногами и кричать: «Боже! Какое падение нравов! Раньше розовела и голубела».

Я, впрочем, знаю, что было бы моим идеалом на «Грелке» — «Страж-птица» Шекли и «Тихий вкрадчивый голос» Сильверберга, хоть это вещи очень давние («Вечно живые», — я бы сказал). Они содержат те черты, что отличают тот идеальный рассказ, который работает просто и понятно, как внутренность автомата Калашникова.

Если «Страж-птица» — текст известный, то про конструкцию рассказа «Тихий вкрадчивый голос» Роберта Сильверберга я расскажу. Герой покупает на распродаже странную шкатулку и начинает слышать тихий вкрадчивый голос, дающий ему советы — во что вложить деньги (акции тут же растут), обойти стороной ресторан (там потом произошло массовое отравление), не лететь этим рейсом (самолёт упал в океан). В конце концов к нему является человек, отбирает загадочный предмет, и погружает обратно в прошлое.

И герой вылетает тем самым рейсом.

Это был бы идеальный рассказ на очередную «Грелку», который имеет смысл туда отправить, когда её окончательно захватит новое поколение, не читавшее десятый том библиотеки современной фантастики советского издания — чтобы посмотреть, как они на него отреагируют. Впрочем, нужно ещё будет обмануть поисковые машины будущего — я когда-то проделал такой эксперимент с Александром Грином, но, сдаётся, проверка по Сети скоро будет встроена в движки.

Итак, у Шекли и Сильверберга была как раз игра со стилем и конструкцией, они вели себя как рыбаки, что подводили рыбу-читателя к крючку, дожидались момента, и, наконец, подсекали. Это чрезвычайно интересно — смотреть, ощущать, как автор тебя купил с твоими потрохами — будто О.Генри в своих лучших новеллах. Те рассказы были построены по литературному принципу новеллы — короткий ход сюжета, потом щелчок, и парадоксальное завершение (и читатель додумывает финальную картину сам — согласно завету Хемингуэйя про айсберг).

Это то, на чём была построена так называемая школа американской новеллы.

Кстати, про тихий вкрадчивый голос я написал рассказ — как бы в оммаж тому рассказу Сильверберга. Там только был ежедневник, женщина, случайный успех, девяностые годы и буржуазная любовь… Да неважно, что там было — я ведь пытался понять, как устроен его механизм, и оказалось, что для этого проще написать свой текст. И вот это ощущение погони за вольным ветром литературы, который веет, где хочет, и не хочет поддаваться счислению, было наградой, что превыше всего.

Разумеется, в финал я не прошёл.

Это нормально.

Поделом.

16.05.2016

Волна (о волнении фантастов и возвращении литературы в допушкинское состояние)

— Вчера был у меня Игрек. С выговором.

— ?

— Да как же… Говорит, что я отстала, ничего не понимаю, что растут новые силы, всюду новые темы, жизнь кипит, молодость, расцвет, все такое вообще, а я никому не нужна. Я спрашиваю: «Какие же это такие новые силы?» Он так и налетел на меня: «Да что вы! вот, например, Пузанов из Воронежа… читали?» А зачем, скажите, я на старости лет, да после всего, что я в жизни прочла, зачем я стану читать ещё Пузанова из Воронежа?

Зинаида Гиппиус — Георгию Адамовичу о новых литературных силах[68] .

У литературы есть какое-то странное свойство: когда она живёт своей жизнью, когда идёт процесс сочинительства, всё каталогизируется плохо — живые явления перетекают одно в другое, писатели чуть что опровергают суждения критиков о самих себе образца прошлого года. А вот как что умрёт, так наступает простор для описания и классификации. Очень многие литературные кружки и течения начинались с громкого манифеста, драки в кафе, собрания на площади — потом направление развивались, а затем тихо сходило на нет.

То ли смерть назначить на дату последнего собрания, то ли на тот день, когда умер основатель — непонятно.

Немногие литературные движения имеют точную привязку к календарю.

Я как-то сходил на одно собрание писателей-фантастов, где раздавали разные премии, а заодно говорили об исследованиях жанра. В приглашениях было написано, что речь пойдёт о проблемах «молодой русской фантастики», но, оказалось, мне продали гораздо лучший мех за те же деньги.

«Проблемы молодых» — это вечная тема на всяких мероприятиях, совещаниях и конференциях.

Это ведь такие хитрые слова, настоящий симулякр — и само понятие «молодые», и «проблемы молодых».

Во-первых, оказалось, что некоторая толика этих самых молодых в этот момент пила пиво неподалёку — на Патриарших прудах. Это, мне кажется, было очень стильно.

Во-вторых, на упомянутой сходке с разговоров о «молодых» с Божьей помощью свернули именно на проблемы каталогизации и систематизации.

А это самые интересные проблемы в истории любой Корпорации.

Дело в том, что как-то вышел такой сборник «Предчувствие „Шестой волны“». Впрочем, в выходных данных, кажется, было написано «Предчувствие. Антология „Шестой волны“». Всё это мне напоминало фразу одного музыкального критика о том, что не было советского журнала, в котором не напечатали фотографии, изображавшей беременную женщину, глядящую в окно, с подписью «Ожидание».

В общем, не совсем было понятно, подкатывает ли шестая волна к берегу, или только собирается зародиться там, где-то вдалеке.

В предисловии к сборнику было написано: «Сейчас об этом почти забыли, а когда-то фантастику считали в волнах. Первая волна: от начала начал и до Ефремова (и включительно, и исключительно). Почему так? Нипочему. Считать легче.

Вторая волна: „шестидесятники“. По срокам волна примерно и уложилась в это славное победами и поражениями десятилетие. Третья волна: семидесятые и добрая половина восьмидесятых — да чуть ли и не все восьмидесятые.

Четвёртая волна: пришлась на „великую сушь“ — конец восьмидесятых и первую половину девяностых. Пятая волна: со второй половину девяностых и по настоящее время. Шестая волна… Время её пришло. Характерные черты можно только предполагать, идеалы — прогнозировать и предчувствовать..?»[69]

Но оказалось, с этими волнами полная неразбериха.

Я-то думал, что после хаотических девяностых проблему счёта утрясли, но нет.

Давным-давно я читал одного умного человека из культурной столицы, который писал о том, что первая волна возникла между двадцатыми и тридцатыми годами XX века. Её отличало классовое чутье и повышенная научность, «Месс-Менд» Мариэтты Шагинян и романы Беляева.

Вторая волна — сороковые и пятидесятые годы, когда авторам разрешали отрываться от действительности, но не более чем на одну пятилетку: «Писать рекомендовалось о новых изобретениях, полезных в народном хозяйстве — например, радиоуправляемых тракторах. Пышным цветом расцвели в это время романы о происках различных врагов социализма, стремящихся непременно всякие подобные изобретения поставить на службу мировому капиталу — и, конечно, борьбе с этими происками.

Лучше всего этот период характеризует творчество Владимира Немцова. Другими „звездами“ тех времен были Владимир Сапарин, Владимир Охотников, Георгий Гуревич, Александр Казанцев. Впрочем, тогда же вышли книги Лазаря Лагина, о которых сказать плохое слово язык не поворачивается. Начинавший в 1945 году Ефремов писал в несколько другом ключе — это была, скорее, романтико-приключенческая фантастика. Впрочем, формально его рассказы — и даже повесть „Звездные корабли“ — вполне соответствовали канонам тогдашней „генеральной линии“ фантастики».

Третья волна (и от неё этот по-настоящему учёный человек отсчитывал собственно современную русскоязычную фантастику): «Вышедший в 1957 году роман Ивана Ефремова „Туманность Андромеды“ пошел наперекор всем принципам фантастики „ближнего прицела“ и вдохновил целую новую плеяду авторов, среди которых были братья Стругацкие… Несколько позже в „третью“ волну влились Кир Булычёв, Ольга Ларионова, Дмитрий Биленкин, Зиновий Юрьев, Андрей Балабуха».

Четвертая волна закрывала список: «Устоявшееся название целого поколения отечественных авторов-фантастов, начинавших писать в 1960–1980 годах, но в советское время крайне мало издававшихся. Обычно термин ассоциируется с кругом участников „Малеевских“ и „Дубултинских“ всесоюзных семинаров, а также Московского, Ленинградского и Симферопольского семинаров.

…Трудно проследить какие-то единые характеристики творчества авторов четвёртой волны… Их объединяет разве что общая беда — долгое отлучение от публикаций».

Михаил Успенский в одном интервью, кстати, говорил: «Сейчас от нашего сообщества, от так называемой четвертой волны фантастики, осталась небольшая кучка».

Его потом спросили: «А как же пятая, шестая и прочие волны»?

И Успенский отвечал: «А там уже непонятно, всё перемешалось. Люди, которые сейчас идут в фантастику, на качество текста практически не смотрят».

Так вот, на той сходке фантастов всё перемешалось ещё более. Похожий на переодетого гусара усатый критик сказал мне, что первый период надо считать с Одоевского и прочих мистических экспериментов. Другой крупный критик, ныне уже покойный, сообщил мне, что отсчёт нужно вести не то с Гоголя, не то с Гильгамеша.

В разговорах с прочими фантастами выяснилось, что четвёртая волна — это ещё и Евгений Лукин и Эдуард Геворкян.

Выяснилось также, что пятая волна — это некоторые мои собутыльники и даже я, а шестая… (Тут опять всё смешалось, и я не запомнил про шестую). Впрочем, оказалось, что некоторые насчитали чуть ли не восемь волн фантастов.

Голова у меня начала идти кругом.

Я стал напоминать себе того самого Кролика из книги Александра Милна, что говорил: «…Предположим, что я стал бы носить своих детей с собой в кармане, сколько бы мне понадобилось для этого карманов?

— Шестнадцать, — сказал Пятачок.

— Семнадцать, кажется… Да, да, — сказал Кролик, — и еще один для носового платка, — итого восемнадцать. Я бы просто запутался!»

Но, наконец, встал крупный критик и поставил всё на свои места. Он сказал, что все эти волны фантастов были привязаны к конкретным политическим периодам в обществе, а нынче никаких волн нет.

И был, как всегда, прав.

С этих посиделок прошло много лет, и я давно думаю, что писатели вообще и фантасты в частности, давно перестали жить кучно. Всё вразброд. Кто по дрова, а кто сидит в лесу у костра.

А как начнут считать, так начинают гнать волну, будто в рекламе:

— А у нас Интернет-проект!

— А у нас Веб-проект!

— А у нас тогда Веб 2.0!

— А у нас тогда Веб 3.0!

Будто чем номер больше, тем лучше он загипнотизирует обывателя-покупателя.

Цифр-то много, а нас ими так легко не купишь.

Вон, шестая волна тогда взяла и пошла пиво пить. А, может, она была седьмая или восьмая.

Я ещё несколько лет потом слышал на это жалобы: «Не оправдала та волна наших надежд. А мы-то думали».

Такие эмоции мне казались удивительными — ведь никто никому ничего не был должен. И особенно — никто не должен был никого читать — ни молодых, ни старых. Правда, может, происходящее просто подтверждало мои мизантропические убеждения в том, что за Золотым веком следует век Серебряный, за Серебряным — Бронзовый, за ним — Железный, а не успеешь обернуться, так тебя спрашивают: «Пакет брать будете?».

Глянь, а кругом — один полиэтилен.

А в тот момент, когда за книгу стали платить меньше, чем месячный оклад уборщика, литература вернулась в благословенный мир допушкинских времён.

Поймаешь соседа за полу, усадишь перед собой. Прочтёшь главу — и рад.

Пусть он волнуется, а не я.

23.05.2016

Про ТО (про ТО и про ЭТО и немного о фантастических утопиях)

— Все из-за этой гадости, — сказала она и, сорвав алый кушак Молодёжного антиполового союза, забросила в кусты.

Дж. Оруэлл. 1984.

Восхитительный эвфемизм «Про это» появился очень давно, задолго до телевизионной передачи. Он витал в воздухе, вернее, был частью советского воздуха. В этом была какая-то странная оборотная сторона отечественных сексуальных экспериментов двадцатых и революционных теорий. Но дело не в том, а в том, что в русской литературе вообще довольно мало физиологии любви.

Любви много, а вот физиологии — мало. Не сказать даже, что ЭТОГО много в остальной части мира.

Нет, про ЭТО и ТО много писали даже утописты, в своих внешне целомудренных книгах. По сути-то утопии оказались антиутопиями, и какое идеальное островное государство не ковырни, так обнаружишь кровожадный тоталитарный режим. То есть в утопиях прежнего и нынешнего времени есть две стороны — одна, «про ТО», про то, как устроена половая жизнь в рамках общества, как она регламентирована в идеальном или вообще, другом обществе.

Тут нужно сделать отступление о том, что утопия — антихристианская идея, как, впрочем, и большинство утопий, претворявшихся в жизнь. В Утопии Мора христианства не знают. В Городе Солнца вместо религии царит астрологическая взвесь, в Новой Атлантиде, впрочем, героев, чтобы те имели возможность сойти на берег, заставляют поклясться муками Спасителя, что сами герои — не пираты, а также что они не проливали крови сорок дней. Но это не христианство в обычном понимании.

Храм в Солнечном городе странно похож на Храмы в компьютерных квестах — «На величины, и под каждой из них указаны в трёх стихах её название и силы, которыми влияет она на земные явления. Имеются там и полюсы, и большие и малые круги, нанесённые в храме перпендикулярно горизонту, однако не полностью, так как внизу нет стены; но их можно дополнить по тем кругам, которые нанесены на глобусах алтаря. Пол храма блистает ценными камнями. Семь золотых лампад, именующихся по семи планетам, висят, горя неугасимым огнём»[70].

В «Новой Атлантиде» Бекона, то дома веры — научные институты, повсюду пыхтят пивоварни и инкубаторы, «Отец Соломонова дома суть верховный правитель», потому что основателем государства был король Соламона, превратившийся в Соломона, куда приплыл ковчег с путешественниками.

Телема, желание, греческое слово, уже не сконструированное, как утопия, дало название монастырю Рабле, с чего-то похожего на монастырь, зарождались все социальные эксперименты. «И так как в монастырях всё бывает размеренно, рассчитано и распределено по часам, у нас особым указом будут запрещены все часы и циферблаты, и все дела будут отправляться согласно удобству и надобности, потому что самая великая потеря времени, которую я знаю, — говорил Гаргантюа, — это отсчитывание часов».

Устав Телемской обители — типовой монастырский устав, переписанный с приставкой «не» или «анти». В регламенте утопии по Рабле значилась только одна статья «Делай, что хочешь». Но беда всякой утопии в том, что она проговаривается: «Благодаря этой свободе установилось похвальное стремление делать всем сразу то, чего хотелось кому-нибудь одному», или: «В первое время после основания монастыря дамы одевались по личному своему вкусу и желанию. Впоследствии они по собственному почину ввели следующую реформу: они носили алые или красные чулки…». Далее Рабле занудно перечисляет все детали одежды, плащи, камзолы, описывает специальных людей, которые следят, кто и как будет одет — даже нарушение «бесформенности» порицается.

Кампанелла рассказывает об одежде в Городе Солнца так: «Хотя днём и в черте города все они носят белую одежду, но ночью и за городом надевают красную — или шерстяную, или шёлковую; чёрный же цвет для них так же отвратителен, как всякая грязь; поэтому они терпеть не могут японцев за их пристрастие к тёмному цвету»[71]. Никто из конструкторов утопий не избавился от рабов — начиная с Платона, утопическое идеальное государство всегда поддерживалось рабским или (позднее) наёмным трудом. Утопическое государство не может себя обеспечить. Только современные фантасты, населив молочные берега кисельных рек киборгами, как-то управились с этой задачей.

Но, главное, утопия всегда пытается регулировать половую жизнь. Как-то я присутствовал на собрании, где докладчик цитировал философа Лакана, который сказал между прочим: «Что не является фаллическим символом, то, очевидно, является символом вагинальным». Жить в таком мире сложно, но я давно пробую, и, более того, расскажу о том, что утопическая традиция регулирования половой жизни никуда не делась.

Однажды Владимир Жириновский со своим соавтором Владимиром Юровицким выпустили книжку, которая называется «Азбука секса»[72].

Прошло почти двадцать лет, но тема, как понятно, не может быть закрыта, да и идеи не стареют. Внимательное чтение этой книги приводило к открытию, что, по сути — не развёрнутый анекдот-высказывание, которыми был знаменит Жириновский, а настоящая социальная утопия. Жириновский предлагал ввести традицию серебряных колечек. Эти колечки девушкам должны были дарить юноши при лишении их (девушек) девственности. Если, обещали авторы, девушка стала жертвой изнасилования, то серебряное колечко ей дарит сам Вольфович. И становится, тем самым, её секс-рыцарем.

В этой книжке вообще было много интересного. К сожалению, авторы, кажется, сэкономили на вычитке, и поэтому там проскакивают фразы: «В молодости особо сильные ласки могут вызвать преждевременную эрекцию у юноши или молодого человека, что может быть неприятно ему, а чаще женщине, так как её подготовленное к половому акту естество не может получить необходимую разрядку через половой акт». Тут авторы путали эрекцию с эякуляцией. В эрекции-то ничего страшного для дела не было и нет. Даже наоборот.

Все утописты чрезвычайно много места уделяли сексу или азбуке. Но сексу, разумеется, больше.

У Кампанеллы разрешение на зачатие исходит от главного начальника деторождения — опытного врача, подчинённого правителю Любви. Практическая евгеника заключается в том, что «Женщины статные и красивые соединяются только со статными и крепкими мужами; полные же — с худыми, а худые — с полными, дабы они хорошо и с пользою уравновешивали друг друга. Вечером приходят мальчики и стелют им ложа, а затем их ведут спать согласно приказанию начальника и начальницы. К совокуплению приступают, только переварив пищу и помолившись богу небесному. В спальнях стоят прекрасные статуи знаменитых мужей, которые женщины созерцают, и потом, глядя в окна на небо, молят бога о даровании им достойного потомства. Они спят в отдельных комнатах до самого часа совокупления. Тогда встаёт начальница и отворяет снаружи обе двери»…

Все утопиестроители чрезвычайно любят перечисления и описи. Их отличает удивительный бюрократический восторг от кадастрового числа: «Для России нормальный годовой спермовыброс должен составлять примерно 40 тысяч тонн. В связи с тяжёлым положением больших масс населения реальный спемовыброс вряд ли превышает 1–2 тысячи тонн»[73], — пишут авторы «Азбуки секса».

Про серебряные колечки уже было сказано, но Жириновский с Юровицким затем добавили к ним ещё и серьги:

«Проколотое левое ухо говорит, что молодой человек принадлежит к меньшинству, к сексуальным левшам, т. е. к гомосексуалам. А если молодой человек склонен к бисексуализму, то почему бы не повесить ему две серёжки на оба уха»…

А вот, ещё красота: «В условиях, когда интимная метка — разрыв девственной плевы — приобретает публичный характер, сам процесс лишения девственности становится также в некотором смысле публичным актом»[74].

Сексуальные метки, которые придумали Жириновский с Юровицким, чрезвычайно похожи на цветовую дифференциацию штанов в классических утопиях. Кампанелла создал утопию с привкусом точной науки, где есть своя азбука секса. Азбука секса по Кампанелле — азбука астрологическая, напоминающая чем-то учебник по коневодству — как и все пособия по практической евгенике. Поэтому содомия там наказуема — за неё «делают выговор и заставляют в виде наказания два дня носить привешенные на шею башмаки в знак того, что они извратили естественный порядок, перевернув его вверх ногами. При повторном преступлении наказание увеличивается вплоть до смертной казни». Рассуждение Кампанеллы «О деторождении и воспитании родителей» чрезвычайно напоминает учебник по астрологии — то хороший аспект Юпитера, то благоприятный Дом, то генитура, то аферты, твёрдые знаки в Зодиаке, эксцентрики, эпициклы и многое другое. И это именно воспитание родителей, а не детское воспитание.

Размножение в Городе Секса-Солнца подчинено не сколько азбуке буквы, сколько азбуке арифметической, числу: «Час этот (зачатия — В.Б.) определяется астрологом и врачом, которые стараются уловить время, когда Венера и Меркурий находятся на восток от Солнца в благоприятном Доме, в хорошем аспекте Юпитера, а равно и Сатурна и Марса или же вне их аспектов» — ну и тому подобное дальше, целыми страницами.

А у Дени Верраса в «Истории северамбов» герой волей случая оказывается выбран генералом после кораблекрушения. Вокруг него — четыре сотни человек, из них семьдесят четыре женщины. Как замечает герой: «все вполне здоровые». Сначала, до знакомства с прекрасной страной жизнь четырёх сотен невольных отшельников проходит довольно угрюмо. Они режут друг друга из-за женщин: «Мы пришли к убеждению, что, пока среди нас будут женщины, они будут причиной подобных беспорядков, если мы заранее не положим этому предел и не разрешим нашим мужчинам пользоваться ими в определённом порядке. Но несчастье в том, что было семьдесят четыре женщины, а мужчин более трехсот, и невозможно было каждому дать женщину. Мы долго совещались, прежде чем был найден разумный выход, и, наконец приняли решение, что каждый из старших офицеров будет иметь свою женщину, выбранную им самим: в соответствии с его положением. Остальных мы разделили на различные классы соответственно с положением людей и уладили вопрос таким образом, что младшие офицеры могли жить с женщиной две ночи в неделю, люди простого звания — одну ночь, некоторые — лишь раз в десять дней, в зависимости от их возраста и положения»[75].

Тогда, почти двадцать лет назад, сексуальные новации Жириновского, казались забавными отражениями вечно живых утопистов. Сейчас сам Жириновский кажется вечным — и, вдруг, через несколько веков от него останется только этот труд, не поймёшь. Свободная, но регламентированная любовь в «Азбуке секса» иллюстрируется вставными главами, где молодые и не очень придуманные люди, бренча серебряными кольцами и серьгами, рассказывают о счастливых изменениях в своей личной и общественной жизни, что произошли с появлением серебра на пальцах и в ушах сограждан. Рассказывали они об этом с интонациями продавцов гербалайфа. Эти разговоры утопистов всегда схожи, особенно там, где речь идёт о рациональном использовании сексуальной энергии.

А жизнь на поверку, оказывается жёстче — как в известном анекдоте.

Как ни экспериментируй с сексуальными правилами, биология и любовь движутся своими путями, и пока никто не смог их предугадать.

30.05.2016

Про ЭТО (о сексе с чужими, правда, только вычитанном в книгах)

— Говори ж ты! Неш это дело тоже как по рассуждению делается? Один соблаз действует. Ты с нею совсем просто, без всяких этих намерений заповедь свою преступил, а она уж и на шею тебе вешается. Вот и любовь!

Николай Лесков. «Леди Макбет Мценского уезда».

Есть известный зачин всех историй о сексуальной культуре переходного времени. «В СССР секса нет», какие-то стёртые лица в телепередачах, ночные фильмы на так называемых дециметровых каналах, видеосалоны — но это именно стереотип.

Это даже не пролегомены к разговору о социальной культуре, это неполный набор стереотипов.

Сколки частных воспоминаний. В общем, то, что человек помнит о том времени сейчас, сложным образом присваивается всему обществу.

Литература при этом — особенно в области сексуального — очень странный инструмент.

Тут есть важное обстоятельство — при всём пафосе фантастики, которая предполагает конструирование моделей будущего, семья и семейные практики в этом будущем так и остались неописанными.

И со стороны социально-психологической, и даже (что легче) в части разных технических подробностей.

Ближе всего к этому приблизился роман «Нет» Линор Горалик и Сергея Кузнецова, да и тот несправедливо забыт.

Спрос победил предложение, хотя все козыри были на руках у фантастов.

Во-первых, литература тем и отличается от любого кинематографа, что задаёт именно канву, отдавая многое на простор воображению. Именно поэтому с появлением доступной видеопорнографии не умерла культура порнографических рассказов.

Во-вторых, довольно мало текстов — даже в фантастике — посвящено любви, в том числе и физиологической в причудливых сочетаниях и с иными — то есть с «человеческими иными».

Да и в обычной литературе, написанной на русском языке, я не наблюдаю романа, который бы сосредоточился на психологии мусульманской семьи с несколькими жёнами.

Этот психологический роман мог быть очень сильным, не говоря о том, что актуальным — меж тем его нет и не предвидится.

Но даже у фантастов, которые постоянно придумывают иную физико-химическую реальность, другая сексуальная реальность не вызывает никаких особенных открытий.

Максимум, что описывается — превращения космического существа в привлекательную человеческую особь, как правило, женского пола, с последующим возвращением в образ насекомого с многочисленными ножками.

Правда, я сам наблюдал феномен произведения чрезвычайно популярного в начале девяностых — по слухам, было продано более миллиона экземпляров.

Это был рассказ удивительной судьбы «Похождения космической проститутки», изданный в 1990 году под псевдонимом Вилли Густав Кон. Через некоторое время оказалось, что под этим именем печатался Вадим Белоусов — тогда особенно хорошо продавались авторы с иностранными фамилиями.

То есть перед нами история космической проститутки, которая мечтала оставить своё занятие и прикупить тихий астероид с искусственным климатом, и для этого подрядилась на секретную миссию. Миссия заключалась в том, что нужно полететь на Землю и привезти оттуда сперму гомосапиенсов.

Но с личностью автора окончательной ясности не было. Остальные книги Белоусова были написаны примерно в том же стиле, да и вообще сама судьба его была загадочна. Известно, к примеру, что он родился в 1941 году. Многие ленинградцы, ставшие впоследствии петербуржцами, говорили, что он реально существующий член Союза Писателей, начавший свою карьеру с научно-познавательной литературы для детей — что-то о стандартизации, кажется.

Впрочем, в 1996 году он, среди прочих книг, выпустил роман «Людоеды в Париже».

Так вот, в рассказе Кона-Белоусова была, суконным языком стандартизированных романов, описана вся прелесть встречи с чужим: «командир <летающей тарелки> А-18 — проститутка второго класса Э-О по прозвищу Эола, спрыгнула на транспортёр, кокетливо дрыгнув при этом своими шестью тараканьими ножками <…>. Поднимаясь на лифте на семьдесят пятый этаж, Э-О расчесала членистым хоботком чешую на спине и брюшке, протёрла муравьиный глаз, мельком взглянула в зеркало, убедившись, что у неё всё в порядке…»

Там ещё была прекрасная фраза, которую вспоминали многие: «Петух почуял биополе, отделяющее прошлое и будущее от настоящего».

В результате «Похождения космической проститутки» были изданы большим тиражом, переведены на иностранные языки (на украинский уж точно) и распространялись не в сборниках, а тонкой брошюркой — будто листовка сексуальной революции.

Не сказать, что тема любви к чужому у нас не была освоена.

Про любовь в жанре фантастике много писал Иван Ефремов, да так, что в те же времена на него сочинили изящную пародию.

Был такой крохотный рассказ Станислава Рассадина, Лазаря Лазарева и Бенедикта Сарнова «Сероводородная Афродита».

В нём, как и в ефремовском «Сердце Змеи» в космосе встречались два звездолёта, и происходил первый контакт.

Пародия кончалась так: «Чужой звездолёт решил ответить землянам на приветствие: прекрасная и нагая, словно пенорождённая Афродита, девушка с неведомой планеты медленно кружилась в танце неземной красоты.

— Рук и ног столько же, сколько у нас! — ликующе воскликнул Тур Непс.

— Линия бедра говорит о высоком интеллекте! — радостно подтвердил Конь Блед.

— Но форма грудной клетки показывает, что они дышат сероводородом, вздохнула Пара Нойя.

Ее слова пронзили Пер Гюнта. Как! Только-только он обрел Её, Единственную Женщину, среди множества миров и галактик! Ту, о которой мечтал всю жизнь! И вот, оказывается, им не суждено даже дышать одним воздухом: сероводород смертелен для его легких. Ну что ж! Он готов умереть ради единого вздоха вместе с ней!

Пер Гюнт ощутил на своем плече теплую и тяжелую руку Дур Шлага. Командир понял его мысли.

— Не печалься, мой мальчик, — сказал он. — Со временем мы сумеем путем воздействия на механизм наследственности заменить кислородный обмен веществ на сероводородный. На это уйдет немногим больше 14 тысяч лет.

— Четырнадцать тысяч лет?! — горестно воскликнул Пер Гюнт. — Значит, я никогда…

— А вот это уже недостойно сына Земли! — мягко, но жёстко прервал его Дур Шлаг. — Когда-то пресловутая любовь мыслилась лишь как ничтожная близость всего только двух индивидуумов. Но теперь, когда нам бесконечно близко любое из существ, населяющих необъятные просторы Вселенной… Разве тебе не радостно сознавать, что всего через 14 тысяч лет твой далекий потомок будет дышать одним воздухом с жителями сероводородной планеты?»[76].

В пародии было всё — столь любимая Ефремовым в своих книгах нагота, и космические корабли, масштаб времени. Ну и сероводород, конечно.

Акта любви с насекомым тогда не описывали, но и сейчас это редкость.

Даже после истории лейтенанта Рипли, женщины трудной судьбы.

Да это, собственно, что — у довольно популярного британского фантаста Чайна Мьевиля есть хороший роман «Вокзал потерянных снов».

Возлюбленная главного героя по имени Лин — нечеловеческой расы. Она — жук, вернее, представительница особого народа хепри. Работает скульптором, потому что умеет из своей вязкой слюны создавать скульптуры. И ничего, живут как-то: «В сложно устроенных глазах Лин виднелись отблески света. Сяжки на голове подрагивали. Она взяла половинку помидора и вцепилась в нее челюстями. Затем опустила руки, а внутренние части ротового аппарата принялись пережевывать пищу, удерживаемую внешними челюстями.

Айзек смотрел, как огромный радужный жук-скарабей, который был головой его возлюбленной, поглощает свой завтрак.

Он проследил за глотком, увидел, как вздрагивает гортань в том месте, где бледное насекомое брюшко плавно переходит в человечью шею… хотя ей вряд ли понравилось бы такое описание. „У людей тела, руки, ноги от хепри, — сказала она однажды, — а голова — от бритого гиббона“.

Он улыбнулся и, подняв перед собой кусок жареной свинины, захватил его языком и вытер засаленные пальцы о стол. Она покачала сяжками в его сторону и знаками сказала: „Чудовище ты моё“».

Впрочем, британский писатель понаписал в своём романе такого, что кадр из мультфильма Миядзаки покажется простым, а герои — обыденными.

Но и читатель не особо печалится, когда читает о любви с жуком: «Айзек нежно притянул её к себе, повалил на кровать. Он поцеловал теплую красную кожу. Лин перевернулась в его объятиях. Она оперлась на согнутую в локте руку, и он увидел, как темно-рубиновый панцирь медленно открывается, а сяжки разворачиваются в стороны. Полностью расправленные половинки её головных покровов подрагивали. Из-под их сени она выпростала прелестные и бесполезные жучиные крылышки.

Она мягко притянула к ним его руку, предлагая погладить эти хрупкие, совершенно беззащитные крылья, что у хепри считается выражением высшего доверия и любви.

Воздух между ними накалился. В штанах у Айзека зашевелилось.

Он провел пальцами по ветвистым прожилкам её трепещущих крыльев, глядя, как падающий на них свет отражается перламутровыми бликами. Другой рукой он подобрал юбку, и его пальцы скользнули вверх по ее бедру. От этого прикосновения ноги ее раздвинулись, а затем сдвинулись вновь, поймав его руку в ловушку. Он начал нашептывать ей непристойные и нежные слова».

Все ко всему привыкают — и читатель в какой-то момент привыкает. Он привыкает ко всему, как собака, совершающая акт любви с ботинком. Всем хочется любви, даже если их нашёптывает механический голос. Любви, что находится внутри, а не вовне человека, вообще нет преград.

Люди нынче могут влюбляться в изображение на экране компьютера, неделями разговаривать с бездушной машиной и даже переводить ей деньги. Какой там тест Тьюринга, некоторые обедают, усадив перед собой за стол резиновую женщину.

Мир причудлив и разнообразен, а жить с жуком — может, и не так страшно.

Я со своей живу пятнадцать лет, — думает читатель, — и ничего.

А если бы на свадьбе убил — давно бы вышел.

06.06.2016

Зверь под ногами (о чужих)

Любовь пройдет, обманет страсть. Но лишена обмана Волшебная структура таракана.

Николай Олейников. «Служение науке».

Речь не о змеях и крокодилах.

Как и в природе массовым героем русской поэзии и прозы стало существо, которое Даль определял как «хрущатое насекомое, которое водится в избах», присовокупляя к этому поговорку «Ложь на тараканьих ножках ходит». Следы таракана можно найти на любых страницах (ложный каламбур) — в Индонезии существует даже порт Таракан с нефтепромыслами и развитым рыболовством.

В России его зовут пруссаком, а в Немеции — русским.

Когда тараканы пропали (такое случилось не так давно), горожане встревожились.

Избавление от врага должно происходить только после жертвы.

И чем сильнее и многочисленнее враг, тем жертва должна быть весомее. А если она не принесена раньше, значит, что она просто отсрочена.

Или, может, тараканы почуяли что-то страшное.

Но нет, говорят, это было не исчезновение, а временное отступление перед новыми препаратами.

Это цикл жизни кочевника — до изобретения новой отравы.

Всё вернулось. Таракан по-прежнему с нами. Вот он — побежал, шевеля своими тараканьими усищами, что хорошо рифмуются со словом «голенища».

Благодаря Гоголю, который связал тараканов с черносливом, то есть с едой, насекомое существо отправилось в путь — рука об руку с великой русской литературой. Персонаж Достоевского носился по чужой гостиной и бормотал стихи собственного сочинения:

Жил на свете таракан, Таракан от детства, И потом попал в стакан, Полный мухоедства… Место занял таракан, Мухи возроптали. «Полон очень наш стакан», — К Юпитеру закричали. Но пока у них шёл крик, Подошёл Никифор, Бла-го-роднейший старик…[77]

Под тараканий шорох времён менялись герои в русской литературе.

Тараканов было много, они спутник и писателя, и читателя, в половине текстов о безвольном застойном времени тараканы играют в салочки на кухне, с грохотом бегая по мятой бумаге.

По-настоящему в беллетристике они появились в описаниях гражданской войны. Просто в то время встречи этого насекомого с русской интеллигенцией участились несказанно. Раньше говорить о них было дурным тоном. А теперь булгаковский генерал бормочет:

«— В общем, сумерки, ваше высокопревосходительство, как в кухне.

Главнокомандующий ему отвечает:

— Я вас не понимаю, что вы говорите?»

Тот объясняет: «Да в детстве это было, в кухню раз вошел в сумерки — тараканы на плите. Я зажег спичку, чирк, а они и побежали. Спичка возьми и погасни. Слышу, они лапками — шур-шур, мур-мур. И у нас тоже — мгла и шуршание. Смотрю и думаю: куда бегут? Как тараканы, в ведро. С кухонного стола — бух!..»[78]

В конце Хлудов говорит: «Я не таракан, в ведре плавать не стану». А вокруг него уже кипит жизнь под вывесками: «Sensation a Constantinople! Courses des cafards! Races of cockroaches!»

Это жизнь под крик: «Тараканы бегут по открытой доске, с бумажными наездниками! Тараканы живут в опечатанном ящике под наблюдением профессора энтомологии Казанского императорского университета, еле спасшегося от рук большевиков!»… И там, как Судьба в нашей жизни, появляется какая-то Фигура и произносит: «Жульничество! Артурка пивом споил Янычара!». Артур же в отчаянии кричит: «Где вы видели когда-либо пьяного таракана?»[79]

Многие граждане видели — и действительно, прикармливали тараканов отравленным пивом.

Есть куда менее известный текст с тараканьими бегами, где усатое домашнее зверьё вышло на беговую дорожку. Это «Похождение Невзорова, или Ибикус»: «…Весть об этом к вечеру облетела всю Галату. К дверям Синопли нельзя было протолкаться. Вход в кофейную стоил десять пиастров. Посмотреть на тараканьи бега явились даже ленивые красотки из окошек. Компания английских моряков занимала место у беговой дорожки. Ртищев, держа щипцы в одной руке и банку с тараканами в другой, прочел вступительное краткое слово о необычайном уме этих полезных насекомых и о том, как на масленице ни одна русская изба не обходится без древнего русского развлечения тараканьих бегов.

Всё кафе аплодировало его речи. Ртищев шикарно взмахнул щипцами и выпустил первый заезд. Моряки покрыли его десятью фунтами. Ртищев не ошибся: тощий таракан, на которого вследствие его заморённого вида никто не ставил, пришёл первым к старту — трехцветному русскому флагу. Невзоров, державший тотализатор, выдал пустяки. Англичане разгорячились и второй заезд покрыли двадцатью фунтами, кроме того фунтов пять покрыли сутенеры и хозяева публичных домов»[80].

Бега в Константинополе определенно были, были в иных местах, но отчего-то именно тараканьи состязания становятся символами падения.

Таракан нечист, азарт есть грех, их соединение усиливает и грех, и нечистоту.

Герой знаменитого рассказа Кафки «Превращение» стал не каким-то странным насекомым, а именно тараканом. Это объясняет многое в подсознательной оценке рассказа Кафки.

И усугубляет ужас происходящего.

Но жалость к таракану, связанная с его насильственной смертью, отмечена давно. У Чехова таракан служит искупительной жертвой — «Таракан упал на спину и отчаянно замотал ногами. Невыразимов взял его за одну ножку и бросил под стекло. В стекле затрещало»[81]… Зрелище сгоревшего в лампе таракана приносит герою облегчение. А у Достоевского после чтения Лебядкиным стихов о таракане говорится следующее: «Тут у меня не докончено, но всё равно, словами! — трещал капитан. — Никифор берёт стакан и, несмотря на крик, выплёскивает в лохань всю комедию, и мух и таракана, что давно надо было сделать. Но, заметьте, сударыня, таракан не ропщет! Вот ответ на ваш вопрос: „Почему?“ — вскричал он торжествуя: — „Та-ра-кан не ропщет!“ Что же касается до Никифора, то он изображает природу, — продолжил он скороговоркой и самодовольно заходил по комнате»[82].

Итак, главное качество таракана по Лебядкину — его безответность. Он точь-в-точь как маленький человек в русской литературе XIX века. Сила зла, несчастная внутри, лишённая индивидуальности — почти человек, жалкий, когда остаётся один.

Он погибает быстро и бессловесно, он и живёт как тот человеческий материал, который входит в историю, по выражению Аверченко, в качестве пробелов между строчками.

Николай Агнивцев перед смертью написал «Тараканий марш» с припевом:

Эй, тараканы! Бей в барабаны! Только не очень, А — между прочим.

Ольга Кушлина замечает: «Бывший певец эротики и богемы, бедный, забившийся в щель «буржуазный» поэт, умерший в 1932 году в Москве, — Агнивцев и не подозревал, что создал напоследок свой автопортрет (журнал «Крокодил» не нашел ничего лучшего, чем напечатать «сатирический» стишок о тараканах в виде… некролога). Ну как тут не вспомнить: «Пройдёт любовь, обманет страсть, но лишена обмана волшебная структура таракана…»

«Маленький человек» животного мира, таракан, — когда-то мне довелось составить целую поэтическую антологию, ему посвященную. Отношение писателей к брату нашему самому меньшему — лакмусовая бумажка свобод и конституций, демократии и гуманности. Его обличал советский официоз как мещанина и недобитка прошлого (самые кровожадные стихи о таракане сочинил кремлевский насельник Демьян Бедный), и защищал Николай Олейников, показавший всем, что «и тараканы любить умеют». И мы его любим. До тех пор, пока он знает свой шесток: из маленьких людей получаются великие деспоты. Но сегодня…

Вот дождь идет. Мы с тараканом Сидим у мокрого окна И вдаль глядим, где из тумана В стает желанная страна…[83].

Настоящий гимн грустной судьбе таракана написал Николай Олейников в 1934 году. Это знаменитое стихотворение. Лидия Гинзбург во вступительной статье пишет: «„Таракан“ Олейникова вызывает неожиданную ассоциацию с рассказом Кафки „Превращение“. Это повествование о мучениях и смерти человека, превратившегося в огромное насекомое (некоторые интерпретаторы считают, что это именно таракан). Совпадают даже некоторые сюжетные детали. У Кафки труп умершего героя служанка выкидывает на свалку, у Олейникова —

Сторож грубою рукою Из окна его швырнёт…

…Классическая трагедия и трагедия последующих веков предполагала трагическую вину героя или трагическую ответственность за свободно выбираемую судьбу. XX век принёс новую трактовку трагического, с особой последовательностью разработанную Кафкой. Это трагедия посредственного человека, бездумного, безвольного („Процесс“, „Превращение“), которого тащит и перемалывает жестокая сила»[84].

Кстати, рассматривая комментарии к этому стихотворению, обнаруживаешь следующее: «Ср. также с

Таракан Как в стакан Попадёт — Пропадёт; На стекло, Тяжело, Не всползёт. Так и я…»[85]

И далее в комментариях, что есть в конце этой же книги: «Его глазки голубые — отмечает: «Может быть, не случайно глаза у таракана голубые, т. е. цвета, типичного для русских, главных объектов социального эксперимента»[86].

Тонко, что и говорить.

Но теперь таракан часто превращается в домашнее животное. Это парадокс — страшного и плодовитого врага стремятся одомашнить.

Кенгуру, когда-то издевавшаяся над зверьём среднерусской полосы, и кричавшая «Разве это великан? (Ха-ха-ха). Это просто таракан! (Ха-ха-ха). Таракан, таракан, таракашечка, жидконогая козявочка-букашечка»[87], была и есть символом Австралии. Как-то в газетах писали о «лучшем подарке для австралийских детей» — всего за пятнадцать долларов именно в Австралии продавали гигантского бескрылого таракана Makropanesthia rhinoceros длиной в семь сантиметров.

Это почти фрейдистское желание приблизить совершенного врага к дорогой сердцу комнате — детской. Это приближение врага к колыбели.

Это уже бег навстречу опасности, взгляд кролика в немигающие глаза удава.

В фантастике чужое-живое очевидным образом делится на две неравные группы — помощников-симпатяг и монстров-убийц. Симпатяги всегда малочисленны, уроды — плодовиты.

Положительные звери-персонажи, как правило, теплокровны и мохнаты. В первую очередь это собаки.

Теплокровность и мохнатость не обязательно существуют совместно. Три бестолковых и маловолосых поросёнка побеждают вполне волосатого волка. Невеликая щетина не помешала поросёнку Бейбу стать любимцем кинозрителей. Ещё одним исключением из правила теплокровности и мохнатости стали гладкокожие дельфины. Раньше они сопротивлялись планам империалистов поставить их на военную службу, теперь же вместе со старшими братьями-людьми борются за чистоту океана.

В фэнтези часто мало зверей, но избыток существ. Фэнтези вообще следует за теми философами, что распространяют понятие «душа» на всё живое. Конечно, биологически слово «зверь» — то же, что млекопитающее, однако в массовой культуре оно почти заменяет слово «животное».

Даже космический гость Альф, мудрец и циник, пожиратель кошек — не зверь, а существо.

В фантастических фильмах правильные звери — это именно мохнатые, похожие на болонок или медвежат существа. Как всякие положительные герои, мохнатые симпатяги в своих проявлениях не так интересны. Они просто ослабленная, требующая защиты и отвечающая людям преданностью копия самих людей. Братья, хоть и меньшие, недолюди. Кинг-Конг из великана-терминатора превращается в жертву цивилизации потому, что он — существо пушистое. Даже в американских фильмах, снятых по мотивам фантастического романа Пьера Буля «Планета обезьян», умные обезьяны, соперничающие с людьми, оказываются просто псевдонимом не то индейских, не то негритянских сообществ. Почти друзья, почти.

Вот враг — другое дело. И приоритет в создании животного врага принадлежит именно фантастике. Воевать со зверем в условиях реальности, в обыденной жизни невозможно. Против этого весь мир и Greenpeace в придачу. Городская жизнь потребителя давно вытеснила из реальности тот сюжет битвы не на жизнь, а на смерть, что вели Старик и Большая Рыба.

Фантастика — другое дело.

В фантастике виды неисчезающи, их гибели можно не бояться. Помимо двуногого мыслящего, врагом может стать самое невероятное существо.

Лучше — если это космический таракан. Говорили, что люди ненавидят насекомых и чуют в них чужих потому, что насекомые не могут петь. Однако в девяностых годах прошлого века у нас появились американские тараканы. Чёрные, в два раза крупнее своих отечественных собратьев, они были привезены как диковина, и, сбежав от хозяев, порадовали нервных соседей. Были ещё и мадагаскарские тараканы, что могли вырасти до размеров средней мышки. Они обладали членораздельной, правда, шипящей, речью и за это продавались на Птичьем рынке по полтиннику за штуку. Эти гости тоже расплодились со скоростью австралийских кроликов.

Но зверьё мычало и пело изнутри, а даже те насекомые, которые поют (сверчки, например, или кузнечики), поют снаружи — ногами и хитиновыми брюшками. К тому же, насекомое похоже на человека, вывернутого наизнанку через ось позвоночного столба. Всё, что у человека снаружи, у насекомого — внутри. Человека поддерживает запрятанный глубоко внутрь скелет, у насекомого он, хитиновый, стал предельно внешним, то есть — вынесен наружу.

В фантастике соблюдается два принципа: во-первых, враг похож на насекомое. Разницы между насекомыми и членистоногими, пауко- и ракообразными рядовой читатель и зритель не видят, да и не обязаны — они не зоологи. Насекомые же — класс членистоногих, высшего типа беспозвоночных животных. В массовой культуре же всё едино, там зверь-враг есть совокупность хитина и какой-нибудь отвратительной жидкости, сочащейся изо рта (ртов). Хитин можно заместить на кремниевый панцирь, по венам погнать кислоту — это сути дела не меняет. Главное, что он противоположен мохнатым и пушистым.

Он противопоставлен теплым и сухим (преимущественно) людям.

Во-вторых, как всякая чужая популяция — и насекомых в том числе, враг многочисленен. И плодится он качественно иным способом — страшнее, когда он вылупляется из яиц. Это подчёркивает его «чужесть» человечьему племени.

Он неиндивидуален — каждая особь взаимозаменяема.

Таракан бесконечен и неистребим.

Итак, идеальный враг похож на огромного таракана-убийцу.

Но подробнее об этом в следующий раз.

13.06.2016

Смертельный таракан (о страшном образе чужого)

Смерть тараканам, скидки инвалидам.

Из объявления в газете.

Таракан, постоянный наш спутник, вызывает два чувства — либо отвращение, либо страх.

Что-то в маленьком существе может вызывать такой страх, что делает таракана не просто бытовой неприятностью, а настоящим врагом.

У Кручёных, в поэме «Случай в нумерах» Таракан страшен:

…Матушку любезную

Покойницу

Тот таракан

Забодал, закусал, зажал,

Кровь, как варенье, из сердца высосал!

А она-то мне жалилась:

— Васенька, чую я,

Изопьёт он меня,

В душу усищами — бу-бу-бу![88]

В массовой культуре есть набор стереотипов. Враг там легко вычисляем: в советском приключенческом фильме, если молодой человек начинал ходить в ресторан чаще, чем раз в год, сразу становилось понятно, что его ждёт большая беда. Если кто-то из героев говорил вкрадчивым голосом, сразу было понятно, вот шпион, а если женщина одевала платье короче колена, то всякий, кто рядом, оказывался втянут в преступление. Набор признаков врага в неприхотливой культуре масс очень прост — подобно «арафаткам», саддамовским усам, длинным шпионским плащам вкупе со шляпами и тёмными очками, в американские комедиях.

Это классический механизм ксенофобии, когда чужая нация заменяется признаками.

Есть истории, сродни сказаниям о героях, в которых рассказывается, что тараканы не боятся радиации, и толпы мутировавших усачей в белых хитиновых панцирях расползаются от реакторов.

«Таракан, таракан, таракашечка…» — речитативом повторяют по России детские стихи люди разного возраста. Чуковский оказался провидцем — таракан стал героем.

Он плодится и множится.

Одним словом, насекомые и членистоногие.

Наибольший страх вызывают представители наиболее совершенного по сравнению с нами биологического вида.

Тараканы — биологически совершенные существа, оттого и возникает к ним у человека ненависть.

Ему кажется, что тараканы не мутируют и не эволюционируют. Простому человеку даже непонятно, сколько живёт таракан, у Брема по этому поводу ничего не написано. Какова его смерть — естественная, а не от удара тапочком? Всё это человеку масс неизвестно, и оттого он придаёт тараканьему племени ещё большую зловещесть.

Женщины испытывают особое отвращение от вида тараканов. Это оттого, что женщины исполняют функцию продолжения рода, и всякий конкурент, тем более совершенный, ей противен.

В фантастической литературе есть мотив изнасилования женщины космическим тараканом. Героиня космической саги о «Чужих» проходит именно через это. Наваливается на неё таракан, и рожает она потом другого таракана, и длится эта страшная история из фильма в фильм. Фильм вышел в мае 1979 года (снимать начали в 1978, сценарий несколько раз переписывали, функционал Чужого то и дело менялся, а во втором «Чужом» его биология дополнилась), Ганс Рудольф Гигер сделал свой «Некрономикон», его третью книгу в 1977, но содержались только непонятные прототипы, замеченные создателями будущего фильма; прототипы в той мере, в какой вертолёт Да Винчи прототип Ка-50.

Потом Кэмерон и Уинстон нарисовали Королеву Чужих в 1986 — и образы эти стойки, неистребимы, как сами космические тараканы, и никуда из нашей культуры не исчезнут.

Нет, конечно, Чужие не совсем тараканы — это чрезвычайно сложные существа, с непростым циклом развития. С яйцами, откуда появляется лицехват — хвостатый паук на восьми ножках, который ловит жертву и через рот запускает в неё паразита. Паразит-эмбрион через день-два вылезает через грудную клетку (отчего не лезть через мягкий живот — непонятно), и, наконец, через несколько часов формируется взрослая трёхметровая особь. Потом оказалось, что у чужих ульевая система, королева-матка, Чужие, выросшие в собаках, ну и тому подобное дальше.

Страшное, одним словом, дело.

Но при этом — вечное. С тех пор ничего более сильного в этом образе не было создано — Чужой идеально «чужой», он идеально страшен и идеально отвратителен. Он идеально масштабирован — два-три метра, это не комические ящерицы, которые сносят пол-Японии, но настоящего страха не вызывают.

Кстати, у фантаста Ильи Варшавского (1908–1974) есть юмореска «Назидание для писателей-фантастов всех времен и народов, от начинающих до маститых включительно», где говорится, что для изготовления чудовищ в фантастических произведениях есть два способа: гибридизация (гибрид самых отдаленных представителей фауны и флоры — девушка с телом змеи, летающие медузы, помесь паука с коршуном, и «Изменение масштабов. Один из самых простых и действенных способов, не требующий особых пояснений. Клоп величиною с лошадь или динозавр, умещающийся в спичечной коробке, открывают неисчерпаемые возможности для создания динамичного, захватывающего сюжета»[89].

Но оказалось, что гигантские обезьяны и ящерицы далеки от идеала. А вот масштаб Чужого — впору.

Он идеально страшен, и страх этот проработан до мелочей.

Чем меньше Чужие похожи на насекомое, тем они лучше. Поскольку фильмов, игр, книг появилось огромное количество, появились и компромиссные расы типа «Серых Чужих» из одного российского романа, законной или беззаконной франшизы, которых отличает то, что «из клыкастой пасти этого существа не выделяется такое огромное количество слизи, как у чёрных существ». В этом, написанном российским фантастом Мартьяновым продолжении «Чужих», прирученный Чужой по имени мистер Пикквик (почти Вильям Посторонним) ест трупы нехороших людей — террористов из организации «Новый Джихад». А другие, нехорошие соплеменники правильного таракана, убивают людей из мести.

Кстати, о Королеве Чужих, с её невиданной плодовитостью — в комментариях к «Мухе-Цокотухе» Золотоносов замечает: «В этой связи стоит напомнить об употреблении в 1880-е годы слова „тараканить“ в значении „совокупляться“». Не случайно в финале «Мухи» подпрыгивает с Муравьихою, а подмигивает букашечкам, явно намекая на половой акт: „Вы букашечки, // Вы милашечки, // Тара- тара — тара — таракашечки!"»[90].

Итак, Чужие опасны, плодовиты и жизнеспособны. А так же Чужим свойственна загадочность цели существования.

В общем, это классический враг — таракан, мутировавший в гигантское хвостатое и зубастое существо. «Огромная голова на длинной суставчатой шее прижалась к груди, и морды существа видно не было, а шипастый гребень на черепе возвышался над туловищем. Шесть членистых конечностей плотно прижались к телу, многометровый хвост, свёрнутый в кольца, безжизненно лежал на полу зала. От туловища отходили две полупрозрачные трубы, теряясь где-то в темноте. Свет фонарей отражался от матово-хитинового покрова чудовища…». Вот вам. Это, понятное дело, матка Чужих.

Произведённый от такой матери таракан непобедим, как Джеймс Бонд (или Джеймс Бонд непобедим, как таракан). И непобедим так же, как Чужие. Битва с ними вечна, на радость писателям и кинематографистам.

Книги о чужих тараканах, обладая сюжетной незавершённостью (главным качеством любого сериала), по сути, сами фрагменты тараканьего книжного племени, лишённые индивидуальности, выживающие не персонально, а видовым способом.

Истребление зверя-врага бесконечно — как бритьё, безнадёжно и вечно — как выведение тараканов.

Как значилось в анекдотическом рекламном объявлении: «Избавим от тараканов навсегда. Гарантия полгода».

У тараканов-мутантов есть важное свойство — они не обращаются в суд, их убийство законно. Политкорректность компьютерной игры Duke Nukem 3D (1996)[91] заключалась в том, что врагами героя, то есть игрока, становились мутировавшие свиньи с дробовиками, демоны и уроды. В DOOM (1993), битва шла с людьми. Там игрок убивал себе подобных, в грохоте выстрелов помпового ружья заваливая бесконечные коридоры человеческими трупами, а в политически-корректной битве именно тараканоподобный монстр выглядывал из-за угла. В этом принципиальная разница двух подходов.

Впрочем, и эти игры, и эти конструкции — дело прошлого.

Пришли иные технологии и всё перемешалось, проросло по-новому.

Одни тараканы вечны.

20.06.2016

Нравственная дилемма (об умственных упражнениях и прикладной этике петухов)

Когда говорят о вечных вопросах, так называемых русских вопросах, то сразу вспоминают Достоевского — как будто он первый начал снабжать художественное произведение философской загадкой, не имеющей чёткой разгадки. Разгадок у Достоевского, впрочем, хватает. Да и в пьесе «Антигона», написанной много веков назад, экзистенциального выбора хоть отбавляй. Об этих выборах писали и Сартр, и Камю, и это чуть ли не главная составляющая так называемой большой литературы.

Только «большая литература» вовсе не велика количеством читателей (это вообще отдельный разговор, кого и как читают люди, знающие имена Джойса и Кафки, неизвестно, что составляет реальный круг их чтения).

И тут на сцену выступает фантастика в самом простом её понимании, детективы и любовные романы.

Причём это экзистенциальное начало пришлось массовой культуре, как к шарику горшок. То есть во всяком приключенческом романе есть мотив принесения в жертву — участника экспедиции, рядового спецназа, вообще кого угодно. И тут я позволю себе долгую цитату (я вообще люблю долгие цитаты, потому что они передают не только стиль книги, но и воздух времени). Эта цитата из книги «На суше и на море», которая старше меня и сопровождала всю жизнь, стоя на полках в разных моих квартирах. В том сборнике был помещён обзор американской литературы, вернее, некоторой ее части, пера Александра Казанцева. Назывался он «В джунглях фантастики».

Так вот вам эта цитата: «Перед нами снова холодная жестокость беспредельного Космоса. На этот раз она использована не ради утверждения героического благородства жертвующих собой астронавтов — неумолимая и беззлобная жестокость создает здесь садистскую ситуацию неизбежной гибели прелестного создания, семнадцатилетней девушки, легкомысленно пробравшейся в ракету экстренной помощи, рассчитанную лишь на одного человека. Новеллист Том Годвин написал психологическую новеллу любования ужасом обреченной — «Неумолимое уравнение». В математическом уравнении вес лишнего человека, оказавшегося в ракете, вытесняет его жизнь с математической неумолимостью. Это лишний вес и лишняя жизнь, они должны оказаться за бортом. Автору не приходит в голову показать в этой острейшей ситуации подлинный героизм, светлое чувство, готовность к тому, чтобы пожертвовать собой. Нет! Холодный и жестокий пилот, истратив несколько сочувственных слов, объяснив, что по законам космических путешествий каждый обнаруженный лишний пассажир подлежит уничтожению, дав обреченной поговорить по радио с потрясенным братом и написать письмо родителям, этот механический исполнитель долга и представитель неумолимой бесчеловечности твердо нажимает рукой красный рычаг, выбрасывающий растерянную девушку с голубыми глазами в маленьких туфельках с блестящими бусинками в Космос… Насколько человечнее было бы то же неумолимое уравнение, если бы за скобками в Космосе оказался другой его член, подлинно мужественный человек-герой, оставивший в ракете одну девушку и включивший автоматическую аппаратуру спуска! Но американский новеллист был заинтересован лишь в показе ужаса, а не в показе силы и благородства характера»[92].

Был такой знаменитый фильм «Добровольцы», про комсомольцев, которые знакомятся на строительстве Московского метрополитена, затем, разумеется, участвуют в войне, и один из них, запертый в подводной лодке, отдаёт дыхательный аппарат своему подчинённому.

Так или иначе, Казанцев (писатель, который традиционно считался пугалом для фантастов вольного толка) ставил вопрос о нравственной дилемме, причём критикуемый американец как раз предлагает трагическую схему сюжета «больших вопросов», а советский фантаст Казанцев говорит с позиций настоящей массовой литературы. Она-то как раз завязана на удачное разрешение любых вопросов. В фантастике было довольно много таких историй: я помню подобные рассказы у Гаррисона, Кларка и Лема.

Меняются только обстоятельства пейзажа — космический корабль, гравитационная ловушка, подводная лодка, шахта — везде, где можно уместить нравственную дилемму. Согласно великому классификатору сюжетов Проппу, это состояние в литературном сюжете можно разделить на несколько типов.

Во-первых, схватка, где побеждает сильный. Девушка с голубыми глазами неожиданно бьёт пилота в пах и выкидывает его самого из космического корабля.

Во-вторых, судьба определяется через жребий. Потребителю массовой культуры всегда важен канон — то, что репутация героя, с которым он успел отождествить себя, не пострадала. Пилот с девушкой тащат спички, и вот она, с лицом, залитым слезами, сама шагает в люк. Никто не виноват, не мы такие, а жизнь такая.

В-третьих, есть верность долгу, которая приводит уже к самопожертвованию. Командир руководствуется простой арифметикой, отправляя на смерть, или же, наоборот, спасая группы людей. Этих спасти, этих — нет. Там больше, а там меньше. Подобная задача решается при нехватке ресурса, но таково скорбное командирское дело. Или это долг службы — экипаж тонущего корабля уступает пассажирам места в шлюпках. Или это долг подчинённого человека «Но рабскую верность Шибанов храня, даёт своего воеводе коня».

Мужчина жертвует собой ради женщины (теперь часто и наоборот) — и покрытый инеем герой отталкивается от плота, исчезая в пучине.

Нет, есть, конечно, и четвёртый вариант: гибнут все. Пилот сообщает, что не сможет жить с этим тяжким грузом на душе, девушка не решается умереть ради него, они обнимаются, и опять, пучина космоса поглотила их обоих.

Проблема в том, что литература показывает нам не собственно жизнь, а какие-то схемы и модели.

И мельница литературы выдаёт нам порошок тонкого помола постоянно. Есть такой довольно популярный писатель Джаспер Ффорде, которого довольно часто причисляют к фантастам. В серии его романов про женщину-детектива, которая живёт в совокупном литературном мире (внутри перетекающих друг в друга историй), есть такой эпизод.

Героиня попадает (в этом мире перемена декораций свершается стремительно) на корабль под названием «Нравственная дилемма». Там ей, ради спасения остальных то и дело предлагают кого-то выкинуть за борт, то бороться с эпидемией путём прорежения личного состава, то высаживать на шлюпки лишних едоков.

Ей, наконец, это надоедает и она сама требует шлюпку.

Там экипаж артачится, говоря, что этого в списки решений нет, но героиня отвечает: «Все эти сценарии имеют место только потому, что я здесь, чтобы вершить в них суд. Вся эта штука движется только в одну сторону — по нисходящей спирали все более невозможных нравственных дилемм, и в результате в живых не остается никого, кроме меня и ещё кого-то, кого меня заставят убить и съесть или ещё что-нибудь. Если я устранюсь из этого уравнения, вы свободны плыть по морю беспрепятственно и безопасно»[93].

И только она оказывается в открытом море, как вся нравственная дилемма пропадает.

Собственно, есть знаменитая задача, которая называется «Задача с вагонеткой», где предлагается спасти жизнь привязанных на рельсах заложников, кинув под вагонетку одного или нескольких человек, чтобы она затормозила. Или, как вариант, нужно переключить стрелку на путях, и вагонетка убьёт либо одного, либо нескольких. Вариантов множество, но когда мы работаем с литературными и этическими моделями, то не надо забывать, что их решения бессмысленны.

Все эти рецепты «Если фашисты заставляют вас убить одного из ваших детей, обещая другого оставить в живых, то, дескать, нужно броситься на них, и пусть они убьют вас, потому что все равно невозможно будет жить дальше с этим выбором» — глупости. Это ни что иное, как игра в моральное превосходство досужих людей, упражнение в воображаемом этическом знании. Рецепты эти не имеют практического применения, в них — только общая тренировка ума. Никакой вагонетки вам не встретится, фашисты не поймают вас и не будут предлагать выбрать на заклание ваших детей, и вы не будете раздумывать: «Ах, вот у Сартра я помню…»

Всё будет по-другому, проще и будничней. Неизвестно как, неожиданно и книжные разгадки не пригодятся.

Что, не бывает нравственных дилемм? Бывают, да ещё какие! Вам и не снились, страшные. Но чужие решения не наследуются, арифметика не работает, всем свой крест, а помимо кораблекрушений и встречи с изувером, твоя жизнь состоит из цепочки мелких эгоистических поступков, нечаянных гадостей и тех выборов, которые ты легко оправдываешь. Но о них всем думать скучно, и люди яростно спорят, разглядывая начинающую движение вагонетку.

Итак, придётся тебе, дорогой товарищ, всё решать наново и самому, и сотни факторов вмешаются в процесс. Вопрос в том, ищешь ты верное решение, ищешь одобряемое или ищешь то, о котором не будешь сожалеть. Придумать ответ впрок нельзя, сожаления обязательно придут, а одобрение всегда нетвёрдо. Делай, что должен, и будь, что будет.

Но, чтобы переменить тон, я скажу, лучше всего нравственная дилемма описана совсем другим автором.

Произведение это отчасти фантастическое, про то, как трое плывут на лодке со странными намерениями. Собаки у них нет, и книга называется «Приключения капитана Врунгеля». Среди прочих историй, рассказанных там, есть история про живые часы. Герои закупились в Англии продовольствием, среди которого — куры из Гринвича. Живность эта чрезвычайно пригодились капитану Врунгелю для работы с секстантом. Петушки кукарекали по Гринвичскому времени и способствовали точным измерениям. Однако количество их уменьшалось. Вскоре петушков осталось два — чёрный и белый.

Дальше капитан Врунгель остроумно описывает разные способы навигации и проблему точного времени в путешествиях, а потом скорбно замечает: «Запасы у нас совсем истощились, консервы надоели, и нужно было подумать не об определении места судна, а об определении на жаркое наших петушков.

Но тут новая неприятность: встал вопрос о том, с которого начинать.

Уж очень, знаете, дружные были петушки. Чёрного зажарить — белый скучать будет, белого зажарить — чёрный заскучает…»

Иначе говоря, перед капитаном Врунгелем и его товарищами стала нравственная дилемма. Причём Андрей Некрасов описывает совершенно советский способ её решения (несколько казённый этот метод — лучшая реакция на мучительную рефлексию интеллигента).

Врунгель никак не может определиться: «Я размышлял над решением этой проблемы, серьезно размышлял, но так и не пришел к должным выводам. Ну, думаю: „Ум хорошо, а два лучше“. Создал комиссию: я и Фукс.

Снова со всех сторон обсудили этот вопрос, но тоже, знаете, безрезультатно. Так и не смогли найти конструктивного решения. Пришлось расширить комиссию. Кооптировали Лома. Назначили заседание. Я изложил сущность дела, познакомил собрание с историей вопроса, поднял, так сказать, материал… И не зря. Лом неожиданно такую трезвость взглядов и находчивость проявил в этом деле, что сразу всё, как говорится, встало на свои места.

Он и минуты не думал. Так, знаете, не колеблясь, прямо и говорит:

— Режьте чёрного.

— Позвольте, — говорим мы, — ведь белый скучать будет!

— А чёрт с ним, пусть скучает! — возражает Лом. — Нам-то какое дело?»

Так и сделали. Дальше Врунгель добавляет от себя: «Должен прямо сказать, Лом не ошибся. Петушок оказался прекрасный, жирный, мягкий, — мы просто пальчики облизывали, пока его ели».

И заканчивается этот пассаж совершенно ударной фразой:

«Впрочем, и второй был не хуже»[94].

28.06.2016

Обнуление (о постапокалипсисе)

Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить.

Фёдор Достоевский. «Записки из подполья».

Не очень хочется кого-то обидеть, но речь пойдёт о болезненной теме. Точнее, о том, как современная массовая культура подсовывает своему потребителю модель обнуления мира. И эта модель описывается обидным для некоторых народностей анекдотом, в котором муж говорит жене, разглядывая играющих детей: «Новых народим или этих отмоем?» Про это был написан Аркадием Гайдаром прекрасный рассказ. В этом рассказе мальчишки подступались к ветерану, раненному в революционных сражениях, говоря: есть на горе Горячий камень, и, если разбить его, то можно начать жизнь заново. А увечный революционер справедливо отвечал им, что жизнь его был наполнена смыслом, и другой он не хотел. Тому, у кого смысл в жизни есть, не требуется ничего начинать снова, да и вообще не нужно метаться.

Обнуление жизни не раз бывало в истории — прежний мир сносился до основания, а затем наступала довольно странная пора, и, как правило, старый мир прорастал наново. Но в скучную жизнь обывателя обнуление старого мира вносило определённое разнообразие. Не секрет, что этот потребитель всегда отождествляет себя с героем — и вот он, будто Джеймс Бонд, бегает по крышам или несётся на мотоцикле по выжженной ядерным апокалипсисом земле. Долой скучную работу, долой зануду-начальника, противную жену и кредиты, которые выплачивать ещё лет десять. Всё старое обнулилось, пропало, исчезло. Остался только мир настоящего мужчины, или — мир, достойный настоящего мужчины. В нём пахнет порохом, отработанным бензином или соляром, дорогой и, главное, — свободой. Жизнь началась заново.

При этом нормальный обыватель не то что бы не задумывается, какой ценой достигнуто это обнуление, но как-то отодвигает эту мысль на периферию сознания. Пусть будет война, только б у меня кредиты в ноль ушли.

Жанр этот иногда называют «Постапокалипсис», а иногда употребляют слово «Фоллаут», вслед компьютерной игре давних времён. Это такая тактическая РПГ Fallout издания 1997 года, которую произвела на свет фирма Interplay Entertainment. Игру эту много раз модифицировали, она засияла новыми красками и возможностями, но нам всего важнее то, что вокруг неё выросла целая культура — с сообществами, лексиконом, книгами и даже социологическими исследованиями игроков. Неприхотливый смысл игры «Фоллаут» заключался в том, что нужно было покинуть какой-то схрон в одном из западных северо-американских штатов, искать воду (вернее «водяной чип»), да, в общем, неважно что — все знают, как устроены эти игры, фильмы и книги.

Есть среди них, конечно, великие произведения — вроде «Почтальона» Дэвида Брина — там не развлечение для фоллаутчика (вот и слово произнесено), там величие той американской нации, которая, сжав зубы, ломит к поставленной цели, которая по-настоящему непобедима, и ничего, кроме уважения вызвать не может. «Постапокалипсис» — название неловкое, хотя и точное (случился какой-то апокалипсис — ядерная война, птичий грипп, война с триффидами, нападение помидоров-мутантов), и вот началась «жизнь после».

Беда в том, что, как справедливо замечал капитан Врунгель о важности имени: «Как яхту назовите, так она и поплывёт». Поэтому длинное название неудобно — пост… кал… сись… Всё это неприятно и нехорошо. Корни самого образа, конечно, страшнее истории холодной войны и ожидания советского ядерного удара.

Американского удара тоже ожидали, но потом, когда я сравнивал свои ощущения с воспоминаниями сверстников по ту сторону океана, то решил, что отечественный взгляд на Конец Света был связан с большим спокойствием и фатализмом. Впрочем, у советских людей Гражданская оборона не была пущена на самотёк, служащих для тренировки гоняли по убежищам, а я сам шил на уроке ватно-марлевую повязку от радиационной пыли. Потом я даже получил удостоверение потенциального начальника сводной поисково-спасательной команды, которая с двумя тракторами должна была растаскивать обломки зданий после ядерного удара.

Мотив выживания у моих американских сверстников был совершенно другим — от ироничного отношения к семейным бункерам до скаутских пробежек по лесам и подготовки к неведомому. Во всяком американском сериале, включая лучший из них — «Южный Парк» всегда есть один-два фрика-выживальщика. Это вечный образ фоллаутчика. Будущего бойца Постапокалипсиса. Уже несколько смешной.

Но в шестидесятые годы прошлого века, как рассказывали мне простые американцы, всё было по-серьёзному: и бункеры, и припрятанные стволы в них, чтобы отбиваться от безумных банд. И запас консервов на три года вперёд. Но, главное, — отчаянная решимость выжить.

Как сейчас обстоит дело у наших американских друзей, мне неизвестно, но у нас любители выжить (в этом какой-то мрачный каламбур) рассматривают и просто вариант разрухи вкупе с новой Гражданской войной. О, сколько их, унылых городских клерков, обсуждают на форумах и в социальных сетях то, что произойдёт после обнуления их скучной офисной жизни. И тут появляются, им на помощь, писатели-гуру: в их романах страстные мачо, выживают на развалинах прежнего мира. Да что там — выживают, они побеждают врагов, и в итоге, получают, как приз, прекрасную принцессу, тоже не чуждую навыков стрельбы.

И тут наступает пора кого-то обидеть: ничего этого не будет, как ни отождествляй себя с героями фантастических книг и фильмов. Вы проживёте ваши унылые жизни, и если упустите то, за что нужно схватиться — своих сыновей и дочерей, — вовсе канете в Лету. Прах и тлен будет ваша судьба. А уж если случится какая-нибудь мировая беда, вострубит Глас с небес, и четыре неприятных мушкетёра поскачут по земле, знайте: никакого одинокого геройства не будет. Не будет принцессы, не уехать с ней на закат на мотоцикле, заправленном последним в мире бензином. Всё будет очень плохо, и конкретно для вас.

Это просто сюжет сказки в низкотехнологичном мире, где люди живут так быстро, что не успевают заболеть. Сказка эта старая, и главный намёк в ней в том, что только в сказках бывает герой-одиночка, которому удаётся жить долго в неудобном мире будущего.

Теперь же, все эти выживальшики обслуживаются целой вереницей разнообразной литературы и кинематографической продукции.

Обыватель лежит на диване с пивом (я, кстати, не знаю, отчего так прицепились к дивану и пиву — быть можно дельным человеком, любящим пиво до чрезвычайности, а русский литератор Крылов тоже любил свой диван). Обыватель лежит, и вот к нему приходит индустрия массовой культуры в лице писателя-мачо.

Это какой-нибудь героически-татуированный человек, который будит в обывателе тревожность. Писатель (а они чаще всего числятся по ведомству фантастов), говорит лежащему на диване: «Что, жирный пингвин, прячешь тело робкое в утёсах? А враг у ворот! Война на пороге! Эпидемия! Апока… Покалипс… Да ты ещё в „Фоллаут“ не играл! А ведь скоро беда, и вытащит она тебя за ушко да на солнышко!»

Оно, конечно, придёт беда, отворишь ворота, но все эти книги дают довольно дурацкие советы. Вроде того, что бы набрать брёвен для строительства дома, спрятать их в овраге, а в чёрный час беды собрать из них дом. Или закопать большие канистры с бензином за околицей.

Читал я художественную литературу на эту тему — вся она вступает в сговор с обывателем. Дорогой обыватель, как бы говорит она, давай ты, не сходя с дивана, почувствуешь себя причастным делу выживания. Почувствуешь, а, значит, наполовину выживешь. Ты будешь до хрипоты спорить о том, сколько хранится бензин и чем лучше владеть в смутное время — автоматом Калашникова или снайперской винтовкой.

Это всё глупости: никакой герой одиночка не выживает.

Если кто и выживает, так это структуры — небольшие шансы есть у жёстко организованных общин и сект, у религиозных объединений и дисциплинированных разбойников. Сказать по совести, они-то ещё некоторое время помучаются в печали, если модель будущего будет соответствовать всем этим книгам. Шансы всё же у них есть. Но одно дело — быть солдатом армии, жить тяжело и трудно, подчиняться законам общины, а другое — ехать на мотоцикле и чувствовать руки принцессы на твоём пивном животе.

Надо оговориться, что в этом желании почувствовать себя мужчиной есть рациональное зерно: некоторые авторы подталкивают читателя к мысли о том, что нужно заняться собственным здоровьем. Другие, честь им и хвала, пересказывают азы первой помощи. Вдруг потенциальный безумный Макс совершит доброе дело сейчас — спасёт упавшего в реку, сделает искусственное дыхание, другому перебинтует рану. Лучше, конечно, не доверяться в этих знаниях тревожной художественной литературе, но это уж как у кого получится. Быть здоровым и умелым лучше, чем опустившимся и никому не нужным.

Кроме нехитрой мысли о преимущественном выживании структур, есть и ещё один вывод из этого чтения: современный обыватель очень боится смерти. Страх смерти — естественен, но когда вся жизнь выстроена вокруг этого страха, очень трудно остаться человеком. На отношении к Концу Света и прочим прекращениям обыденного существования построено множество религиозных учений. И лучшие из них учат избегать суеты и не манить перемену в мирной жизни. Не положено вам знать тот день и час, когда надо, тогда будет, а положено работать и любить, растить детей. Нехитрый и всем известный набор.

Что из этого следует? Да немного: покамест жить будем, а придёт час — помирать будем.

04.07.2016

За деньги (об оплате литературы)

А увлекают меня такие книжки, что как их дочитаешь до конца — так сразу подумаешь: хорошо бы, если бы этот писатель стал твоим лучшим другом и чтоб с ним можно было поговорить по телефону, когда захочешь.

Джером Д. Сэлинджер. «Над пропастью во ржи».

Однажды я работал в газете, а, придя в гости к далёкому от журналистики другу, вдруг обнаружил среди гостей тонкого знатока моей работы. Я был начальником в газете, обозревавшей книги, и этот незнакомец довольно точно описывал мне промахи и ошибки, которые заметил бы не всякий из вычитчиков.

Я ломал голову, кто это такой, но оказалось, что это рабочий типографии, который в свободное от прямых занятий время читал всё то, что выходило из его печатной машины. Он и рассказал мне потом примечательную историю про запахи. Это была история прежних времён: тогда в отечественные или числившиеся отечественными толстые глянцевые журналы начали вклеивать пакетики-пробники с духами. Однако тиражи этих журналов были завышены (для удобства общения издателей с рекламодателями), а вот этих пробников в типографию привозили много — согласно заявленным тиражам. Поэтому сотрудники — от уборщиц до операторов хитроумной полиграфической техники — пахли загадочными современными запахами.

И модницы на улице с удивлением обоняли тонкий Givenchy в обилии струящийся от какой-нибудь тёти Мани.

На самом деле, все эти пробники и сейчас суют в популярные издания, но с приписками тиражей давно разобрались, а кроме духов я видел там и пакетики с растворимым кофе, к примеру.

Эта деталь полиграфии на самом деле — деталь культурная. Это прорыв в другое измерение с плоскости печатного листа. Видел я и звуковые послания — уже не в виде «журнала с дыркой в голове», как называли давнее издание «Кругозор»[95], куда была вложена тонкая пластинка для проигрывателя. Теперь техника шагнула далеко вперёд.

В художественной прозе я такого не упомню, хотя литераторы часто предлагают читателю разнообразить чтение.

Поэтому в моём рассуждении две темы — с одной стороны, желание вырваться из привычной схемы литературного произведения в третье измерение, то есть, в реальную жизнь, и, с другой — монетизация вне самого текста. Мне как-то говорили, что в рамках одной заметки нельзя касаться двух тем, это гибельно для журналиста. Но я — не журналист, и что мне до трудностей восприятия.

Просто две эти темы сошлись тут так, что переплелись накрепко.

Прекрасный роман Милорада Павича «Хазарский словарь» был издан в двух версиях, отличавшихся одним абзацем, для того, чтобы юноша и девушка сличили бы их на самой красивой площади их города, и жизнь бы их пошла иным чередом, чем раньше, пусть и не связанным с чтением этой книги. Там это всё было очень поэтично рассказано, и я думаю, что сравнение версий помогло не одной паре читателей.

Задолго до югославского писателя авторы по-разному экспериментировали со своими текстами. Вставляли туда приветы благодетелям, указания на якобы зарытые клады и намёки на жаркую страсть незнакомки. Люди практического склада вставляли в романы названия продуктов — и этот product placement вполне работал. Не так мощно, как в кино, но свой приварок автор имел.

Интересно не то, допустима ли скрытая (и открытая) реклама в художественной прозе. (Ответ на этот вопрос давно получен: если реклама сделана хорошо, то тогда простится всё, если же текст с дополнительным заработком соединён криво, то погибнет всё). Интересно, как происходит контакт с автором между двумя крайними точками — чистым беспримесным чтением и встречей с писателем в какой-нибудь библиотеке.

Так вот, несколько лет назад вышел роман писателя Головачёва «Пропуск в будущее». Внезапно для меня сюжет этого романа отошёл на второй план, и вот почему. Выяснилось, что к фразе в этом романе: «А я там был и видел обломки разбившегося самолёта. Но дальше пояса Койпера мне проходить не удавалось» была сделана сноска: «Если вы хотите узнать, что такое „проходить дальше пояса Койпера“, отправьте SMS *** по номеру ****, или позвоните с мобильного по номеру ***** и наберите *****». Эта история случилась давно, и вряд ли нынче на том конце провода ответят, и даже вряд ли возьмут за это деньги (я не проверял), но всё равно «цифровые данные этого документа опущены», как помечал некоторые фрагменты своего текста в романе «Момент истины» писатель Богомолов.

Писателя Головачёва начали стыдить за излишнюю предприимчивость и упражняться в остроумии.

Так вообще часто бывает с корпоративными читателями, которым предлагают за что-то заплатить.

Это, я считаю, совершенно напрасно. Нет, конечно, было бы стильно, если сам писатель Головачёв рассказывал подробности по телефону, но тут я много хочу.

Во-первых, желающие узнать значение термина примутся звонить в пять утра, а, во-вторых, могут начать задавать вопросы, не относящиеся к делу.

Есть и, в-третьих: пояс Койпера — это пространство за орбитой Нептуна, где полно так называемых малых тел, и, среди прочих, лишённый высокого звания девятой планеты Солнечной системы карлик Плутон. Это знает большинство любителей литературы «про звёзды». Как туда попал какой-то «самолёт» мне неведомо, но в фантастике может многое случиться.

Однако, всё это — неглавные заметки. Особенность была в том, что платная услуга предлагалась в мире, где есть поисковые системы Яндекс и Гугл, и вместо того, чтобы набирать платный SMS или звонить куда-то, всякий желающий мог узнать всё совершенно бесплатно в «Википедии». Интересно узнать статистику прибыльности этого мероприятия, но, боюсь, она останется тайной — тем более, прошло уже много лет.

На чём может сыграть сейчас писатель, если он хочет выйти за границы гонорара? Ровно на том же, на чём играли раньше — были и обеды, на которых он присутствовал, как свадебный генерал. И читатель-поклонник за отдельные деньги занимал место за обеденным столом. Были распродажи вещей — вместо гусиного пера, которым записана поэма, теперь можно продать клавиатуру, по которой стучали пальцы кумира — нормальное дело.

В арсенале писателя нет ничего дороже дружбы с читателем, она дороже гонорара, явления непостоянного. Если бы её можно было бы продать, то большинство писателей стали бы лучше питаться и одеваться. Они и так пытаются это сделать, но ничего не выходит. Авторы и сами пытаются неловко дружить с издателями, литературными критиками и коллегами из жюри литературных премий. Это и не писателей касается, но у писателей есть особый тип дружбы с незримым читателем — который вряд ли позвонит, и который уже слепил себе писателя из бумажных страниц и электронных букв. В какой-то момент такой читатель готов дать денег не за книгу, а за живой голос человека. Да только платная дружба — всё равно, что фальшивые ёлочные игрушки: внешне такая же, но радости не приносит.

Ганди умер. Толстой умер. Звонить некому — даже если вы, как говорили когда-то в рекламе секса по телефону, «платите только за междугородний телефонный разговор».

Сплошное расстройство.

11.07.2016

Как книга (чтение Иерусалима с Эшколотом)

Город Иерусалим — великий город.

Как-то я сидел на кухне своего старого друга, что жил там. Дело было давным-давно. Мы пили по ночам, потому что днём пить было невозможно. Пили араку, потому что он говорил — виски пьют только заезжие американцы. Это было давно, и он был беден.

Я сказал, что это единственный город из виденных мной, который стоит не на воде — вдали от моря или реки.

— Это лишний раз доказывает, что место назначено Богом, — ответил он.

В мировой литературе иногда город оказывается главным героем — но это случается редко. Люди чаще описывают себе подобных.

Они справедливо считают, что это проще.

Город оказывается лишь декорацией, в которой любят и умирают.

Пейзаж на самом деле — очень сложная конструкция в литературе, а город — высшая форма пейзажа. В какой-то момент выясняется, что город может действовать, как живой организм. Человек живёт внутри него, как Иона во чреве кита.

У Чайны Мельвиля есть такой роман The City & the City (2009), там действие происходит в двух городах — Бещель и Уль Кома. Довольно много детективов, или, как говорят остросюжетной прозы, было помещено в разделённые города: Берлин, Никосия, Сараево, Иерусалим.

Теперь политическая карта мира сильно поменялась, но остались линии напряжения внутри этих городов.

В «Жестяном барабане» Гюнтера Грасса есть особый польско-немецкий город — как говорили мои приятели, жившие там — «Гданциг». Гданьск и Данциг существуют в одном пространстве, но разделённые временем. Но Данциг периодически пролезает через новую оболочку Гданьска.

Точно так же, как в своё время в Калининграде падала, состарившись, послевоенная штукатурка и обнажалась надпись по кирпичу: «Königsberg bleibt Deutsch».

У Мельвиля оригинальность сюжета заключалась в том, что города существовали внутри одного пространства — жители с детства были приучены не видеть друг друга.

Или вот ещё поворот сюжета — город может быть самостоятельным персонажем. Он превращает человека. Вот молодой герой решает завоёвывать какой-нибудь великий город. Он стоит на холме, будто Наполеон. Ключей не несут, но герою это и не нужно.

В девятнадцатом веке это обставлялось красиво: «Оставшись в одиночестве, студент прошел несколько шагов к высокой части кладбища, откуда увидел Париж, извилисто раскинутый вдоль Сены и кое-где уже светившийся огнями. Глаза его впились в пространство между Вандомскою колонной и куполом на Доме инвалидов — туда, где жил парижский высший свет, предмет его стремлений. Эжен окинул этот гудевший улей алчным взглядом, как будто предвкушая его мёд, и высокомерно произнес:

— А теперь — кто победит: я или ты!

И, бросив обществу свой вызов, он, для начала, отправился обедать к Дельфине Нусинген».

Обычно завоеватель проживает внутри города некоторое время и, наконец, становится частью этого живого организма. Город превращает человека.

Я ходил по Иерусалиму во время фестиваля «Эшколот».

Это было погружение в молодость, и не только оттого, что я посетил Город после долгого отсутствия. Дело было в том, что я смотрел на молодых людей, что были лучше меня. Не оттого, что они были свежее, спортивнее и здоровее. Завидовать этому не имело смысла, вроде как завидовать нюху собаки или полёту птицы. Они были не юношами, а именно молодыми людьми, прекрасно образованными. В годы моей юности свободный английский казался подвигом. Но вот мир открылся, и эти мои товарищи выросли и состоялись во множестве языков и стран.

Они состоялись, и это было важно — и вот я сидел на семинарах вместе с ними, пытаясь читать Город как книгу. У молодых присутствовал навык беглого чтения — букв в их жизни было много. Им нужно было не искать, а фильтровать избыточные тексты.

Я же был сделан в другом мире, где чтение было вынужденно-медленным, электрические буквы присутствовали только на вывесках, да и печатных оказывалось мало, и при необходимости текст переписывался от руки.

Книга Иерусалима, города, который один из немногих городов-книг, многослойна. Страницы расположены горизонтально, а буквы идут сразу в нескольких направлениях. Справа налево и слева направо, и, где-то наверняка, как дань дальнему востоку, сверху вниз. Выбор направления письма определялся орудием письма — одно дело, если керн в левой руке, а в правой молоток, а совсем другое — если перо или стилус в правой руке. На это должны влиять и одежда, и направление света, и материал — чтобы не смазать. Но до сих пор чётких ответов нет.

Меня интересовало, как устроено описание Города.

В этом описании важна грамматика.

Род города в русском языке определяется грамматически, оставляя лишь малое пространство среднему роду. По прошествии времени некоторые города, как Суздаль, меняли пол. Неизменны в русском языке Москва — мать, а Петербург — не отец, а отчим, то есть — мужчина, пришедший в семью позже прочих. Про это писал Андрей Белый в своём романе. Одесса была не мать, а мама, Ростов стал не отцом, а папой.

Особняком стоит Киев — «мать городов русских», обречённый на мужской род. В булгаковском романе «Белая гвардия», Киев не назван по имени. Он — просто Город, и Город этот — отражение Иерусалима. Не небесного Иерусалима, а земного, того, который изображается на иконах. Где дома стоят тесно, обросли башенками, а слева непременно — Елеонская гора. Киев и мать, и Город, мужское начало, место суда и расправы без суда, то есть у Булгакова в 1918 он одновременно осколок старого Петербурга и Москвы, соединение мужского и женского.

Другой мой друг, говорил, что не хотел бы жить в Иерусалиме — слишком он тревожен — линии напряжения никуда не делись, хотя уже не напрямую связаны с войной. Сам он жил в Хайфе, и по склонам горы Кармель, к нему приходили кабаны, сводя с ума его пса. Война, впрочем, приходила и туда — с севера.

При этом Иерусалим — единственный из городов со множеством отражений.

Сверху над ним, как известно, был Небесный Иерусалим, видимый на небе из разных стран.

А я провёл детство в домике на краю леса. Если открыть калитку, то можно было выйти в лес, и по тропинкам, не встретив людей выйти к Новому Иерусалиму. Патриарх Никон оказался хитрее многих, он унёс отражение к себе, будто гость, что возвращается с праздника с гостинцем для своих детей.

Подмосковную реку Истра тогда переименовали в Иордан, под стенами Ново-Иерусалимского монастыря шумел Гефсиманский сад, а посредине всего высился огромный храм.

Тогда, в пространстве детства, туда можно было въехать на велосипеде — храм был разрушен немецкими сапёрами, ветер гулял под остатками сводов, и книги его исчезли.

Вот и встаёт вопрос в описании Города.

Город отличается от обычного пейзажа тем, что в нём всё меняется за несколько шагов: изменения пейзажа медленны даже в горах, а в степи и вовсе ничего может не перемениться за два дневных перехода.

Да и то — Москвы никакой нет, а есть несколько городов, прилепленных друг к другу. Между ними видны даже границы, которые проходят то по улице, то по железнодорожной ветке, а то по странному промежуточному пространству.

В «Пикнике на обочине» действие тоже происходит в Городе — не знаменитом, но снабжённом непонятным пространством зоны. Это в фильме герои путешествуют по сельской местности, а так-то у Стругацких в большинстве повестей присутствует Город.

Нужно выделить особый тип рассказа — описание Города, как живого организма, не места, а симбиотического существа, в котором люди, здания, подземные ходы, облака и погодные катаклизмы существуют совместно.

Есть хорошая мысль, жаль, не моя — о том, что в прочих городах существуют места, навечно связанные с прошлым. Под итальянской столицей, как горные породы под осадочными, лежит истинный, настоящий Рим. A на улице Медников известно место, где смерть полная коварства, его, Генриха IV, подстерегла и нанесла удар свой ножом из-за угла. (От страшного удара кровь брызнула из жил, и нечестивец старый скончался, как и жил).

А вот Иерусалим — город, в котором есть место, где многое только произойдёт в будущем — тут, где ты стоишь, пройдёт Мессия — появится вот оттуда, и пойдёт туда.

События проникают через страницы, будто шило переплётчика.

Ты делаешь следующий шаг и проваливаешься в 1967 год, видя солдат, входящих в ворота Старого Города, как на знаменитой фотографии.

Буквы разбегаются, вновь сходятся в слова — как люди.

Всё требует описания, всё соединяется в книгу, не ограниченную переплётом.

18.07.2016

Только в путь (о том, зачем люди путешествуют)

Лето стало символом бегства с места жительства — пусть на время, но перемещения в дальние края.

Это дело недавнее — раньше лето было порой сельскохозяйственных работ, когда день год кормит.

Теперь — не то, это символ туристического сезона, хотя с того момента, когда изобрели горные лыжи, отпуска стали брать зимой.

Удивительное дело, но история и теория туризма до сих пор не описаны в какой-нибудь основополагающей книге, которая стала бы универсальной ценностью и чем-то вроде «Капитала» в экономике или «Книги о вкусной и здоровой пище» для историков советской кулинарии.

Прежде всего непонятно, как отделить туризм от прочих видов перемещения.

Паломничество и купеческие странствия иногда кажутся предвозвестниками туризма, но между ними кардинальное различие. В одном случае цель сформулирована предельно точно, да и цель путешествия точечна, а в нашем случае ею становится само времяпровождение в пути.

Цель путешествия — вот самое интересное. В России, где человек особенно ценит тепло печи, где особенно пусты пространства между ночлегом и в каждом ямщике подозреваешь Пугачёва, отправляющийся в странствие внушает уважение. Если ты выехал не с товаром для продажи, если движешься не с казённой подорожной, то на тебя смотрят сочувственно и одновременно, со страхом. На безумцев всегда смотрят со страхом, а если сумасшествие проистекает в лёгкой форме — то сочувственно.

Твой собеседник всегда ищет рационального объяснения — вот отправился человек в путешествие на байдарке, так вернётся в город с накачанными мускулами. Поедет человек в Африку или на берег турецкий, так вернётся загорелый и с ковром подмышкой. Если загар всё же вещь для здоровья сомнительная, то к ковру какие могут быть претензии? Ковёр — вещь объективная и основательная.

Советский туризм — явление особое и удивительно интересное.

Его история начинается в двадцатые, когда туризмов было, собственно, два.

В одном случае это отдушина в трудной работе, возможность отъедаться если не на «всесоюзной здравнице», то в бывшей барской усадьбе. Две недели не ходить на работу, греться на солнышке.

В другом случае — быть готовым к труду и обороне, совершить марш-бросок с рюкзаками по пересечённой местности, а то и залезть на горный перевал, где будущий враг свой автомат готовит к бою.

Это было поклонение богам Осоавиахим и Досааф.

Альпинизм при Крыленко был вовсе не тот, что при Рэме Хохлове — если кто из незнакомых с кошками и ледорубами помнит, о чём это.

Потом произошёл поворот: вокруг туризма выросли инфраструктуры — палаточный отдых с пикниками.

Палаточные путешествия были ещё связаны с тем, что тебя без штампа в паспорте не поселят в гостиничном номере вместе с твоей женщиной.

А вот лес принимает всех.

Да, собственно, во многих городах и так-то в гостиницу было поселиться сложно — не было мест в этих немногочисленных гостиницах.

Одна сторона эволюции — заграничный туризм, производящий двадцать миллионов фотографий на «Одноклассниках», которые называются «Я на фоне эйфелевой башни» и тридцать миллионов — «Я на фоне египетских пирамид».

Другая — путешествие по-настоящему сложное, включающее в себя сплав по горным рекам, восхождения и спелеологические приключения.

Новая техника особенно заметна — если раньше интеллигентный человек заказывал инструментарий за бутылку водки на оборонном заводе, то теперь всё это продаётся в соседнем магазине (да и водка как валюта подешевела). Пришли новые материалы, средства связи и спасения. Вместе с тем изменилась и география — во многих традиционных регионах горного туризма стреляют.

Есть очень важный (и как всегда, страшный) вопрос — «Зачем?».

В двадцать лет он не вызывал во мне страхов. Мне казалось, что перемещение в пространстве самоценно. Но жизнь стала подтачивать эту уверенность.

Нет, есть люди, для которых это часть службы — тут вопросов нет. А вот в прочих специальностях — это вопрос. Вопросы «Зачем?» и «Что остаётся от нашего путешествия?» — вопросы оттого страшные, что ответы на них могут оказаться неприятными.

Уже придуманы ответы-затычки типа «Встряхнуться», «Отдохнуть», и подобные им — но они не решают ничего, это — отговорки.

Я-то как раз верил многим людям, говорившим, что они получали беспримесное удовольствие в пути, отчего же не верить. Другие путешествуют для поправления здоровья, и раньше это было распространено: «Мой рецепт юному Джекки — год путешествия по морю, — сказал Холмс, поднимаясь со стула»[96].

Третьи путешествуют за казённый счёт, рассматривая туризм конференций и семинаров как приварок к зарплате.

Нет ли тут иллюзии? Не бьёшься ли ты с давно умершим миром, чтобы доказать ему — ты можешь двигаться? Он и сам умер, а ты ему хочешь что-то доказать?

Путешествие вообще хорошо сравнивать с сексом — и то и другое прекрасно, но ими часто занимаются не по велению сердца, а от скуки или для того, чтобы хорошо выглядеть в чьих-то глазах.

Вся человеческая жизнь пронизана разговорами о сексуальном, потому что секс — идеальный индикатор успеха. Если ты молод и здоров, если ты богат и хитер (тут бы надо убежать в рассуждениях от наукообразия слова «гендер») — то всё это доказывается, демонстрируется в сексуальной жизни. А не сходится один человек с другим в постельной схватке, не сочиняет животное о двух спинах — что-то тут не так: страшная болезнь, психологические проблемы или человек просто валяется под забором пьяный.

Кто захочет пьяного под забором? Кто хочет быть пьяным под забором?

Это как в старом анекдоте про еврейского сына, что экономил на телеграммах и кричал из поезда отцу, стоящему на платформе: «Папа, ты какаешь?». И был прав, потому что через утвердительный ответ узнавал не только о пищеварении, но и о благосостоянии.

То же самое с туризмом: много лет назад советский человек, что побывал за границей, демонстрировал это не только через воспоминания и даже не через купленные там вещи или отоваренные здесь чеки «Берёзки». Это значило, что он был выездным, что он был абсолютно социализирован, он был успешен и как бы половой гигант в социальном смысле. И чем дальше его пустили: в Улан-Батор, Будапешт, Белград или Париж, — всё что-то означало.

Сначала все ездили в Турцию, потом в Египет, затем на Кипр. Следом настала пора Европы, затем подвалила экзотика с непроизносимыми названиями. Сейчас в приличном обществе нельзя признаться в путешествии в Анталью: на тебя посмотрят как на неудачника, что делил описанное море с бухгалтершами из Торжка.

Меня всегда забавляли горделиво вывешенные в Сети карты Ойкумены, где красным закрашивали посещённые страны (при визите в Нью-Йорк автоматически краснела и Аляска).

Был случай Канта, который вообще никуда не ездил, кроме как перемещался по Восточной Пруссии (хотя теперь там — то Польша, то Литва). Между прочим, этот домосед умудрился читать студентам географию как науку, и, по отзывам современников, довольно занимательно.

Но есть случай профессионального путешественника — какой-нибудь Амундсен.

И чистое утверждение «Я люблю путешествовать» оказывается именно отговоркой.

Перед читателем, который склонен к психоанализу, встаёт вопрос о том, что важнее: «я» или «безумие моей Совести». Последовательно отвечая на вопросы «Зачем?» мы можем многое выяснить — как, например, в кабинете окулиста, по очереди закрывая то один, то другой глаз.

А вдруг путешествие — это род нервной тревоги, вид бегства от какой-то другой деятельности?

А вдруг выяснится, что если кого-то обязать совершать свои путешествия в тайне, они потеряют для него свою прелесть?

Или вдруг окажется, что вам нравится запах внутри самолёта, и всё равно куда лететь?

Логичнее прочих был Портос: «Я дерусь, потому что дерусь», — но мы-то знаем, что и у него это была отговорка. Ему на самом деле было страшно, что кто-нибудь узнает, что у него перевязь была фальшивой.

Продвигаясь по пути анализа постепенно, со временем можно понять, что лежит в основе влечения. Хотя, можно, конечно, и отказаться от познания, если оно тревожно.

Может выясниться, что у частного путешественника ничего в итоге не остаётся. Не считать же восемь миллионов фотографий «Я на фоне эйфелевой башни» и шесть миллионов фотографий «Мы на фоне пирамид» рациональным итогом.

Я знал людей, что совершали путешествия в более экзотические страны — осколки коммунистической Кореи или Кубу. Или в Верхнюю Вольту без ракет.

Они покупали фальшивую уникальность.

Это был просто дополнительный слой упаковки всё над тем же вопросом «Зачем?».

И не надо говорить, что для познания мира — для того, чтобы познать город, нужно полжизни. Так на два города тебя и хватит.

И остаётся притворяться, что ты понял какую-то Особую Тайну, разглядывая Мачо Пикчу или напившись в любимом баре Хемингуэя.

Здесь магическая пропасть неизвестности и отчаяния.

Но иногда человек живёт не один и понимает, что помидоры — расплата за семейную гармонию, и путешествие на дачу — тоже путешествие, аквариум вагона, песни коробейников, смутные пейзажи за окном, где был завод, там стал котеджный город-сад, и долбить стены каждые выходные может только маньяк или дятел. Для этого вызываются специально обученные люди, а уж за три выходных квартиру можно высверлить так, что швейцарский сыр будет монолитнее — пока ты путешествуешь среди дачных грядок.

Лидия Гинзбург — не до конца осознанный советский Монтень — однажды написала текст «Нужно ли путешествовать?».

Она писала, впрочем, не совсем о путешествии, а курортном отдыхе.

Она писала о том, как ей удалось почувствовать море, о познании некоторых деталей мира и тут же замечала:

Для познания нужен опыт и размышление над опытом. Но вот нужно ли ездить и смотреть новые места?

Спрашивающим отвечаю: да, очень интересно. Несколько утомительно, но многое удалось посмотреть. Отвечать так и нужно, потому что следует, по возможности, говорить правду; но близлежащую правду. О дальнейшей же правде уже нужно писать.

Если решать вопрос по большому счету, то многое сразу становится подозрительным. Самое настоятельное из подозрений — не предаемся ли мы специально туристическому удовлетворению? Состоит оно, как известно, в том, что неувиденная вещь переходит в разряд увиденных. Туризм поэтому, по своему психологическому качеству, ближе всего к коллекционерству. Точнее, есть разновидность коллекционерства.

Коллекционерство оперирует вещами, выведенными из их естественного строя, вещами без назначения и содержания. Поэтому мало пригодными для опыта и размышлений. Коллекционерство в особенности угрожает плавающему и путешествующему, если сомнительны ценности, свойственные самой сущности путешествия, три его основные радости: радость познания, радость созерцания, чистая радость движения.

Интересно — традиционный ответ вернувшихся из поездки, — очевидно, относится к познавательным возможностям процесса перемены мест. Чем больше ездишь, тем меньше веришь в эти возможности; тем навязчивее представляешь себе заранее — очень похоже — то, что предстоит увидеть. Так что и видеть это как-то же не обязательно. Из нескольких поездок выносится сумма элементов, которые потом достаточно уже переставить. Так, скажем, заданы могут быть слагаемые, из которых состоят (для туриста) города Прибалтики, крымские побережья, горные местности, северные озера…

Увидеть, познать в самом деле новое, очевидно, можно только выйдя в мир других отношений. N. говорит: проще сидеть дома. Потому что люди и вещи все равно одни и те же.

Люди одни и те же потому, что местные различия поглощаются единообразием социальных определений. Вещи — разные только в кустарных магазинах (впрочем, и там вырабатывается подозрительное единство), а в остальных магазинах вещи охвачены гигантским тождеством ширпотреба.

Вот почему в этих странствиях практически познается совсем другое. Не пестрота жизненных форм, а точность общественных закономерностей, в непривычных условиях особенно наглядная.[97]

Сувенирные лавки и сейчас достаточно унифицированы. Скажут, что путешествие — чувственное познание другой культуры, другого мира. И это чувственное познание будет максимально полным, так как предполагает познание «изнутри», в непосредственном контакте с наблюдаемым объектом. Но непосредственный контакт с наблюдаемым объектом — штука хитрая, это я говорю как человек, некоторое время своей жизни вместе со своими однокурсниками посвятивший измерению разных физических величин.

К примеру, не факт, что рассматривание Моны Лизы в душном зале, когда в шею дышат одни, а ослепляют вспышками другие, лучше, чем сидеть у себя дома перед качественной репродукцией нового степени совершенства.

Некоторые путешествуют, чтобы «наращивать объём восприятия, возможности вмещать одновременно больше визуальной информации, вкусов и запахов». Но тут ведь возникают всё те же вопросы: отчего вкусы и запахи нужно осваивать на краю света? Я-то очень хорошо знаю, что вкусы и запахи есть повсюду, и в Дубне они не менее уникальны, чем в Таиланде. И я согласен с наращиванием объёма восприятия. Но отчего именно так, почему эти страны — то есть, управляем ли мы этим тренингом, или по принципу «будем наугад совать пальцы в темноту — всё узнаем об окружающем мире и розетках»?

Когда говорят: «Увидев мир, на жизнь смотришь шире. Начинаешь лучше понимать других людей», не объясняют, какова тут роль физического перемещения.

Мировая литература знает массу книг, написанных людьми в замкнутых пространствах. Как бы путешествие ни оказалось часами-луковицей, которые гипнотизёр мотает перед лицом испытуемого (могло бы ведь быть и кадило). Вспомнить того же Конан Дойла и его «Этюд в багровых тонах»: «По одной капле воды человек, умеющий мыслить логически, может сделать вывод о возможности существования Атлантического океана или Ниагарского водопада, даже если он не видал ни того, ни другого и никогда о них не слыхал». Есть ещё мотив путешествия-бегства: когда ты уехал в Антарктиду, то не можешь решать проблемы, требующие личного присутствия. Текущий на кухне кран должны чинить другие люди. Не говоря уж о том, что некоторые едут в такие места где телефон не берет. Но отключить телефон можно легко и безо всякого перемещения в пространстве.

С некоторым кокетством мои собеседники говорили, что в путешествии отдыхают от напряжённой работы, которой заняты каждодневно. Путевые впечатления вытесняют ужасы службы. Очень хорошо. Но отчего для этого вместо Ниццы не поехать на дачу? (Я оставляю внутри этих скобок вопрос о том, что и они, и я не мешки ворочали и не служили авиационными диспетчерами. Другая у нас была работа — и когда мы говорили «отдохнуть-отключиться», у нас должна была возникать некоторая неловкость). И на сетования: «На даче я включу компьютер и примусь за работу» надо отвечать, что можно оплатить санитара, что будет бить по рукам. Однако, слышавши рассказы этих людей о дальних странствиях и приблизительно представляя их географию, мне очень сомнительно, что там невозможно достать компьютер с Интернетом.

Я и сам ходил в кафе «Одеон», где пил кофе Джойс, и прислушивался к себе — не шевельнётся ли что.

Кроме сезонных миграций вспотевших людей с фотоаппаратами, есть ведь и одинокий честный обыватель, что на последнее купил билет и стоит посреди площади Святого Марка, оплёванный голубями.

В нём ничего не шевельнулось, но он уже готовится врать в своём дневнике.

Или, что ещё хуже, он насильно заставил себя ощутить приступ удовольствия.

Мотив путешествия в Северный Иран поесть икры — прекрасен.

А вот мотив поехать на неделю Болонья — Флоренция — Венеция, потому что так принято, совершенно не извинителен. Скажут, что многим физиологически требуется смена обстановки на незнакомую. Но им можно сменить режим дня. Так на дачу! Да мало ли — в конце концов, можно перетащить кровать в другую комнату. Зачем отправляться в странствие каким-нибудь Мак-Наббсом, чтобы истязать свою волю ежедневным бритьём холодной водой в неудобных условиях? Дешевле реализовать это, всё тем же способом — перекрыв стояк горячей воды, да и дело с концом.

Дело в личной ответственности — нужно ли нам, лично нам, идти к Моне Лизе?

Если мы надеемся на чудо — отросшие волосы, стук уже ненужных костылей, то ответ ясен.

Поэтому религиозные паломничества мне все казались парадоксально-рациональными.

Личная ответственность заключается именно в определении этой стратегии.

Профессионалы в этом смысле честны — их мотив не оспоришь, но вернёмся к рассуждению Гинзбург:

…Люди, вжившиеся — иногда бессознательно — в символику природы, равнодушны к перемене мест. В меру своих способностей они бесконечно возобновляют эстетический акт познания знакомой земли, все той же речки, — радостно узнавая вечные знаки, остро фиксируя новые приметы. Активной и страстной эстетической жизнью живут не мчащиеся и озирающиеся, но копающиеся в своем саду, но каждый год забрасывающие удочку в том же затоне.

Это стремительное движение вдоль жизни, выраженное физиологической символикой езды на больших скоростях, лентой пейзажа, струящейся в стекле. Это выход из привычных, давящих связей в поток столько раз воспетых безымянных дорог, чужих городов, ничьих номеров в гостинице — с их пустыми, звонкими ящиками, — напоминающих легкое дыхание, веселящую прозрачность первых дней начинающейся любви, когда нет в ней еще ни сожалений, ни страха, ни ответственности, ни человечности.

Поэтика путешествий располагает двумя методами. Один из них — рюкзак, костры, палатка или ночевка в машине, — когда неудобства и трудности становятся эстетическим фактом (дорожный романтизм); второй — странствия с комфортом и сервисом, суть которых в стремительности, в невесомости быта.

Роскошь и нищета, подобно искусству, создают ощутимость вещей. Комфорт — негативен; он только снимает косное сопротивление быта. Он любит вещи гладкие и обтекаемые и, в сущности, поглощает вещи, оставляя от них только нужные функции и результаты[98]

Гинзбург писала о сервисе, и это сервис курортного путешествия, но про сервис мне неинтересно. Это тема отдельная, хотя в последних словах заметок Гинзбург главная тема возвращается. Лидия Яковлевна заключает: «Путешествовать же, очевидно, нужно, потому что поезда и пароходы, гостиницы и дома отдыха — незаменимый микрокосм социологии быта»[99].

Самые удачные из книг о путешествиях те, что вызывают желание повторить путь, а потом создают традицию. Я таких знаю несколько — это рассказ Джойса о том, как по Дублину бежит маленький человек-неудачник, роман Булгакова, в котором неудачник бежит по Москве от Тверской до Остоженки. Другой неудачник едет в электричке «Москва-Петушки»… Говорят, у американцев аналогичное отношение к роману Керуака On the Road.

В России к путешествиям отношение особое — для русского человека это несколько опасное, чуть не героическое мероприятие. Не всякий высунет из дома нос по своей воле. Оттого путешествовать по страницам куда привычнее, чем путешествовать с книгой подмышкой. В некогда знаменитом романе «Альтист Данилов» весь сюжет повязан с Останкино, и ходят слухи, что местные жители прогуливаются по описанным маршрутам. Но это всё же не массовое явление. Количество путешественников из Петербурга в Москву обильно, но на запруженной трассе больше недовольства заторами, чем восторга культурных туристов.

Книги эти имеют разный вес, но путешествия — вообще вещь загадочная, и оттого странник всегда оказывается в положении купца, что отправился за Аленьким цветочком.

Когда пишут о путешествии, то вечно ошибаются — собираются сказать одно, а выходит другое.

Чудище превращается в принца и наоборот.

Джером К. Джером написал свою знаменитую книгу о странствии четверых мудрецов в утлом челне случайно. Он собирался создать путеводитель по Темзе — книгу с исторической подоплёкой. Джером отправился тогда в свадебное путешествие — ему было лет тридцать, его жене столько же. Он был счастлив и, вернувшись, придумал «Историю Темзы». Но путешествие уводило его в сторону, получился роман, а не путеводитель.

Потом он всё же вставил исторические и прочие детали.

Большую часть вставок издатель выкинул, но внимательный читатель их видит, о них спорили: одни их считали неловкими, другие же, наоборот, решили, что знаменитая книга о речном путешествии с ними выглядит живее. Но в путешествии всё сгодится.

«Так-то, сударь», — произносит собеседник со вздохом.

Вот он, звон путеводной ноты — между двух огней, между раздражением и восторгом.

25.07.2016

Мачо-путешественник (о телепрограммах особого персонального толка)

Меня очень занимала передача про поиски таинственных мест, что я видел в телевизоре. Это такая специальная передача, где собаки лают, и руины, понимаешь, говорят.

Давно известно, что даже по каналу «Культура» теперь можно услышать каких-нибудь уфологов и узнать про тайны воды — ну так последние времена настают, чего ж стесняться. Но пока мир не кончился, мне хотелось бы записать про сам стиль этой передачи — там ведь как: есть какое-нибудь примечательное место, про которое ходят слухи, что там — сокровище. Ну, или болото целебное. Или фашисты ворованный иконостас святой Матроны замуровали. И вот туда приезжают суровые ребята (забыл сказать, что все персонажи вымышленные, и совпадения, как говорится, случайны) из Москвы на хорошем джипе (джип этот много раз показывают — как он едет по каким-нибудь окрестностям таинственного места).

Потом ведущий становится в кадре в полный рост и рассказывает о том, что тут — Тайна.

— Мы обратились к местному краеведу…

В этот момент подручные вытаскивают из кустов краеведа, крепко держа его с двух сторон. Но краевед и так-то не в себе, головку не держит, и видно уже в полуобмороке.

— Ведь здесь у вас — Тайна? — спрашивает ведущий.

— Тайна… — шелестит краевед.

— Попробуем в неё проникнуть! — угрюмо говорит суровый ведущий, и все лезут в канализационный колодец, который, по счастью, оказывается всё в тех же кустах. Начинается съёмка дрожащей камерой и прочий фон Триер.

— Стена! — удовлетворённо говорит ведущий. — Кирпичная! Не пройти. Но, наверняка, за ней что-то есть!

Они сверлят стену дрелью, но та не поддаётся.

Приходят канализационные рабочие и всем дают по шее.

Ведущий, отряхиваясь, радостно говорит:

— Нам помешали спецслужбы. Мы, конечно, не может говорить ничего определённого, но ведь никто не доказал, что никакой Тайны тут нет. Может, она тут была. А? Может, была?!

Это мне напоминает фильмы «Люди Х» про разнообразных мутантов, два из которых я посмотрел сегодня ночью — там, казалось бы, всё должно разрешиться в финале, как вдруг — бац! — и все оказываются на исходных позициях, можно новую серию снимать. Грамотный крысолов, как известно, всегда оставляет одну самку в амбаре.

Мне эта передача очень нравится: во-первых, я неравнодушен к её ведущему, во-вторых, она про таинственное, а я был фантастом, когда в этом ещё было не стыдно признаваться.

В-третьих, мне очень нравится, что в этих передачах есть непоколебимая логика высказываний. Например, приезжай к любому городскому начальнику и спроси его: «Правда ли у вас тут есть Таинственные Места, годные для туризма?» Редкий мэр скажет: «Нет у нас никаких таких мест, только нищета одна, и в канализации какого-то бомжа мёртвого нашли». Он говорит: «Мы, конечно, не будем утверждать, но именно в нашем утёсе Стенька Разин закопал княжну. А в Волге он её утопил потом, когда она ему снова надоела». Про краеведа и говорить нечего. Кто видал краеведа, что падёт перед туристами на колени и заплачет: «Не томите меня, не мучайте! Нету ничего! Ни Янтарной комнаты, ни летающей тарелки! Давайте лучше палку-копалку смотреть в нашем школьном музее!»

Ну и научные эксперты тоже молодцы. Они говорят: «Мы, конечно, не будем утверждать, что библиотека Ивана Грозного закопана в Сочи, но мы посмотрели летописи, и там нет ни слова против». И люди, делающие эту передачу, очень упорные.

Кстати, есть аналог этой передачи, только исторический — там в колодцы меньше лазают, другой ведущий (но такой же суровый), на джипе ездят не по сельской местности, а по Санкт-Петербургу, и ведущий стоит на фоне Михайловского замка, а в конце говорит: «Можем ли мы утверждать, что Павла I убили по заказу английских спецслужб? И да, и нет!»

Ведь нормальный человек — что? Он, столкнувшись с непонятным явлением, почешет затылок и произнесёт «Ну, офигеть теперь». И тему закроет.

А вот человек неравнодушный он и на митинг за Алёшеньку выйдет, но не за того, а за этого, который инопланетянин и жил у русской бабушки, а потом помер от огорчения, а его менты с врачами забрали и похоронить даже по-человечески не дали.

Вечная память Алёшеньке!

И я уже рассказывал о передаче про поиски таинственных мест — так вот ведёт её настоящий путешественник.

Надо сказать, что мне он очень нравится — это такой брутальный мужчина, я его видел очень давно тоже в телевизоре, и тогда он рассказывал, что шрамирован шаманами.

Меня это тогда восхитило, хоть он майку не задирал и результатов не показывал. Вообще, он в ту пору занимался художественным кино и рассказывал, что вот хочет снять фильм с настоящим убийством, и вот может себе это позволить. Его спрашивали, не боится ли он ментов, а он многозначительно отвечал, что знает, о чём говорит. И казалось, что у него припасён не просто специально милицейский человек, а какой-то шаман, который дунет-плюнет, и все менты разведут руками: «Да ну, его, это дело! Что, у нас без него жмуров мало, что ли?!»

Когда-то он снял фильм про Тайные Медицинские Эксперименты, с которым, вообще говоря, произошла очень интересная история — тогда общественность была ещё непривычна к передачам в телевизоре типа «Тайный глаз» и «От нас скрывали».

Собственно, в самом фильме ничего, кроме заунывного монтажа старой медицинской хроники, не было. Но зритель тогда ещё не привык, что ему на экране могут показать настоящий труп, из которого по трубочке вытекает кровь. Ну и скрипучий закадровый голос, имитировавший серьёзность — это будоражило умы.

Медикам, конечно, было скучно, а честного обывателя заводило. Это не испанская новация резать бритвой глаз в кадре, но всё же механизм наличествовал схожий — внимание через отвращение.

Но дело не в этом.

Когда шпионская женщина Анна Чапмен, вернувшись с холодка, стала вести какую-то передачу о тайном паранормальном, я было удивился. Было какое-то разочарование, вроде от биографии советских разведчиков, когда я обнаруживал, что человек, скрывавшийся от гестаповцев на явках в Брюсселе и Париже, становится простым школьным учителем, а потом помирает на крошечной пенсии.

Но потом я понял, что паранормальное и тайны ГМО куда круче всего ПГУ КГБ.

Можно сказать, что тайны воды кроют империалистический заговор, как бык овцу.

Медиа не четвертая власть, а вторая реальность. Многие знают, что в ток-шоу и псевдодокументальных фильмах о непознанных явлениях роль очевидцев играют актёры.

Однако есть целый корпус экспертов, что кочуют из передачи в передачу, сделав это профессией. О тайнах подземелий рассказывает диггер Михайлов (давно я о нём ничего не слышал), несколько членов организации «Космопоиск» говорят об аномальных зонах, про инопланетян вещают космонавт Гречко и лётчик Марина Попович, генерал (и доктор исторических наук) Ивашов рассказывает о геополитических катаклизмах, сверхоружии и заговорах.

Ну и тому подобное.

Я не спорю, что там актёры точно есть — но недорогих актёров куда больше в передачах «А вот Марья Ивановна сообщила нам, что её изнасиловал барабашка, и сказал, что придёт ещё. Мы едем на фургоне к Марье Иванове, вооруженные скрытыми телекамерами и сопровождаемые потомственным экстрасенсом Пелагеей».

А вот в фундаментальных передачах, наряду с актёрами, есть и реальные директора Институтов системного криптоанализа.

Директорам это в кассу, помогает продвижению на рынке, да и любому институт зарегистрировать раз плюнуть.

Не закон Ома, что и говорить.

И вот тот фильм про Тайные Медицинские Эксперименты как раз предвосхитил все эти многочисленные фильмы о тайнах советских лабораторий и прочих «от нас скрывали».

Конечно, до этого сняли «Два капитана 2» — но там-то был Гребенщиков, Курёхин и Дебижев, одновременно существовали всякие некрореалисты-романтики, о которых помнят сейчас только киноведы, а тут было чистое «от нас скрывали».

Это сейчас-то только включи телевизор на любом канале, так тебе покажут, как советский профессор из обезьян людей делал, а в секретных лабораториях познали тайны Катода и Анода. А тогда фильм прозвучал, его много обсуждали и даже спорили о магических свойствах крови и попытках вывести сверхлюдей.

Правда, в этом фильме была реализована известная позиция «Лучший физик среди бардов, лучший бард среди физиков», которая позволяет ловко отбрехиваться от упрёков, отчего не защитил диссертацию и почему не попадаешь в ноты — то есть, есть возможность маневрировать для выставления итоговой оценки. Фильм, будто живой человек, когда получал плюх за режиссуру, то притворялся документальным, а когда получал плюх за историзм, то переводился в позицию «художественное кино»[100].

Ныне этот путешественник что-то делает в республике Саха, организовал там креативное агентство, делал какие-то сериалы, но это не очень мне интересно.

III

Сейчас, говорят, у него появился младший брат-путешественник.

Но я скажу, что я всегда завидовал путешественникам.

Я сам ходил в походы учился разжигать костёр с одной спички. А потом с одной зажигалки.

Только теперь многие путешественники стали профессионалами, то есть путешественниками с телекамерой. Это вам не какой-нибудь морской странник, который отвязывает верёвку своей лодки и исчезает в тумане, а появляется спустя год, поседевший и с выдранной наполовину бородой. Что случилось, сказать не может, но одним видом внушает уважение.

Теперь путешественник без профессиональной видеокамеры немыслим.

Первым был Сенкевич.

Одна из моих любимых примерных историй (тех, что рассказывают для примера), про то, как Сенкевич (Царство ему небесное), ведёт передачу «Клубкин и его путешествия». Вот он улыбается в камеру и переносится на какие-то острова в Тихом океане, где пальмы и песок. Крутит головой, принюхивается, и говорит:

— Вот, дорогие телезрители, мы и практически в раю. Тепло, светло… Вокруг — голубой безмятежный океан… Только пахнет что-то странно… Какой-то удивительно, странный неприятный запах. Впрочем, мы сейчас спросим о причине этого запаха кого-нибудь из местных жителей.

Он ловит за набедренную повязку какого-то туземца и спрашивает его, отчего тут так воняет.

— О, — отвечает туземец. — Это давняя и трагическая история. Много лет назад на нашем острове жили юноша и девушка. Они полюбили друг друга, но принадлежали к двум семьям, что находились в смертельной ссоре. Им невозможно было соединиться, и поэтому они, однажды на закате взялись за руки и ступили в воды голубой лагуны. И вот вода сомкнулась у них над головами, и с тех пор их никто больше не видел.

— Эээ-э, — говорит Сенкевич. — Понятно. Круто. Но пахнет-то отчего так?

— Пахнет? А, пахнет… Да нагадил кто-то.

Все современные телевизионные путешественники выросли из этого нехитрого анекдота.

Но среди этих путешественников, среди которых встречаются и вполне милые, есть особый класс — путешественники-мачо. Раньше всегда путешественников было два типажа — какой-то бестолковый Паганель, и суровый Мак-Наббс, а теперь решили совместить. То есть появились такие бравые молодцы, что даже от экрана пахнет их адреналином и тестостероном, а Паганелей стало заметно меньше. Нет, какие-то многочисленные дети капинана Гранта. Больше похожие на детей лейтенанта Шмидта, хипстеры, слоняющиеся по свету и кривляющиеся в камеру. Но не о хипстерах речь.

Речь именно о мачо. Они в прекрасной физической форме, всё видели, всё знают и повсюду побывали.

Это повелось ещё с кинематографа — археологи там умеют стрелять с двух рук, биологи справно бегают по крышам от ФБР, а какой-нибудь математик лихо дерётся ногами. Это и понятно — всякий зритель хочет отождествить себя с главным героем, а кто хочет быть чудаковатым Паганелем? Закон рынка.

Так вот, есть, конечно, герои выдуманные, а есть настоящие.

С этим другим путешественником, правда, с биологическим уклоном, тоже интересная история — он специализировался не на говорящих руинах, а на зверях и выживании. Мне это казалось логичной связкой, но, оказалось, что это разные передачи — зверей он не ел, а снимал про них отдельно.

Я сперва дивился его удивительным зверям, да только потом мои приятели-биологи поставили на вид:

— Ты, Вова, офигел, что ли? — говорят. — Он же зверей мучает, они у него обколотые в кадре, вот и смирные, он там осень с зимой путает, кролика с зайцем, а луня с луной.

Но я — не биолог, сам утверждать ничего не берусь, тем более что мне-то нравились другие передачи с этим настоящим мачо — про выживание, где мой герой просыпался в какой-то яме в лесу и никак не мог понять, как он там очутился. Это для русского человека нормальное такое положение — и даже не поутру, а вообще в жизни. Дальнейшее напоминало известные советы «Как себя вести, если вы обнаружили, что вас заживо похоронили в гробу» и прочее тарантино.

Я об этом рассуждаю с понятным чувством зависти — меня похорони в гробу, так я постараюсь заснуть.

Уснуть и видеть сны.

Я рыпаться не буду.

Нечего тут.

Не надо всей этой суеты.

Кстати, этот путешественник тоже был весь в татуировках, расписной по самое не балуйся, и это я наблюдал на экране, когда он из своих ям и болот вылезал в очевидном неглиже.

Это я живо представлял: вот мужик из последних сил из гроба лезет, рядом оператор, свет выставлен, баба красивая с термосом стоит, водитель в джипе скучает, друзья на капот облокотились и пивко пьют.

Героический человек.

Но я-то всё же снова продолжу о мачо.

Тема мачо-путешественника («всё-то мой хозяин знает, всюду-то он побывал») довольно давняя тема.

Они, как и было сказано, из кинематографа, а ещё ранее из комиксов и серийных романов. Вот ещё мысль о телевизионных путешественниках.

Я снова увидел в телевизоре того самого усатого мужика, что когда-то ездил по всему миру и всем мешал. Начнут какие-то голые грязные люди крокодила ловить — он тут как тут. И сразу — крокодила за хвост дёргать, голых людей отпихивать. То, что крокодил уплыл восвояси, обычно не показывают. Или соберётся какой-нибудь вполне одетый индус сделать себе соломенную циновку, как прибежит этот усатый мужик, всю соломку разбросает, что не разбросает, то помнёт, да и убежит восвояси.

Говорили, что он был в больших чинах, и когда его отпускали на волю, то спросили, чего он, мол, хочет? Тот изъявил желание — и вот пустился в странствия по свету.

Это довольно странный человек, потому как его живучесть была удивительна. Я-то думал, что аборигены какой-нибудь страны давно навалились на него и прекратили это безобразие. Но нет, он ещё жив — только поутих немного. Приехал к сирийцам и ну запускать свои волосатые лапы в ресторанный фарш. Потом руки вымыл, сел за стол. Правда, как он это всё ел, да и ел ли — не ясно. Опять не показали.

Я, впрочем, подозревал, что он сидит в студии, а к нему время от времени подвозят разных людей из Третьего мира, нанятых за восемь долларов. Их подвозят, вот они уже, потрясая копьями, приплясывают на фоне задника в студии, а мимо на верёвочке протаскиваются два пластмассовых крокодила. Усатый мужик суетится, прыгает, дёргает пластмассовые хвосты, а потом прощается до следующей недели.

С другой стороны, если расскажут, что усатый мужик каждый раз нанимал двойников, я не удивлюсь. То есть, отчаявшихся и разуверившихся в жизни граждан гримируют, наклеивают усы и отправляют к голым людям. Они в течение пятнадцати минут мешают им ловить крокодила, а в начале шестнадцатой минуты их протыкают копьём. Потом гримируют нового и успевают снять ещё четверть часа — пока озверевший индус не затопчет его священной коровой.

Но это не важно — есть ли этот усатый путешественник на самом деле, нет ли его — не наше дело.

Интересно другое — раньше, по определению одного кинематографического персонажа, наука была средством удовлетворения своего любопытства за государственный счёт. Теперь же этим средством стала журналистика. Хочешь на крокодила посмотреть — езжай снимать про него репортаж. Понятно, что просто снять тебе его не дадут — нужно прыгать, кривляться, говорить всякие глупости. Если сумеешь увернуться от справедливого гнева — хорошо, нет — уступи место другому.

Потому как если не кривляться, не мешать никому — удовлетворяй своё любопытство за собственный счёт. Или дома сиди — смотри в телевизоре, как индус солому плетёт.

Торопится. Знает, что сейчас усатый мужик прибежит.

Впрочем, он как-то пропал.

Тревожился.

Но нет, он уже снял что-то новое.

Меня, правда, пристыдили, говоря, что усатый— лучший наш репортёр.

Во-первых, это суждение чрезвычайно интересное. Вдруг все остальные репортеры ещё хуже? Во-вторых, неразъяснённым остался жанровый вопрос. Репортер, как я понимаю, делает репортажи. Репортажи ли я с крокодилом и циновками наблюдал? Кажется, нет. Возможно, он делал их раньше.

Но я этих репортажей не видел, может, они навеки и лучшие.

Я — о другом. Я настаиваю — то, что я видел — не репортажи, это совсем другая жанровая специализация.

Первый раз столкнулся с этим персонажем, столкнулся — как потребитель новостей, в тот момент, когда он приехал к Пиночету и с какого-то перепугу пожал ему руку и стал извиняться за написанное о нём «под влиянием коммунистической пропаганды». Оправдываясь потом, он наговорил ещё некоторое количество глупостей. Это было решительное безобразие, и его справедливо обложили с разных сторон — дело не в том, любить Пиночета или ненавидеть.

Дело в том, что это было как говорят «больше, чем преступление» — потеря вкуса.

Так и с этими путешествиями — у меня к ним были претензии не политические или финансовые, а стилистические, как у Синявского к Советской власти. Там везде потеря вкуса и меры, вот в чем беда. Суетливость — вот беда.

Тем более что это именно не репортаж — там нет актуальных событий: циновки плетут на этом месте много веков, много веков ловят крокодила, горные вершины, которые он снимает, спят во мгле ночной миллион лет.

Или вот Крузенштерн — человек и пароход.

Он давно плавал и уже умер — никуда не убежит.

Делать репортаж о Крузенштерне довольно бессмысленно, в отличие от познавательного, или как раньше говорили, научно-популярного фильма. К этому отношусь с пониманием.

Я этому усатому путешественнику желаю удачи, и, честно говоря, переполнен завистью к нему.

Беда только в том, что он породил какое-то безумное количество клонов, что перемещаются по планете.

Они жутко бодрые, жутко говорливые и все время пытаются острить. И во мне борются два чувства: одно — реальное уважение к людям, что научились зарабатывать на собственном туризме, а другое — восторженного недоумения от того, как можно истоптать жанр путевого очерка до полного неуважения зрителя к оному.

28.07.2016

Гибель бронзовых богов (об Олимпиаде)

Заговорили об Олимпиаде и вообще о спорте.

Споры эти жаркие, и такие же бессмысленные, как все публичные и кухонные споры на вечные темы — о мировом заговоре, американцах на Луне и генетически-модифицированных продуктах.

Рассудительный человек должен бежать этих споров, потому что в ругани о профессиональном спорте есть две крайности. Есть люди, что отчаянно любят глядеть на спортсменов, а потом забывают о них на четыре года. Есть некоторое количество людей, что считает большой спорт символом силы и здоровья. Есть, наконец, люди, которые верят в воспитательную силу большого спорта, и в то, что дети потянутся за своим кумиром и выйдут на беговую дорожку.

Хороший писатель Юрий Казаков в своей повести «Северный дневник» рассказывал про то, как он попал в лагерь сборной по лёгкой атлетике. Дело было где-то под Москвой, и Казаков приехал туда как корреспондент газеты «Советский спорт». Он попал в царство красивых людей: «Среди палаток по полянам, под деревьями ходили, бегали, прыгали люди такого роста и такого сложения, что я — молодой крепкий парень — показался себе в тот день ничтожным и слабым. Их было много, они были собраны в одно место, и это место на берегу водохранилища, залитое летним солнцем, было как бы страной будущего, и, глядя на высоких смуглых обитателей этой страны, я думал тогда с восхищением: вот каким может быть человек»!

И Казаков заключал: «Наверное, многие из тех бронзовых богов установили потом на Олимпийских играх в Мельбурне и теперь в Риме свои фантастические рекорды и многие вошли в историю — в прекрасную историю роста человеческой мощи».

Вот на этих играх в Риме впервые, кажется, встал вопрос о допинге. Нет, само понятие было и раньше — на скачках, когда лошади впрыскивали возбуждающее. Но как раз в 1960 году в Риме кто-то из велосипедистов свалился и умер — гонка проходила в жару, одно наложилось на другое… Не помню подробностей, но и не в самой истории допинга дело.

Однако этот образ — красивые люди на берегу водохранилища — оставался со мной. В этом, сформированном в советском детстве, уважении к олимпийскому движению, я пребывал довольно долго. «Спортсменка» всегда сопутствовала «комсомолке» и «красавице».

Советские спортсмены действительно были красавцы, к тому же у них была прекрасная форма — кроссовки «Адидас» и штаны с лампасами. А кроссовки эти продавались по цене месячной зарплаты в тайных местах. Что и говорить, я завидовал спортсменам, которые, наравне с дипломатами, ездили по разным странам.

Но я повзрослел и понемногу узнал разные неприятные вещи.

Для начала я узнал, что большой спорт — это большая индустрия развлечений, со свойственной ей коррупцией, что спортсмены люди, конечно, богатые, но вовсе не всегда здоровые, а химии в их организмах не меньше, чем у честных рок-музыкантов.

Я стал понимать, что большой спорт в смысле битвы за медали — наследие прошлого, что-то вроде космической гонки. Но и по сей день я вижу, как люди с гордостью сравнивают столбики золотых, серебряных и бронзовых кружков на диаграммах. Это всё — какой-то неумный патриотизм, похвальба значками, а не сутью.

Здоровье нации важнее спорта.

При этом те хорошие люди, что считают медали, сами бюджетов не пилят, и искренне верят, что тут предмет для гордости. Они же мне говорили, что спорт спасёт подростков от наркомании и бандитизма. Я-то как раз жил в девяностые, и видел, как из спортивной среды выходили сплочённые команды братков.

Желание подростка «быть как он» может включать в себя не мужество и волю к победе, а простое богатство. Красивую машину и кроссовки. Красавицу и кубки, как слышалось нам в детстве в песне про мушкетёров.

Когда мне говорили, что один чемпион под национальным флагом, сделает то, что «двадцать тысяч пацанов, займутся тем же самым медальным видом, приобщатся к физической культуре и избегнут пива на лавочке. Единственный способ развивать физическую культуру в том, чтобы представители этих самых масс становились чемпионами».

А я скажу, что это — ложь. Нет для этого спортзалов и площадок. Секции и спортклубы, где они есть, дороги, а развивается только то, что в золотой клетке — примерно так же, как случилось с теннисом, который так любил один наш Президент. Но вот прошло немного лет, и всякий способен поинтересоваться: как поиграть в теннис в Москве и почём? Ответы не радуют.

И, главное — отчего кому-то кажется, что эти «пацаны с окраин» хотят тяжёлого, но честного каждодневного труда, борьбы с травмами, а не просто быть миллионером и сниматься в рекламе? То есть, что им хоть как-то важен процесс, а не денежный приз?

Я-то, забегая вперёд, скажу, что я за физкультуру, а не за спорт. Но физкультура всегда проигрывает, потому что не очень зрелищна, а большой спорт построен на публичной гордости.

Поэтому спорт производит в результате своего функционирования не спортсменов, а телевизионных болельщиков с бутылкой пива в руке.

Нет, иногда он производит «пацанов с окраин» в разноцветных шарфах, что крушат головы людей с шарфами других расцветок.

Хороший писатель Лев Толстой играл в теннис и ездил на велосипеде. Некоторые спортивные журналисты записывают ему в спортивную биографию строку «любил ездить на лошади». Это, конечно, двигательная активность, но вовсе не спорт. Лошади тогда были нормальным средством передвижения. Можно представить, как знаменитый граф заговорил бы о спорте: «И вот собрались сытые, скучные люди, думающие, как развлечь себя…»

Не в том дело, что он во всём прав, а в том, что есть оборотная сторона у общественного института спорта.

В известном романе писателя Толстого героиня смотрит на своего мужа сзади, и обнаруживает, что у него очень неприятные уши. Это Анна Каренина, и в этот момент, когда уши мужа кажутся ей неприятными, она осознаёт, что разлюбила его.

Так, слушая истории про большой спорт, рассказанные мелкими и крупными чиновниками, рассказанные, в общем-то, во славу этого спорта, я понял, что спорт этот мне ненавистен. Не было мне теперь интересно, что нарисовано на диаграммах и кто больше притащит на родину круглых свидетельств своей фармакологии. И не в том даже дело, что кого-то поймают или не поймают на этом — люди на планете примерно одинаковы, но сам принцип химического спорта мне чужд.

Один высокий человек, будучи расстроен недобором золота из олимпийского месторождения, сказал, что отныне мы должны теперь побеждать очевидным образом, чтобы нас было невозможно засудить. То есть прибежать на минуту раньше, прыгнуть на метр дальше, и приплыть на корпус впереди. Он не понимал, что Олимпиада давно соревнование структур, и главное в нём — не то юристы, не то химики, а счёт идёт на сотые доли секунды и миллиметры. И в результат уже включаются совсем случайные параметры вроде порыва ветра или капельки воды. Сражение идёт между разрешёнными пузырьками и неразрешёнными пузырьками.

Спортсмен, спасший несколько десятков человек из утонувшего троллейбуса, куда больше воодушевляет людей, чем многократный олимпийский чемпион, доживающий на кресле-каталке. Поп-звезда, что развлекала народ и подорвала здоровье наркотиками, сочувствия не вызывает. Но отчего должен вызывать сочувствие спортсмен, ставший частью развлечения публики и окончивший свои дни инвалидом?

Сдаётся мне, что возможности организма уже исчерпаны, а у публики, сидящей у телевизора, ещё есть деньги.

Таков конец эпохи бронзовых богов.

Будь моя воля, я бы сделал олимпийское, да и прочее профессионально-спортивное движение частным.

Не надо этих государственных непрозрачных проектов — только за свои, по народной подписке, через акционирование, а за государственный счёт — исключительно бесплатные бассейны, дворовые площадки и гимнастику для пенсионеров. Впрочем, тут советовать сложно — все советы по переустройству общества или хотя бы РАБКРИНАа выходят боком. Я надеюсь на физическую культуру, а именно с ней на моей Родине дело обстоит очень печально. Я бы даже сказал так — современная городская цивилизация вообще направлена не на потребление физической культуры, а на потребление спорта. Оттого слышать я не хочу унылых криков «Даёшь Олимпиаду!» или «Засудили! Подставили! Обвинили! Нас не любят!».

Поэтому я хочу прочь от этих олимпийских колец, от разрешённых и запрещённых пузырьков, от миллионеров с подорванным здоровьем, я уже увидел, какие у них всех уши.

Кстати, вдруг оказалось, что истории с Олимпиадой — и той, недавней, в Сочи, и будущей в Бразилии — стала напоминать историю с Первой мировой войной. То есть тот эпизод, когда все социалисты разделились на «оборонцев», что были сторонниками войны и, понятно, победы в оной, и «пораженцев», которые были, соответственно, наоборот.

С первыми как-то понятнее, а вторые, среди которых были большевики, рассчитывали, что чем хуже, тем лучше, потерпев поражение, царизм падёт, и начнётся что-то новое, поинтереснее нынешнего. Ровно тоже самое я наблюдаю и сейчас — одни желают всяческих конфузов устроителям игр, провалов почвы и наводнений, а о поражении российской сборной и говорить не приходится. Другие верят, будто всё завершится непременным триумфом, и мы все заплачем под звуки гимна, глядя на поднимающийся трёхцветный флаг над Дарданеллами… то есть, над олимпийским пьедесталом. В этой борьбе хочется занять какое-то спокойное место где-то под булгаковским абажуром, у теплой печки на Андреевском спуске.

Тут снова начинается литература.

И русская литература оказывается мудрее, чем русские досужие разговоры.

Потому что, если внимательно вчитаться в тот самый рассказ Юрия Казакова, то становится понятно, что воспоминание о красавцах-атлетах приходит к нему в Мезени, во время игры в футбол.

А играет не сборная, а простые матросы: «А что было за поле! На нём не было ни боковых линий, ни штрафных площадок, ни центра… Все оно было усыпано щепками, опилками, покрыто торфяными кочками. По полю в разных направлениях задумчиво перебегали собаки. Иногда они садились и, не обращая внимания на игру, следили за другими собаками, приближающимися к ним с противоположной стороны.

Не было и болельщиков, только ребята ездили скособочившись, подсунувшись под раму, поднимаясь и опускаясь на педалях, — ездили по полю на велосипедах, следя за игрой.

А игра между тем налаживалась. Она приобретала осмысленность и наливалась тем нервным током, который до конца позволяет игрокам выдерживать высокий темп. И было все, что бывает, когда играют мастера: были прорывы, молниеносные броски, были прекрасные точные передачи, удары головой и комбинации. Правда, было все это не на том уровне, на каком бывает у мастеров, но что из того! И еще была та корректность в игре, то безусловное и мгновенное осознание своих ошибок, которые редко можно встретить у мастеров».

Так, собственно, жизнь побивает нежить казённого спорта. Не запрещая его, а отодвигая в сторону: живи без нас.

01.08.2016

Правильно положенная карта (об Андрее Балдине)

Балдин А. Новый Буквоскоп, или Запредельное странствие Николая Карамзина. — М.: Бослен, 2016. — 272 с.

На самом деле Балдин создал не просто книгу, а общее действо из выставки в Ульяновске, своих лекций, мультфильмов (это теперь зовётся анимацией), и, собственно, текста, что напечатан и снабжён ворохом прекрасных иллюстраций.

Всё это связано с Карамзиным, которому в этом году юбилей размером в два века с половиною.

Карамзин двинулся в Европу в конце XVIII века. Сейчас Балдин повторил его путь — чем-то этот высокий человек, архитектор и художник, напоминает Жака Паганеля. А дело не в том, что Паганель — комический персонаж, а в том, что он останавливается, когда другие персонажи бегут. Они боятся погони, в затылок им дышат преследователи. В этот момент Паганель наклоняется к обочине и рассматривает цветок.

Паганель видит то, на что другие не обращают внимания.

В этой роли Балдин совершенно прекрасен.

Раньше он написал книгу о «Войне и мире».

Впрочем, книг у него много.

Теперь он рассказывает о Карамзине — это история, начатая в книге «Протяжение точки». Перед читателем не просто рассказ о Карамзине, а особая история литературы, которая состоит из бумажного облака, линий на карте и всё в ней определяется движением в пространстве.

Балдин выстраивает свою теорию литературы как архитектор. А архитектор, согласно определению, «надзирающий над устойчивостью».

И вот в его истории Карамзин вступает в пределы немецкого языка — разлинованный мир.

Путешественник Карамзин ироничен.

Архитектор-следопыт много пишет о разочаровании Карамзина. Ведь русские писатели чаще всего восхищаются Европой. Этому два источника — во-первых, восхищение туриста чужим бытом. Дороги за границей становятся лучше, и кибитку не так трясёт. Меньше грязи, и пейзаж перестаёт быть монотонным — что радует глаз.

Балдин А. Новый Буквоскоп, или Запредельное странствие Николая Карамзина. — М.: Бослен, 2016. — 272 с.

Во-вторых, вырвавшийся за границу русский человек ощущал нечто вроде подвига. В середине прошлого века будущие писатели, действительно совершили довольно много подвигов, медленно продвигаясь по Европе. Схожая ситуация была и в начале девятнадцатого века. Но и обычное, частное путешествие за кордон ощущается как превозможение пространства.

Вроде бы могли не пустить, или могли не впустить — ан нет, вот он я. И Европа вокруг.

Балдин говорит о неожиданных превращениях Карамзина, о том, как он писал письма в дороге, а письма не получались, и вот он переписывал их наново. Сообщения домой были чем-то большим, чем просто сообщения: будто птенец сидел внутри скорлупы письма и нетерпеливо пробивал её клювом. В Женеве, как говорит смотрящий за Карамзиным, из этого постоянного переписывания закончился один русский язык и начался другой.

Выход за пределы бытового языка всегда начинает новую литературу. Она рождается в яростных спорах неупорядоченных слов. Пушкин — Шишков, Шишков — Карамзин, всё спорит друг с другом — не открыто при встрече, а текстами и мнениями.

Магия слова у Балдина оборачивается магией пространства. Книга превращается в мастерскую метафор.

К автору иногда придирались, отстаивая литературоведческую точность. Но это всё равно что придираться ко Льву Гумилёву с точки зрения верности букве истории.

Жак Элиасен Франсуа Мари Паганель тоже ошибался много, но ошибки его служат топливом для сюжетного мотора.

У нас иная польза — перемещение в пространстве, поперёк линий магнитного поля Земли, заставляет работать какую-то причудливую динамо-машину сравнений. В книгах Балдина, кстати, полно иллюстраций, на которых изображены странные машины родом из века парусов и века пара, того времени, когда к экспедиционным отчётам прикладывали не фотографии, а гравюры.

Если привязать историю литературы к географии, то можно сделать массу открытий — иногда отчаянных, а иногда — осторожных. Но связь между двумя понятиями очевидна — путешествие всегда превращает писателя. Человек гор собирает буквы иначе, чем человек степи, моряк конструирует текст по-другому, нежели охотник. Не в происхождении дело, а во внутреннем состоянии человека с буквоскопом.

При этом граница состояний часто рукотворна. Советских писателей нередко подвозили к этим рукотворным границам — Берлинской стене или на пограничную заставу. У Константина Симонова есть эпизод, когда пограничники выводят его на берег реки на наблюдательный пункт. Это дальний Восток, и на той стороне реки идут три китайца с автоматами — вооружённые столкновения ещё не начались, но писатель ощущает, что находится на краю вооружённой географии — природа на той стороне точно такая же, но мир другой. Линии напряжения, не только подтверждены полосатыми столбами, но и ощущаются кожей.

Прикордонная тревога описывалась часто — пересечение границы для русского всегда было событием.

Смена пейзажа — всегда сравнение, а сравнение рождает метафору.

Итак, архитектор Балдин стоит в своей мастерской метафор в окружении причудливых машин. Среди них картографические приборы, компасы и астролябии, буквоскоп и множество прочих предметов с окулярами и рисками. При этом все они имеют отношение к оптике — рассказ у Балдина всегда прорывается в визуальное, всякая мысль обрастает картинками — оптическими деталями. Вот тут — Карамзин, вот — в преуменьшенном виде Европа, вот — границы европейского порядка, карта превращается в схему, схема — в теорию.

Графическая работа Балдина — это род комикса, в котором реплики персонажей, пояснения и детали важнее фигур.

Карамзин у него — «удвоенный человек», он использует лишённый жалости буквоскоп, счисляет слова, и, одновременно, подчёркивает свою сентиментальность, при том являясь расчётливым человеком. Всё видит, и понимает: «Карамзин знал, как правильно писать текст; похоже, это было важнее для него, чем содержание текста. Как будто он обращался с умным устройством, машиной из слов. С этого можно начать реконструкцию Буквоскопа: вот прибор, смотряще-пишущий, подобие подзорной трубы. Через эту умную „трубу“ Карамзин видит, как сочленяются между собой подвижные слова, передающие друг другу исходную энергию мысли.

Действие в духе того времени: соорудить некое механическое устройство, раз навсегда рассчитанное, способное в любой момент произвести на свет идеальный продукт (текст).

Это как будто не похоже на сентиментального литератора Карамзина. Но он сентиментален только внешне, согласно принятой в ту пору литературной моде. Внутри же этот чувствительный прозаик выстроен в другом стиле. Взгляд его прям и строг, текст ровен, как шоссейная дорога; никто не мог сравниться с Николаем Михайловичем в логике и гладкости письма»[101].

Балдин А. Новый Буквоскоп, или Запредельное странствие Николая Карамзина. — М.: Бослен, 2016. — 272 с.

И ещё: «Как будто Николай Михайлович строит на своём рабочем столе особую „кинокамеру“, смотрящее-пишуще-понимающий прибор.

Назовём его Буквоскоп. Механика плюс грамматика: зрящая машина в духе той открывающей глаза эпохи.

Реконструкция этой фантастической машины станет второй целью нашего исследования. Первая — двигаться вместе с Карамзиным, наблюдать за наблюдателем.

Николай Михайлович в каком-то смысле сам работал как прибор. Его хладнокровие и наблюдательность делали из него своеобразный одушевленный инструмент.

Тем интереснее разбирать его работу на фоне реального путешествия, в движении по ровно расстеленной географической карте.

Карта очень важна»[102].

Сейчас Балдин говорит, что новая литература должна возникнуть после того, как начали путешествовать по-новому, с широким размахом — как после Карамзина. Эта надежда мне кажется зыбкой, но, по крайней мере, метафоры для путевых романов уже заготовлены.

Балдин между делом произносит одну важную и красивую фразу: «Многое может рассказать правильно положенная карта». И тут же добавляет: «Восточный вектор на ней означал для Карамзина фамильное начало и апокалиптический — пугачевский — конец времен. Для него как изобретателя языка Восток означал надежду и угрозу одновременно»[103].

Вослед Карамзину архитектор ехал на Запад, вослед Чехову — на Восток, к Сахалину, в погоне за Толстым, царём бумажной земли, он отправился по тульскому меридиану на юг, и достиг Астапова.

Не поймёшь, отчего русская литература ограничена Югом — с архитектором-путешественником можно поспорить — он ограничивается Арзрумом. Баку, где Есенин вёл диалог с Шаганэ, почти на той же широте, а Гумилёв забрался куда южнее — в Абиссинское пространство.

Одним словом, русский писатель беспокоен — он вечно движется куда-то сквозь бумажное облако, как сквозь пушкинскую метель. Балдин движется по его следам.

Читатель, подсматривает за ними в подзорную трубу, забытую на привале Паганелем.

05.08.2016

Воровство (о страхах, порождённых вольными и невольными заимствованиями)

Есть такое обыденное представление о ценности литературной работы, которое распадается на представление о ценности текста и ценности идеи.

Тексты воровали во все времена, но воровали по-разному.

Теперь вышло так, что пишущих людей стало очень много — кажется, больше, чем читающих. Литературный промысел перестал кормить, и кто-то из писателей печально возмущался, что если будут продолжать воровать их тексты и читать бесплатно, то через десять лет все они сдохнут от голода. Кто-то из сторонних читателей это тут же прокомментировал: «Двадцать лет не плачу ни копейки за скачанное — когда ж вы все сдохнете?!»

Но речь идёт не о пиратстве, а о воровстве. Есть чистый плагиат, то есть увод текста и публикация его под своей фамилией. Обычно вспоминают историю про поэта Василия Журавлёва, что в 1965 году напечатал под своим именем одно из стихотворений Анны Ахматовой.

Он пытался оправдываться и рассказывал, что когда-то переписал в тетрадь стихотворение Ахматовой, не указав автора, а потом принял его за своё. Эти оправдания были неловкими, но честно сказать, спустя полвека заиграли новыми красками. Множество людей, имеющих дело со словом, пишущих бесчисленные статьи для заработка и печатающие прозу за небольшие гонорары для души, ведущие блоги и обширную переписку, запросто могут запамятовать авторство истории или фразы. Мне рассказывали про такие случаи.

Можно вести строгий учёт своим и чужим мыслям, и, наверное, есть такие сочинители-машины, но слишком много сил нужно отдать этой каталогизации.

Совсем иное дело, когда текст похож на какой-то другой, да только это не совсем тот текст.

Старый Закон об авторском и смежных правах, равно как и нынешняя Четвёртая часть Гражданского кодекса Российской Федерации в этом смысле придерживаются единого правила — идея не является объектом авторского права. Тут, конечно, какой-то популярный писатель, имеющий денежный и адвокатский ресурс может что-то и предпринять, но, по сути, сюжет отдан на откуп всем последователям.

Более того, вся история мировой литературы построена на ограниченном количестве сюжетов (да, тут мы вступаем на вытоптанную поляну суждения о списке тех самых сюжетов), но, опять же, речь о другом.

Формального признака отделяющего допустимое от недопустимого ни суды, ни литературоведы не придумали.

Жизнь оказалась богаче наших представлений о ней.

Есть давняя тема про советскую детскую литературу.

Нервные люди, узнавая что-то для них новое о литературе, норовят взорваться — «как триста тонн тротила».

— Позвольте! — кричат они. — Ведь всё украдено. Всё-всё!

Наш привычный Айболит, что врос в сознание многих советских детей, причём — нескольких поколений советских детей, на самом деле — книга Хью Лофтинга.

Была такая книга Генри Винтерфельда «Тимпетиль — город без родителей», она же — «Дети Тимпельбаха» (1937). Так вот «Праздник непослушания» Сергея Михалкова (1971) очень похож на неё.

Много говорили о Носове и его знаменитой трилогии о Незнайке. Причём с интонацией «А от нас скрывали!», сообщалось, что маленькие человечки, в том числе и Незнайка наличествовали у писательницы Анны Хвольсен «Царство малюток» (1889) — вернее «Царство малюток. Приключения Мурзилки и лесных человечков в 27 рассказах А.Б. Хвольсон с 182 рисунками П. Кокса».

Лагин, сочиняя «Старика Хоттабыча» вдохновлялся книгой Энсти «Медный кувшин» (1900).

«Волшебник страны Оз» (1900) Фрэнка Баума, породил «Волшебника Изумрудного города» Александра Волкова (1939).

Ну, и, конечно, «Приключения Пиноккио: история деревянной куклы» Коллоди (1881–1883), деревянный нос которой достался Буратино в 1936-м году.

Некоторым был близок кто-то из авторов — к примеру, Чуковский был политически или эстетически приятен кому-то, так его переложение было простительно, а Алексею Толстому (не говоря уж об авторе трёх гимнов) — нет, и вот начиналось сущее безумие, пир обвинений — справедливых и нет.

«Вор! Вор!» — раздавалось окрест.

Но мы с тобой, дорогой читатель, люди спокойные, мы не будем идти на поводу у психотерапевтического выкрикивания.

Оттого постараемся разобраться с самими истоками эмоций — потому что, как уже сказано, законодательство наше известно, что по этому поводу думают за океаном (а там действительно думают другое), то нам до этого дела нет.

Обывательский спор о воровстве построен на том, что человек однажды узнаёт от кого-то новость о схожести текстов, или вдруг сам (что редко) обнаруживает её.

Да тут большая часть упоминаний несправедлива, как всегда в обывательском разговоре о воровстве: непонятно, украл ли Сенека «Медею» у Еврипида?

Украл ли Лермонтов «На севере диком стоит одиноко» у Гейне?

То есть обыватель очень радуется, когда догадался, что сюжет в произведении № 1 схож с сюжетом в произведении № 2.

Но мы с тобой, дорогой читатель, при этом знаем, что никаких уникальных сюжетов нет, а есть сила трактовок. Есть сознательное заимствование, бессознательное заимствование, пародия, стилизация и прочие литературные приёмы.

Внимательное чтение (или острый слух при наличии чужих разговоров) позволяет обнаружить, что в истории Пиноккио был эпизод с островом, на котором дети превращаются в ослов.

Весёлый трикстер Буратино миновал этот остров, углубившись в театральную жизнь по другую сторону очага.

А вот Незнайка этого острова не избежал, правда, он попал туда на Луне, и коротышки превращались не в ослов, а в баранов. Это справедливо замечали разные люди, но цепочка длиннее — и в начале стоит неизвестный греческий остров.

Путешественники сходят на берег веселятся, едят и пьют. Потом они превращаются в свиней.

Люди часто после веселья превращаются в свиней, но тут не обошлось без помощи зелья.

И товарищей надо выручать.

Впрочем, наверняка эта история существовала и до Гомера.

Строгий обыватель готов упрекнуть и Шекспира (с чужих слов, потому что тех итальянских пьес, на которые ему указывают, он не читал).

Ещё в двадцатые годы прошлого века сюжет казался очень ценной придумкой.

По известной легенде, Ильфу и Петрову, после того, как они выпустили в свет «Двенадцать стульев», подарили коробку с шестью пирожными «наполеон». Это был намёк на то, что у Конан Дойла есть рассказ «Шесть наполеонов», где сокровище было скрыто в бюсте императора, выполненном в нескольких экземплярах.

Дело как раз не в том, вчинить иск или нет, а в конфликте бытового представления с самой сутью художественного творчества, с перетеканием сюжетов одного в другой. То есть честный обыватель (хороший человек и семьянин) оперирует сюжетами как чайниками на коммунальной кухне.

Но сюжет — как домашнее животное, его можно только приручить, его нельзя взять насильно.

Нет, конечно, случаи прямого воровства текста были и будут, никуда не денутся и неудачные попытки, но всё дело в том, как произошёл экспорт.

Всё современное чтение построено на том, что человек слышал массу сюжетов — их переписывали и пересказывали, их экранизировали и перепевали.

Они, как неумолчный шум огромного города, окружают нас. Не надо строить иллюзий, что у нас есть что-то собственное — всё взаимосвязано.

Сейчас оказалось, что ценность сюжета преувеличена — он как саженец: может приживётся, а, может, и нет. Как польёшь, чем подкормишь, где обрежешь лишнее — всё важно. И приживаются сюжеты редко.

Украсть сюжет нельзя — они свободны.

У свободы заимствования в литературе есть оборотная сторона — если ты распорядился украденным в чужом саду дурно, если ворованные яблоки сгнили, или варенье из них прокисло, то тебе позор.

Это значит, что ты струсил, заметался, выдал сторожу общественного мнения товарищей, хотя бы и воображаемых.

Хороший режиссёр Джим Джармуш как-то сказал по этому поводу важные слова.

Не знаю, произнёс ли он их на самом деле, но если кто и сочинил их за него, то оказал режиссёру хорошую услугу.

Итак, он говорил: «Ничего оригинального нет. Крадите все, что вдохновляет вас или дает пищу воображению. Хватайте старые фильмы, новые фильмы, музыку, книги, картины, фотографии, стихи, сны, случайные разговоры, архитектуру, мосты, дорожные знаки, деревья, облака, воду, свет и тени. Для грабежа выбирайте только то, что трогает напрямик вашу душу. Если вы будете делать именно так, ваши работы (и кражи) будут аутентичными.

Аутентичность не ценна; оригинальности не существует. Не нужно даже беспокоиться сокрытием кражи — празднуйте ее, если она вам удалась. В любом случае, помните, что сказал Жан-Люк Годар: „Не важно откуда вы берете — важно куда“».

И вот эта фраза мне представляется самой важно в разговоре о литературных заимствованиях.

Надо помнить, что роман Джойса, идущий вослед Гомеру, честно называется «Улисс», пародия на рыцарские романы может оказаться книгой более известной, чем объект пародии, а классики, кто открыто, а кто — крадучись, вставляли в свои книги чужие абзацы.

Не надо ничего бояться. Трусливый писатель — это как хирург с дрожащими руками, а всякому писателю часто бывает страшно, он трусит общества, пугается подозрений и людской молвы. Главное — пускаясь за яблоками в чужой сад, не мелочиться, и не сдавать товарищей.

Главное — куда принести эти яблоки.

На всякий случай и я припас несколько сюжетов — пользуйтесь, кто хочет. ['это можно спрятать в карман].

История летчика-афганца, самолет которого подбили в 1985 году, и он долго полз по горам, питаясь саксаулами. Когда он выполз к своим, оказалось, что уже настала Перестройка, и равнодушные врачи отрезали ему ноги, для того чтобы продать их за границу. Но воин-интернационалист воспользовался тем, что настоящих летчиков в армии осталось мало, и вернулся в строй. Он выучился летать без ног, причем одновременно на двух самолетах.

Или вот история одного инженера, который изобрел боевой лазер, разрезал напополам сначала всех омоновцев, потом всех интерполовцев, потом украл у одного олигарха жену и уехал на Канарские острова, где своим лазером пробурился в озеро реликтовой нефти и стал безмерно богат. И все потому, что вовремя сбросил с частного самолета своего соавтора, а потом застрелил милиционера, что спас ему жизнь, а бывшая жена олигарха сама убила мальчика по имени Иван, на спине которого была татуировка плана всех тюрем и лагерей.

Еще одна история — про пожилого прапорщика, у которого в Чечне за месяц до дембеля погиб сын. А он сам попал в плен, на спор выпил на глазах у террориста Хаттаба ведро водки и через это получил для друзей, сидевших в зиндане, буханку хлеба. Прапорщика выкупил из плена его заместитель по фамилии Костылин, и старик, вернувшись в Россию, подобрал бездомного мальчика на Казанском вокзале.

А вот еще сюжет: два мальчика случайно стерли мейл от папы, где он предупреждал, что на него наехали ОМОН и ГУБОП, и в котором он не советовал приезжать в Россию. Стерли и не признались об этом никому, а в результате мама привезла их из Лондона в Россию, а там никого — все в бегах, и даже снег на рублевской даче не расчищен. Целый месяц они бродили с чемоданами по заснеженным дорожкам, но на Рождество наконец вышла амнистия, и вся семья вместе с мажордомом села рядком под елку и откупорила шампанское.

А другой мальчик вовсе не стирал мейла, а случайно получил чужое электронное письмо со сбитой кодировкой. Но он все же прочитал его и узнал, что оно с орбитальной станции «Мир», от самого Капитана. Капитан сообщал, что им не докладывают борща в тюбики, горячей воды второй месяц как нет, а во всем виноват его брат, крупный чиновник. Мальчик вырос, но не забыл эту историю. Он сам стал капитаном спецслужб и долго шел по следу, пока не нарыл компромат на одного Очень Крупного Человека. А потом, когда довел его до самоубийства, поехал на Гаити по горящей путевке, где нашел место гибели станции «Мир» и опустил на безмятежные волны Тихого океана венок в память о своем Капитане, что вел его по жизни, как компас.

Или вот история про одного человека, который был крупным финансистом, закалившимся в боях безумных девяностых. Под ним взорвали три «Мерседеса», но он не испугался ни разу. Однажды его нефтяная вышка сломалась, и он два месяца, стоя по колено в воде прямо в смокинге, вычерпывал нефть из скважины, в итоге заработав первый миллиард. Однако контузии и нерегулярное питание расстроили его организм, и этот человек ослеп. Несколько лет подряд он лежал, прикованный к койке, и писал книгу «Как пилилось бабло». А когда написал — сразу получил налоговую скидку и орден «За услуги Отечеству» VI степени.

Еще история про то, как злая домработница в одном доме на Рублевском шоссе разбила китайскую чашку династии Мин. Разбила-то ее она, но свалила все на хозяина дома. По этому поводу жена жившего там олигарха поругалась с мужем и дочерью, и они уныло пошли вдоль пятиметровых заборов. Много чего они видели, пока шли, а олигарх рассказывал дочери, как десять лет назад познакомился в клубе со стриптизёршей, которая потом спрятала его во время налета. И с тех пор уж всегда жили вместе. И так отец с дочерью расчувствовались, что решили вернуться, застрелить злую домработницу и жить дальше дружно, потому что жизнь, господа… была совсем хорошая!

А вот, кстати, и другая история: у одного мальчика посадили отца-олигарха. Когда папу увезли в Нерчинск, мачеха, прихватив тайные активы, бежала на какие-то непоименованные острова Карибского моря со стриптизером из «Красной шапочки». Мальчик остался один в гигантской квартире на Тверской улице в Москве. И тут вдруг к нему приехал дядя из Киева. Слово за слово, хреном по столу, дядя поселился у него. Летом они переехали на пришедшую в запустение дачу. Дядя уверял, что торгует сахаром, но когда мальчик открыл один мешок, то нашел там не сахар, а сплошной гексоген. И он догадался, что фальшивый дядя собирался взрывать дома в Москве. Мальчика хотели убить как лишнего свидетеля, но он сам застрелил дядю. Когда это случилось, из-за каждого куста на даче выскочили фээсбэшники (потому что раньше они вылезать боялись) и всех увезли. А перед мальчиком появился папа-олигарх, потому что его выпустили. Как-никак восемь лет прошло[104].

08.08.2016

Достаток (о бытовой мечте писателя)

Есть такая давняя фраза о том, что к тридцати годам писателю нужно разрешить все проблемы, кроме творческих.

Возраст при этом меняется от одного употребления к другому, а имеется в виду то, что писатель крепко встанет на ноги, сможет обеспечивать семью, перестанет пугаться завтрашнего дня. И вот дети его сыты и обуты, он сидит на втором этаже своей писательской дачи и стучит по клавишам. Иногда он бросает взгляд на берёзы в окне (это русский писатель), вдыхает запах разогретой зноем листвы (или ароматы берёзовой рощи после дождя) и — вуаля! — рождается новая книга.

И люди здравомыслящие говорили: «Очень хорошо, что ж тут плохого?»

Берёзы, дача, запах дождя…

Некоторые при этом видели разных писателей советского и постсоветского извода, что жаловались на разные жизненные неустройства, ссоры с женой, кричащих и необутых детей и говорили — писать невозможно. Обычно это происходило за столом, и водка лилась рекой.

Поэтому здравомыслящий человек рациональным образом делал выбор в пользу обустроенного писателя после тридцати.

Более дотошные люди вспоминали, что масса писателей создавали свои книги, будучи гонимы, страдая от разных болезней, Эдгар По умер под забором в обнимку с крысой, Мандельштам умер куда хуже, некоторые писатели более счастливой судьбы за гроши писали всякую дребедень. И это ещё ничего, когда Тарковский жаловался: «ах, восточные переводы, как болит от вас голова»[105], потому что разные одарённые люди переписывали библиотечные карточки или сочиняли безликие заметки для газет.

Заболоцкий, вернувшийся из лагеря, «всю зиму с сорок шестого по сорок седьмой год прожил он в Москве без жилья. После Степанова[106] приютил его у себя Ираклий Андроников тоже его старый друг по Ленинграду. Житье по чужим комнатенкам не давало ему возможности выписать из Караганды семью и делало его положение безвыходным. И вдруг весной 1946 года я узнал, что писатель Ильенков[107] разрешил ему поселиться в своей просторной даче в Переделкино.

Это был отважный и удивительный поступок, тем более удивительный, что Ильенков не только не принадлежал к числу старых друзей Заболоцкого, но не был с ним даже знаком. В конце весны Заболоцкий с семьей поселился на даче Ильенкова, и я, тоже живший тогда в Переделкине, оказался их ближайшим соседом. Мы виделись каждый день, очень сблизились и оставались в добрых дружеских отношениях до самой кончины Николая Алексеевича.

Поселившись в чужой пустой даче, Николай Алексеевич начал вить гнездо. Прежде всего он нанял человека и вместе с ним вскопал в саду участок под огород и посадил картошку. Эта работа продолжалась несколько дней, в течение которых Николай Алексеевич трудился от зари до зари, переворачивая землю лопатой. Помню, меня это несколько удивило. Я и сам, как и он, не имел в Москве жилья и жил с женой и детьми в пустой отцовской даче. Как и у него тогда, мои литературные заработки носили случайный характер и были крайне скудны. И все-таки я рассчитывал только на литературные заработки и огорода не заводил. Я сказал ему об этом.

Нет, ответил он, положиться можно только на свою картошку»[108].

Потом писателей стало много. Жизни их была неустроена и в тридцать лет, и в сорок, а в пятьдесят многие умерли. Или они умерли в семьдесят, когда о них успели все забыть.

И вот ходит кругами цитата «из Довлатова».

Понятно, что те, кому с руки заглянуть в текст Довлатова, знают, что полная цитата выглядит так: «Бернович назойливо повторял:

— К тридцати годам необходимо разрешить все проблемы за исключением творческих.

Мне это не удавалось. Мои долги легко перешли ту черту, за которой начинается равнодушие. Литературные чиновники давно уже занесли меня в какой-то гнусный список. Полностью реализоваться в семейных отношениях я не хотел и не мог.

Моя жена все чаще заговаривала об эмиграции. Я окончательно запутался и уехал в Пушкинские Горы…»

Но, по неизвестным пока мне, стороннему наблюдателю, причинам, в текст заглянуть удаётся немногим, и в результате я часто слышу: «По заветам Довлатова писатель к тридцати годам…» и «Довлатов писал, что к сорока…»

Меж тем, всякому понятно, (и на пространстве короткой цитаты, и из внимательного чтения самого произведения), что эти слова произносит антипод автора, причём к этой позиции сам автор (как и его лирический герой, впрочем) относится не только с иронией, но и с нескрываемым раздражением.

Всё остальное представляется мне не менее странным, равно как и мысль о том, что к сорока годам писатель обязан что-то знать. Тут нет закономерностей, кроме, разве той, что если писателя расстрелять в сорок лет, то он в сорок пять не напишет знаменитого романа.

Мигель де Сервантес к сорока годам особо не начал писать, а в сорок три года подал прошение на место в колониальной «Ревизионной конторе Нового Королевства Гранада или Губернаторства Провинции Соконуско в Гватемале, или Счетоводом на Галерах Картахены, или Коррехидором города Ла-Пас».

Потом он вообще несколько лет чёрт знает чем занимался, пока, наконец, не вынырнул частным поверенным.

«Дон Кихот» написан им в пятьдесят семь лет.

Конечно, Сервантес написал вовсе не одного Дон Кихота — он написал целый ворох вещей, которых я, разумеется, не читал. Пьесы его, к примеру, не всякий узкий специалист читал, говорят, что успеха они, кстати, не имели. «Позднее созревание» Сервантеса вовсе не подтверждает и не опровергает никакого «довлатовского суждения», потому что суждения нет. Это фраза героя, и это примерно как «Достоевский спрашивает, тварь ли он дрожащая или право имеет».

Достоевский если чего и спрашивает, то не так и не в такой форме. Фамильярничать с ним не надо.

А речь тут идет только о том, что скажи «герой Достоевского спрашивает» — но на это не у многих хватает аккуратности, такой внутренний Веллер прёт, и текст не все помнят — это судьба многих слов, которые произносят его герои — вот, к примеру, «красота спасёт мир».

Интересно было бы проанализировать какого-нибудь письмо писателя Имярек к жене со словами «…не оставляет меня мысль, Анечка, что к тридцати годам… Нет, всё же к сорока годам… Да, к сорока годам все бытовые проблемы…» и проч., и проч.

Все тексты (и особенно жизнь) Довлатова — прямая противоположность этому тезису. Собственно, и в тексте прямо описывается ситуация — у героя тоска, он падает в запойную яму, и это падение оттеняет скучный обыватель, стоящий на краю и говорящий о мещанской благодати.

Пример Сервантеса говорит нам только об одном — вольный ветер литературы веет, где хочет, и мысль о том, что в сорок лет писатель должен знать Оксфордский словарь наизусть, или есть мясо с ножа, или иметь дачу с берёзовой рощей под окном (и далее по тексту) — пафосная глупость.

Писатель очень редко что-то знает наверняка, никаких законов творчества нет, по крайней мере, они нам неизвестны. Нам даже неизвестны законы популярности, хотя вот во что уж вложены гигантские деньги.

Но более того — уже давно литература перестала быть инструментом дохода.

Всё больше людей, неплохо пишущих, издают книги за свои деньги, и уж вовсе мало кто рассматривает это как инструмент дохода.

Великая свобода литературы имеет своей основой то, что она свободна от читателя. Никто не должен читать, и, подавно, платить за чтение. Попробуйте представить Пушкина, который берёт два рубля за запись в дамском альбоме. С другой стороны человечеством написано столько книг, что приходится придумывать особые механизмы, чтобы убедить людей читать какие-то новые.

Но внутри человека существует некоторая необходимость записать происходящее, приукрашивая его, или, наоборот, сгущая краски ужаса.

Это происходит, как сказано выше, даже в ущерб достатку.

В ущерб всему, если сгустить краски.

Происходит возвращение в тот мир, где ко мне забредшего соседа, поймав нежданно за полу, душу трагедией в углу[109].

А дача с берёзами за окном остаётся мифическим знаком успешного писателя.

Надо сказать, что общественный контракт с писателем работал с пушкинских времён. Это не мешало некоторым писателям повторять судьбу Эдгара По. И Союз советских писателей был структурой, которая вполне вписывалась в суть этого контракта. Причём после войны предпринимались попытки обуздать достаток писателей — при существовавших тогда гонорарах успешные писатели получали огромные по тем временам деньги (и даже огромные по нынешним). Это были натуральные миллионеры — причём с учётом покупательной способности тех денег. Дошло до того, что работала специальная комиссия во главе с Сусловым.

Правда, результаты проявились только при Хрущёве — с принудительным выкупом прав и прочими свойствами «волюнтаризма». Сталина, признававшего огромное влияние литературы, это очень занимало, примерно также, как оплата инженеров. Начнёшь платить мало, потеряется стимул сделать хорошо, а это всё же не землеройные работы, а идеологические. Будешь платить много, тоже будет нехорошо — зажравшиеся писатели перестанут делать дело, и придётся искать новых, молодых, но надо куда-то девать старых[110].

Симонов записывает 14 мая 1947 года:

«Разговор начался с вопроса о гонораре.

— Вот вы ставите вопрос о пересмотре гонораров, — сказал Сталин. — Его уже рассматривали.

— Да, но решили неправильно, — сказал Фадеев и стал объяснять, что в сложившихся при нынешней системе гонораров условиях писатели за свои хорошие книги, которые переиздаются и переиздаются, вскоре перестают что-либо получать. С этого Фадеев перешел к вопросу о несоответствии в оплате малых и массовых тиражей, за которые тоже платят совершенно недостаточно. В заключение Фадеев еще раз повторил, что вопрос о гонорарах был решен неверно.

Выслушав его, Сталин сказал:

— Мы положительно смотрим на пересмотр этого вопроса. Когда мы устанавливали эти гонорары, мы хотели избежать такого явления, при котором писатель напишет одно хорошее произведение, а потом живет на него и ничего не делает. А то написали по хорошему произведению, настроили себе дач и перестали работать. Нам денег не жалко, — добавил он, улыбнувшись, — но надо, чтобы этого не было. В литературе установить четыре категории оценок, разряды. Первая категория — за отличное произведение, вторая — за хорошее и третья и четвертая категории, — установить шкалу, как вы думаете?

Мы ответили, что это будет правильно»[111].

Так выстраивалась целая система тарифной сетки внутри Министерства литературы СССР. Всё оказалось куда сложнее, чем четыре категории, и система включала в себя и деньги, и натуральные товары, а так же вещи совершенно неописываемые — вроде зарубежных поездок.

Здание вышло величественным и огромным.

А теперь в нём отключили свет за неуплату, и мусорный ветер переворачивает протоколы писательских собраний, свидетельствующих о былом достатке.

Есть богатые писатели, устроившие свою жизнь. Всякий может назвать наугад полдюжины. Волнуют ли их творческие проблемы? Мне неизвестно.

То есть, дачи построены, а литература — сама по себе.

Вольный её ветер дует и между богатыми коттеджами на берегах реки Истры, которую патриарх Никон как-то переименовал в Иордан (жаль, что не прижилось). Этот ветер дует и в разноцветных кафе, где хипстеры потребляют смузи, и в унылой комнате сторожа, где с потолка висит на проводе лампочка без абажура, и над окопом в чужой земле, где сидит с биноклем в руках злой на всех лейтенант.

Она есть в социальных сетях и застольных байках.

Везде понемножку.

Кормятся же все картошкой со своего огорода.

Это нормально — никакой другой жизни нет. Нужно просто научиться отличать сорт «Уральский ранний» от «Синеглазки», знать свою почву и не лениться.

16.08.2016

Сюжет и стиль (о корпоративных ценностях в фантастике и вообще везде)

Если бы Господь наш многомилостивый хотел, чтобы мы соревновались со всяким отстоем, он так и сказал бы: «Соревнуйтесь со всяким отстоем». Но он вместо этого дал нам Вергилия, Горация и Апулея.

И в глаза посмотрел со значением.

Роман Шмараков

Я люблю, когда люди обсуждают отвлечённые материи — тут и начинается главное веселье: битва абстракций, сражение обобщений, и в результате совершенствование собственной риторики.

Как-то раз один ведущий критик, не задумавшись о последствиях, спросил, отчего отечественные фантасты хорошо придумывают, да дурно пишут. Ну, и началось — битва и сражение, оттачивание остроумия и прочее безумие. Некоторые были удивлены, что литературный спор вышел жарким, так я скажу, что о детской литературе ругаются ещё жарче, а уж зайдёшь к садоводам, так непонятно ещё, как они остаются живы. И всё оттого, что термины зыбки, понятия призрачны, а недостаток образования искупается быстротой высказываний (Всегда найдётся тот, кто крикнет: «Фантастика — это не жанр. Жанр — это рассказ, повесть и роман»). Так произошло и здесь — в вечном споре о форме и содержании, то есть о сюжете и стиле. В психотерапевтических дискуссиях — а я их видел много — есть выигрышная позиция (когда говорят — «Ваши пишут плохо»), и есть невыигрышная позиция (когда говорят «Наш Имярек пишет хорошо»). Это происходит оттого, что обычно Имярека предъявить невозможно, и самому Достоевскому насуют какашек в панамку за «круглый стол овальной формы», и в замкнутых сообществах есть тенденция к особой редактуре — тяготение к выдуманным гладким нормам языка. Эти читало-писатели кажущееся им косноязычие Андрея Платонова так бы отредактировали, что он бы своих не узнал. Однако обсуждения конкретных вопросов, имеющих ответы, скоротечны, а вот обобщения позволяют длиться дискуссии вечно. Перед нами же — особый тип литературного спора, потому что он давний и основан на том, что фантастика многие годы была заточена в особое гетто. Потом оказалось, что в этом гетто не хватает одной стены, а когда фантасты вышли на волю, то обнаружили, что окружающий мир богаче их представлений. Жёстче.

В восьмидесятые годы среди свободомыслящей интеллигенции бытовало такое присловье «Я вступил в партию, чтобы развалить её изнутри». Тем самым говорилось: для того, чтобы уничтожить КПСС нужно всем в неё вступить, не тем девятнадцати миллионам, что там были, а именно всем гражданам СССР, которых было двести пятьдесят миллионов. С фантастикой случилось тоже самое, и давным-давно известные писатели «извне» стали авторами фантастических произведений — от Быкова и Славниковой, от давно известного Маканина, до главного стилиста Сорокина и до главного писателя страны Пелевина. Всё проросло фантастическим элементом, на фоне которого роман «Битва космических пауков на Украине — 2» кажется унылым реализмом.

Оказалось, что жизнь в гетто была ровно такая же, что и снаружи — только поменьше. Внутри фантастической корпорации воспроизводились те же отношения, те же бюрократические структуры (возникло несколько, и до сих пор возникают Союзы писателей-фантастов — почти такие же, как Союз советских писателей, с удостоверениями, но без своего Переделкино и денег). Было свои писательские конференции и своё самодеятельное литературоведение, то есть, не связанное с апробированными общественными институтами.

Они отказались от поездки в Гамбург, и учредили свой цирк с блэкджеком и весёлыми прелестницами.

Ну и началась бесконечная песня про «мы» и «они».

Я люблю книги с необычайным внутри, а вот корпорации люблю не очень, но это в данном случае не так важно. Куда интереснее понять, как устроены типовые приёмы в этом споре, который меня точно переживёт.

Во-первых, это апелляция к принципу или закону Старджона, который, вроде бы в 1958 году сформулировал ответ на упрёки фантастической литературе в низкопробности. Он не то сказал, не то написал в статье, что девяносто процентов чего угодно — действительно дрянь, и, стало быть, фантастика подчиняется тем же закономерностям, что и высокая литература. На самом деле этот аргумент — последний и очень неудачный, потому что мир неоднороден, и довольно мало людей с надеждой читают десятую книгу одного и того же автора, прочитав его девять дрянных книг. Пассажиры не покупают билеты на рейс авиакомпании, если у неё перед этим упали девять самолётов — ну и тому подобное. Это всего лишь красивая метафора, к тому же для того, чтобы метафора работала, нужен довольно большой класс похожих объектов, статистический подход и презрение к понятию репутация. Иначе бы мы покупали бытовую технику «неважно-какой-марки», всё равно девяносто процентов… — и так далее. Но главное, что закон Старджона используется в качестве индульгенции.

Во-вторых, в защитниках фантастики всегда сумятица — они то требуют считать её равноправной частью большой литературы, то говорят о том, что она — иная, и что для неё (к примеру) стиль действительно не так важен, как сюжет или идея. А если читателю кажется что-то скучным или неумелым, так это особая территория, зона эксперимента. Короче — фальшивых нот не бывает: главное вовремя крикнуть, что играешь авангард. Но если ты требуешь скидок и льгот, то одновременно признаёшь своё ущербное отличие. Жителям анклава с одной стороны хочется того же инерционного уважения, которое рождено именами Толстого и Достоевского и которым пользовались советские и прочие писатели, а с другой стороны — хочется права писать плохо, которое Советская власть пыталась-пыталась отобрать у писателей, да так и не отобрала. «В борьбе обретёшь ты право своё», как говорили социалисты-революционеры, и писатели всех мастей своё право писать плохо отстояли. И когда кружки и корпорации тычут в представителей противника пальцами в выгодной позиции (я сказал о ней выше), то аргумент это слабый — в чужом грехе нет их святости.

В-третьих, в этом месте сразу вспоминают о редакторах, вернее, о гибели редакторского корпуса на полях войны за прибыль. Я знавал истории о том, как многих знаменитых писателей сделали буквально «из ничего» талантливые редакторы толстых литературных журналов. Многослойная редактура превращала косноязычный текст в высокую литературу. Сейчас погибают не только редакторы, но и корректоры, а уж об отделах сверки я и не говорю. Я застал один такой в «Новом мире», сотрудники его были строги ко мне, но сейчас не вызывают во мне ничего, кроме благоговения.

Но многих больших писателей редакторы мучили, вымарывали у них крамолу разного рода, и в конце концов, можно ли сказать, что Толстого с Достоевским много переделывали редакторы?

Наконец, для внесения иронии в дискуссию (и для проверки позиций) есть простой эксперимент. Кто-нибудь из спорщиков садится перед зеркалом, смотрит в него, делает серьёзное лицо и говорит: «Нет, в фантастике есть блестящие стилисты. К примеру, Имярек не хуже Набокова» (Платонова, Олеши, Бабеля, Сорокина — можно сойтись на ком-нибудь одном). И при этом посмотреть на своё выражение лица.

В-четвёртых, есть свойство корпораций, которое приводит к тому, что появляются эпигоны. Есть местная знаменитость, и вот появляются подражатели. У подражателей — свои подражатели, и так далее. Потом возможность подражания заканчивается, и в результате создаётся великая литература, либо подражатели забываются. Я видел много писателей, которые испытывали влияние великих людей — от Гомера до Хемингуэя. Я видел соотечественников, которые хотели подражать Лескову и Платонову (хотя непонятно, как это было возможно). Опыт показывает, что влияние испытать необходимо, оно ничего не гарантирует в литературе, но если его не пережить и не использовать, то ничего уж точно не получится.

Однако ж, среди молодых фантастов я видел желание подражать своим же писателям-фантастам, только поколением старше. Так всегда бывает в замкнутых корпорациях. Здесь должен был быть список живых кумиров, но я ограничусь мёртвыми Стругацкими — тем более что это лучший случай, для молодых писателей-фантастов в качестве образца не так характерный. Бабеля и Олеши в этих списках на обучение не было. Но это всё — совокупность кнопок, которые включают жаркие дискуссии: в интернете снова кто-то не прав, а ветер, перейдя к востоку и западу, возвращается на круги своя. Эти споры, будто вопрос об американцах на Луне, никого ни в чём не убеждают. И так везде — яростные склоки происходят в сообществах кулинаров, в кружках кошатниц, на сайтах, посвященных макраме. Механизмы те же, но в литературных спорах есть одно трагическое отличие.

Это и есть и в-последних — всё жаркие дискуссии вокруг этого набора суждений о стиле, проходят после свершившегося поворота в культуре. Прежние обряды, такие, как чтение в качестве социального института, растворяются водой времени, будто плохой сахар. Исчезают кумиры вместе с пьедесталами, булькают куда-то в пену за кормой парохода современности. Все ценности нужно доказывать наново.

Если не относиться к корпоративным ценностям в этой ситуации без иронии, можно сойти с ума.

22.08.2016

Товароведение (о разделении на жанры)

— Будут деньги. Надеюсь, вы не любитель торговаться, Иван? Вдова назовет вам цифру, и вам не следует торговаться. Это не принято.

Братья Стругацкие. «Хищные вещи века».

В дополнение к тому, что я рассказал на прошлой неделе, нужно заметить, что отделение фантастики от не-фантастики — какой-то странный спорт.

У большинства граждан на языке чёткого разделения жанров нет, но в той же голове существует весьма чёткое понимание — что одно, скажем, фантастика, а другое — не фантастика.

Более того, произведений очень много, причём не только дурных, но и добротных. Часто я вижу, что механизм определения того, хорошо это или плохо, сбоит. Читатель сталкивается с текстом и не может понять, что он о нём думает. Тогда читатель начинает вспоминать, на что это похоже, и понравилось ли ему. На второй стадии, если он такого не припомнил, он интересуется, за Донбасс автор или против — и вот вердикт готов.

Так работают внешние признаки — и политическую ориентацию можно заменить чем-то ещё.

Как-то мне пришлось много говорить с товароведами в книжных магазинах: сперва одна газета, в которой я работал, устраивала круглый стол с ними, а потом другая. Из этих разговоров я вынес, что именно товароведы, а, вернее, расстановщики книг на полках и определяют жанр.

Время от времени кто-то рассказывает, что «Преступление и наказание» попадает на полку детективов — но это, скорее, остроумие продавцов и некоторая пропаганда классики. А для другого и Дэн Браун — фантастика.

А в остальном сортировка при продаже очень хорошо отделяет один стиль от другого.

Вторая категория людей, что определяют жанр — художники, сочиняющие обложки. Именно от них зависит, в каком стиле написана «Лолита» — софт-порно или интеллектуальная проза. Причём я заметил, что в электронных продажах вид обложки уже в чистом виде исполняет функцию не только аннотации, но и рецензии.

Разумеется, это многих раздражает.

Потому что автор старается, пишет что-то сложное, хочет выделиться тонким знанием предмета, а вот раз — и у него на обложке человек с автоматом Калашникова и женщина в офисном костюме, да только с разрезом на юбке до пояса, и тонкие пальцы сжимают пистолет. Так велел союз издателей и товароведов.

Оттого хочется отгородиться, объяснить, что ты не такой, как эти, хотя и тебя, и их ставят ровно на одну полку «фантастика». Люди, откликающиеся на звание «фантаста», обычно раздражаются при сравнении фэндома с КСП, то есть со всякими объединениями авторской песни. Однако спокойному исследователю это сравнение может показаться очень продуктивным. Сам я в юности был погружён в мир ля-минор и обнаружил, что он ровно так же неоднороден. Там были строгие жрецы, порицавшие бардов-комсомольцев за соглашательство, там яростно обсуждалась штампованная песня, написанная ради денег. Стихи служили маркером — в одной компании пели Щербакова, но Клячкина — ни-ни, в другой пользовался успехом Бродский, как бы переложенный Мирзояном, но при упоминании Окуджавы кривили рот, в третьей кумиром был Гребенщиков, но там на стиль таёжных бардов смотрели как на искусство бомжей-алкоголиков и тому подобное дальше.

То есть существовала стойкая, изнутри охраняемая эстетика.

Но потом я обнаружил, что если сделать несколько шагов в сторону и встать на место честного обывателя, то вся эта пестрота имён описывается на расстоянии словом «барды» (так и писали на коробках с бобинами и кассетах). Потом так же обозначали свой товар продавцы на стихийных рынках.

Писали ещё «любовь» (и торговали по дешёвке уже прочитанными серийными романами-лавбургерами, среди которых обнаруживался отчего-то роман Альберто Моравиа с томной красавицей на обложке — впрочем, он занимал законное место).

С детективной литературой примерно также, но у детективщиков нет никакого сообщества, никто не заступится, там вообще — каждый умирает в одиночку.

А в фантастике (которая, конечно, так же разнородна, как и детективы от Достоевского до Юлиана Семёнова, Конан Дойла и, извините, Акунина), всё-таки сохранились многочисленные квалифицированные, и объединённые связями читатели. Да и профессиональные критики-рецензенты присутствуют, и вообще, есть всё то, что делает сообщество — сообществом.

Поэтому растёт закономерное желание гордиться своим кругом, и при этом не нести ответственности за поточный вал попаданцев и фэнтези с вампирами в кабриолетах, от, одним словом, всяких «Космических пауков — 3». Скажем, служить братьям Стругацким, как пророкам, рассматривая каждый их текст в качестве Отковения (правда, тут же появляется некто, и берёт на себя роль знаменитого хармсовского персонажа, который объяснял писателю, что он такое, после чего писатель падал, и его выносили. Теперь всё гуманнее — оппонента просто выносят из френдов в социальных сетях) — одним словом, сейчас нет никаких универсальных авторитетов нигде.

Но стремление гордиться свойственно человеческой натуре — и вот возникает желание объяснить, что «у нас-то коммунизм будет настоящий», оно очень напоминает марксистов из Южной Америки в шестидесятые годы, которые с Мао и Сталиным не хотели иметь ничего общего, а уж с Брежневым — и подавно. Нам как-то обещали коммунизм к 1980 году, что объявили в 1961-м. В 1980, впрочем, я помню не коммунизм, конечно, а отсутствие оного. Но желание гордится я наблюдал всегда — оно нормально для всякого двуногого существа без перьев.

Однако ж я знал людей, пишущих о фантастике — хорошие, честные люди, и они всегда были против обобщений. Их «отношение к теме изнутри» давно определено пушкинской фразой: «Я, конечно, презираю отечество моё с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство[112].

Но власть товароведа безжалостна: она ставит их всех рядом — и интеллектуала, который хотел поведать о теории струн в романе о звёздах, и того, кто описывал нравственный закон человека и клона, и, наконец, ту самую «Битву с космическими пауками». Все на одной полке, а в маленьком магазине для них, может, и вовсе — одна полка.

Даже споры о фантастике сейчас превращаются в товароведение. Разговор о литературе сводится к тому, кто лучше информирован о работе оптовых сетей и издательских планах. Кто-нибудь обязательно произносит «Издатели сейчас требуют…» и это выглядит как «В Париже теперь носят…»

Но, конечно, влияние торговли на литературу — тема старая.

Об этом много писали — и в прозе, и в стихах.

Только сейчас это связь далеко ушла от пушкинских времён — с одной стороны, все стали поголовно грамотные, как говорил герой фильма «Сталкер». На рынок вышло огромное количество людей, пишущих чудовищное количество текстов. Желая заработать в рамках прежней модели (или будучи равнодушными к гонорарам), они сбили цену, и Достоевский получал бы за роман месячный оклад менеджера средней руки. Но товароведение вмешивается в текст и напрямую — например, начинающему писателю, да и писателю средней руки говорят: «Вы написали отличную книгу, но только мы должны её пометить возрастным ограничением — „18+“, или „16+“, а то и с вашей откровенностью запаковать книгу в целлофан. От этих ограничений будет зависеть величина тиража и продажи вашего детища. Как поступим?».

И что сделает писатель? Скажет, что, дескать, к чёрту тиражи, но то самое слово должно стоять на указанной странице, и вот этой сцены я не вырежу? Ну, всяко бывает, но чаще ответ известен.

С другой стороны, падение интереса к чтению и вовсе превратит литературу в пир Тримальхиона. Неугомонные сочинители будут просто нанимать читателей. Читатели детективов окажутся дёшевы, зато те, кто будет листать на экране романы о трагических метаниях души современного интеллигента, станут ломить втридорога.

Чем мне ещё нравится корпорация «Фантастика», так это тем, что в ней высокая связность как бы пародирует состояние литературной жизни прошлых лет: все всех знают и находятся в каких-то отношениях. Все что-то пишут — прозу и стихи, критические заметки, потом рецензенты начинают писать прозу, а читатели переводить. В этом плотном облаке слов есть удивительная привлекательность и некоторая опасность.

Не в том опасность, что обидевшись на нелицеприятный отзыв, имярек затеет интригу, и писателя перестанут печатать. А в том, что, дружа со многими коллегами, ты боишься их обидеть. Высказывание, что лет сорок назад делалось за столом, теперь возникает в социальных сетях, фиксируется и передаётся. Оттого точный язык наблюдений уступает дипломатическому.

В других жанрах это куда менее заметно. То, что думает один детективщик о другом, нам известно мало. Авторы любовных романов не сходятся в кружки, чтобы, по поэтической традиции, оплёвывать друг друга.

А вот у фантастов, как у социального явления, это есть — и оттого они так болезненно обсуждают границы жанра. Начинаются те самые попытки ввести формальные определения в малоформализуемой среде. И тут у них есть союзники в классической науке. Филолог начинает биться с товароведом — ведь в филологи было достаточно светлых умов, один великий Гаспаров чего стоит — и филология придумала довольно много приёмов описания и объяснения. Филолог быстро перешагивает через маркетинговые лейблы и как раз работает с теми признаками, против которых не выставишь эмоционального аргумента. И тогда оказывается, что этот мир можно описать. Конечно, иногда обнаруживается, что новый текст под старые критерии не подпадает или подпадает, но каким-то причудливым образом — но на то это и наука. В любом случае при таком подходе мой любимый сюжет «Гремин возлюбил Лидию на паровой машине, и всё заверте…» попадает в назначенную ему Аверченко ячейку порнографии, а не жанр фантастики.

Конечно, идеальная позиция для писателя — это затворничество. Скрыться от мира на даче и не читать критики — «Ты царь: живи один» и «Ты сам свой высший суд; всех строже оценить умеешь ты свой труд»[113].

Но для это нужно иметь невообразимое мне мужество.

Тем, кто его имеет, я очень завидую.

29.08.2016

Урок князя Болконского (О лейтенанте Шмидте и фильме «Доживём до понедельника»)

Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли.

Исх. 20:4

Накануне этого 1 сентября, или, как теперь говорят «Дня Знаний», многие начали яростно спорить об этике учителя. Я и сам поддался массовому психотерапевтическому выговариванию по поводу истории в одной элитной (слово неловкое, но иначе не скажешь) московской школе, где, как внезапно выяснилось, учителя позволяли себе разное в отношении учеников.

Но я, в отличие от многих, от говорения в социальных сетях удержался, и вылил это всё на головы близких людей.

Интересно, что сама конструкция, которая лежит в основе этих разговоров, заложена давным-давно — в знаменитом фильме «Доживём до понедельника» (1968), снятом режиссёром Станиславом Ростоцким (1922–2001) по сценарию Георгия Полонского (1939–2001).

Там идеальный школьный учитель Мельников, совершая разные педагогические подвиги, встречает свою бывшую ученицу, которая сама стала теперь учителем, и по-прежнему влюблена в него.

Другое дело, что в фильме, которому почти полвека, эти люди с разницей в возрасте уже не состояли в подчинённых отношениях. В советском искусстве герои могли себе позволить ждать долго.

Но это не очень интересная история.

А интересна история совершенно другая — о том, как устроен образ идеального учителя и то, как он предлагает своим ученикам идеального героя.

В фильме «Доживём до понедельника» школьный учитель, которого играет Вячеслав Тихонов, рассказывает своим ученикам о лейтенанте Шмидте.

Вот он стоит посреди класса и говорит: «Что же это был за человек? Лейтенант Шмидт Петр Петрович. Русский интеллигент, умница, храбрый офицер, профессиональный моряк, артистическая натура.

Он пел, превосходно играл на виолончели, рисовал, а как он говорил! Но главный его талант — это дар ощущать чужое страдание более остро, чем свое. Именно этот дар рождает бунтарей и поэтов. Знаете, однажды, он познакомился в поезде с женщиной… 40 минут говорил с ней. И влюбился без памяти. Навек. То ли в неё, то ли в образ, который сам себе выдумал, но… Красиво влюбился, 40 минут, а потом были только письма, сотни писем… читайте их, они опубликованы И вы тогда не посмеете с высокомерной скукой рассуждать об ошибках и иллюзиях этого человека…

— Но ошибки, все-таки, были.

— Ты сядь пока. Петр Петрович Шмидт был противник кровопролития, как Иван Карамазов у Достоевского. Он отвергал всеобщую гармонию, если в основание её положен хоть один замученный ребенок. Всё не верил, не хотел верить, что язык пулеметов и картечи единственно возможный язык переговоров с царем. Бескровная гармония. Наивно? Да. Ошибочно? Да. Но я приглашаю Батищева и всех вас не рубить с плеча, а почувствовать высокую себестоимость этих ошибок. Послушай, Костя, вот началось восстание и не к Шмидту, а к тебе, живущему 60 лет назад, приходят революционные моряки с крейсера Очаков и говорят: «Вы нужны флоту и революции», а ты знаешь, что бунт обрёчен, ваш единственный крейсер без брони, без артиллерии со скоростью 8 узлов в час (Тут, правда, нужно заметить, что никаких «узлов в час» не бывает — сам по себе «узел» это мера скорости равная одной морской миле в час, но этого козыря ученики историка Мельникова на руках не имеют — В. Б) не выстоит, как тебе быть? Оставить моряков одних под пушками адмирала Чухнина или идти и возглавить мятеж? И стоять на мостике под огнем и, наверняка, погибнуть без всяких шансов на успех.

— Какой смысл?

— Вечно ты со своим смыслом…

— Правильно, Рита.

— Тихо, тихо, тихо.

— Итак, был задан вопрос: какой смысл в поступке Шмидта и его гибели?

— Ну, ясно какой.

— Без таких людей и революции бы не было.

— Он сам объяснил это в своем последнем слове на военном суде. Так объяснил, что даже его конвоиры отставили свои винтовки в сторону. Потом их за это судили».

При этом учитель Мельников машет книгой «Подсудимые обвиняют». Это реальная книга (Тираж тридцать тысяч, в ледерине стоила 97 копеек, а в коленкоре — 92 копейки). Слова Мельникова — оттуда: «Во время произнесения последнего слова в зале находился сотрудник „Одесских ведомостей", следующим образом описавший свои впечатления:

«Только один раз председатель нелегально допустил меня в зал заседания, в тот именно день, когда „красный адмирал" произнес ожёгшее всех слово, когда конвойные солдаты отставили ружья (они были впоследствии преданы суду).

Когда Шмидт говорил, то казалось, что присутствуешь при творимой легенде. Его голос, выоко и гордо поднятая голова, его процесс мышления, красочность слов — это все легенда, баллада, сказка из-за облачных высот, и в речах — любовь ко всем, милосердие, прощение…

Когда и судьи, и защитники, и товарищи Шмидта по голгофе с замиранием и со слезами слушали этого величайшего трибуна, тогда был момент, что не трудно было потерять рассудок…

Если бы Шмидт крикнул в эти минуты часовым: „Арестуйте или убейте судей!" — его слова были бы для них законом. Их бы убили, а Шмидт вышел бы из здания суда, и никто бы его не тронул, как не тронули его моряки больших кораблей в Севастополе, когда он один, безоружный подымался на борт и звал всех к восстанию.

Солдаты Очаковской крепости, в каземате которой находился Шмидт, предлагали ему бежать, а всю ответственность они принимали на себя.

— Я не уйду, — твердо и решительно говорил Шмидт…

В день Андреевского праздника Шмидт из своего каземата передал флоту в Севастополе поздравительную депешу, и это поздравление было доставлено по назначению, а чиновники, передавшие его, преданы суду.

Не забыть никогда этого лица, этих проникающих глаз, гордой осанки, манеры держаться, не забыть никогда и его слов[114]».

Мне всегда эта сцена казалась принципиальной — потому как в фильме 1968 года был такой социализм с человеческим лицом, построенный на этой учительской эстетике.

А эта учительская эстетика построена на том, что никто из учеников не следует совету учителя и не читает изданные письма и не сопоставляет даты биографий.

Иначе картина выходит куда многограннее. Иначе ученик Батищев, рассуждая на тему «Что же это был за человек лейтенант Шмидт?», спросил бы своего учителя, правда ли, что Шмидт был эпилептиком и бился в припадке прямо на митинге, и правда ли, что он растратил две тысячи рублей из полковой кассы.

Сейчас я сделаю отступление.

Оно — важное.

Когда говорят о самовольном присвоении лейтенантом Шмидтом себе звания капитана второго ранга, нужно учитывать, что обычно офицер увольнялся с присвоением следующего чина, а сто лет назад между лейтенантом и капитаном 2-ранга других чинов не было. Другое дело, никакого мундира он не имел права надеть, и называть себя так не мог без приказа о зачислении на службу. Может, он сам и пришил новые погоны (этим тогда объясняется музейный мундир).

В книге Бориса Никольского «Севастополь, 1905» (источник не то чтобы строгий) говорится: «Так или иначе, деньги в кассу миноносца № 253 были возвращены, судебное дело по факту растраты было приостановлено, но факт незаконного оставления места службы офицером в военное время оставался в стадии расследования. Чтобы избежать дальнейшего судебного расследования и последующей огласки, Шмидта в считанные дни увольняют с флота, тому способствовали идущие мирные переговоры с Японией. Дяде и этого показалось мало, чтобы обеспечить племяннику почётное возвращение капитаном на коммерческий флот, адмирал Владимир Шмидт настойчиво добивается, чтобы того уволили с одновременным производством в следующий чин, — капитана 2 ранга. Однако, в Морском министерстве, при всем уважении к почтенному адмиралу, это находят излишним, Шмидта так и увольняют лейтенантом.

Некоторые исследователи тех давних событий утверждают, что Петр Шмидт был-таки уволен в отставку с производством в капитаны 2 ранга. Зная не понаслышке специфику нашего военного делопроизводства, я тоже уверен в том, что в первоначальном виде в Указе значилось звание „капитан 2 ранга". И только после всех последующих событий, после известной реплики императора об „этом лейтенанте…", указ об отставке слегка „подкорректировали"».

Некоторые мемуаристы утверждают, что он поднял над «Очаковым» вице-адмиральский флаг, что уж не в какие ворота не лезет, как и знаменитая телеграмма «Командую флотом. Шмидт».

Итак, адмиральский сын, возможно, был неврастеником в очень тяжёлой форме. Человек, мало адекватный — о чём говорят его постоянные драки. Тяжёлая жизнь с женой, о чём пишет в воспоминаниях его сын, иначе как «адом» эту жизнь не называя. Ведь фокус в том, что школьный учитель в исполнении артиста Тихонова, говоря «Оставить моряков одних под пушками адмирала Чухнина или идти и возглавить мятеж? И стоять на мостике под огнём и, наверняка, погибнуть без всяких шансов на успех», не договаривает довольно тёмного обстоятельства — Шмидт покинул «Очаков» накануне (или при начале) обстрела, перешёл на миноносец и (вот тут непонятно — куда он хотел бежать, и что вообще хотел). То есть, тут картина мира начинает потрескивать.

Был ли лейтенант Шмидт артистической натурой или тяжёлым неврастеником (лечился-то он как раз от неврастении). Спросил бы ученик и то, правда ли Шмидт женился на уличной проститутке с целью её исправления (мальчики вообще любят такое спрашивать). При этом лейтенант (все как-то забывают, что он был своего рода «лейтенантом запаса») — фигура трагическая, что там и говорить. Но и к безумному Шмидту можно относиться по-разному. Некоторые ответы рознятся — одно дело отвечать, сидя в школьном классе, а другое — когда тебе за сорок. Некоторые, правда, и в школе успевают спросить «Какой смысл?».

Но мне интересен как раз разговор в школьном классе, где красавец князь Болконский, мечта всех женщин СССР, предлагает ученикам схему познания мира.

Это куда сложнее — можно вырастить вполне искреннего и бурно реагирующего любителя жёлтой прессы. То есть, человека, для которого условный Шмидт будет интересовать именно как безумец и муж проститутки. «А от нас скрывали… Вот они — ваши герои, на поверку срамота». По сравнению с ним любой циник покажется даже привлекательнее.

Продвигаясь дальше, мы должны понять, насколько нам самим нужен идеал.

Идеальный лейтенант, идеальный учитель, идеальная школа.

И мне кажется, что нужен, конечно, но — не любой ценой.

А то будет каждый раз в школьном классе выходить так: «Выберите этого (героя, вождя, учителя) потому что другие, вы сами видите, ещё хуже». В общем, разговор в школьном классе мне напоминает эпизод совсем из другого фильма о школьной жизни, что называется «Южный парк», а, точнее, его эпизод номер 808 (2004) под названием «Douche and Turd». Там один из героев, Стэн Марш, говорит, что «Выбор всё время сводится к выбору между гигантской клизмой и сэндвичем с дерьмом».

На одной стороне — всё зло мира, пошлость и насилие, а на другом — сладкая пошлость корпоративной романтики.

И ты спрашиваешь себя, будто суёшь голову в чёрный колодец: «Ради чего ты живёшь? Какой легенде ты посвятишь жизнь (и до какой стадии знания о первоисточнике ты хочешь дойти)»? Кто раз сделал выбор, часто отстаивает его до хрипоты, до крови, потому что выбор этот сделан, а признаваться в ошибке сложно.

Вот и плывёт крейсер «Очаков». Корабль плывёт, а герой его неизвестно где.

Мы же все, вне зависимости от политических убеждений, живём легендами — «протестантская этика» ничуть не менее мифологична, чем «коммунистическая утопия».

А на том историческом участке совершался медленный переход от похожего на князя Болконского идеального советского учителя Ильи Семёновича к дорогой Елене Сергеевне.

Он конструировал героя из того, что было под рукой. Не убийца, а мученик. Не победивший большевик, а нервная жертва. Не успей на пароход его сын, то был бы расстрелян, как отец — только не царским режимом, а революционерами Землячкой и Бела Куном — только могилы было б не сыскать.

Сын лейтенанта Шмидта, дрался на стороне белых и ушёл с ними. Умер он в начале пятидесятых, как говорят, в полной нищете. Союзник для учителя Мельникова из этого сына неважный. Если вернуться к литературе, то Остап Бендер, Шура Балаганов и остальные участники Сухаревской конвенции детей лейтенанта Шмидта крепко подставляются, выдавая себя за сына революционера.

Вдруг осведомлённый начальник спросит: «А скажите, дорогой. Давно ли вы из Праги? Довольны ли тем, как расходится ваша книга[115]? Нет?»

Ну, а сам учитель в этом фильме немолод, семьи у него нет.

Бывшая ученица смотрит на него глазами раненной лани — точь-в-точь, как смотрит машинистка Габи на Штирлица. Ну и Наташа Ростова так же смотрит на князя Болконского.

Кто прав — со стороны никогда не понятно. Правота — всегда дело вовлечённых в драму.

Учитель Мельников, говоря со своим однокурсником, который стал начальником, доходит в аргументации до «Под Вязьмой мы с тобой такими не были» — те, под Вязьмой, смотрят со старой фотографии. Они в белых офицерских полушубках, и, кажется, настоящие лейтенанты. Не торгового флота, в общем. А аргумент ad Отечественная война в нашем кино был и остаётся всё равно что «Принцип Годвина». И сейчас (а тогда уж — и подавно) правота героя фиксировалась его фотографией в военной форме, крупным планом орденов в выдвинутом ящике письменного стола — в общем, военным прошлым.

Везде в этом фильме недосказанность — причём примерно такая же, как в фильме «Мне двадцать лет».

Идеала нет нигде, а как только его искусственно начинают лепить из подручных средств, то выходит какая-то срамота.

Мне говорили, впрочем, что «Доживём до понедельника…» — меланхоличный фильм, даже местами готичный, а, может, так кажется из-за вороны, которую ловит на уроке как в воду опущенная учительница английского языка Печерникова.

Да, ворона там — единственный персонаж, к которому я не могу придраться.

05.09.2016

Сумма технологии (О Станиславе Леме)

Профессор Коуска написал исследование, в котором доказывает, что налицо две исключающие друг друга возможности: или ложная в своей основе теория вероятности, на которой базируются естественные науки, или же не существует весь мир живого с человеком во главе. Бенедикт Коуска начинает с открытия, что теория вероятности — инструмент неисправный. Понятием вероятности мы пользуемся тогда, когда не знаем чего-либо наверняка.

Станислав Лем. «Бенедикт Коуска. О невозможности жизни».

Я хотел взять интервью у Станислава Лема.

Как-то я специально для этого поехал в Краков. При этом я знал, что никакого интервью не будет. Мне вежливо ответили что пан Лем не будет его давать, а знающие люди говорили, что он посуровел к русским из-за начавшейся войны на Кавказе. Но я всё же поехал в Краков, чтобы символически побывать в этом городе.

Я знал наверняка, что утилитарная цель моего путешествия несбыточна, это было прочное знание, основанное на официальном ответе. Но из соображений любопытства к знаменитому городу я поселился в профессорском номере в кампусе на окраине (это был номер для приглашённых преподавателей). Рядом был огромный холм со смешным названием «Копец Костюшки». Но это было место с несмешной историей, и, взобравшись на него однажды, обнаружил, что там стоят старики в ветхих мундирах и слаженно поют про червонные маки Монте-Кассино. Они были ровесниками Лема — одного поколения, во всяком случае.

Я не очень отчаивался по поводу интервью — собственно, многие придумывают такое из личного любопытства. Журналиста пускают в дом, в который его не пустили бы в частном порядке. В эту профессию входит посещение музеев и заповедников с оборотной стороны — там, где служители пьют из пакетиков в старинных чашках, а тигр устало жалуется на жизнь. Мне было интересен поглядеть на человека, книгами которого я зачитывался — только-то и всего.

Лем был писателем и философом одновременно — наверное, это меня и привлекало.

Нет, как и все юноши моего поколения, запоем читал о похождениях Йона Тихого и знаменитая цитата, описывающая всю рекурсию нашего существования пошла с нами по жизни.

«Нашёл следующие краткие сведения: „СЕПУЛЬКИ — важный элемент цивилизации ардритов (см.) с планеты Энтеропия (см.). См. СЕПУЛЬКАРИИ“.

Я последовал этому совету и прочёл: „СЕПУЛЬКАРИИ — устройства для сепуления (см.)“.

Я поискал „Сепуление“; там значилось: „СЕПУЛЕНИЕ — занятие ардритов (см.) с планеты Энтеропия (см.). См. СЕПУЛЬКИ“»[116].

У Лема было множество выдуманных слов, с той или иной степенью точности переданных переводчиками с польского.

Один мой друг даже взял себе псевдоним из странной рекламы будущего — «Я стоял долго, пока не увидел, как на фоне каких-то следующих залов (впрочем, не могу с уверенностью сказать, что это были не зеркальные отражения того зала, в котором я стоял) мерно поплыли в воздухе огненные буквы СОАМО СОАМО СОАМО. Перерыв, голубоватая вспышка и потом НЕОНАКС НЕОНАКС НЕОНАКС — быть может, названия станций или реклама продуктов. Мне это ни о чем не говорило»[117]. Соамо — прекрасное слово для самоназвания.

У многих из нас с возрастом произошёл дрейф от прозы Лема к его философским произведениям.

В перемешку с Ландау и Лившицем мы читали «Сумму технологии» и рецензии Лема на вымышленные книги.

«Сумма технологии» была издана у нас с комментариями отечественных учёных, которые Лема поправляли, но это не отменяло красоты его построений.

Ещё Лем написал знаменитую статью о кризисе научной фантастики, и, признаться, во многом её можно цитировать применительно к нашему времени. Он оказался почти во всём прав, хотя (может быть, именно поэтому) его подвергли остракизму американские фантасты.

Я сознательно не говорю о прозе великого поляка — она более чем очевидна, а вот размышления о том, как устроена наука и культура приводили к жарким спорам внутри куда меньшего круга людей.

Это была настоящая продуктивная философия.

Мне казалось, что с годами настоящий философ должен стать мизантропом.

Это относилось и к Лему.

По крайней мере, я чувствовал эту интонацию в его статьях. Мизантропия ведь не означает старческого брюзжания. Это спокойное осознание того, что мир и окружающие его люди неидеальны, и никому не дано сил сделать их иными. Но отчего ж не поговорить об этой идеальности.

Рассказывали, что под конец жизни он беседовал во сне с разными знаменитостями — живыми и мёртвыми. Мне хочется думать, что это была не шутка, и он действительно разговаривал с Черчиллем, Сталиным и Расселом.

По крайней мере, фантоматическая машина, то и дело встречающаяся в текстах Лема, должна была обязательно включать в себя возможность поговорить со святыми, вышедшими из созерцательного состояния и тиранами, лишёнными охраны. В конце концов, кто-то должен узнать, что думает Сталин о жизни и смерти. Поэту не удалось, но, может, получится у нас.

Нельзя сказать, что философские конструкции Лема были безупречны. (Мне кажутся не вполне удачными построения «Философии случая», как и все попытки положиться на возможность счисления и схематизации литературы — они были и без размышлений Лема). Иногда они были неточны, но всегда интересны. В каком-то смысле Лем стал противоположностью модной современной философии, которая, если верить Пелевину, «…подобие международной банды цыган конокрадов, которые при любой возможности с гиканьем угоняют в темноту последние остатки простоты и здравого смысла»[118].

Просто в силу того, что Лем был талантливым писателем, мысль его была видна, как и в прозе, так и в отвлечённых статьях.

Было понятно, что он хочет сказать — а это дорогого стоит.

Лем оказался очень важным человеком внутри и вовне литературы.

Есть известные обстоятельства его жизни — львовское детство, война, страх попасть в гетто, поддельные документы, переезд в Краков в сорок шестом, жизнь, соответствовавшая колебаниям политического климата, вынужденная эмиграция, возвращение в Краков. В годы моей юности некоторые детали этой жизни не то чтобы не упоминались, а их оттирали на задний план, как неуклюжих родственников на групповой фотографии.

Это всё интересно для его поклонников, но сам Лем писал в небольшом автобиографическом тексте «Моя жизнь», что «Эйнштейн, когда его попросили написать автобиографию, рассказал не о событиях своей жизни, но о своих любимых детищах — своих теориях. Я не Эйнштейн, но в этом отношении близок к нему: главным в своей биографии я считаю нелёгкий духовный труд. Всё остальное — житейские пустяки».

Главное, как мне тогда казалось, в интересе к механизму мироздания. То есть, литература — только форма рассуждения об этом механизме, и нам кажется, что мир нелогичен и нелеп, ан нет, оказывается, что все шестерёнки в нём для чего-то предназначены, ничего не зря, и всё имеет свой смысл.

В общем, мне было, о чём спросить Лема, да и список вопросов мной был формально составлен.

Но когда мне сказали, что встреча наша не состоится, я не расстроился.

Кругом был город удивительный красоты, с ещё не сожжённой летним солнцем листвой.

Жизнь моя была на переломе, а в такое время хочется заниматься не её устройством, а теорией литературы и вопросами цивилизации.

Фантазировать об этом можно и в одиночестве.

Мне уже нужно было уезжать, и рано утром я пошёл в университет, чтобы отнести какие-то бумаги. Человека, нужного мне, не было на месте, и мобильного телефона у меня тогда не было. В коридоре я разговорился с красивой студенткой и вышел вместе с ней покурить на улицу. Время текло сквозь пальцы — беспечное и беспощадное.

Однако ж надо было вернуться на факультет, и я взялся за ручку двери.

Навстречу мне шёл лысый старик, шёл очень медленно.

Я инстинктивно открыл дверь и придержал её.

Старик, не глядя на меня, вышел в солнечный день.

И тут я понял, что это Лем.

Кому ещё быть?

А я сделал своё дело. Передал соль, так сказать.

Лем ушёл, но день только начинался.

12.09.2016

Цикада (О цитировании)

Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна. Вцепившись в воздух, она его не отпускает.

Осип Мандельштам, «Разговор о Данте».

Цикады (Cicadidae) удивительны тем, что у них есть особый аппарат для извлечения звука — так называемые тимбальные органы. Позади задних ног у них есть три полости под чешуйками. Внутри этих полостей существуют перепонки, которые приводятся в колебание, которое усиливают полости-резонаторы.

Когда медленно плывёт жаркое южное лето, цикады, кажется, становятся его неотъемлемой частью.

Неотъемлемой же частью человеческой речи является цитата.

Но есть и её, доведённое до крайности, состояние — совокупность цитат становится речью.

Иногда можно обойтись и вовсе двумя. Один человек говорил, что разговор можно поддержать всего парой выражений — «Откуда в вас столько злобы?» и «Сексу — быть!». Умело чередуя их, он и вправду добивался разительного эффекта.

Но есть и спонтанная особенность человеческих групп, которая приводит к тому, что люди разговаривают цитатами из известных произведений.

В этом ничего удивительного — так, в общем, устроен язык на разных уровнях. Происходит экономия художественных средств, несколько слов замещаются внешним иероглифом.

Цитаты из литературных произведений сперва оказываются частью общего языка. Потом они сами превращаются в язык социальных групп. Эти языки зарождаются, ширятся, а потом умирают. Социальные группы не вечны, как и популярность отдельных книг. История литературных реплик может рассказать многое.

Ясно, что у них две функции — с одной стороны, это именно экономия в описании, с другой стороны — пароль, система распознавания свой-чужой.

Для нескольких поколений советских людей строй цитат образовывали всего несколько произведений, которые повторяют судьбу известной пьесы: «Стихи Грибоедова обратились в пословицы и поговорки; комедия его сделалась неисчерпаемым источником применений на события ежедневной жизни, неистощимым рудником эпиграфов!»[119].

Феномен эпиграфа нужно пока оставить в стороне, а вот «источников применений на события ежедневной жизни» было не так много.

Для начала это писатели Ильф и Петров. Издательская судьба их двух романов была сложной — авторы очень популярные в момент выхода, они вдруг попали в посмертную опалу, и их тени вышли на общественную поляну только в пятидесятые. Начались экранизации (и не только романов) — и вот пошли в народ пословицами и поговорками цитаты, застрекотали кучно, как цикады с полостями и перепонками.

Чех Гашек не успел написать свой знаменитый роман «Похождения бравого солдата Швейка», эту книгу, впрочем, дописывали за него.

У нас перевели почти сразу, он был известен, а во время большой войны Швейк попал во фронтовые киносборники. Там он исправно дурачил фашистов. Но особая популярность у него началась в шестидесятые-семидесятые годы. Маленький человек на фоне большой империи, герой на фоне абсурда.

Как жить в этом пейзаже было не очень понятно, и многие делали свою жизнь со Швейка. Цитировали его исправно.

Полвека назад был напечатан роман «Мастер и Маргарита» — время написания речеобразующей книги вовсе не обязано совпадать со временем публикации, и со временем популярности. Об экранизациях тогда никто и не думал, bon mot из булгаковской книги зазвучали самостоятельно.

Позже возник клан цитатчиков Стругацких. О, этих было много, и даже я был среди них. Причём цитат из «Понедельник начинается в субботу» и «Трудно быть богом» было куда больше, чем цитат из прочих текстов.

Наконец, пришёл — или вернулся Довлатов. Довлатовым говорили много, приписывая слова его лирических героев ему самому, тасуя персонажей с людьми до полной неразличимости.

Чуть отступя в сторону, нужно сказать, что много системных цитат произошло из фильмов. Но, это цитаты именно из фильма «Место встречи изменить нельзя», а не из романа Вайнеров «Эра милосердия», из фильма «Чапаев», а не из одноимённого романа Фурманова. В нескольких поколениях ходят цитаты из фильма «Семнадцать мгновений весны», а не из эпопеи Юлиана Семёнова.

Ну так кино давно стало главнее, а литература просто задержалась в общественном уважении.

Строй цитат из известного произведения позволяет не только показать принадлежность к общему кругу (цитатчики Стругацких редко пересекались с говорунами из Гашека — это были разные страты, а то и разные поколения), но при желании все они могли не цитировать, а говорить на этом языке. Перепрыгивая с цитаты на цитату, как с камешка на камешек, переходить, не замочив ноги, ручеёк разговора.

Коньяк непременно пили, закусывая лимоном (варварский обычай, наследуемый с давних времён, когда фальшивый французский коньяк производили на западных границах Империи). И кто-то обязательно произносил: «…человек — это только промежуточное звено, необходимое природе для создания венца творения: рюмки коньяка с ломтиком лимона»[120]. Ну и тому подобное далее — обширный мир, а, вернее, миры, созданные братьями, имели цитату на всякий случай, на любое событие повседневной жизни.

Всё правильно: сексу — быть, и непонятно, и непонятно, откуда в людях столько злобы.

Теперь я отмечу важную вещь.

Иногда кажется, что обязательным условием создания этого языка является комедия.

Если всмотреться в списки, окажется, что это не так. То есть это не обязательно комедия — «Место встречи изменить нельзя» сложно так назвать. Но важно, чтобы текст-фильм был описанием целого мира — армии, города, общества. Его должны населять герои-говоруны.

Удивительно, что классическая русская литература в этом производстве массового языка вовсе не пользуется спросом. Нет, классиков цитируют, много и обильно, и по редкой цитате из Баратынского отличают своих от чужих — на этом построен монолог учителя истории и учительницы литературы в известном фильме «Доживём до понедельника»:

«Он вдруг подмигнул ей и прочитал:

Не властны мы в самих себе, И в молодые наши леты Даем поспешные обеты, Смешные, может быть, Всевидящей судьбе.

Как просто сказано, обратите внимание… как спокойно… И — навсегда.

— Еще бы, — осторожно поддержала Светлана Михайловна. — Классик.

— Кто?

Глаза её устремились вверх, на лбу собралась гармошка морщин — ни дать ни взять, школьница у доски.

— Похоже на Некрасова. Нет?

Он покачал головой. Ему нравилось играть с ней, с учительницей литературы, в такие изнурительные для неё викторины.

— Тю… Не Тютчев?

— Холодно.

— Фет?

— Холодно. Это не из школьной программы.

— Сдаюсь…

— Баратынский.

— Ну, знаете! Никто не обязан помнить всех второстепенных авторов, — раздражилась вдруг Светлана Михайловна. — Баратынский!

— А его уже перевели, вы не слышали разве?

Она смотрела озадаченно.

— Перевели недавно, да. В первостепенные.

За что он ей мстит? За что?! И она сказала, платя ему той же монетой.

— Вы стали злым, безразличным и одиноким. Вы просто ушли в себя и развели там пессимизм! А вы ведь историк… Вам это неудобно с политической даже точки зрения»[121].

Но с тем ворохом цитат, что ввели в речь советского интеллигента (к примеру) Ильф и Петров, никакого классика не сравнить. Из Пушкина так не цитируют — разве только «Спокойно, Маша, я Дубровский». Довольно много людей при этом уверены, что и у Пушкина так и написано. Ведь кажется скучным всё это «Вы свободны, выходите»[122]. В детском фильме о маленьких космонавтах это звучит куда лучше.

Ходячих цитат из Достоевского немного, но их история употребления запутанна, как провода оргтехники под столом.

Поэтому я завершу этот рассказ именно историей о красоте, которая «страшная и ужасная вещь». «Страшная, потому что неопределимая, а определить нельзя потому, что бог задал одни загадки. <…> Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с богом борется, а поле битвы — сердца людей»[123].

Я однажды присутствовал на одном странном литературном мероприятии.

Дело было на берегу Дона. Ветер колыхал скатерти накрытых столов и пел в откупоренных бутылках. За спиной раскинулось необъятное Куликово поле.

Среди общего гомона и хруста одноразовых вилок встал один крепкий и широкий в кости писатель, и начал речь:

— Я думаю, что Достоевский был всё-таки прав, — сказал он. — И красота всё-таки спасёт мир. Так давайте выпьем за красоту русского оружия. Господ офицеров прошу пить стоя…

А с Дона снова подул ветерок, и запахло свежестью и скошенным сеном.

Стрекотали цикады.

Им было всё равно, о чём кто говорит. Кстати, биологи сообщают нам, что у самок цикад голосовой аппарат рудиментарный. То есть самки не могут издавать звуки.

Как здесь применить это случайное знание, я ещё не придумал.

18.09.2016

Пустышка (О рассказе «После бала»)

Был 2006 год, Россия отключала Украину от газа. Мусульмане протестовали против карикатур на пророка Мухаммеда, умер Пиночет и повесили Саддама Хуссейна. В Москве арестовали воскресителя мёртвых Грабового и выпустили в обращение купюру в 5000 рублей. Начала, наконец, свою работу социальная сеть «ВКонтакте». В другой социальной сети — «Живой Журнал» — один из пользователей написал 16 января 2006 года: «Ехал домой, смотрю, стоит девчушка с книгой — „Солнце землю целовало. Стихи поэтов Серебряного века“. Лицо тонкое, прозрачное — одухотворённое. Ну, думаю, надо знакомиться, это мой клиент. Собрался с духом её на выходе перехватить; и тут она книжку закрывает — и заламывает уголок страницы, вместо закладки.

Меня как из ушата окатили. Так гадко стало. И обидно.

Пустышка».

Эта запись породила массу пародий, над автором много и разнообразно шутили: «А я сегодня в метро у одного терпилы лопатник из скулы увёл, потрошу — а там 170 рублей. Меня как из ушата окатили. Так гадко стало. И обидно. Пустышка» — потому что наш народ прекрасно определяет избыточный пафос.

Над этим человеком, мнение которого изменилось после загнутого уголка страницы, издевались, но, на самом деле, подобная ситуация частая, и сюжет этот многократно описан в литературе.

Слово «пустышка» означает не только резиновую пустую соску для детей. Так называется артефакт из книги братьев Стругацких «Пикник на обочине»: «Пустышка действительно штука загадочная и какая-то невразумительная, что ли… Всего-то в ней два медных диска с чайное блюдце, миллиметров пять толщиной, и расстояние между дисками миллиметров четыреста, и кроме этого расстояния, ничего между ними нет. То есть совсем ничего, пусто…»[124]

В пустоте часто содержатся загадки.

Имеет смысл задуматься о природе разочарования, о его поводах и границах.

И для этого есть прекрасный пример в виде одного общеизвестного текста.

Вообще, наиболее интересные сюжеты всегда находятся на расстоянии вытянутой руки, эти книги всегда вблизи, напечатаны миллионными тиражами, но назидание их скрыто внешней доступностью.

Поэтому хорошо бы начать с описания ситуации, в которой текст, о котором пойдёт речь, был создан.

Рассказ «После бала» был написан вчерне в 1903 году (28 августа), но не был напечатан при жизни автора.

Причём Толстой обращается к воспоминаниям полувековой давности. В нём есть много личного — в 1851 году он пишет: «Кажется, что это-то незнание и есть главная черта любви и составляет всю прелесть её. Как морально легко мне было в это время. Я не чувствовал этой тяжести всех мелочных страстей, которая портит все наслаждения жизни. Я ни слова не сказал ей о любви… Мои отношения с Зинаидой остались на ступени чистого стремления двух душ друг к другу»[125]. Он вспоминает «умный, открытый, веселый и влюбленный» взгляд любимой девушки, прогулку с нею в загородном парке, когда, пишет он, «на языке висело у меня признание, и у тебя тоже. Мое дело было начать; но знаешь, отчего, мне кажется, я ничего не сказал? Я был так счастлив, что мне нечего было желать, я боялся испортить свое… не свое, а наше счастие». И в заключение записи говорит: «Лучшим воспоминанием в жизни останется навсегда это милое время»[126].

В сороковые годы позапрошлого века Лев Толстой учился в Казанском университете. Учился он не весьма успешно, университет он вскоре оставил.

Балы, шампанское, влюблённость — всё это неотъемлемая часть жизни Толстого в то время.

Абрикосов[127], ссылаясь на рассказы самого Сергея Толстого, пишет в своих воспоминаниях: «Сюжет рассказа „После бала“, Львом Николаевичем взят из жизни Сергея Николаевича. Варенька Б., описанная в рассказе, была Хвощинская, замечательная красавица, в которую, будучи студентом в Казани, Сергей Николаевич был влюблен. Весь эпизод, описанный в этом рассказе, вполне биографичен. Сергей Николаевич после того, как видел то участие в экзекуции над солдатами, которое принимал отец той, в которую он был влюблен, охладел в своей любви»[128].

Рассказ этот был первым произведением Толстого, с которым встречался школьник, если каким-то образом не соприкасался с рассказами из «Детской азбуки».

И рассказ этот был политически ориентирован — человек отказался от своей любви, когда увидел, что объект его любви есть часть репрессивного механизма.

История искусства знает множество сюжетов, в которых любовь возникает между представителями антагонистических классов или враждующих семей (схема тут одна). Как правило, любовь набухает медленно, как бутон цветка, а затем следует трагический финал.

Тут любовь погибает в самом зародыше.

И вот урок нравственной дилеммы, которая не имеет разрешения.

Человек отвечает за свой класс. Это групповая ответственность. Представим себе любовь к дочери коррупционера. И это сюжет довольно странный — массовая культура учит нас тому, что у любви нет преград, а нравственный ригоризм говорит, что она невозможна.

В назидательных советских романах дочь коррупционера (он тогда назывался взяточником) тоже оказывалась негодным человеком.

Как нам уместить общественные чувства и личные, когда человек хорош (а всякий любимый человек — хорош) непонятно. Это задача касается не только треугольника отношений, но и множества семейных многоугольников.

Но когда люди пытаются вывести общее правило — хлоп! — и у них в руках оказывается пустышка.

Что происходит в рассказе?

В примитивных пересказах он сводится к схеме: молодой человек влюбился, но потом увидел, что отец девушки — часть ужасной бесчеловечной системы царизма — тут в школьных сочинениях следовала формульная отписка про «мысль автора о лицемерии, блестящем фасаде и гнилой сути тогдашнего общества», и вот герой разлюбил её, финал.

Но это совершенно не так, по крайней мере, в том тексте, что Толстой писал, не до конца отделал, и который был напечатан Чертковым в 1911 году.

Действительно, внутри традиционной для русской литературы рамки (общий разговор, вступление бывалого рассказчика, и после основного сюжета возвращение читателя в прежнее пространство) происходит вот что. Рассказчик говорит о провинциальном городе, и теперь мы знаем, что это — Казань. Герой молод, богат и влюблён. Современного читателя останавливает суждение о том, что он и его друзья пьют только шампанское, потому что у них нет денег на водку. Но это деталь, не имеющая отношения к нашему повествованию.

На балу он танцует с девушкой, дочерью полковника. Тот хоть и стар, но бодр, прост (специально описываются его простые сапоги), и явно уже считает героя женихом своей дочери. Молодой человек возвращается домой, и весь мир ему видится в свете его любви. От возбуждения он не может заснуть, встаёт и идёт бродить по городу. Ноги выносят его к расположению полка, к дому его возлюбленной. И тут он видит непонятное сперва действие.

Случайно встреченный кузнец сообщает герою «Татарина гоняют за побег».

Здесь надо сделать некоторое отступление.

Многочисленные комментаторы этого рассказа (а, поскольку он входил в школьную программу, вышло огромного количество пособий для учителей) усиливали эффект тем, что, дескать, действие его происходит в Прощёное воскресенье (упоминается, что «во время этой моей самой сильной любви к ней был я в последний день масленицы на бале у губернского предводителя»). «Рассказчик Иван Васильевич становится свидетелем того, что „братцы не милосердствовали“, иначе говоря, не прощали по-христиански в Прощёное воскресение проступок бежавшего солдата-татарина». Современная Википедия им вторит: «Масштаб повествованию придаёт то, что расправа осуществляется в Прощёное воскресенье, что делает христианское прощение бессмысленной декларацией»[129].

Всё это ужасное недоразумение.

Экзекуция происходит вовсе не в Прощёное воскресение.

Тут комментаторов губит опыт обыденной советской жизни, и они путают вечер с утром, а день — с ночью. Забыт и опыт прочтения «Евгения Онегина», где бальный обряд описан подробно.

В самом тексте указано — бал продолжается до четырёх часов, но это не дневные часы, а ночные. «С бала я уехал в пятом часу, пока доехал домой, посидел дома, прошло ещё часа два, так что, когда я вышел, уже было светло».

Итак, персонаж выходит бродить по городу, и, видимо, около семи натыкается на экзекуцию. Одним словом, татарина гоняют через строй уже во время Великого поста (что, конечно, не отменяет ужасной сущности самой процедуры).

Итак, герой оказывается вблизи солдатского строя, который под барабанный бой размеренно, по очереди бьёт беглеца по спине. Распорядителем наказания оказывается как раз воинский начальник, отец девушки, и он относится к исполнению наказания так же ревностно, как и к прочей своей службе. Тут Толстой усугубляет происходящее тем, что полковник избивает уже другого солдата за то, что он недостаточно сильно бьёт наказываемого.

Возможно, Толстой, помнивший случай с братом, соединил вместе известные ему детали мемуаров и воспоминаний — сам он никогда не видел своими глазами наказания шпицрутенами. Во всяком случае, в статье «Николай Палкин»[130] (1886 год) он пишет: «Что было в душе тех полковых и ротных командиров — я знал одного такого — который накануне с красавицей дочерью танцевал мазурку на бале и уезжал раньше, чтобы на завтра рано утром распорядиться прогонянием на смерть сквозь строй бежавшего солдата татарина, засекал этого солдата до смерти и возвращался обедать в семью?..»[131]

Итак, герой видит, как татарина гонят через строй и ужасается.

Но не надо думать, что он тут же рвёт с прошлым, как хотелось бы советскому учителю (или советскому школьнику).

Любовь героя вовсе не умирает сразу же.

Он размышляет не о ней, а об отце девушки, в которого был влюблён почти так же, как и в его дочь: «„Очевидно, он что-то знает такое, чего я не знаю, — думал я про полковника. — Если бы я знал то, что он знает, я бы понимал и то, что я видел, и это не мучило бы меня“. Но сколько я ни думал, я не мог понять того, что знает полковник, и заснул только к вечеру, и то после того, как пошел к приятелю и напился с ним совсем пьян. Что ж, вы думаете, что я тогда решил, что то, что я видел, было — дурное дело? Ничуть. „Если это делалось с такой уверенностью и признавалось всеми необходимым, то, стало быть, они знали что-то такое, чего я не знал“, — думал я и старался узнать это. Но сколько ни старался — и потом не мог узнать этого. А не узнав, не мог поступить в военную службу, как хотел прежде, и не только не служил в военной, но нигде не служил и никуда, как видите, не годился».

То есть, Толстой смещает фокус переживания с любви на тайну социального закона, которая и сейчас непонятна или не вполне понятна персонажу, если не допускать того, что он кокетничает перед своими молодыми слушателями.

Чувство к девушке тут — жертва, принесённая мимоходом.

«Любовь с этого дня пошла на убыль. Когда она, как это часто бывало с ней, с улыбкой на лице, задумывалась, я сейчас же вспоминал полковника на площади, и мне становилось как-то неловко и неприятно, и я стал реже видаться с ней. И любовь так и сошла на нет».

В одном из вариантов текста Толстой заключает рассказ так: «И, может быть, я бы счастливее был, кабы женился на ней, разумеется, если бы она пошла. Вот и судите тут, а вы говорите»[132].

В своё время, в двадцатых годах прошлого века, была тема отречения от родных — отрекаюсь от своего отца, кулака-мироеда. Или там «Объявляю всем, что порываю все связи с отцом-камергером».

Даже объявления про это в газетах печатали.

Считалось, что классовое победит, и вышедший из своего класса и прибившийся к трудовому народу человек имеет шанс на спасение.

Потом оказалось, что эта схема не работает, спасения не гарантирует, но не в этом дело.

Я сейчас размышляю о прикладной этике — вот в прошлом веке была ещё настоящая нерукопожатось — я, правда, застал её в рассказах и в книгах по большей мере. Но эти рассказы ещё не остыли, под пеплом в них были настоящие угли.

То есть, когда-то среда выталкивала человека вне нормы и, что говорится, в приличные дома его больше не звали.

Сейчас мораль куда более гибкая — воровать нехорошо, но и доносить на вора нехорошо. Можно служить у вора и не быть верным ему в своём сердце. Я помню, одного моего провинциального знакомого очень поразило, что люди, которые недавно были по разные стороны баррикад, вечером пьют горячительные напитки в одном баре, и, о, ужас! — чокаются.

Это явление распространённое. Люди с собой давно научились договариваться.

Тут интересно, как они договариваются внутри семьи, как распределяются роли.

Я вот помню, как мне бельгийцы в своё время презрительно рассказывали о французах во время войны. Дескать, старший сын служил у немцев, средний шёл в маки, а младший оставался на хозяйстве. Разумеется, это — метафора, да всё же метафора со значением. Хоть всякая метафора — пустышка, но, надавишь на неё, она хлопнет.

Но здесь речь идёт не о классовой ответственности, а о семейной.

Вот есть коррупционер, а у него дочь. Человек влюблён в неё, а коррупцию презирает. Он любит её, а она любит отца. Как это всё сходится за обеденным столом?

В этом смысле рассказ Толстого «После бала» — это не только история «правильного выбора», но история инфантильного выбора, сюжет о предательстве собственного чувства.

Ну, бывают случаи прямого ригоризма — молодая семья живёт отдельно, подарков от папы не принимает. Видел я и такое.

Но чаще видел компромисс — и очень интересно, по каким границам этот компромисс выстроен.

Общих правил нет, да. Но всё же.

Тут есть боковой сюжет — о том, что старая советская элита могла дать своим отпрыскам хорошее образование, и как происходит сшибка внутри семьи — нынешнего человека мира и портретов на стенах, семейного ужина etc. Но тема эта скользкая. Есть некоторое достижение в том, что время публичных отречений двадцатых годов прошло. Я как раз этому рад.

И, кстати, видел я смешанные семьи — православно-иудаистские, и даже еврейско-мусульманские — соединение людей раздичных не просто по происхождению, а соединение людей деятельно верующих и обрядово-деятельных. Но это, разумеется, исключение.

Подобное происходит и сейчас — к примеру, мне сразу же подсказывают про казус Штокхаузена[133].

После нескольких слов которого не только отменили его четырёхдневный фестиваль, но и дочь отреклась от него (вернее, заявила, что не будет пользоваться фамилией «Штокхаузен»).

Итак, прежде чем произнести «пустышка», нужно крепко подумать.

Это ведь давняя традиция.

26.09.2016

Круги по воде (О 57 школе)

Несть иудей, ни эллин…

(Гал. 3:28)

Ступайте и постарайтесь исправиться, не то, попомните мое слово, наступит день, когда грехи сведут вас в могилу и вы попадете в ад или в Гедлиберг. Первое предпочтительнее.

Марк Твен. «Человек, который совратил Гедлиберг».

Заметили ли вы, что перестали говорить про 57-ю школу? Даже новость про вялую активность прокурорских людей не вернула эту тему в фокус общественного внимания. Не в том дело, что перестали, а как перестали — сперва появился полковник, хранивший в квартире девять миллиардов, затем случились выборы, потом общественность возмутилась выставкой с фотографиями голых детей…

На всю новость о школе, где случился скандал с учителями, бывшими в связи со школьниками, хватило двух недель — и это очень большой срок.

Общественный всплеск недолог, это те самые пятнадцать минут внимания. Как спадает любопытство публики к аварии, и что потом — то, как лечится человек, как учится ходить, уже неинтересно массе. Родственникам — интересно, а потребителям информации — нет. Всё это напоминает рассказ хорошего писателя Виктора Астафьева «Восьмой побег». Там, в тайге встречаются беглец и работник. По тайге прошёл ураган, и они отрезаны от мира, после долгих разговоров, беглец возвращается к себе на зону.

Кончается это так: «Сразу же за поворотом, на пологом берегу, он увидел колонию, очертаниями отдалённо напоминающую острог. В ней тревожно лаяли собаки, торопливо стучали топоры, звенели дисковые пилы — заключенные ремонтировали свое обрыдлое жилье, порушенное ураганом».

Люди там умные, как говорится, неравнодушные, и я уверен, что они справятся.

Кстати, я вовсе не хочу сказать, что эта школа похожа на тюрьму (хотя моя чем-то была похожа), вовсе нет.

Просто одно дело — ситуация внутри, а другое — вовне.

Родственники пострадавшего могут и вовсе стабилизироваться через постоянную коммуникацию. Тогда они рассказывают всем и всё, постоянно обсуждают своё несчастье и без этих разговоров не могут существовать.

Но меня тут как раз интересуют не школьники, а все остальные — и чем более дальнего круга эти люди, так интереснее этот опыт.

Поэтому мне всё хотелось рассказать orbi et urbi то, что я вынес из созерцания множества бесед по этому поводу.

Встать уныло, будто один из героев моего любимого мультсериала, и сказать: «Сегодня мы многое поняли».

Это моё любимое — вбежать на свадьбу, когда уже утаскивают последнего пьяного. Увидеть пейзаж после битвы. Хотя я то и дело открываю, что у настоящих говорунов много сил, и, почуяв какое-то движение, они возвращаются издали и начинают кричать посреди обеденного зала, откуда официанты уже унесли залитые вином скатерти.

Меж тем, вся эта история очень интересна и говорит даже не собственно об одной московской школе, а о том, как устроены люди.

Из разных способов поведения есть несколько понятных — воинская часть, в которой случилась утрата замени или прочий знаковый ужас, должна быть переформирована. Новый номер полка, разбавленный личный состав — но именно этого, как я понимаю, боялись вовлечённые люди.

И тут первое наблюдение — я знавал многих выпускников этой школы, что поступали в университет. И сам я бывал там, ухаживая (безрезультатно) за своей однокурсницей. Это была действительно каста, я к этой касте относился хоть с ироническим, но всё же — уважением. Господь привёл меня учиться в школе не то чтобы простой, а очень простой. Учительницы там были, по большей части, члены партии с тридцатилетним стажем. Кажется, ни одна не оскорбила партийного билета рискованным романом — по крайней мере, на моей памяти.

Беда была в том, что когда случились все эти неприятности, моим знакомым люди изнутри говорили: «А вам-то что? Вы зачем интересуетесь? Ваши дети, что ли, там учатся».

То есть, этот общественный интерес, конечно, неприятен, да только что поделаешь. В любом случае «Вам-то что?» — ответ негодный. От людей возвышенных хотелось слышать другое, то есть, что-то в другом стиле.

Школа эта была довольно либерального толка (что само по себе прекрасно). Сдаётся мне, в рамках этого стиля всякого желающего «обелить сталинизм» с помощью логики «но ведь было и много хорошего» подвергли бы остракизму.

Но обнаружилось, что вовлечённые люди говорили как раз так — ведь было много хорошего, зачем концентрироваться на чёрной стороне, в других местах и хуже бывает. Ведь было много хорошего, нельзя мазать чёрной краской… И этот риторический набор мне очень хорошо знаком.

То есть, оказывалось, что политические позиции в кастах, безусловно, различны, а вот механизм мышления — ровно такой же.

Второе наблюдение заключалось в том, что ситуация напоминала мне фондовый рынок. Бывает, что люди, отдав последнее, купили акций с надеждой на будущее, вдруг обнаружили, что в компании что-то произошло, и акции упали в цене. Они пытаются уместить это в себе, негодуя на спекулянтов, регуляторов рынка, правительство, кого угодно. И оказалось, что они готовы повторить всё то, что осуждали «Она сама виновата», «А почему нет?», «Это вы такие вещи говорите, потому что ваших детей в 57-ю не приняли» (там был конкурс), и многое другое.

Действительно, теперь много лет номер этой школы будет ассоциироваться с печальными событиями, вызывать кривые ухмылки и проч., и проч.

А ведь действительно, в нашем Отечестве бывали и бывают истории, со стороны кажущиеся более ужасными. В каждом Хогвардсе есть свой Волан де Морт.

Тут я расскажу одну историю про Америку.

В 1899 году Марк Твен написал рассказ «Человек, который совратил Гедлиберг».

Поскольку сейчас его начали забывать (а при прежней власти несколько раз инсценировали, я помню телевизионный фильм и чтение этого текста по радио), перескажу сюжет.

Марк Твен начинает так: «Гедлиберг считался самым честным и самым безупречным городом во всей близлежащей округе. Он сохранял за собой беспорочное имя уже три поколения и гордился им как самым ценным своим достоянием. Гордость его была так велика, и ему так хотелось продлить свою славу в веках, что он начал внушать понятия о честности даже младенцам в колыбели и сделал эти понятия основой их воспитания и на дальнейшие годы. Мало того: с пути подрастающей молодежи были убраны все соблазны, чтоб честность молодых людей могла окрепнуть, закалиться и войти в их плоть и кровь. Соседние города завидовали превосходству Гедлиберга и, притворствуя, издевались над ним и называли его гордость зазнайством. Но в то же время они не могли не согласиться, что Гедлиберг действительно неподкупен, а припёртые к стенке, вынуждены были признать, что самый факт рождения в Гедлиберге служит лучшей рекомендацией всякому молодому человеку, покинувшему свою родину в поисках работы где-нибудь на чужбине».

Тут как раз объяснение злорадства, с которым общество встречает неприятные новости о непорочных структурах.

Но ближе к сюжету — этот город обидел одного человека: «Однажды я был проездом в вашем городе, и мне нанесли там тяжкое, совершенно незаслуженное оскорбление. Другой на моём месте убил бы одного или двух из вас и на том успокоился. Но для меня такой мелкой мести было недостаточно, ибо мёртвые не страдают. Кроме того, я не мог бы убить вас всех поголовно, да человека с моим характером это и не удовлетворило бы. Я хотел бы погубить каждого мужчину и каждую женщину в вашем городе, но так, чтобы погибли не тело их или имущество, — нет, я хотел поразить их тщеславие — самое уязвимое место всех глупых и слабых людей».

При этом на иллюстрации к первому изданию рассказа был изображён человек, более похожий на чёрта, — чуть не с рожками, на стуле, ножки которого он обвил своими ногами.

И вот этот персонаж оставляет в городе мешок с монетами и запиской, в которой сообщается, что один из граждан когда-то помог незнакомцу и буквально спас его деньгами. Теперь, чтобы определить спасителя (тут мотив «Золушки») нужно, чтобы он верно назвал прощальные слова благодетеля. И тут же девятнадцать граждан получают анонимное письмо с этими словами — «Вы не такой плохой человек. Ступайте и попытайтесь исправиться» — и все девятнадцать участвуют в конкурсе. На общем собрании, под свист и улюлюканье, появляются на свет записки с именами лучших людей города. Потом зачитывают разоблачительное письмо шутника, и фраза там имеет продолжение: «Ступайте и постарайтесь исправиться, не то, попомните мое слово, наступит день, когда грехи сведут вас в могилу, и вы попадете в ад или в Гедлиберг. Первое предпочтительнее». Лишь одну записку спрятали в залог дружбы — но девятнадцатой семье это не помогло, старик со старухой, избежавшие общего позора, умирают в тревоге и страхе разоблачения, проклиная своего спасителя.

Марк Твен заключает свой рассказ так: «В ответ на многочисленные ходатайства и петиции было решено переименовать Гедлиберг (как — не важно, я его не выдам)… Он снова стал честным городом, но держит ухо востро — теперь его так легко не проведёшь!»

Марк Твен — на то и великий писатель, что схватывал какие-то очень важные вещи — не только в американском сознании, а вообще — в человеческом.

Поэтому мне интересна была общественная, а не человеческая реакция.

Кто ты — написал записку с секретными словами? Улюлюкаешь в зале, поскольку тебя не коснулось искушение? Завидуешь? Не в том было дело, что один президент завёл роман на работе, дело было ещё в том, что он врал.

Такие истории, скажу циничную вещь — очень важны людям рассудительным, оказавшимся на некотором расстоянии от эпицентра. Людям, склонным к ажитации ничего не поможет, а вот людям, использующим всякий повод для того, чтобы разобраться, в каком мире они живут, этот — из важных. Кому верить? Как верить и как проверять? Как победить в себе естественное желание простого человека, чтобы всякий возвысившийся Гедлиберг был поругаем? Как победить своё естественное желание отстоять личный Гедлиберг?

Чудесные, чудесные круги по воде.

Но как много психотерапевтического выговаривания, и как мало укромного спокойного анализа.

И раньше-то я был мизантропом, но зачем, Господь, ты норовишь укрепить меня в этом?

Ведь и так было крепче некуда.

03.10.2016

Новая елка (О Пелевинской книге «Лампа Мафусаила, или Крайняя битва чекистов с масонами»)

Ты что-то заговорил больно торжественно. Так говорят вожди индейцев.

Даниил Хармс. «Макаров и Петерсен».

Пелевин Виктор. Лампа Мафусаила, или Крайняя битва чекистов с масонами. — М.: Эксмо, 2016. — 416 с.

Сам повод рецензирования вызывает некоторую неловкость.

Это чувствуют практически все рецензенты — они неловко улыбаются, будто делают что-то неприличное.

Опять? Опять Пелевин, да.

Сдаётся мне, это неловкое начало есть у всех рецензий этого года, и, поди, в следующем году будет тоже самое.

Как-то, рассказывая об одной из предыдущих книг Пелевина, я рассказал старый анекдот (а, вернее, байку) про автора нескольких гимнов, которого кто-то из коллег по цеху поэтов упрекнул в качестве стихов. Заслуженный человек отвечал вполне логично:

— Г-г-говно-то, г-гов-в-но, а слушать будешь стоя.

Применительно к Пелевину, это означало, что ругать писателя-затворника можно сколько угодно, но каждый сентябрь его все равно будут обсуждать. Это своего рода заметки фенолога — в начале сентября пора собирать репу, должна случится книжная ярмарка, полить дождь, а также из-за моря должна прилететь странная птица-книга, объясняющая то, что от нас скрывали. Правда, с тех пор наступила некоторая усталость человеческого материала, и стало модно говорить, что «нового Пелевина не читал и не собираюсь». Логично было бы теперь именно не читать его всем, а отряжать одно доверенное лицо для чтения и последующего пересказа с выписанными цитатами.

И вот почему: роман писателя Пелевина имеет типовую структуру.

По сути, он похож на новогоднюю ёлку. Ветви и ствол (то есть сюжет) — это история человека, которому рассказывают (или он сам осознаёт это в ходе галлюциногенных озарений), что весь мир (включая сов) вовсе не то, чем кажется. И мир этот управляется какой-нибудь могущественной силой — богиней Иштар, рептилоидами, масонами или бабочкой, которой мы все снимся.

На эту ёлку навешены игрушки — это те фразы, которые потом будут цитироваться — от длинного: «Так вот, „Уловка-22“ заключается в следующем: какие бы слова ни произносились на политической сцене, сам факт появления человека на этой сцене доказывает что перед нами <…> и провокатор. Потому что если бы этот человек не был бы <…> и провокатором, его бы никто на политическую сцену не пропустил — там три кольца оцепления с пулемётами. Элементарно, Ватсон: если девушка сосёт <…> в публичном доме, вооружённых дедуктивным методом разум может сделать вывод что перед нами проститутка.

Я почувствовал обиду за своё поколение.

— Почему обязательно проститутка? А может это белошвейка. Которая только вчера приехала из деревни. И влюбилась в водопроводчика, ремонтирующего в публичном доме душ. А водопроводчик взял её с собой на работу, потому что ей временно негде жить. И у них там вылась свободная минутка.

— Вот на этом невысказанном предположении и держится весь хрупкий механизм нашего молодого народовластия»[134] до короткого «Солидный Господь для солидных господ»[135] и проч., и проч. Эти каламбуры и остроты болтаются на ветках, как ёлочные украшения, но прямой связи с сюжетом не имеют — их можно перевешивать и употреблять отдельно.

(В этом месте обычно кто-нибудь начинает рассказывать о разнице между «ранним» и «поздним» Пелевиным. Это довольно скучные речи, и мы их опустим).

Так или иначе, мы имеем дело с очередным романом. Новая ёлка состоит из четырёх частей: первая посвящена брокеру-гомосексуалисту, превратившимуся на время в дендрофила, который потерял в рискованных операциях деньги генерала ФСБ, решил покончить с собой, но не умер, а имел видения, приоткрывающие завесу над тем, как и кем управляется мир.

Вторая часть — «Самолёт Можайского» написана в виде письма сильно пьющего отставного офицера, в деревню к которому заявляются путешественники во времени (среди которых тот самый генерал) и начинают строить у него на дворе самолёт. Им это нужно для пресловутого первородства России в области авиации (Тут отсылка к известному анекдоту «Россия — родина слонов», который описывал неловкую пропагандистскую кампанию сороковых-пятидесятых годов прошлого века). Про это, кстати, давно писал Вениамин Каверин: «Перед странной задачей остановились мы в послевоенные годы — доказать, что наша <…> наука развивается с необычайной быстротой или, по меньшей мере, быстрее, чем наука других стран или всего мира. Нам, и никому другому, принадлежали все медицинские открытия XIX и XX веков — это утверждалось в книгах и статьях, в кино и в театре. И никто не замечал, что наряду с защитой придуманного, мнимого первенства мы теряли подлинное, добытое в мучительных трудах и исканиях»[136]. Мотивы этой кампании вечны и никуда не делись и сейчас, но это только фон событий. На глазах отставного офицера происходит столкновение чекистов из будущего с американцами, прибывшими в его имение ровно таким же способом. И те и другие обращаются к высшим силам, и в результате складка времени распрямляется и все пропадают. Пьяница остаётся владельцем нескольких саквояжей с золотыми червонцами и зовёт (всё в том же письме) свою пассию бросить революцию и бежать с ним в Баден-Баден.

Третья часть стилизована под пересказ исторического исследования о специальном лагере на Новой Земле, где заключённые русские масоны построили Храм Соломона, а иначе — портал в иные миры. На портал, от греха подальше, Хрущёв скидывает водородную бомбу в 1961 году. Этот текст в большей части адресуется любителям того самого «раннего Пелевина» и построен на сопряжении советской реальности с мистикой — масоны издают свою газету, но тексты набивают татуировщики на телах самих заключённых, а после смерти эти кожи вывешивают пузыриться на ветру, будто газеты прежних времён на уличных стендах. Тут же объясняется и размолвка советских масонов с их западными собратьями — советские подарили заокеанским лампу с абажуром из человеческой кожи, покрытым тайными письменами, а те расценили это как оскорбление — де, у вас света нет, и вот вам свет знаний. Собственно, это и есть лампа Мафусаила, упомянутая в названии.

Четвёртая часть романа подробно описывает всё того же генерала ФСБ, который летает над Северной Землёй и в ходе наркотического трипа получает аудиенцию у высших сил. В итоге читателю становится ясно, что всё будет хорошо, хоть, может быть, и не так хорошо, как хотелось.

Понятно, что я исполнил обязанность того чтеца, о котором говорилось выше, и всё рассказанное — лишь подспорье для человека, который хотел бы слушать гимн сидя или даже лёжа, никакого нового Пелевина не читать, но суметь поддержать о нём разговор в обществе. Но желающий может и читать, потому что никакой сюжетной интриги в этих романах-ёлках давно нет, а разглядывать шары-цитаты и искусственные конфеты каламбуров можно и зная, чем дело (не) кончится.

Одним словом, пересказ ничуть не мешает адептам насладиться чтением.

Но нужно сделать существенное замечание.

Было время, когда сам пелевинский сюжет был предметом для размышления.

Это давно не так, таких сюжетов в товарных количествах — теперь множество буквально под ногами. Они рассказаны с разной степенью иронии, и уж совсем серьёзно нам о них говорят в телевизоре.

Беда поточного производства пелевинских романов в том, что многие темы, которые сами шли в руки автору, как говорят нынче люди в социальных сетях, «слиты».

К примеру, в первой части есть тема золота и денег. Деньги мало того, что всегда были мистической вещью, но тут автор долго и путано рассуждает о фондовом рынке (описывая его неточными метафорами, но это должно быть предметом отдельного разбора). Тут простор для мистики, если деньги стали бы центром повествования. Действительно, современные деньги — скорее не мерило ресурсов, а облака веры, размытые образы обязательств людей и государств. Напиши Пелевин про это не роман, а повесть, сделав именно современные деньги многоликим героем, он покорил бы меня, но тут всё осталось в пределах конвейерной многозначительности.

Кто-то из адептов говорил, что вторая часть романа не уступает в стилистике русской классике девятнадцатого века. Это, скорее, скорбное напоминание о том, что русская классическая литература забыта в чтении, а искусство стилизации (даже ироническое) живёт у других авторов. В погоне за остротой теряется уязвимое качество литературы, которое и делает её литературой — бережное присоединение слов к словам, тщательность подгонки и прочая прикладная поэтика. Без этого — что толку книге соревноваться с передачей «Территория заблуждений». На «торжественном языке индейцев» нельзя говорить долго.

Само тайное знание стало обыденным, более того, люди вполне материалистического склада ума каждодневно употребляют слова «власть рептилоидов», видя унылую мороженую курицу, норовят сказать: «Бедный Алёшенька», а, если у них ночью заглохла машина, шутят насчёт перевала Дятлова.

Это нормальная культурная реакция. А время сейчас не очень сытое, но очень нервное.

Яростные обвинения одних людей в неправильном голосовании на выборах, на которые те отвечают не менее яростными обвинениями в адрес немытого народа, вовсе не пришедшего на избирательные участки, вызывают защитную мысль, что никакого этого морока вовсе нет.

А на самом деле никакой Яровой нет, и, как говорят умные люди, нам просто снится сон о том, что главный агроном колхоза «Имени XX съезда» видит сон, в котором ему является Моисей и на чистом арамейском сообщает, что урожай яровых в этом году будет хорош, а вот с озимыми будет неважно. А, может, дело в том, что и нас нет, а мы — только элемент сна, который снится депутату Яровой, что задремала на сессии Государственной думы.

04.10.2016

Безумное водкопитие (О водке и фотографии Плотникова)

Ролан Барт в одной из своих работ по мифологии пишет: «Предположим, я сижу в парикмахерской, мне протягивают номер журнала „Пари-Матч“. На обложке изображен молодой африканец во французской военной форме; беря под козырек, он глядит вверх, вероятно, на развевающийся французский флаг. Таков смысл изображения. Но каким бы наивным я ни был, я прекрасно понимаю, что хочет сказать мне это изображение: оно означает, что Франция — это великая Империя, что все её сыны, независимо от цвета кожи, верно служат под её знаменами и что нет лучшего ответа критикам так называемой колониальной системы, чем рвение, с которым этот молодой африканец служит своим так называемым угнетателям. И в этом случае передо мной имеется надстроенная семиологическая система: здесь есть означающее, которое само представляет собой первичную семиологическую систему (африканский солдат отдает честь, как это принято во французской армии); есть означаемое (в данном случае это намеренное смешение принадлежности к французской нации с воинским долгом); наконец, есть репрезентация означаемого посредством означающего».

Этим и нужно предварить наше рассуждение.

Во-первых, оно мимоходом указывает на начитанность автора, а, во-вторых, как и в случае примера, описанного Бартом, речь идёт о фотографии.

Вообще, современные философы и литературоведы любят вцепиться в какой-нибудь текст или картину, чтоб вывести из него все правила жизни, тайну бытия и прогноз на будущий урожай. Так и здесь, в этом рассуждении об одной известной фотографии, которая время от времени всплывает в Сети, глянцевых журналах или разговорах. И каждый раз люди судят и рядят о нём, будто в первый раз.

Снимок этот сделал чрезвычайно известный фотограф Валерий Плотников. Иногда его предваряют словами: «Реклама «Союзплодоимпорта», 1973). Действительно, есть такой рекламный плакат «Союзплодоимпорта» этого года, изображающий сервированный на четверых стол, в середине которого, на пустующем месте, знак вопроса. «What's Missing? Russian Vodka». Две бутылки, изображённые внизу плаката странным образом повторяют сервировку на снимке, о котором идёт речь.

Большая и маленькая, с красной и зелёной этикетками.

Здесь нужно сделать отступление об этой организации.

История эта горькая, куда горче горьких настоек.

В 1966 году было создано Всесоюзное объединение «Союзплодоимпорт» под эгидой Министерства Внешней торговли СССР и главным занятием его была продажа алкоголя — знаменитой «Столичной», «Русской» и прочих водок. Ему принадлежали права на эти торговые марки, но в 1992 году возникло Внешнеэкономическое акционерное общество (ВАО) «Союзплодоимпорт», которое в середине девяностых уступило права на знаменитые водки своему дочернему предприятию, и бренд поплыл по миру в чужих руках. Его собирают по частям, и, кажется, в нескольких странах мира после долгих судебных споров уже вернули — новому федеральному казенному предприятию «Союзплодоимпорт».

Но это длинная драматичная история, которая вовсе не закончена.

История эта долгая, и люди, изображённые на снимке, как и заказчики рекламы, пока ничего об этом не знают.

Был ли доведён до конца рекламный проект, я судить не берусь, но, в любом случае, это довольно странный стиль, аукнувшийся спустя полвека клипом Робби Вильямса Party like a Russian. В нём избыточная матрёшкобалалайкомедведность — при том что автор вовсе не кажется простаком. Плотников действительно снимал водочную рекламу, чрезвычайно интересную по качеству, и эти плакаты известны.

Но сам смысл этого изображения чрезвычайно далёк от рекламного — это реклама, что называется, через край, и впору подумать, не пародируется ли тут не только сама рекламная кампания «Солюзплодоимпорта», но и образ русского человека вообще.

Итак, что мы видим? Пятеро молодых людей на фоне парковой или дачной местности. Трое из них сидят, двое стоят, но главные герои снимка — две бутылки, развёрнутые этикетками к зрителю.

У троих в руках рюмки (лучше их назвать лафитниками — это слово в русском обиходе потеряло своё значение ёмкости для «Шато Лафит», и стало означать всякие рюмки, расширяющиеся кверху), рюмки остальных стоят на столе.

Там же цветы в большом фужере и большие круглые солнечные очки, символ преуспеяния того времени.

Фотография Валерия Плотникова.

При внимательном всматривании наблюдатель замечает, что рюмок и фужеров (то есть, больших лафитников) на столе огромное количество (в руках две рюмки и большие лафитники, на столе — два фужера и две рюмки, и ещё что-то скрыто графином — из чего можно сделать вывод — в огромном графине на столе, не водка, а минеральная вода. То есть, персонажи не просто пьют без закуски, но и запивают водку минеральной водой. Не спорю, и такое я видел, хотя для нашего Отечества более характерно выпивать и закусывать, нежели чем выпивать и запивать.

Люди достаточно угрюмы — тут подошло бы выражение «как вдова на похоронах», но есть вполне известные варианты этого снимка, на которых сидящая в центре женщина улыбается. Всякий фотограф сделал бы десятки вариантов.

Но главные герои снимка — это пол-литровая бутылка водки «Московская особая» и бутылка «Столичной» (ноль-семь) обе в экспортном исполнении.

Биографии этих персонажей, как ни странно, куда более запутаны, чем биографии людей.

Самая знаменитая — бутылка с красной этикеткой. «Столичная» или Stoli — если уж говорить о заграничном имени. Совершенно непонятно, в каком году она родилась — в 1938-м, 1940-м, или после войны. Некоторые источники настаивают на том, что она появилась на свет в блокадном Ленинграде в 1941 году. Автором рецептуры обычно называют талантливого специалиста Главспиртпрома Виктора Свирида, а автором этикетки — художника Яковлева. Но тут, как всегда, будто семь городов спорят о родине Гомера — мелькают даты, города, имена. Важно другое — «Столичная», со своей характерной красной рамкой и серым силуэтом гостиницы «Москва» сперва была в тени «Московской особой».

Это «экспортное исполнение» было не таким редким в обычных, по крайней мере, столичных магазинах. Может быть, на бутылки просто клеились этикетки из общего напечатанного запаса. Собиратели могут похвастаться десятками разных этикеток «Столичной» с разным количеством медалей, разного качества изображения здания гостиницы, при том споря, где первая экспортная этикетка — но важно то, что в 1972 году, чуть ранее мизансцены с пятерыми любителями водки, компания PepsiCo стала официальным дистрибьютером «Столичной» в США.

Водка «Московская особая» начала продаваться за рубежом чуть раньше. Вот она-то куда древнее «Столичной», хоть потом и ушла на второй план. Водка меняла имена, как модель, меняющая мужей — она была «Особой Московской» и «Московской особенной», ей приписывали разных отцов, но отличным от других водок качеством остаётся то, как сообщают специалисты: «Для лучшей питкости водка содержит две характерные добавки — двууглекислый натрий (пищевая сода) — 50 мг на литр и уксус — 40 мг на литр». Зелёный оттенок этикетки сохранился с николаевских времён.

Итак, зелёное и красное, литр двести.

Безотносительно предпочтений, на каждого из участников приходится чуть меньше, чем по двести пятьдесят грамм (гранёный стакан до краёв — «с мениском»).

Можно, в принципе и не бояться за их самочувствие — у отчаянных компаний того времени были и куда более удивительные рекорды.

Меж тем, ни для кого не секрет, кто эти люди.

Знатоки светской жизни того времени, да и некоторые участники, вполне подробно об этом рассказали.

Если двигаться слева направо, то это молодая женщина в жёлтом — художник-мультипликатор и режиссёр Ирина Собинова-Кассиль, жена автора фотографии. У дерева стоит актёр Юрий Меньшагин, будущая жена Никиты Михалкова манекенщица (сейчас, кажется, говорят «модель», хоть это и разные специальности) Татьяна Соловьёва сидит в центре, стоит манекенщица Наталья Готовцева — будущая супруга киносценариста и драматурга Валентина Ежова, и, наконец, сидит актёр Юрий Богатырёв.

И всё это происходит на даче знаменитого писателя Льва Абрамовича Кассиля (1905–1970), которого, по всей видимости, к моменту съёмки уже нет в живых.

Этих людей, конечно, можно назвать советской богемой, если подобное было бы им не обидно (актёра Богатырёва об этом, увы, не спросишь), но в любом случае объёмы водки тут не преувеличение.

Представим себе, что персонажи нам вовсе не известны — не сказать, что многое от этого изменится.

Это успешные молодые люди СССР — обобщённый тип, и экспортная водка на столе — обобщённый тип дорогого напитка.

Плетёные стулья, дачный уют — это не шесть соток с грядками. Солнечные очки, отглаженный человек в галстуке, отглаженный человек без галстука, три красавицы, а все пятеро — экипаж автомобиля «Жигули», недавно выпущенного Волжским автозаводом. Ещё лучше, если, невидимая для нас, на дачном участке стоит бежевая «Волга» ГАЗ-24.

Но надо понимать, что та реклама (а, скорее всего, это подготовительные материалы к ней), не для отечественного покупателя.

В Советском Союзе был такой особый тип рекламы, который вызывал оторопь у современника (то есть не воспринимался рекламой — что рекламировать водку, и как не летать самолётами «Аэрофлота»?), а современный её зритель, хоть и чует подвох, но не всегда понимает, в чём.

Это удивительный стиль, где были изображены автомобили «Жигули» с длинноногими красавицами на капоте (они там томно возлежали, а не были жертвой дорожно-транспортного происшествия). Это были проспекты с холодильниками «ЗиЛ» или телевизорами «рекорд» и «Рубин». Внутри СССР эти товары рекламировать было не надо, при номинальной цене «Жигулей» 5500 рублей и телевизора «Рубин 714» — 750 рублей за штуку.

На них записывались в очередь, автомобиль был удивительным предметом: если сейчас, покидая автосалон, он автоматически теряет десять (или сколько-то) процентов стоимости, то тогда, тут же продав через комиссионный магазин, можно было с лихвой вернуть сумму покупки. И с большой, так сказать, лихвой.

Нет, реклама была обращена на западные рынки, потому что все эти товары были источником валюты в стране с неконвертируемым рублём.

Конечно, эта продукция не была секретной, и в советских конторах висели календари с лежащими на капоте автомобилей моделями (не уверен, что было главнее для советского человека на этих снимках — ноги или колёса).

Один из французских историков… так люблю последующую фразу, что много лет пытался узнать её авторство. Я спрашивал об этом даже историка-медиевиста Бессмертного. Он не сказал ничего определенного, а потом историк Бессмертный и вовсе умер. Так что я ищу автора до сих пор), так вот, один из французских историков, вероятно, из «Анналов», говорил, что отдал бы все декреты Конвента за одну приходно-расходную книгу парижской домохозяйки.

Смысл этого в том, что декреты всем известны, но мы мало что знаем о повседневном быте людей времён Французской революции.

Более того, уже мы сами мало знаем о быте нашего Отечества — для многих становится новостью то, что не только высшее, но и полное среднее образование у нас некоторое время было платным, что вплоть до 1962 года за эфирные радиоприёмники нужно было платить налог и они подлежали регистрации.

Желание маленького человека приобрести пиджак с широкими лацканами, сделать стрижку — вот движитель истории.

Это не мешало, впрочем, маленькому человеку положить жизнь в битве с врагом или совершить великое открытие.

Так вот она, история.

Безумное водкопитие, пять непоследних людей страны и знаменитый фотограф за кадром.

Огромная дача, стол без еды и две бутылки водки.

10.10.2016

Совет Мейерхольда (о мимикрии обывателя и писателя)

Вообще-то вся эта история про Мейерхольда, но, если покопаться, это история про писателей второго ряда, которые интереснее, чем писатели первого.

Но если покопаться ещё, то эта история вовсе не о них.

Это история о том, как устроен сюжет и как его проверяет драматургия жизни.

Я чрезвычайно люблю русских писателей второго и третьего ряда.

История этого выражения странная. Одна из версий проста: когда-то книжные полки (и шкафы) были в дефиците, и одних писателей ставили в первый ряд, а других — во второй. Это был способ коммуникации хозяев с гостями — по корешкам книг. «Я такой-то» — «Понимаю». Огромное количество людей собирало книги по цвету, собраниями сочинений, покупало их в расчёте на то, что «дети прочитают».

Это естественное явление, следствие уродливых перегибов в культе книги.

Ряд книжных корешков ведь был символом — у одного стояло собрание сочинений Ленина, у другого — безусловно, отличимые «макулатурные» издания Дрюона и Дюма. А вот человек, выставивший на обозрение гостям Булгакова и что-то переплетённое из толстых журналов.

Это очень примитивный (но в те времена очень действенный), почти подсознательный язык самопрезентации — как одежда, борода, портрет Хемингуэя в свитере.

Писатели, которых ставили во второй ряд, были не то что дурны, а как-то менее известны, не так обсуждаемы.

Среди тех, что я читал пристально, внимательно, и перечитывал самые непопулярные вещи — Юрий Герман. У него, в частности, есть одно место в воспоминаниях о Мейерхольде. Герман рассказывает, что в молодости не носил галстуков, расхаживал в коричневых сапогах, в галифе, в косоворотке и пиджаке. И вот однажды, его как молодого драматурга, чета Мейерхольдов повезла на прием в турецкое посольство. «И тут случился конфуз: швейцар оттёр меня от Зинаиды Николаевны и Мейерхольда, и я оказался в низкой комнате, где шоферы дипломатов, аккредитованных в Москве, играли в домино и пили кофе из маленьких чашек. Было накурено, весело и шумно. Минут через сорок пришел Мейерхольд, жалостно посмотрел на меня и произнес:

— Зинаида Николаевна сказала, что это из-за твоих красных боярских сапог тебя не пустили. Ты не огорчайся только. В следующий раз Зина тебя в нашем театральном гардеробе приоденет, у неё там есть знакомство…

Шоферы дипломатических представительств с грохотом забивали „козла“. Какое-то чудище в багровом фраке, в жабо, в аксельбантах жадно глодало в углу баранью кость. Иногда забегали лакеи выпить чашечку кофе. Забежал и мажордом.

— Этого я всегда путаю с одним послом, — сказал Всеволод Эмильевич. — И всегда с ним здороваюсь за руку. Он уже знает и говорит: „Я не он. Он там в баре пьет коньяк“.

Мейерхольд подтянул к себе поднос, снял с него чашечку кофе, пригубил и, внимательно оглядевшись, сказал:

— Здесь, знаешь ли, куда занятнее, чем наверху.

В следующий раз надену твои розовые сапоги боярского покроя, и пусть меня наверх не пустят. Кофе такое же, а люди интереснее. Ох, этот народец порассказать может, а?

Долго, жадно вглядывался во всё и во всех, словно вбирая и запоминая живописные группы людей, и неожиданно со сладким кряхтением произнес:

— Как интересно! Ах, как интересно! Ай-ай-ай!»[137]

Дело, конечно, не в Мейерхольде. Вот эта фраза про «чудище в багровом фраке, в жабо, в аксельбантах жадно глодало в углу баранью кость» главнее всего остального. Если Герман придумал всё это с начала до конца, то это ещё лучше. Дипломатическое чудище, кость, шофёры.

Даже можно опустить появление знаменитого режиссёра — это завершение лишнее. Надо рассказать про баранью кость и просто прибавить: «Это меня сразу насторожило».

Меня как-то попросили пояснить эту мысль, и я это сделаю, хоть только что и порицал метод объяснения. Совершенно неважно, съедят ли кого в конце, вытащат ли молодого драматурга из лакейской, или нет. Главное — дать слушателю или читателю самому представить картину, и отчасти придумать финал.

Тут и скрыто то, чем литература спасётся.

Можно поступить иначе и всё рассказать подробно, как сделал один писатель, безусловно, первого ряда — Наташа вышла замуж за Пьера, толстеет ли она, как устроен быт и всё остальное.

В этом смысле самая хорошая вещь в только что упомянутом финале толстовского романа: маленький мальчик предвидит своё страшное будущее, но об этом говорится вскользь, как о пушинке, пролетевшей через комнату.

Собственно, оно тревожно для его родителей и друзей родителей, потому что они пойдут друг на друга (Во сне мальчик видит страшную картину: «Это вы сделали? — сказал он, указывая на поломанные сургучи и перья. — Я любил вас, но Аракчеев велел мне, и я убью первого, кто двинется вперед. — Николенька оглянулся на Пьера; но Пьера уже не было. Пьер был отец — князь Андрей, и отец не имел образа и формы, но он был, и, видя его, Николенька почувствовал слабость любви: он почувствовал себя бессильным, бескостным и жидким. Отец ласкал и жалел его. Но дядя Николай Ильич все ближе и ближе надвигался на них. Ужас обхватил Николеньку, и он проснулся»[138]). То есть это как раз то, что шло из ненаписанных Толстым «Декабристов» — и понятно, что через несколько лет (как говорит видение мальчику) взрослые схлестнутся — и итог (как понимает читатель) будет известно какой.

Очередное сиротство мальчику будет обеспечено, и его любимые взрослые поневоле будут спрятаны куда-то в рукав жаркой шубы сибирских степей.

В тех же воспоминаниях есть и ещё один эпизод. Герман пишет: «Однажды я достал бутылку дефицитного, как тогда говорилось, мозельвейна.

Мейерхольд, пофыркивая, медведем вылез из ванной комнаты, распаренный сел в кресло, велел мне самому отыскать в горке соответствующие вину фужеры. Открыв бутылку, я „красиво“ налил немножко себе, потом ему, потом себе до краёв. Мейерхольд, как мне показалось, с восторгом смотрел на мое священнодействие. Погодя, шепотом очень заинтересованно осведомился:

— Кто тебя этому научил?

— Официант в „Национале“, — с чувством собственного достоинства ответил я. — Там такой есть старичок — Егор Фомич.

— Никогда ничему у официантов не учись, — сказал мне тем же таинственным шепотом Мейерхольд. — Не заметишь, как вдруг лакейству и обучишься. А это не надо. Это никому не надо»[139].

Самое интересное, что тут существуют несколько уровней понимания ситуации.

С одной стороны, читатель думает: в первый бокал могут попасть вместе с вином и крошки от пробки. От них-то и избавляют собутыльника, то есть — собеседника. Значит, Мейерхольд совершенно ложно интерпретирует что-то, а потом завершает всё это максимой — совершенно верной.

Но, продолжая исследовать мир, он узнаёт, что официант мог попробовать вино — не испортилось ли оно (а оно тогда часто портилось). Перед этим официант осматривал и даже нюхал пробку — но налить сначала себе и не попробовать на вкус, бессмысленно.

И вот тогда Мейерхольд прав — его молодой друг пытается повторять за официантом непонятные действия.

Однако он сопровождает слова максимой совершенно неверно — благородное племя официантов разнообразно, и у многих из них есть чему поучиться: самообладанию, вежливости и ловкому обращению с хрупкими предметами, например.

Это чрезвычайно интересная драматургия.

Но она немного настораживает. Некоторые люди, услышав эту историю, говорили, что Мейерхольд походя выразил презрение к официантам как к классу («никогда ничему не учитесь» у них) и одновременно унизил своего молодого собеседника (косвенно обвинив его в лакействе), который хотел быть учтивым. Как в настоящем театре, мои собеседники додумывали ситуацию.

Дело в том, и это видно из его рассказа, что Герман не подлинно учтив, а только рисуется. Он, надувая щёки, наливает вино знаменитости (а знаменитость тоже известный позёр, как это видно из рассказа и как говорят многочисленные воспоминатели), и вот знаменитость объясняет Юрию Герману, что всё это вовсе не так естественно.

Я тоже не любитель красивых максим — рукописи не горят, ваших стихов не читал, но читал другие, никогда не просите, сами всё дадут. В этих заёмных фразах вообще наглая уверенность вытесняет смысл.

Читал другие стихи, о них и говори. Ничего не проси — так и сам имей мужество смотреть в глаза помирающих домочадцев, не дождавшихся того, что им дадут. Что за фехтование чужими афоризмами? Оно ничего не объясняет, а только сводит любую мысль к шукшинскому «Срезал!».

Драматургия этого рассказа писателя Германа, заключённого внутрь воспоминаний о режиссёре Мейерхольде, прекрасна именно в том, что с одной стороны — всё верно. И вино так когда-то имеет смысл наливать, что и я сам проделывал много раз. И, одновременно — верно то, что официанты — народ своеобразный, учиться у них опасно, не говоря уж о прямом лакействе и хамской вороватости некоторых из них. Выбор того, у кого хочется учиться, украсть приём — литературный или поведенческий — одно из самых сложных испытаний на сообразительность. Я сам многажды оказывался в дурном положении, выбрав себе негодные образцы для подражания.

Правда и то, что называется неловким алхимическим выражением «сфера обслуживания» и внешняя красота её привычек — очень опасная штука. Они загоняют обычные эмоции внутрь, но те никуда не пропадают и ищут себе другой выход.

Вот если у кого-то сын капризничает за столом, то можно дать ему подзатыльник. Официант не может дать подзатыльник клиенту — по распространённой легенде, он идёт на кухню и плюёт ему в салат. А потом, улыбаясь, сдерживая ненависть, несёт этот салат на подносе.

Есть ещё много разных профессий в сфере обслуживания, у которых учиться можно, но занятие это очень рисковое. Например, проститутки — я близко знал нескольких.

В общем, в сфере обслуживания есть такие ухватки, у которых острый не только клинок, но и рукоять. Не всегда об этом прочитаешь у нынешних писателей первого ряда.

Но время течёт быстро, и первые становятся вторыми, а то и просто отправляются в коробках на дачи, где пусто и тихо зимой, и только мыши определяют рядность русской литературы.

Опубликовано на сайте Rara Avis 17.10.2016

Постель и работа (о постельных сценах в литературе)

Говорят, что описание сцены любви — самое сложное для писателя дело.

Может, и так, но самое сложное — это описание работы. Довольно хорошо писатель справляется с описанием работы лётчика, диверсанта или полицейского. Впрочем, и тут он как бы забывает унылую и бесконечную бумажную рутину, на которую жалуются полицейские всех стран, и изнуряющие тренировки, и переподготовку лётчиков.

На самом деле, настоящих производственных романов очень мало.

Большая часть их написана по знаменитым лекалам Аверченко «И всё заверте…». В них много отношений, но мало самой работы.

Я-то вырос в те времена, когда к работе относились радикально по-марксистски: ты брал время своей жизни и засовывал его в странный прибор, похожий на мясорубку. Из раструба мясорубки тебе в ладонь выпадали деньги и какие-то путёвки в профилакторий. Иногда (мне повезло) ожидание оказывалось весьма комфортным — и я находил удовольствие в решении каких-то уравнений и путешествиях на край света с загадочными приборами.

Но описать это всё равно невозможно — сам акт «работы» был для меня загадочен. Нет, оформление текста, сбор подписей под заключением, набивка перфокарт (да-да, я застал набивку перфокарт) — это всё было понятно, но не имело отношения к тому, что я говорю.

Был такой известный драматург Погодин, которого на самом деле звали Николай Фёдорович Стукалов. Известен он был более всего тем, что написал пьесу «Кремлёвские куранты», где советская история в первые годы новой власти была радужной и романтической. Он был успешным сценаристом, но сценаристы всегда менее известны, чем режиссеры, а ведь Погодин написал сценарии к знаменитым «Кубанским казакам» и «Человеку с ружьём».

В суровом фильме «Мой друг Иван Лапшин», точно так же как в книге, по которой он поставлен Алексеем Германом, в провинциальном театре ставится пьеса «Аристократы» (в ней на строительстве Беломорско-Балтийского канала перековываются проститутки и воры, становясь настоящими советскими аристократами). Пьеса эта была неловкой, и, кажется, довольно быстро, после войны, стала неугодной. Она как-то слишком проговаривалась — и о ворах с проститутками, и о Беломорканале, и о воздухе тридцатых годов. Но вот та пьеса, которая меня интересует, пьеса «Мой друг» ставилась до конца Советской власти. Радиоспектакль, во всяком случае, транслировался чуть ли не до 1991 года.

Это чрезвычайно интересная и чрезвычайно трагическая история об индустриализации.

Нет, я читал много мемуаров о том, как создавалась промышленность в СССР, но тут дело другое.

Сюжет этой пьесы вкратце следующий: начальник строительства завода по фамилии Гай возвращается в СССР из командировки в Америку, и обнаруживает, что строительство пришло в упадок, сам он пал жертвой интриг, а жена сделала аборт и ушла. Гай получает выговор по партийной линии, но начинает исправлять ситуацию. В результате прорыв ликвидирован, а Гая ждёт новая любовь.

Потом пришла другая литература.

Надо признаться, что в своё время я хотел написать диссертацию про любовные романы и как-то даже далеко в этом продвинулся. Мимоходом придумал слово «лавбургер»[140], но потом как-то заскучал и стал заниматься совсем другими вещами.

Однако я до сих пор знаю довольно много про эту серийную литературу, и в частности чуть не наизусть — многие из книг, которые я тогда прошёл с линейкой и карандашиком.

Первой книгой в знаменитой серии «Арлекино», которая делалась у нас издательством «Прогресс», был роман Эммы Дарси[141] «Женщина в сером костюме». Переводчик, как часто это бывает, решил остаться неизвестным.

Сюжет был следующий: трепетная молодая женщина устраивается на работу к красавцу-бизнесмену и, хотя она носит бесформенный серый костюм, бизнесмен всё равно распознаёт в ней страстную натуру. Женщина дарит ему давно зрелую девственность, потом недоразумение их разлучает, но в конце они соединяются — и теперь навеки.

Дело не в сюжете, а в образце стиля — недаром книга была первой в серии.

Мне было очень интересно, как по заветам Аверченко будет решена тема с работой.

Вот герой говорит:

«Придётся нам поработать в субботу и воскресенье, Кармоди. Один я со всей работой не справлюсь, а времени осталось в обрез, — заявил он. Энн ничего не имела против сверхурочной работы. На это воскресенье у нее не было никаких особых планов.

— Хорошо, мистер Филдинг, — ответила она. — Во сколько мне прийти на работу?

— Работать мы будем не здесь, а у меня в Фернли. Это мой загородный дом. В кабинете, в спокойной деловой обстановке, Энн стало легче. Филдинг опять был её начальником, и только. И все-таки каждый раз, когда он вставал с места, подходил к ней и заглядывал через плечо, она замирала, и у неё начинало бешено колотиться сердце. <…>

Обедать они не пошли. Миссис Таер принесла им тарелку с бутербродами, а кофе она подавала через каждые полчаса. Наконец в четыре часа Филдинг объявил, что на сегодня довольно».

Это было восхитительно — работа здесь достигла вершин абстракции.

Впрочем, у Погодина была схожая сцена:

«Пеппер. <…>(Ксении Ионовне.) Директор ещё один?

Ксения Ионовна. Нет, вдвоём.

Пеппер. Кто у него? (Обоим.) Что вы переглядываетесь? У меня не могут быть цветы? Наивно.<…>

Пеппер выслушала, подошла к двери, стучит, и тот же женский голос отвечает: „Сейчас“. Пеппер порвала цветы, бросила на пол. Стоит. Дверь открылось. Выходит Наташа. У неё растрёпанные волосы, усталое лицо. Она оправляет костюм, идёт пошатываясь.

Наташа. Поздравьте нас… Да-да… Теперь уж можно.

Пеппер. Теперь можно?

Наташа. Конечно. (Уходит.)

Выходит Гай, в руке у него галстук. <…> Из кабинета Гая выходят Вася, Граммофонов, бригадиры, Софья. В руках у них чертежи, детали станка. Они идут устало.

Граммофонов. Эх, цветочки, а на полу… (Глянул на Пеппер и умолк.)

Софья. А мы всю ночь с директором изобретали. Теперь поздравьте нас. Теперь уж можно. Станки приспособили, товарищ Белковский. Проживём и без золота. Ну, марш опять до обеда»!

То есть, это именно фокус-покус.

Производственная проблема погодинских героев заключается в том, что советский бюрократический аппарат выписал из-за границы не станки первой очереди завода, а станки второй очереди. Немецкая фирма разорилась, станки обратно не принимают. Герой говорит: «Но не знаю, кто ошибся — мы или твой аппарат. Или в ином месте. Мы же деловые люди, некогда сейчас искать, кто перепутал номера, кто ошибся в телеграммах. Пятьдесят станков, которые мне нужны во вторую очередь, пришли сейчас. Деньги не выброшены, преступления нет, но пятидесяти станков на первую очередь пуска завода у меня нет».

Судя по настоящим мемуарным воспоминаниям, эта неразбериха была вполне обычна.

А в пьесе оказывается, что денег нет, и цеховые проёмы начинают оборудовать не стальными оконными рамами, а кленовыми. Но надобны именно стальные рамы и нужны станки.

Поэтому директор завода приходит к персонажу, которого называют просто «Руководящее лицо» — и этот человек, очень похожий на Серго Орджоникидзе, ведёт с героем такой разговор:

«Гай. Завод не пойдёт.

Руководящее лицо. Нет, пойдёт.

Гай. Я под суд пойду, но завод не пойдёт.

Руководящее лицо. Ты под суд не пойдешь, а завод пойдёт.

Гай. Но ведь станков нет.

Руководящее лицо. А у меня денег нет. Вы сюда приходите, как бояре. Вы забываете, что тратите народные деньги. Вы не считаетесь с государственными планами. Вы думаете, что государство — это золотоносная жила. Мы будем беспощадно преследовать таких господ, которые думают, что государство — золотоносная жила.

Гай. Это мы — бояре? Это я — боярин? Спасибо, товарищ!

Руководящее лицо. Слушай, Гай, иди домой. Ничего не поможет.

Гай. Не уйду.

Руководящее лицо. Гай, я тебя по-человечески прошу — иди отсюда.

Гай. Незачем тогда оставлять меня директором.

Руководящее лицо. Гай, я же знаю, что ты выйдешь из положения. Деньги портят человека, товарищ Гай.

Когда хозяйственник получает деньги, в нем гаснет творческий импульс. Зачем нам тогда Гай, если ему давать деньги, деньги, деньги? Каждый дурак с деньгами пустит завод. Взял деньги, купил станки, пустил завод. При чём здесь партия и рабочий класс?.. Иди домой, Гай, мне стыдно за тебя!

Гай. Пойми…

Руководящее лицо. Понимаю.

Гай. Рассуди…

Руководящее лицо. Рассудил.

Гай. Войди…

Руководящее лицо. Вхожу.

Гай. Н-нет… тогда я завод не пущу…

Руководящее лицо. Отнимем партбилет, выгоним из партии…

Гай (вынул, кладет на стол партбилет). Тогда нате, чем отнимать, чем выгонять меня из партии за то, что я не могу пробить лбом стены!

Руководящее лицо (встает, молча нахлобучивает картуз, идет). Я не видел этого, Гай. Я не слыхал твоих слов. Я стрелял за такие слова… Я не хочу видеть! (Уходит.)

Гай (один). Друзья мои, что это?.. Я тоже стрелял за такие слова. (Спрятал партбилет.) Вот куда зашло, друзья мои!»

В конце концов там случается тот самый ночной фокус-покус, происходит какой-то крэкс-пек-фэкс, и всё случается без денег. Меня в юности это ужасно удивляло, что там, собственно произошло — отчего счастливый конец? Герою нужно было 350 000 на стальные рамы и 350 000 на станки. Вдруг он сделал какой-то большевистский фокус, и всё стало хорошо.

Руководящее лицо (это почти подобие гоголевского носа) появляется на сцене и говорит:

«Руководящее лицо. Ну а теперь мы тебя будем судить. Ты обманул меня, Гай. Я очень обижен! Я взбешён! Но государство не сердится. Завод вступает в пусковой период. Сколько стоят станки?

Гай. Триста пятьдесят тысяч.

Руководящее лицо. Сколько стоят железные рамы?

Гай. Триста пятьдесят тысяч.

Руководящее лицо. Сколько денег ты у нас получил?

Гай. Триста пятьдесят тысяч.

Руководящее лицо. Кто кого перехитрил — не знаю. Но триста пятьдесят тысяч рублей у казны остались в сундуке. Поздравляю и так далее…»

Это напоминает логические ребусы с возвращением денег — была так называемая Задача Льва Толстого: «Продавец продаёт шапку. Стоит 10 р. Подходит покупатель, меряет и согласен взять, но у него есть только ассигнация 25 р. Продавец отсылает мальчика с этими 25 р. к соседке разменять. Мальчик прибегает и отдаёт 10+10+5. Продавец отдаёт шапку и сдачу 15 руб. Через какое-то время приходит соседка и говорит, что 25 р. фальшивые, требует отдать ей деньги. Продавец возвращает ей деньги из кассы. На сколько обманули продавца?»

Если кто хочет, то может потроллить этой задачей знакомых и родственников (если не делал этого раньше) — в Сети она до сих пор собирает по двадцать экранов комментариев.

На самом деле никакого фокуса в пьесе нет. Стройка получила 350 000 рублей на покупку станков, купили неправильные. Потом попросили 350 000 на правильные станки, и их не дали.

А потом — дали (это говорится скороговоркой).

За эти выданные 350 000 куплены стальные рамы, а неправильные станки (без денег, на общественных началах) переделаны в правильные.

Итого, в логической задачке всё сходится: в казне, собственно, никакого прибытка нет: 350 000 рублей потрачены раньше, за рамками повествования. 350 000 рублей потрачены на железные рамы в третьем акте, а 350 000 ещё предстоит откуда-нибудь взять, но это потом и другими хозяйственниками, потому что герой сделал своё дело и поедет на новую стройку.

Остаётся, правда, вопрос — хорошо ли будут работать иностранные станки, которые за ночь решено переделать — но это вопрос риторический, поскольку мы имеем дело с особой реальностью, где Деньги — Станки — Деньги-штрих'.

Надо сказать, что в упомянутом романе Эммы Дарси всё было чудесно и с другим трудно описываемым элементом — сексом. (С этого мы, кстати, и начали).

Решение было образцовым, полкниги героиня дрожала как лошадь после скачки, но вслух ничего не говорила. Дело в том, что эти романы как раз не эротические, а жутко ханжеские — про это я и писал в своё время учёный труд.

В них нет никакой свободы, а жёстко кодифицирована как бы пуританская мораль и прославлена пошлая буржуазность. Там придуман особый язык, такой, что имея дело с одним романом, ты имеешь дело сразу со всеми.

И, главное там начинается в тот момент, когда абстрактная работа завершена (чтобы не отвлекать внимание читателя от разгорающегося костра любви, примеры даны в сносках): «Он медленно привлек её к себе, ласковыми поглаживаниями успокаивая нервную дрожь, которая охватила её при первом полном соприкосновении с его обнаженным телом[142]. Энн обхватила его руками, крепко прижалась к нему: как прекрасно его сильное тело, как возбуждает её его мужское естество!

— Тебе хорошо? — прошептал Мэтт, прижимаясь щекой к её волосам[143].

— Да!

Он стал медленно, чувственно целовать виски, закидывая её голову назад, потом прильнул к губам с такой страстью, таким нетерпением, что Энн почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Мэтт поднял её на руки и положил на кровать, а сам лег рядом[144] и продолжал целовать её и ласкать, пока каждая клеточка её тела не исполнилась желания. Её била дрожь, натянутые нервы исступлённо кричали: ещё! ещё![145]

Как ни странно, она его ничуть не стеснялась и с бесстыдным восторгом касалась его самых сокровенных мест, упиваясь своей властью доставлять ему наслаждение[146]. Какое блаженство было накручивать на палец чёрные кудряшки на его груди, целовать жилку у него на шее, где толчками бился пульс, пробегать пальцами по его спине, чувствуя, как вздрагивают мышцы.

— Скажи мне, что нужно делать, чтобы тебе было хорошо, Мэтт, — просила она.

— Мне и так замечательно — потому, что это ты, — ответил он, любовно принимая её такой, какая она есть. И Энн перестала беспокоиться о своей неискушенности в любовных играх[147].

И когда он, наконец, соединился с ней, она приняла его с блаженным стоном[148]. Наконец-то острое до боли желание, ощущение пустоты было заполнено его теплой, тяжёлой, твердой плотью[149] — наконец-то происходило то, чего требовало её тело, что было так правильно, так замечательно, так восхитительно, что слёзы выступили у неё на глазах.

Ей было удивительно легко приспособиться к его ритму[150]… Это получалось инстинктивно. Она с восторгом открывалась ему, сама изумляясь работе скрытых в глубине её тела мышц, которые сжимались, упивались им и соглашались отпустить только в предвкушении следующего, еще более сладостного единения их плоти[151].

Она обвила его ногами: он принадлежит ей! Она гладила его спину: бери меня, я твоя! Она плыла на волнах экстаза, чувствуя, как в страстном порыве напрягается его тело, как учащается его дыхание, как по его телу пробегает дрожь, предвещающая заключительный спазм[152].

Ощущения невиданной остроты подняли её на гребень почти мучительного предвкушения апогея любви[153]. Она вскрикнула и в следующую секунду почувствовала, как взорвалась его плоть, и его жизненное тепло разлилось внутри неё, и невероятное великолепие этого слияния пронизало её насквозь упоительным трепетом».

Мне сладостное единение плоти тоже очень нравится.

Но надо понимать, что это именно специально изобретённый язык — буржуазный ханжеский язык.

Естество, впрочем, это что-то мягкое и расплывчатое…

Хотя, если естество потелебомкать, то, может и выйдет какой стержень.

И — даже нефритовый.

Статор и ротор, станки и стальные сердечники.

24.10.2016

Слово о жизненном опыте (про писателей)

Есть несколько типов разговора о литературе, которые вечны, как обсуждение погоды.

Литература, конечно, бывает разной, как и погода, но я говорю о таких беседах, которые заведомо не имеют разрешения.

Например, в них есть такой приём — один из собеседников говорит: «Литература должна…», и тогда второй его перебивает: «Литература никому ничего не должна!..» Это битва на русских глаголах. И понятно, что первый хотел говорить о каких-то признаках, а второй (в лучшем случае) собирался парировать лишним сообщением о величии искусства, которое веет, как вольный ветер, где хочет. Все эти разговоры имеют своей целью эмоциональную разрядку, совершенствование остроумия и просто убийство времени — даже если разговаривающие люди думают иначе.

Одна из таких вечных тем — жизненный опыт писателя. Она довольно часто всплывает в тот момент, когда говорят о военной прозе.

Биографический элемент либо ставится в заслугу — «только воевавший человек мог так описать» — и проч., и проч. Или какому-нибудь писателю могут сказать: «Как вы, не воевавший там, и даже не служивший в армии, смеете касаться того, где мы так страдали». Был такой случай в современной нам русской литературе.

Есть, конечно, чистый пример столкновения общественных ожиданий и реальности: «Я часто получаю письма, там меня спрашивают, там, не воевал ли я, не плавал ли, не летал ли, не сидел ли. Ну видите! Я всегда отвечаю, что вовсе не обязательно бывать в тех местах, о которых пишешь, и… подолгу. Или, предположим, работать в той профессии, от имени которой… идет речь. <…> Я просто беру для яркости какой-то характер — потому что я сам могу его немножечко ещё и проигрывать — вот, и от его имени и работаю. Вовсе не потому, что я все это перепробовал», — это говорит Владимир Высоцкий на выступлении в Подольске 26 марта 1977 года.

Довольно бессмысленно требовать от поэта побыть некоторое время конём-иноходцем или послужить в авиации в качестве истребителя «Яковлев-3», регулярно заправляться бензином и маслом и совершать боевые вылеты.

Поэтому наиболее умные сторонники непосредственного участия, говорят не просто о жизненном опыте, а о «релевантном жизненном опыте». Потому что тогда вопрос смещается с непосредственного присутствия к каким-то образом схожему опыту. В противном случае никакая историческая проза не имеет права на существование (если она забирается в историю глубже, чем опыт одного поколения).

Если мы последовательны, то никакой иной опыт, нежели опыт очевидца, не годится.

К примеру, достаточно ли боевого опыта Льва Толстого на Кавказе и в Крымской войне, для того, чтобы писать об Отечественной войне 1812 года. Многим современникам, кстати, роман Толстого не пришёлся по душе. Вяземский и Норов считали, что графу опыта было недостаточно.

Авраам Сергеевич Норов, между прочим, человек примечательный — при Бородинском сражении Норов был прапорщиком, командовал полубатареей на Багратионовых флешах, потерял ногу, но остался в армии и дослужился до полковника. Стуча деревяшкой, он объездил Ближний Восток, научился читать иероглифы, отставил множество заметок и статей. Потом был министром народного образования и умер семидесяти трёх лет, в 1869 году. Так вот, напоследок он написал заметки о толстовском романе в духе: «Неужели таково было наше общество, неужели такова была наша армия, спрашивали меня многие? Если бы книга графа Толстого была писана иностранцем, то всякий сказал бы, что он не имел под рукою ничего, кроме частных рассказов; но книга писана русским и не названа романом (хотя мы принимаем её за роман), и поэтому не так могут взглянуть на неё читатели, не имеющие ни времени, ни случая поверить её с документами, или поговорить с небольшим числом оставшихся очевидцев великих отечественных событий. Будучи в числе сих последних (quorum pars minima fui), я не мог без оскорблённого патриотического чувства дочитать этот роман имеющий претензии быть историческим, и, несмотря на преклонность лет моих, счел как бы своим долгом написать несколько строк в память моих бывших начальников и боевых сослуживцев»[154].

Дело не только в том, что Толстому Норов и прочие очевидцы выказывали претензии в неточностях движения войск, они говорили о совершенно другом поведении исторических персонажей, о других мотивировках слов, речей, мотивов в принятии решений. И при всех поправках на оскорблённую гордость, это довольно ценные замечания. Из этого не следует, что книга Толстого не является национальным сокровищем. Из этого следует то, что это сокровище имеет сложную структуру и им нужно уметь пользоваться.

Для какого-то читателя это роман не о войне 1812 года, а о месте человека в истории и прихотливости человеческой гордости и предубеждений. Но для миллионов читателей это текст, из которого выводится история русского похода и (опционально) загадочной славянской души, о чём нам так весело рассказал Вуди Аллен. Это проблема старая, об неё спотыкался не только обидевшийся Норов, но и русские формалисты. Виктор Шкловский написал по этому поводу довольно известную статью «Матерьял и стиль в романе Льва Толстого „Война и мир“». Осип Брик говорил об этой работе так: «Какая культурная значимость этой работы? Она заключается в том, что если ты хочешь читать войну и мир двенадцатого года, то читай документы, а не читай „Войну и мир“ Толстого: а если хочешь получить эмоциональную зарядку от Наташи Ростовой, то читай „Войну и мир“. Культурный человек тот, который заражается эмоциональным настроением от реальных фактов, а не от выдумки. Замечателен в этом отношении спор Бабеля с Буденным. Буденный говорит: ты исказил конармию, а Бабель говорит: я и не собирался её писать. Какой мне нужен был материал, тот я и брал. А если хочешь читать про конармию, то возьми документы и читай. Буденный требует от писателя фактичности, и в этом мы с ним согласны»[155].

Но, хоть убейся о памятники на Бородинском поле, неодолимая сила этого романа в том, что он замещает историю Отечественной войны — и ничего теперь с этим нельзя поделать.

Есть и другая проблема — как-то, по своей временной работе собирая военные мемуары, то есть, опрашивая стариков-ветеранов, я понял, что никакой их военный опыт не гарантия ничего, даже не гарантия того, что они говорят правду. Всякий их рассказ о событии был не рассказ-трансляция, а рассказ-интерпретация. Очевидцы вовсе могут не знать предмет, в котором они участвовали и строить совершенно нелепые здания из кирпичей памятного личного ужаса, как и из кирпичей личного гордости, впрочем. Лучшие самозванцы на моей памяти были люди, внимательно читавшие мемуары, а то и документы из архивов. Эти самозванцы оказывались удивительно правдоподобны, а рассказы их — куда более художественны, чем истории непосредственных участников.

Суждение о «релевантном опыте» не то, чтобы неверно, но бессмысленно. Чем измерить эту релевантность? Почему «служба в армии» считается чему-то релевантной (кстати, даже за пределами литературы). Например, релевантна ли служба офицером пуска зенитных ракет сочинённому сюжету о космических пауках, напавших на землю? Или описанию кровавой мясорубки на Перекопе? Это, разумеется, вопросы риторические.

Мы знаем массу примеров, когда ничто ничему не было релевантно. Пушкин пишет «Бориса Годунова» в двадцать пять лет, прочитав Карамзина. Он не был ни царём, ни самозванцем — вернее, он был ими обоими в своей глуши, посреди псковских далей.

Это происходит именно потому, что в разговоры о литературе вводится трансцендентный элемент (Шишков, прости) — то есть, мы говорим «Это — не литература», вместо того, чтобы сказать «Эта литература мне не нравится».

Одним словом, вводится элемент персонального чувствования и выдаётся за критерий.

Чем это плохо? Тем, что делает анализ бессмысленным. Слова «художественное открытие, может родиться только из личного, всеми чувствами и кожей пережитого опыта» на самом деле означают: а) то, что нам не нравится — не открытие, или б) если оно нам нравится, мы легко подберём под него истинный или воображаемый жизненный опыт автора, etc.

Жизненный опыт может быть «пережитым кожей» и «пережитым не кожей, а мозгом», да и вообще заёмным. Мы знаем массу литературных открытий в рамках модернизма начала века — и там не поймёшь ничего с личным опытом. Это правило не работает и в другую сторону — люди, обладающие уникальным опытом и литературным даром, могут вовсе не совершать никаких открытий, хоть и пытаются, и, более того — вовсе не суметь связно высказаться (хоть и пытаются).

Речь идёт о самой постановке вопроса — есть ли ценз личного опыта?

История литературы отвечает нам: нет ценза личного опыта. Одним словом, тут сплошная засада для идеальной картины литературы — никто не спорит с тем, что нужно знать предмет, а с другой стороны, никакого механизма отсева в смысле «подлинности», кроме корпоративно-волюнтаристского, назначаемого в узких группах, мы не имеем. И постановка задачи была раскритикована в самом начале прошлого века, когда начали появляться первые труды по знаковым системам.

Невозможно спорить с поэтическим пафосом, его можно только комментировать.

В спорах о правилах литературы всегда сталкивается прекрасная поэзия и спокойный вопрос в посольстве: «А вы помните имя и возраст вашей супруги?» И тут неловко отвечать: «Любовь не имеет имени и возраста!» Так и здесь — я говорю о неработающем, но живучем критерии.

Поэтическая апология «подлинной» литературы — прекрасный тому пример. Персональные проскрипционные списки налезают друг на друга — Толстой не любит Шекспира и Чехова, Набоков — Достоевского, Синдерюшкин — их всех.

Поэтому формалисты пытались достать из широких штанин филологический штангенциркуль.

С тех пор филология сильно продвинулась. Филологический спор о литературе возможен, а поэтический нет. Пафос невозможно оспаривать — его можно только разделять или не разделять.

Пушкин не служил в армии, в двадцать пять он не мог вспоминать, как пахнет на постоялом дворе армяк Отрепьева. Тынянов не ночевал в чумных хижинах под Гюмри, не надевал на себя мундир подпоручика в военном музее. Брэдбери, наконец, не был в космосе.

Волшебство литературы — если говорить о чудесах — заключается как раз в том, что писатель создаёт в воображении мир, и сила его воображения лишь опосредованно связана с его реальным опытом. А может, и вовсе никак не связана.

Следующая волна чудес начинается в тот момент, когда воображаемый мир становится главнее реального — толстовская история войны замещает документы, а тыняновская книга замещает реального поэта и дипломата.

Никакого правила нет, яркие и интересные образы могут возникнуть у человека, лежащего взаперти, и никакого — портянок ли, фиалок ли — запаха для этого не нужно.

31.10.2016

Квалифицированный читатель (не про писателей)

Читатель: А по-моему…

Даниил Хармс. Четыре иллюстрации того, как новая идея огорашивает человека, к ней не подготовленного[156].

Есть чрезвычайно интересная проблема, тем не менее находящаяся как бы на периферии внимания.

Это проблема читательского отклика.

В те времена, когда литература была делом священным и даже чем-то магическим, когда писателей было мало, а читателей много, сформировался некий ритуал поведения для последних.

Читатель писал письмо писателю. Иногда это было публичное письмо — поздравление с юбилеем, или, наоборот, требование писателя призвать к ответу, примерно наказать или вовсе вывести к оврагу.

Теперь все эти способы рефлексии сохранились, и к ним даже добавились короткие реплики в Сети.

Поменялось ещё кое-что в пейзаже — писателей стало очень много, текстов на рынке избыток, и наблюдается их перепроизводство.

Литература потеряла большую часть мистического уважения, да и сам институт чтения утратил былые масштабы.

Но читателю по-прежнему трудно промолчать.

Он потратился, купил книгу, уделил личное время чтению, и хочет как-то отреагировать. Выпустить пар эмоций, так сказать.

Иногда это простое психотерапевтическое выговаривание, иногда желание социального общения, ну и прочие понятные движения души.

Есть довольно известная маска обиженного писателя, который восклицает: «О, эти ужасные профаны! Они не доросли ещё до понимания моих книг!»

Эта маска давно и заслуженно высмеивается. Высмеивается и даже мягкий вариант её — писатель старался, страдал, мучился, а читатель обзывает его книгу коротким неприличным словом. Или даже его мучили власти, он страдал в узилище… А читатель говорит что-то неприятное, мимоходом обесценивая его жизнь и труды.

Но мир жесток, мало приспособлен для жизни, и это отмечали поэты, которых внезапные печальные открытия довели до смерти.

На самом деле ситуация куда сложнее (и интереснее), потому что есть читатели квалифицированные и не квалифицированные.

Чтение — довольно трудная работа, сходная с лабораторной. Причём это относится к любой литературе — и к художественной, и к научной, и к книгам историков, и к религиозным писаниям.

Это нормальная тяжелая, хоть и умственная, работа. Не оплачиваемая, или, даже, работа с отрицательной оплатой. Выигрышем в ней могут быть только знания и эмоциональные переживания.

И то это не всегда случается.

Квалифицированный читатель готов потратить массу времени на исследования, готов он и к тому, что материал окажется негодным, закупленное оборудование окажется ненужным, и лаборатория проработает вхолостую — и тому подобное.

При этом квалифицированный читатель не требует от живой материи в книге-пробирке предсказуемого поведения и не ожидает того, что если он отдал деньги за реактивы, то получившееся вещество непременно приведёт его в восторг.

Именно поэтому я и сравниваю квалифицированное чтение с занятиями наукой.

Есть и прочие читатели, не обладающие этой квалификацией. Среди тех и других есть отъявленные мерзавцы и прекрасные люди. В конце концов, умение водить автомобиль ныне отнюдь не характеризует человека полностью — так и здесь.

Интереснее ситуация вовсе не оттого, что мы вновь открыли простую истину, что люди обладают разными навыками чтения.

Она интереснее оттого, что всё это происходит в момент, когда непосредственная реакция читателя записана в Сети и доступна всем. Ветер не уносит слова, они фиксируются в блогах и на форумах. Не нужно писать в издательство — вот они, множественные площадки для рефлексии прямого действия.

На всё это влияет момент перехода — инерционное уважение к литературе ещё не до конца исчезло, институт чтения, как времяпровождения, ещё присутствует, но общество выяснило, что уже писатели, в своей массе, обречены на нищету. Известно также, что на пути книгопечатания нет никаких препон, кроме отсутствия денег, и поэтому случилось то самое перепроизводство книг.

И, если на нужность учителей и врачей есть хоть какие-то надежды, то трагедия из-за отсутствия в общественной жизни писателей вряд ли произойдёт.

Оттого гордость писателя, ныне выходящего на хармсовскую сцену, удивительна. Он должен был приготовиться к идеям читателя по этому поводу — они, эти идеи, давно не новы.

Иногда писатели и просто любители чтения возмущаются тем, что читатель ограничивается коротким и ёмким эпитетом.

Тут, кстати, проявляется весь спектр ответов: от призыва аргументировать свою оценку, до действительно смешного «А чего добился ты?» или «А вы попробуйте, напишите роман сами». Понятно, что на последнее уже много раз отвечали, что для того, чтобы оценить качество яичницы вовсе не нужно быть курицей (или поваром). В ответ на первый упрёк нужно сказать, что никто из читателей не подписывался системно излагать свою реакцию — это вроде как требовать от девушки объяснений, почему она не хочет знакомиться на улице с молодым (или немолодым) человеком.

Математики нас учат, что количество сочетаний читателей и писателей в нашем случае будет равно четырём.

Действительно, иногда хороший автор и квалифицированный читатель находят друг друга, но эту небесную картину мы описывать не будем. Случай, когда квалифицированный читатель наткнулся на графомана, но, как рачительный хозяин, всё пустил в дело — и мясо, и шкурку, тоже понятен. Для квалифицированного читателя дурная книга может оказаться чрезвычайно полезной. Из скучной классики социалистического реализма, к примеру, можно сделать множество выводов, извлечь массу бытовых свидетельств, вместить её в своё понимание мироустройства, выписать смешную цитату, наконец.

Есть два других случая: первый — когда неквалифицированный читатель сталкивается с хорошей, но сложной для него книгой. Это вызывает у неквалифицированного читателя раздражение. Он испытывает унижение недостаточностью своих знаний или кажущимся упрёком в поверхностности. Тогда неквалифицированный читатель придумывает ошибки за автора. У хорошего писателя Джерома К. Джерома, в его знаменитой книге о путешествии по реке есть эпизод про дом, в котором жил некий вельможа, а теперь помещается лавка. Приятель рассказчика зашёл туда, чтобы купить шляпу, и лавочник предложил покупателю полюбоваться на лестницу из резного дуба — это был шедевр резной работы, будто во дворце. Потом лавочник провёл гостя в комнату, которая была оклеена несколько нелепыми голубыми обоями. Хозяин объяснил, что тут тоже был резной дуб — от пола до потолка. Приятель рассказчика возмутился: «Неужели вы хотите сказать, что заклеили резной дуб голубыми обоями»? Лавочник отвечал, что именно так: «И это обошлось мне недёшево. Ведь сначала пришлось обшить стены досками. Но зато комната имеет веселый вид. Раньше здесь было ужасно мрачно». Дальше рассказчик замечает: «Не могу сказать, чтобы я считал лавочника кругом виноватым (это несомненно доставляет ему большое облегчение). С его точки зрения — с точки зрения среднего домовладельца, стремящегося относиться к жизни как можно легче, а не какого-нибудь помешанного на старине чудака — поступок его имеет известный смысл. На резной дуб очень приятно смотреть, приятно даже иметь его у себя дома в небольшом количестве. Но нельзя отрицать, что пребывание среди сплошного резного дуба действует несколько угнетающе на людей, которые к этому не расположены. Это все равно что жить в церкви.

Печально во всей этой истории лишь то, что у лавочника, которого это ничуть не радовало, была целая гостиная, обшитая резным дубом, в то время как другие платят огромные деньги, чтобы его раздобыть. По-видимому, в жизни всегда так бывает. У одного человека есть то, что ему не нужно, а другие обладают тем, что он хотел бы иметь»[157]. Тоже самое происходит с книгами — хотя по раздражению читателей дотошный литературовед может узнать многое о тех изолированных кругах предпочтений, на которые разделилась литература. Раздражённые читатели действуют не хуже датчиков пожарной системы, когда оказываются в нештатной ситуации — например, если человек, всему предпочитающий фэнтези, по ошибке открыл Джойса. Раньше существовала оглядка на иерархию имён, а теперь в этом деле у нас сплошная демократия.

Но есть и случай, когда гнев неквалифицированного читателя вполне справедлив — он сталкивается не с другим кластером литературы, а с откровенной халтурой внутри собственного кластера.

Как ему запретить крепкое и ёмкое слово? Да никак. Это входит в незримый, но имеющий место контракт писателя и читателя. Это своего рода Общественный договор — и в те времена, когда авторитет литературы был высок, он содержал строчку о читательском раздражении, а сейчас — и подавно.

Литературы просто много, и читатель оказывается в положении советской продавщицы, что рычала на покупателей: «Вас много, а я одна!» Тогда в условиях дефицита товара, сила была на её стороне, а теперь всё наоборот.

Вот и читатель чувствует своё право, равно как и посетитель «Макдональдса», который не хочет лобстера и оленины, а хочет булку с котлетой — быстро съесть и продолжить путь.

Объясняться тут нечего.

И девушки, отвергнувшие уличных приставателей, тоже в своём праве. Им некогда, их время бежит быстро.

Тоска автора по квалифицированному читателю понятна — очень хочется, чтобы тебя если и ругали, то вдумчиво, предварительно внимательно прочитав. На это есть надежда — из-за голода и переквалификации поголовье писателей должно сократиться, и тогда немногочисленных квалифицированных читателей хватит на всех.

07.11.2016

Модифицированный критик (о современной критике)

Давным-давно при мне говорили, что определение «литературный критик» становится совершенно не приемлемым. Сказать о себе «литературный критик» во многих случаях — то же самое, что сказать «я принадлежу богеме» или «я интеллигент». Дело не только в кокетстве, а соотнесении себя с испорченным понятием. Я тогда не согласился, но вовсе не из-за пафоса слова «интеллигенция» (это слово вообще не имеет современного смысла — это буквы без обозначаемого понятия). Дело в том, что человек, представляясь критиком, просто говорит неправду. Он рецензент (но это другая профессия, а вовсе не критика), либо филолог (но и это совершенно иное занятие).

Литературной критики в её исконном понимании нет. И удивительно, что это до сих пор может оказаться новостью. Отдельные недобитки-критики попрятались в литературных журналах, но это ненадолго.

Причин тут две: во-первых, литературная критика не влияет на «литературный процесс», и, во-вторых, литературная критика не влияет на отношения с издателями и читателями. Это раньше критик писал установочную статью, которая была справочным материалом по тому — любить книгу или нет, и в обоих случаях — в какой манере. Теперь не до справочников и указаний.

Нет, если оперировать абсолютными понятиями, то, конечно, всё влияет на всё — и заметка в глянцевом журнале влияет на судьбу писателя. Но тут-то и рассуждения и заканчиваются. С одной стороны, с тем, что всё влияет на всё, и капля камень точит — не поспоришь. Но, с другой стороны, произнося такое, мы падаем в объятья неопределённости, а, значит, бессмысленности.

Наличие рецензии в газете не влияет на издательский процесс, да и на продажу продукта. Я за это время говорил примерно с сотней издателей — и это они мне подтвердили. Нет, массированное и планомерное движение книг на рынок за большие деньги бывает, но это совсем другое (да и редкость).

Остаётся влияние на самого автора — но на него влияет даже сосед по лестнице. Он тоже может дать критическую оценку, хотя работает на заводе. Токарь, делает детали, может сделать разные вещи из стали.

С двадцатых годов XIX века до восьмидесятых годов XX века в общественном штатном расписании была позиция «литературный критик». И настоящий критик, критик того времени, существовал не как караульный солдат на вышке, а как один из зеков — внутри этого «процесса». Сейчас позицию упразднили, но некоторое количество просроченных или самодельных удостоверений бродит по рукам. Вот и всё, что касается классического понимания слова «критик».

Неклассических может быть сколько угодно, как университетов в современной Москве. Но мы ведь понимаем, что университет — один. Сейчас есть филолог (в позиции литературоведа я бы тоже усомнился), обозреватель, рецензент, журналист, пиарщик, простите мой французский. А критика нет.

Присвоить себе это звание — как стащить чужой китель с орденами и ходить в нём по улицам. Этих орденов уже просто невозможно получить, этого звания уже невозможно достичь — достичь нельзя, да. Это как невозможно сейчас стать чемпионом мира по гонкам на драконах. Раньше, говорят, драконы были — а сейчас их не наблюдается.

Особенность слова «литературовед» имеет удивительную историю.

Когда наступает терминологическая печаль, надо обратиться к Большой Советской Энциклопедии, а именно — к её второму изданию. Вот что там пишут: «Литературоведение — наука о художественной литературе. Особенности, присущие литературе как специфич. форме общественного сознания, обусловливают и самостоятельность Л. в ряду других наук. Л. тесно связано с эстетикой, изучающей общие законы развития художественного творчества. В процессе историч. развития выделились постепенно как самостоятельные отрасли Л. — теория литературы, разрабатывающая вопросы художественного метода, стиля, жанра и т. д. история литературы, задача к-рой заключается в раскрытии объективных закономерностей историко-литературного процесса на основе исследования конкретных литературных памятников, как устных, так и письменных, и литературная критика, под к-рой понимают истолкование и оценку современных литературных произведений»[158].

Поэтому оказалось, что приличные люди не представляются литературоведами. Незнакомым они говорят пароль «филолог», а коллегам-филологам, уточняют что-то вроде «специалист по Лескову». Но и к человеку, который представляется литературоведом, у нас раздражения меньше — науку надо уважать, она старается, у неё есть методология, она обросла вспомогательными дисциплинами — текстологией, библиографией, и прочими компонентами нормальной науки.

Но символический капитал фундаментальной дисциплины никто не отменял, хоть жалование невелико. Но тут были две опасности.

Во-первых, сохранились чудесные люди, что продолжали заниматься, скажем, Серебряным веком. Напоминало это работу какой-нибудь организации, что берёт на откуп репатриацию, скажем — половцев, на историческую родину. Скоро исконные половцы кончаются, но сотрудникам организации не хочется терять рабочие места, и они продолжают импортировать не совсем уже половцев, чуть-чуть половцев и, наконец, всех исполнителей половецких плясок. Так и здесь — в ход идут аптечные рецепты, выписанные писателям третьего ряда. Результат продолжает цениться в замкнутых сообществах — и под это ещё можно получить хоть какие-то гранты.

Во-вторых, в безумные девяностые появились люди, что наполнили аудитории и кафе птичьим языком французской философии. Появились все безумные выражения, среди которых «эпистемологическая неуверенность» была ещё самым внятным, и начались многочасовые дискуссии, о том, где нужно делать ударение в слове «дискурс».

Это были такие ужасные разговоры, что хотелось вступиться и сказать:

— Ну это вы прекратите. Неприличными словами не надо тут выражаться. Мы люди простые и нервничаем.

Но и тогда встречались люди, писавшие о литературе, которые реагировали на слово «дискурс» весёлым хохотом, как всякий интеллигентный человек, который увидел, как на скатерть пролили соус. Наконец, всем стало скучно, «дискурс» как-то вышел из моды, а оказалось, что модная философия тоже куда-то подевалась — одни умерли от СПИДа, других подавило машинами, а некоторые, на манер хармсовских старушек, попадали из окон. Говорить на непонятном языке всё ещё можно, но уважения к этому год от года меньше и меньше. Может быть, как мода на клёши, это вернётся — но с другими людьми. Память хранит слова как шкаф — малиновый пиджак (через какое-то время его можно будет носить вместе с золотой цепочкой), а сейчас — нет. Не говоря уж о том, что сейчас говорить на птичьем языке, жонглируя словами «парадигма», «интенции первого и второго порядка», «зоны надличностных смыслов», вроде как писать на визитке «академик Академии туризма» — немного неловко. Да и перед ребятами неудобно, как говорил Мальчиш-Плохиш, когда его надули с печеньем и вареньем.

Основательные люди начали мигрировать из литературоведения в смежные дисциплины — немного самозваные политологию и культурологию, собственно историю и абсолютно внутренние лингвистические дисциплины.

Но есть ещё люди, которые объясняют исконные смыслы слов, то что «он уважать себя заставил» на самом деле означает «умер», и рассказывают нам про незаслуженно и заслуженно забытые книги. Из них получается публичный литературовед, существо очень полезное. Часто такие литературоведы не мелочатся, а просто становятся писателями и пишут филологические романы. Некоторым скучно писать романы, и тогда они сочиняют прекрасные рецензии, которые часто замещают само чтение рецензируемой книги. Когда я работал с такими людьми, то предложил им писать развёрнутые советы, как, не читая той или иной новинки, поддержать разговор о ней в обществе. Тогда это творческим людям не очень понравилось, но я всё же надеюсь, что пригожусь с этой идеей.

Итак, понятия сместились и чистота определений Большой Советской Энциклопедии утеряна — критики и литературоведы превратились в нечто иное. Даже не в посредника между читателем и писателем, а в род квалифицированного читателя с зарплатой.

Среди полуподпольной литературы советского времени был такой роман братьев Стругацких — в нём герои попадали в липкое бюрократическое пространство, где заседала комиссия, разбиравшая чудеса и контакты с инопланетянами. К последним относился Константин Константинович Константинов, с планеты Константины, что имел девяносто четыре родителя пяти различных полов, девяносто шесть собрачников четырех различных полов, двести семь детей пяти различных полов и триста девяносто шесть соутробцев пяти различных полов, а так же — высшее синкретическое образование, и профессию «читатель поэзии, амфибрахист».

Услышав это бюрократы оживились и начали спрашивать: «Специальность у него какая? Читает и пусть в свободное от работы время. Специальность! Работает где, кем? За что ему зарплату плотят»?

Тогда положительный персонаж объяснил: «Все пишут стихи, и каждый поэт, естественно, хочет иметь своего читателя. Читатель же — существо неорганизованное, он этой простой вещи не понимает. Он с удовольствием читает хорошие стихи и даже заучивает их наизусть, а плохие знать не желает. Создается ситуация несправедливости, неравенства, а поскольку жители там очень деликатны и стремятся, чтобы всем было хорошо, создана специальная профессия — читатель. Одни специализируются по ямбу, другие — по хорею, а Константин Константинович — крупный специалист по амфибрахию и осваивает сейчас Александрийский стих, приобретает вторую специальность. Цех этот, естественно, вредный и читателям полагается не только усиленное питание, но и частые краткосрочные отпуска» Ему возражают, что всё понятно, ямбы там, хореи. Но непонятно: за что ему деньги платят? Ну, сидит, читает. Вредно, знаю! Но как ты его проверишь, читает он или кемарит?.. Сейчас по конторам многие навострились спать с открытыми глазами… Так вот я и не понимаю: наш-то как? Может, врет? Не должно же быть такой профессии, чтобы контроль был невозможен — работает человек или, наоборот, спит?»

Пришельца отстаивают, и сообщают, что он не только читает: «Ему присылают все стихи, написанные амфибрахием. Он должен все их прочесть, понять, найти в них источник высокого наслаждения, полюбить их и, естественно, обнаружить какие-нибудь недостатки. Об этих всех своих чувствах и размышлениях он обязан регулярно писать авторам и выступать на творческих вечерах этих авторов, на читательских конференциях, и выступать так, чтобы авторы были довольны, чтобы они чувствовали свою необходимость… Это очень, очень тяжелая профессия, — заключил он. — Константин Константинович — настоящий герой труда.

— Да, — сказал Хлебовводов, — теперь я уяснил. Полезная профессия. И система мне нравится. Хорошая система, справедливая»[159].

Бюрократы успокоились оттого, что решили, что инопланетянин — критик.

Но их обманули.

14.11.2016

Сертифицированный писатель (об идеальном писателе)

Я не разделяю оптимизма того тульского секретаря из анекдота, который на вопрос, как обстоит дело с ростом литературных кадров, ответил: «Нормально, даже хорошо! Если раньше в Тульской губернии был всего лишь один писатель — Лев Толстой, то сейчас у нас двадцать три члена Тульского отделения Союза писателей».

Михаил Шолохов. Речь на XXII съезде КПСС (1966).

С писателями, как властителями дум и инженерами человеческих душ, у нас история недавняя.

Неписаный общественный договор, по которому у нас существовала литература, был незримым образом подписан в пушкинские времена. Нет, профессиональные писатели существовали и ранее, но, всё же многие из них занимались каким-нибудь другим, более полезным, для общества делом. Или же занимались литературой по дворцовой должности.

Это прямой аналог нынешних сценаристов.

Очень давно я написал несколько обобщающих заметок[160] как раз про то, что в современной литературе существуют две ипостаси писателя: первая — писатель-клоун, а вторая — писатель-сценарист.

Писатель-сценарист вовсе не обязательно пишет для кино — это просто служебная функция с более или менее понятной востребованностью и вознаграждением.

Писатель-клоун тоже не должен носить накладной нос и шутить — это просто другой, индивидуальный, способ работы с публикой.

Есть, конечно, писатели, понимающие, что публика нетверда в уме, и ведущие разговор непосредственно с Богом. Но это люди святые, и не мне тут о них говорить. Ими занимается другое ведомство.

В прежние времена писателей было мало, и надо помнить, что огромная масса населения была вовсе неграмотной, то есть выключенной из института чтения.

Потом оказалось, что в отсутствие радио и телевидения, не говоря уж о социальных сетях, литература — очень важный инструмент как экономический, так и идеологический.

Статус писателя чрезвычайно повысился, и в СССР возникло даже Министерство по делам писателей, по какому-то недоразумению называвшееся иначе. Проблема сертификации писателя там была отработана — существовала приёмная комиссия, перед ней были правила приёма и прочие правила.

Всё дело в том, что Министерство по делам писателей занималось, в том числе, и бытовыми делами литературных работников, и получить сертификат писателя имело прямой смысл — это была хорошая работа с прекрасным, как сейчас бы сказали, соцпакетом.

Истории с принятием в члены Союза писателей, равно как и с исключениями из него, показывают, что это была отличная, прекрасно соответствующая времени сертификация.

Эта сертификация работала даже на уровне Литературного фонда, который уж совсем напоминал собес (службу социального обеспечения) — причём не обычную, а родовую — то есть не только для писателей, но и для членов их семей. Член Литфонда — не просто смертный, если чуть изменить известную цитату[161].

Но потом пришли иные времена и племена, и Министерство утратило свой соцпакет, равно как и многие свои функции — оттого рационально мыслящие писатели перестали так желать сертифицироваться.

Мне рассказывали, что в поздние годы писатели норовили заполучить заветную в прошлом красную книжечку для того, чтобы их, путешествующих в пьяном виде, не хватали бы милицейские люди и не вели в узилище. Мне рассказывали это довольно давно, и наверняка сейчас всё переменилось.

Но сам мотив — «чтобы люди в мундирах проявили снисхождение» — очень интересен. В нём проявляется след уважения к писательскому ремеслу, сохранившийся со времён Министерства. Но это инерционное уважение — чередуются поколения, и даже милицейские (ставшие полицейскими) служащие, понимают, что в современном мире сертификация путём членского билета Союза писателей стала бессмысленной. Ушлые люди учредили массу союзов и за небольшой взнос предлагали получить такую же (или почти такую же — как цейлонский чай прошлого) членскую книжку. Возможности современной полиграфии шагнули далеко вперёд, и новые книжечки разного цвета были решительно прекрасны — одна беда, всё это напоминает частное делание ассигнаций. Если они не обеспечены какими-то благами, то становятся товарными чеками: продаётся в этом случае инерционное уважение к той литературе прошлого, которую все проходили в школе. И писатели, и торговцы красными книжечками, и даже полицейские.

Но есть, разумеется, сертификация через книгоиздание. То есть, человек вместо членского билета загадочной организации может предъявить собственную книгу. Однако, во-первых, носить её всё время с собой весьма неудобно, а, во-вторых, свобода книгопечатания за тридцать лет почти смела такое же инерционное уважение к книге, как к культовому предмету.

Книгу всякий желающий может напечатать за умеренную цену.

Более того, это не обязательно графоман, продавший обручальное кольцо. По этому поводу было такое замечание Натальи Ивановой «Зачем, например, Николаю Ускову, джентельмену и метросексуалу, главному редактору журнала GQ мучиться, сочинять и выпускать fashion-детектив „Зимняя коллекция смерти“? Зачем жаждут обрести низкий сегодня статус писателя телеведущие (Владимир Соловьёв, Сергей Доренко, Ксения Собчак и др.) и прочие глянцевые журналисты? Хочется обязательно иметь в своём саквояже свою авторскую безделушку книжку-шарфик, книжку-сумочку, книжку-аксессуар»?[162]

Тут можно бы сказать, что сертификацию производит издатель, но и здесь положение довольно досадное. Большему количеству писателей платят деньги настолько маленькие, что это можно назвать публикацией за умеренную цену. К тому же наиболее успешные в коммерческом плане вовсе не так хорошо вписываются в те инерционные ожидания от художественного текста, которые сохранились от русской литературы времён Общественного контракта.

Ну, может быть, настоящего писателя можно отличить внешне?

Внешне, разумеется, это сделать сложно, но по образу поведения и ареалу обитания это сделать можно.

И набор органолептических признаков (о которых так любили бормотать про себя контрразведчики из знаменитого романа Богомолова) вполне чёткий.

Настоящий современный писатель — человек симпатичный.

Это очень важно, что он обаятелен. Это не значит, что он молод и красив (хотя это и приветствуется). Очень хорошо, если настоящий писатель принадлежит к какой-нибудь редкой национальности (правда, он тогда может стать пожизненным послом этой нации в литературе и соскучится).

Важно, что он органично смотрится в телевизионной передаче, на радио — не косноязычен, не впадёт в истерику и не станет тошниться в прямом эфире.

Это не значит, что сертифицированный писатель должен нести безликую и гладкую чушь, будто дипломат перед журналистами. Он должен быть клоуном, но не страшным, а обаятельным.

Он должен обладать приличным здоровьем, чтобы совершать перелёты на книжные ярмарки и вообще принимать участие в профессиональном туризме. При этом он не должен напрягать устроителей этих мероприятий — не капризничать, не бояться авиаперелётов, не обладать повышенным гонором и относиться с доброжелательным юмором к накладкам и путанице в организации.

А устроители культурных мероприятий, кстати, очень важные люди. Это только так кажется, что Министерство по делам писателей исчезло. Наоборот, оно расширилось и стало международным — и я хотел бы от всей души пожелать ему процветания, потому что оно наименее кровожадное из всех министерств.

Но вернёмся к идеальному и сертифицированному по габитусу писателю.

Что очень важно — он должен прилично знать иностранные языки.

Настоящий писатель должен уметь читать лекции на разных языках, потому что переводчики всегда опаздывают, а в связи с перепроизводством книг чтение стало необязательной частью литературы. Если писатель может пересказать иностранцам то, о чём он написал, то он обеспечен хлебом на ближайшее будущее.

То есть, он настоящий сертифицированный писатель.

Тут мне скажут, а как же книги?

Книги тут ни при чём.

21.11.2016

Жизнь с ключом (О сериале «Таинственная страсть» и ключах без права передачи)

Люди, склонные воспринимать себя слишком уж всерьез, в результате смеются сами над собой. Об одном знаменитом дипломате рассказывают, что у него был свой опыт обращения с молодыми коллегами, имевшими обыкновение входить к нему в кабинет со слишком уж важным видом. Когда кто-либо из них направлялся к выходу, великий человек говорил: «Помните правило номер шесть». На это неизменно следовал ответ: «Да, сэр. Непременно, сэр». В дверях молодой сотрудник останавливался и спрашивал: «Простите, сэр. В чем заключается правило номер шесть?»

Дальнейшая беседа протекала таким образом:

— Правило номер шесть гласит: не принимайте себя чересчур всерьез.

— Да, сэр. Благодарю вас, сэр. А каковы остальные правила?

— Остальных нет.

Сирилл Норкотт Паркинсон. Законы Паркинсона.

«Роман с ключом» — довольно старое понятие в литературе. Ещё несколько веков назад сочинялись романы из жизни придворных (и вообще света), в которых реальные люди были выведены под псевдонимами, и не всегда прототипы были очевидны — поэтому к роману прилагался «ключ». То есть, список действующих лиц с расшифровкой.

Русская литература двадцатого века знала несколько романов с ключом — от «Скандалиста» Каверина и «Театрального роман» Булгакова до «Алмазного венца» Катаева.

Ключи к ним, напечатанные на папиросной бумаге, я сам видел вклеенными в книги.

«Таинственная страсть» Аксёнова — тоже роман с ключом, причём не первый у него в этом жанре, и сейчас вокруг него, а вернее, вокруг его экранизации[163] возникла некоторая ажитация.

Это нормальное состояние, которое описано минимум в двух классических книгах всё той же русской литературы XX века — в «Даре» Набокова, когда на героя обрушивается вал проклятий потому что, как объясняет ему мудрый собеседник Кончеев (ключ — Ходасевич), читатели-эмигранты выносили из России идеалы, будто иконы из горящего дома, а в книге, написанной героем Набокова, один из таких идеалов отнимают. Вторая великая книга называется «Приключения Незнайки и его друзей». Там, если кто не помнит, случилась история с живописью. Главный персонаж (кстати — маленький человек, что особая характеристика для русской литературы), когда прочие коротышки уснули, взял краски и принялся рисовать товарищей: «Пончика нарисовал таким толстым, что он даже не поместился на портрете. Торопыжку нарисовал на тоненьких ножках, а сзади зачем-то пририсовал ему собачий хвост. Охотника Пульку изобразил верхом на Бульке. Доктору Пилюлькину вместо носа нарисовал градусник. Знайке неизвестно для чего нарисовал ослиные уши. Словом, всех изобразил в смешном и нелепом виде»[164]. Потом он устраивает выставку, и все коротышки, перемещаясь от портрета к портрету, смеются и хвалят Незнайку, но когда видят свои изображения, то приходят в негодование. Доктор Пилюлькин заставляет порвать творение Незнайки, обещая дать автору на ночь касторки, охотник Пулька решает больше не брать художника с собой на охоту. Художник Тюбик, как Хрущёв в Манеже, сообщает, что его портрет — «не портрет, а бездарная, антихудожественная мазня», после чего отнимает у Незнайки краски и кисточку.

И так происходит со всеми коротышками, доказывая универсальность готтентотской этики для людей любого роста.

В результате Незнайка восклицает: «Я никогда больше не буду рисовать. Рисуешь, рисуешь, а никто даже спасибо не скажет, все только ругаются. Не желаю больше художником быть»[165].

Собственно, такова судьба всех романов с ключом, фильмов с ключом, да и сериалов с ключом.

Так и сейчас — уже появились статьи, где люди на полном серьёзе возмущённо восклицают: «Прочь руки от наших идеалов!», «Запретите им!», «Должны же быть границы!» — и тому подобное дальше.

Но внимательный зритель, которому не хочется ввязываться в чужие обиды (справедливые, как всегда) и чужое психотерапевтическое выговаривание, может всё же извлечь из этой ситуации пользу.

И у него есть, по крайней мере, три темы для размышления.

Первая — это само бытование художественного произведения с ключом. И тут уместен вопрос — были бы интересны нам все эти персонажи, если бы действие происходило на небольшом заводе. Некто Е. был бы молодым инженером, его жена А. — нормировщицей, В. — главным технологом, и к ним на завод устроился начальником одного из цехов некий провинциал.

Есть хорошая проверка, отличающая сплетню от литературного анекдота: нужно вычеркнуть имена и посмотреть, продолжает ли быть интересной драматургия рассказа.

И вот в случае Каверина или Булгакова текст мог жить сам по себе.

В случае с пёстрым миром шестидесятых, особенно в интерпретации Аксёнова всё немного иначе — и вот по Сети уже бродит увесистый, на полторы сотни имён, ключ. Там есть даже вовсе не участвующий в сюжете «летчик-испытатель, дважды Герой Советского Союза Захар Гуллай» — понятно, что это Марк Галлай.

Роман с ключом похож на квантовую частицу — невозможно измерить у него все параметры одновременно. В нём есть документальность, и, одновременно, он тут же начинает грешить против документа. Он интересен именно этой игрой в «угадайку», которая у некоторых авторов может остаться единственной ценностью текста.

Но Аксёнов — человек талантливый (я не очарован им, и это облегчает мне анализ), и у него, действительно, это не первый роман, где узнаваемые герои действуют под чуть изменёнными именами. С одними происходит расчет за былые обиды, другим поётся сладкий гимн благодарности. Правда, мне всегда мешало, что центральный персонаж во многих романах Аксёнова — удивительное Марти Стю. Есть тип героя, которого в женском варианте зовут Mary Sue (Мери Сью). Или, в мужском варианте, — Gary Stus или Marty Stus. Это прекрасный герой, наделённый всеми чудесными качествами, которые только могут быть, умом, проницательностью и храбростью. Обычно предполагают, что автор отождествляет себя с таким героем.

Беда случается в тот момент, когда автор начинает относиться к себе слишком серьёзно.

Аксёнов был таким мачо. У меня нет ни капли сомнения в искренности людей, что любили его тогда и любят сейчас. У Аксёнова была прекрасная биография и книги (на беду, мне больше нравились ранние), но как только его Марти Стю начинал настаивать на том, что он мачо, или даже проверять, не забыли ли об этом, то я ощущал некоторое сожаление. Но я-то что, я был на его стороне, а вот в глазах следующих поколений с ним случается неловкость. Речь-то не о личных качествах, а об образе, который перемешан с книгами. Спустя поколение начинается самое интересное — новый читатель начитает утомляться. Новый читатель — сам другой и много видел другого, и не испытывает инерционного уважения к герою.

Ему хочется сказать Марти Стю: «Не нервничайте, пожалуйста. Всё хорошо, мы рады, что у вас пригожие барышни норовят вам отдаться, мы рады, что у вас хороший английский и джаз ещё… Мы это помним. Не надо специально напоминать».

Вторая тема связана именно с явлением экранизации.

Не надо забывать, что зритель имеет дело не просто с сериалом, который далеко ушёл от книги «Таинственная страсть», но и сама книга — не точное описание эпохи шестидесятых, а гротескное, почти фельетонное их изображение. В сериале Аксёнова-Ваксона выпихивают из СССР почти сразу после событий в Чехословакии 1968 года. В книге есть ещё альманах «Метрополь», масса событий, иначе ведут себя те же герои, что остались на экране, но существуют ещё несколько важных для сюжета персонажей. Роман кончается похоронами Роберта Рождественского, где появляются, как на параде, выжившие.

В сериале возникает загадочная для меня история с раненым шахматистом, шурином Ваксона, который с пулей в спине добежал от Берлина до Москвы. Ну и ещё несколько странных эпизодов — не в том дело, что один отставной чекист справедливо говорит, что сотрудники органов вовсе не ходили по Москве шестидесятый в карикатурных шляпах с широкими полями из других времён. Эти эпизоды нелепы в рамках самого сюжета, если относиться к нему не как к комиксу, а как к байопику (Шишков, прости).

И внимательный зритель понимает, что аксёновская Москва — своего рода хемингуэевский Париж.

Есть такое сладкое представление о парижской жизни, неотъемлемом празднике, который всегда с тобой, где пьёт и дерётся Хемингуэй, где Фицджеральд живёт со своей помешанной Зельдой, где Пикассо рисует что-то из треугольников и квадратов, Гертруда Стайн даёт советы и происходит прочая фиеста. Внимательный читатель мемуаров понимает, что это миф, реальность печальна, алкоголики тяжелы в общении, безумие близкого человека — несчастье, дружбы и приязни часто преувеличены, но как писал Ролан Барт, миф сам по себе прав — самим фактом своего существования.

Москва шестидесятых в нашем сериале превращается в комикс, миф должен иметь чёткие контуры, а персонажи комикса всегда узнаваемы по недлинному перечню признаков.

Есть такой очень известный кинематографист, сценарист и киновед Наталия Рязанцева.

Она написала прекрасную книгу воспоминаний «Не говори маме», в которой, помимо прочего, содержится очень любопытное наблюдение: «Шкловский в старости часто плакал. Однажды на семинаре в писательском доме „Дубулты" под Ригой мы стали Виктора Борисовича расспрашивать про книгу Валентина Катаева „Алмазный мой венец". Тогда её все обсуждали, пытаясь уточнить прототипы, кто под каким именем зашифрован — где Есенин, где Мандельштам? Сначала Шкловский что-то отвечал, объяснял, а потом вдруг заплакал и прямо со сцены проклял Катаева, прорычал что-то вроде — „нельзя же так!" — и не смог больше говорить. Его увели под руки. Мы притихли, но не расходились». Рязанцева говорит: «„Они живые!" — кричал мальчик в пьесе Розова — про рыбок, выброшенных за окно. И вот великий старец, бывший боксёр, эсер, „скандалист", как окрестил его в своей книге В. Каверин, предстал перед обомлевшей аудиторией тем самым розовским мальчиком. Для него они были — „живые!" — через пятьдесят лет, и ему было обидно и больно за тех, кого походя унизил „этот бандит Катаев". (Хотя Катаев дал своим героям другие имена или прозвища, но это ещё больше разжигало любопытство.) Через полчаса Шкловский вернулся на сцену, и больше его про „живых" не спрашивали, он окунулся в историю и со своей гуттаперчевой улыбкой инопланетянина доказал нам, как дважды два, что до Шекспира никакой любви не было вообще, любовь выдумал Шекспир, и люди в неё поверили»[166].

Миф двадцатых состоял из чётких узнаваемых фигур — лысый, высокий, громкий: Маяковский. Женщина-вамп: Лиля Брик. Тихий и умный: Осип Брик, человек с фотоаппаратом — Родченко, кудрявый и пьяный: Есенин. Ну и тому подобное далее.

«Таинственная страсть» как раз формирует набор «сладких шестидесятых». Высокий, худой, в гавайской рубашке: Евтушенко. С запрокинутой головой, читает с подвыванием: Ахмадулина. Звукопись, и особая манера чтения — Вознесенский. Усики и гитара: Окуджава. Гитара и хриплый баритон: Высоцкий. Чтение монотонное, в нос, рыжина: Бродский. Заикание и бородавки — Рождественский. Ну и, наконец, настоящий мачо Аксёнов, который в каждой бочке затычка — и на трибуне в Кремле, и на суде Бродского, подсказывает Окуджаве слова песен и превращается в лидера всей компании. К героям прилипают детали одежды, нарисованные на куклах платья.

Любовь к хемингуэевскому Парижу довольно иронично показана Вуди Алленом в его фильме «Полночь в Париже (2011). Но миф «париждвадцатых» сформировался давно, а миф «москваоттепели» — кристаллизуется сейчас — из насыщенного раствора мемуаров и представлений. Поэтому можно всё — и шляпа с широкими полями на чекисте, взятая из гардероба Берии, расстрелянного десятью годами раньше, и то, что все знакомы, и все сидят за одними столами. Миф окончательно сформируется, когда исчезнут свидетели.

Но в разговорах о «Таинственной страсти» есть ещё одна сторона, связанная с литературой не в прямую.

И это очень важная, третья часть размышлений. Они — об особых переживаниях у тех, кому за сорок и дальше. Ностальгия ведь связана не только с молодостью, но и с компаниями, что, по сути, устойчивые объединения людей, повязанных общим временем — это одноклассники, однокурсники, сослуживцы. Участники некоторое время существуют совместно, часто дружат потом семьями. Я видел несколько таких сообществ — в наш тесный круг не каждый попадал, и тому подобное далее по тексту Высоцкого.

В компаниях случались прямые предательства — в девяностые это бывало точно так же, как и в иные лихие годы. Иногда обнаруживалось, что жёны перешли от одних моих друзей к другим. На удивление, это было не самой большой проблемой — отчего-то к такому привыкали быстро. Но сообщество продолжало жить — и вдруг что-то случалось: погибал один какой-то человек, который, как потом оказывалось, будто замковый камень, держал всю конструкцию, и лет через пять все разбрелись по жизни безо всяких предательств. Самой ужасной трагедией политизированных людей должно быть то, что друзья отчуждаются отнюдь не по политическим мотивам (по ним — в последнюю очередь), но чаще всего их неумолимо разводит сама жизнь.

И вдруг встреченные на улицах своего города и в чужих странах друзья оказываются чужими. Это трагично и неумолимо. Это куда трагичнее, чем распад империй или гнёт цензуры.

У меня есть подозрение, что здесь действует какой-то термодинамический закон — примерно так же, как в ядерной физике, с её характерными временами полураспада. Время жизни компаний из трёх человек вовсе не такое, как у компаний из десяти элементов. Одноклассники проживают одним способом, а коллеги по Чаринг-Кросской лечебнице — иначе расстаются (или сохраняют отношения).

Жизнь жёстче, чем мы думаем.

И это только один вывод из комикса.

А там есть масса пользы: честные обыватели вдруг узнали, что в песне, которые они слышат про шампанское и оливье в исполнении знаменитой певицы выпущены слова:

К предательству таинственная страсть, друзья мои, туманит ваши очи

Те, кто поспокойнее, понимают, что «таинственная страсть» — это не только предательство, но и изменчивость, страсть — это не только тайный роман, любовь и прочие страсти, но и любовь к сочинительству, извинительная страсть к перу и бумаге (вариант — к клавиатуре).

Как им не верти в замочной скважине, это ключ без права передачи.

24.11.2016

Техника десантирования (о военно-патриотических легендах)

Пусть [Р => Q] и [Q приятно]; тогда Р.

Правило Колмогорова

В этом году, в начале декабря наверняка будут широко отмечать годовщину битвы под Москвой.

Событие это и вправду великое. Но и тут есть одно обстоятельство — помимо семейной памяти и памяти историков есть особое явление, в котором соединяется народная мифология и желание всякого чиновника показать неутомимость в своей верности Отечеству.

Тут всё важно — и чудо рождения какой-нибудь истории, и честный обыватель, который вдруг восклицает: «галантерейщик и кардинал — это сила!», и чиновник, который оказывается на своём месте.

Если что, в деле о разъезде Дубосеково я придерживаюсь версии Военной прокуратуры от 1948 года. Но речь не об этом событии, а об истории несколько более скромной.

Каждый год в социальных сетях к какой-нибудь памятной дате, будто вирусная реклама, возникает рассказ о Можайском десанте.

Рассказывается она так — осенью 1941 года советский летчик замечает колонну немецких танков, идущую к Москве. На её пути нет никаких рубежей обороны, и тогда остаётся одна надежда — на подкрепления из Сибири. Машин, чтобы доставить бойцов до места нет, нет и времени. Нужно прыгать с самолётов. Беда в том, что парашютов тоже нет. Весь полк вызывается добровольцами, сибиряки валятся в снег, ведут бой, и враг остановлен.

Ну, и обычно, народная рамка пересказа содержит «Богатыри, не вы» или, наоборот: «Если что, будем такими же, не посрамим предков». Каждый второй говорит: «Вечная память героям, а вы-то, умники, только за бабло и прыгните» и «Вот про это надо фильмы снимать!»

История эта не первый год тревожит неокрепшие умы, социальные сети трещат, для консультирования вызываются парашютисты, десантники бывшие и действующие, что вносит ещё большую сумятицу (и разнообразит лексику).

Меж тем, это прекрасный пример того, как возникает, а потом твердеет, подобно сталактитам и сталагмитам, мифологический сюжет.

Дело в том, что спасение при нераскрывшемся парашюте или без парашюта — событие регистрированное, такое бывает. Более того, с этого начинается знаменитый фильм «Небесный тихоход».

С другой стороны, тут начинается битва скучных рационалистов, которые видели в музее противотанковое ружьё и — на фотографии — самолёт ТБ-3, и не представляют, как с этим ружьём прыгать в снег с этого самолёта, примерно представляют себе, как производилось тогда десантирование.

Им противостоят люди крепкой веры, потому что именно крепкая вера и спасительна в отчаянные моменты истории.

Скучными людьми вызывается дух начальника парашютно-десантной службы Западного фронта Старчака. А Иван Георгиевич был человек героический, но этаких чудес не видал.

Дело в том, что есть такой роман «Княжий остров» писателя Юрия Сергеева. Я надеюсь, что он находится в добром здравии (Юрий Васильевич 1948 года рождения), выпустил много книг, и среди них этот самый «Княжий остров» — изданный, кажется, в 1998-м.

В нём действие происходит во время Отечественной войны, в которую вмешиваются таинственные силы, и попутно раскрывается роль оккультистов. Вот прекрасное место, где один из героев рассказывает: «Жил один из бесов во Владикавказе. Где бежит по Дарьялу известный Терек, воспетый Пушкиным и Лермонтовым, жил некий Гюрджеев, неведомой расы и племени, чёрный человек… Он владел магией и создал в Тифлисе институт оккультных наук. Сын сапожника, семинарист Иосиф, слыл его любимым учеником. <…> Потом Гюрджеев уехал во Францию и создал там подобный институт под крылом братства масонов „Великий Восток“. Один из его лучших воспитанников стал учителем и наставником Гитлера, создал институт оккультизма и астрологии в Германии. Сталина Гюрджеев лепил по образу непроницаемого восточного божка, эдакого Будды. А Гитлер берёт толпу за счёт своей экспрессии, в чём ясно проглядывается тысячелетний опыт шаманства и камлания. Оба тирана владеют гипнозом и многими способами управления общественным сознанием людей. Вернее, способами самого изощренного обмана с помощью дьявольской магии, в коей личность превращается в ничто, а всеми овладевает безумное поклонение идолу…»

Я не могу рекомендовать этот роман человеку с неокрепшей душой, потому что там слишком много сокровенных тайн (про могущественных бельцов, спасающих Россию, восемь сотен тибетцев, дерущихся на стороне Гитлера, могущественную секту Бом-по и «А ты хоть знаешь, что такое ЧК, майор? Это „бойня“ в переводе, город Чикаго назван из-за множества боен в нём»). Скажу только, что стиль его выше всяких похвал, он по-настоящему выверен: «А потом шли матери родимые бельцов с иконами дедовскими в умозоленных тяжкими трудами руках своих и дали благословение сынам своим родненьким, рученьками этими взращенным, грудию любовно своею вскормленным, песнями колыбельными взласканным, слезами радостными обмытым, как водой святою… И припали к иконам родным сыны»…

Так вот, именно в этом романе лётчик видит колонну вражеской бронетехники. Его сперва собираются расстрелять за паникёрство, но мудрый генерал Скарабеев (это как бы Жуков), награждает его орденом Красного Знамени, а сам приезжает к сибирякам.

«Братья!» — кричит он им. — «Вы видите, что сама природа встала на защиту святого Отечества и навалила много снега. А когда добровольцами вызываются все, генерал низко кланяется солдатам.

Ну и происходит, что должно было произойти: «Немецкая колонна ходко неслась по заснеженному шоссе. Вдруг впереди появились низко летящие русские самолеты, они словно собирались приземляться, стлались над сугробами, сбросив до предела скорость, в десяти — двадцати метрах от поверхности снега, и вдруг посыпались гроздьями люди на заснеженное поле рядом с дорогой.

Они кувыркались в снежных вихрях, а следом прыгали все новые и новые бойцы в белых полушубках и казались врагу, охваченному паническим ужасом, что не будет конца этому белому смерчу, этой белой небесной реке русских, падающих в снег рядом с танками за кюветом, встающих живыми и с ходу бросающихся под гусеницы со связками гранат… Они шли, как белые привидения, поливая из автоматов пехоту в машинах, выстрелы противотанковых ружей прожигали броню, горело уже несколько танков…

Русских не было видно в снегу, они словно вырастали из самой земли: бесстрашные, яростные и святые в своем возмездии, неудержимые никаким оружием. Бой кипел и клокотал на шоссе. Немцы перебили почти всех и уже радовались победе, увидев догнавшую их новую колонну танков и мотопехоты, когда опять волна самолетов выползла из леса, и из них хлынул белый водопад свежих бойцов, еще в падении поражая врага…

Немецкие колонны были уничтожены, только несколько броневиков и машин вырвались из этого ада и помчались назад, неся смертный ужас и мистический страх перед бесстрашием, волей и духом русского солдата. После выяснилось, что при падении в снег погибло всего двенадцать процентов десанта…

Остальные приняли неравный бой…

Помолитесь за них, люди. Помяните Можайский десант!»

Потом Скарабеев-Жуков, гладя панагию под кителем, говорит своему шофёру: «Можайский десант, я почти уверен, что далеко и надолго спрячут будущие фальсификаторы истории этот священный подвиг русского солдата, равного которому нет… Я не могу представить ни немца, ни американца, ни англичанина — добровольно и без парашюта прыгающего на танки…»

Это неважно, что под Можайском не было снега, а закон всемирного тяготения мешает использованию солдат без парашютов. Тут работает великий метод, что был сформулирован ещё до войны: «В числе первых стахановцев был и ленинградский кузнец Е. Т. Мартехов с завода «Электросила», тот самый, что сначала не поверил в рекорд на шахте. Вместе с товарищами подсчитал он свои возможности, по-новому организовал рабочее место и наметил в несколько раз увеличить норму. Сомневающимся ответил: «Вот как Мироныч наш когда-то говорил: „По-технически, может, и нельзя, а по-большевистски — можно“»[167].

Дело не в романе, а в, как говорят учёные люди, имманентном свойстве человека — оно, кстати, ни от времени не зависит, не от национальности. Так устроено массовое сознание — и везде (тут нет национальной исключительности) производится коллективный фольклорный продукт. Автор может быть вообще стёрт (во всех смыслах) — важен не он, а ретрансляция.

Метод преобразования истории работает на особом топливе — желании, чтобы случилось чудо.

Работает во все времена, при любой политической направленности, а война — чрезвычайно плодотворное для него пространство.

Отечественная литература знает несколько других примеров материализации мифа. Самый яркий из них — сгустившийся из романа «Вечный зов»[168] «План Даллеса» (На самом деле у этого «Плана Даллеса» были предшественники, включая Петрушу Верховенского[169]).

Так бывает: эпизод романа, побочная деталь, ускользает из художественного пространства, теряет своего автора и начинает жить собственной жизнью. Этот эпизод неистребим, несмотря на протесты и разборы, несмотря на всякую логику — не оттого, что он обладает какой-то особенной художественной силой, а оттого, что большому количеству людей хочется, чтобы это было «на самом деле».

И это не свойство русских равнин — под снегом или без.

Собственно, знаменитая песня, что цитируется Гашеком, была популярной в Чехии после австро-прусской войны 1866 года, и имеет несколько вариантов:

Он пушку заряжал, Ой, ладо, гей люди! И песню распевал, Ой, ладо, гей люди! Снаряд вдруг пронесло, Ой, ладо, гей люди! Башку оторвало, Ой, ладо, гей люди! А он всё заряжал, Ой, ладо, гей люди! И песню распевал, Ой, ладо, гей люди![170]

Народная песня иронична, да только не все считывают иронию.

Моя же любимая цитата по этому поводу — из «Малой земли»:

«В полутора километрах от передовой из-за сильного минометного огня вынуждены были машину оставить. Быстро пошли на звуки стрельбы и вскоре наткнулись на траншею. Стонали раненые, что-то выкрикивал молоденький лейтенант. Припадая к брустверу, десятка два автоматчиков вели огонь.

Короткими очередями бил станковый пулемет на правом фланге.

Вдруг пулемёт замолк. Долг политработника позвал меня туда.

— В чем дело, товарищ боец?!

— Патроны кончились!

— Но вы же коммунист!

И пулемёт застрочил снова»[171].

28.11.2016

Награда для героя (о литературных премиях и о том, как цитата замещает книгу)

По-моему, нет ничего смешнее слова «жопа», напечатанного типографским шрифтом.

Юз Алешковский[172]

Так получается, что литературные премии стали для писателей чем-то вроде ордена.

В девяностые годы у писателей-прозаиков была присказка, обозначавшая успех: «Напечатаюсь в „чёрной серии“ „Вагриуса“ и получу „Букер“». Теперь немного людей помнит, что это за «чёрная серия» (и не все помнят про «Вагриус», не все помнят, что премия «Букер» называлась всё же «Русский Букер», а одно время «Букер-Smirnoff» и даже «Букер — Открытая Россия». Премия имела сложную судьбу, меняла спонсоров, даже приостанавливала работу, оных спонсоров не найдя. Деньги тут вещь важная, и вовсе не из-за премиальных выплат. Премия всегда похожа на маленький совхоз с его сезонными сельскохозяйственными работами. Нужно собирать урожай, хранить его где-то, нанимать персонал для обработки, платить профессиональным читателям, покупать марки на конверты. Фуршет и премиальные могут оказаться малой толикой в этом объёме.

Бывали, впрочем, и безденежные премии — мёртвые и вполне живая премия Андрея Белого с рублём и бутылкой в награду. В них главное — привлечь внимание публики к тексту, так сказать, сертифицировать его. С кинематографом ситуация иная — там премии без денег в конвертах, в кино иные доходы.

А писатели бедны, и охотно идут на общественный контракт после своей сертификации премией. Этот общественный контракт позволяет им ездить по городам и весям, входить, в свою очередь, в разные жюри и исполнять прочую работу. Это как жизнь учёного в прежние времена до защиты кандидатской диссертации и после.

Я помню скандалы — весёлые и не очень. Как-то приключился чудесный случай, когда писатель Аксёнов, будучи председателем Букеровского жюри, сказал, что не станет объявлять победителя, потому что он ему не нравится, и пусть это делает кто-нибудь другой. Помню я и иные удивительные решения.

«Русский Букер» давно живёт, мы многое видели, хотя это «высокая» литературная премия, которая позиционировала себя как серьёзная и даже немного чопорная. Премия за лучший роман года, написанный на русском языке. И, как сообщается в её девизе: «Цель премии — привлечь внимание читающей публики к серьезной прозе, обеспечить коммерческий успех книг, утверждающих традиционную для русской литературы гуманистическую систему ценностей».

В этом году «Русского Букера» получил Пётр Алешковский за роман «Крепость».

Очень хорошо, что он его получил, потому что этот писатель много раз выдвигался, да не получал ничего. А в России к писателю, который к почти шестидесяти годам не получил никакого ордена, публика жестока и начинает относиться как к неудачнику.

И победа Алешковского, в общем, была предсказуема. Ещё в прошлом году главный рецензент страны Галина Юзефович писала «Если „Крепости“ присудят большую и важную отечественную литературную премию (в следующем году именно так, скорее всего, и случится) — это будет только справедливо».

Причём это не сарказм — действительно, перед читателем роман, написанный с усилием, о суровых вещах, возвышенный, толстый, наконец. И что важно, без всякого постмодернизма, хоть и не без переноса действия в Древнюю Русь.

Если кто не читал, а узнать сюжет интересно, то это история археолога, который спасает исторический памятник и (в своих видениях) переносится в прошлое. Памятник-то он спасает, а его самого травят, мучают успешные люди, и в итоге даже заваливают в подземельях его любимой крепости, где герой и помирает. Причём это классический традиционный роман того времени, когда СССР был литературоцентрическим государством. Был такой роман Бориса Васильева «Не стреляйте в белых лебедей» (1973) — только там был лесник, который любил лес и разводил лебедей, а в итоге погибал от рук браконьеров. Жизнь и смерть праведника, одним словом.

Но мне интереснее не то, как становится популярным канон романа прошлого (а он становится), а совсем другой феномен.

Сразу же по Сети стали ходить несколько цитат из этого романа (я в первые дни насчитал десятки их перепечаток, или, как говорят «репостов»). Вот, к примеру, две:

«Нищета фистуляла утиными шажками в кожаных поршнях, от ношения которых пятки растаптывались вширь, как неподкованные копыта, а вросшие в дикое мясо ногти толщиной в пятак люди приучались терпеть до последнего, пока хромота не заставляла расщедриться на полушку для мучителя-лекаря, что вырывал ногти в темной каморке на базаре с громким хеканьем малыми копытными щипцами».

«Слеза, сочившаяся из-под воспаленных век, попав на конец сигареты, шипела и фыркала, как кошка, получившая щелбан по носу, а трескучая искра, соскочив с сигаретного кончика, норовила впиявиться в штаны и добраться, прожигая в слежавшейся вате тлеющую змеиную дорожку, до интимной глубины и жестоко укусить еще не отмершие вконец тайные уды страдальца».

Ну да, избыточные метафоры всегда губят текст. Они губят многое, как и длинные сложносочинённые предложения.

Но важнее другой феномен — в массовом сознании цитаты чрезвычайно часто замещают сам роман.

То есть, вокруг текста возникает некое облако мнений, оно распространяется и, наконец, книге присваивается ярлык.

Это там, где «тайные уды».

Но в прошлом, как раз на «Русском Букере» была довольно смешная история с романом «Цветочный крест»[173]. Там прямо в начале и значилось: «В афедрон не давала ли?.. Задавши сей неожиданно вырвавшийся вопрос, отец Логгин смешался. И зачем он спросил про афедрон?! Но слово это так нравилось двадцатиоднолетнему отцу Логгину, так отличало его от тёмной паствы, знать не знающей, что для подперделки, подбзделки, срачницы, жопы и охода есть грамотное, благолепное и благообразное наречие — афедрон. В том мудрость Божья, что для каждого, даже самого грешного члена мужеского и женского, скотского и птицкого, сотворил Господь, изыскав время, божеское название в противовес — дьявольскому. Срака — от лукавого. От Бога — афедрон!»

И несколько недель (после присуждения «Букера», а не после давней публикации, разумеется) остряки вспоминали про Отца Онуфрия, что Обходил Окрестности Онежского Озера и сочинили множество других шуток про греческое слово ἀφεδρών.

Книга писательницы из Череповца была про то, как в городе Тотьме XVII века приезжий священник сжигает пригожую девку за дурное поведение. Но про это тут же все забыли, потому что афедрон замещает всё.

Я тогда по долгу службы прочитал этот роман (по крайней мере, его журнальный вариант — издатели говорили, что в книге, в отличии от журнальной публикации всё отредактируют). Там было полно развесистой клюквы («раздвинутые лядвия» и «хмельная сулема» (увы, это — хлорид ртути) в качестве напитка), но афедрон всё равно замещал всё.

И вот именно в этом феномен присваивания толстой книге одного или нескольких слов.

Писатель старается, тратит годы жизни, ругается с родными и издателями, и вот выходит его творение в свет.

Дальше случается то, что напоминает школьный физический опыт — быструю кристаллизацию, когда бутылка переохлаждённой воды встряхивается, и вода мгновенно превращается в лёд.

Тут винить некого.

Это какое-то особое свойство современного отношения к большим текстам.

Невнимательный читатель может решить, что я сравниваю романы двух букеровских лауреатов. Но я рассчитываю на внимательно читателя, который понимает, во-первых, что Алешковский и Колядина — явления в корне разные, а, во-вторых, речь идёт именно о замещении сотен страниц несколькими цитатами, а то и одним словом.

Публичное пространство действует очень странно, но по своим, вполне логическим законам.

Люди, в общем-то, читать ленятся. Шесть лет назад они не читали романа «Цветочный крест», сейчас не будут читать роман «Крепость», не читали «короткого списка» Букеровской премии, но и вообще не читают. Природа ажиотажа — в простых эмоциях, желательно весёлых. Скажешь им «срамной уд» или «афедрон» — и они составляют своё мнение.

Слова эти больше и автора, и романа, они затмевают всё.

05.12.2016

Писательская сотня (о трудностях жизни)

Судья: А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам? Бродский: Никто. (Без вызова). А кто причислил меня к роду человеческому? Судья: А вы учились этому? Бродский: Чему? Судья: Чтобы быть поэтом? Не пытались кончить Вуз, где готовят… где учат… Бродский: Я не думал, что это дается образованием. Судья: А чем же? Бродский: Я думаю, это… (растерянно)… от Бога…

Фрида Вигдорова, конспект разговора судьи Е. А. Савельевой и Иосифа Бродского

Можно подумать, что литературный год в России заканчивается в тот момент, когда какого-нибудь писателя родные оттащат вместе со стулом от письменного стола к обеденному. Или даже когда последнюю пару засидевшихся литературных людей выведут из хорошего журнала «Новый мир» в предпоследний день старого года.

На самом деле год заканчивается в тот момент, когда розданы все большие литературные премии.

Как выразился один сведущий в этом деле человек «премии с призом больше миллиона рублей».

И тут мы приступим к самому интересному — начнём считать чужие деньги.

Приключилось так, что я получил экономическое образование. Это довольно странная история, и описывается она известной фразой «обыкновенная биография в необыкновенное время». Так или иначе, в результате я приучил себя к тому, что в любой непонятной ситуации нужно всмотреться в финансовые потоки. Их движение объясняет если не всё, то многое. Вот беснуется какой-нибудь человек, рвёт на себе рубаху, а вот ассигнаций не рвёт, смотрит за ними внимательно. В камин не суёт, из виду не упускает — и как-то становится лучше понятен. Или затеют люди какой-то сумасшедший проект по рытью тоннеля от Бомбея до Лондона — нет, чувствуешь, всё это выдумка. А как почуешь, что деньги есть, и административный восторг присутствует, то нужно насторожиться.

Недавно при мне начали судить да рядить о том, кто из писателей может жить литературным трудом.

На свет явилась даже какая-то заметка (их довольно много на просторах Сети, поэтому я объясню саму логику этих разговоров). В заметке говорилось, что обычно издательство платит автору до 10 % отчислений от им, издательством, проданного книготорговцам (Поэтому ценники в магазинах никакого отношения к нашему разговору не имеют). Дальше берётся средний тираж (в этом месте говорят про три-четыре тысячи экземпляров), среднюю стоимость экземпляра рублей в 150, среднюю зарплату в тридцать тысяч. Ну и получается, что тираж книги должен быть около 30.000 экземпляров. Ну и приходят к магической цифре 3 % — столько книг от общего количества изданий имеет заметный тираж.

Правда, у нас издают ещё и книги, написанные ранее (права на которые перешли в общественное достояние, и те, за которые платят родственникам мёртвого писателя), издают и переводную литературу. Но, чтобы не мучить читателя этими зыбкими цифрами, я бы в итоге определил количество настоящих писателей-профессионалов как сто человек.

Тут сразу начинаются разговоры о том, что Х — не настоящий писатель, потому что пишет пошлые детективные романы, а Z — нечист на руку, но это вовсе не интересно. Подмена тут в другом — мы думали рассуждать о том, сколько писателей у нас живёт литературным трудом, а нам подсовывают оценку (пусть очень грубую) того, кто может прожить на гонорары от книг. При этом небедная писательская сотня мне кажется оценкой верной, их, небедных писателей, примерно столько и должно быть, а всякий читатель может оценить масштаб простым перебором имён, что на слуху — и наверняка меньше насчитает.

Но возвращаясь именно к «литературному труду», я бы ещё заметил для чистоты рассуждений, что есть разные понимания словосочетания «литературный труд». То есть, это «какой-то труд, как-то связанный с литературой». С эти как с известной студенческой максимой «до третьего курса работаешь на зачетку, а потом она работает на тебя». Чаще всего лауреат сколько-нибудь обсуждаемой премии, той самой, о которой шла речь выше, получает не только денежный приз, но и невидимый грант на путешествия, участие в фестивалях, оплаченную работу в разных жюри и комиссиях, возможность вести литературные курсы etc.

Всё это тоже можно назвать «литературной работой». Это ещё не сказано ничего о покупке прав на экранизацию произведений, а гонорары в кинематографе и на телевидении не сравнимы с издательскими. Если в категорию писателей сознательно перевести «чистых» сценаристов, то наши выкладки несколько изменятся.

На этом фоне радуют новости. А они сообщают: «Социальная платформа партии „Единая Россия“ начала экспертную работу по подготовке возможных поправок в Трудовой кодекс, а также введения в реестр профессии „писатель“». Это сообщает нам вице-спикер Госдумы, заместитель Секретаря Генсовета партии «Единая Россия», координатор Социальной платформы «Единой России» Сергей Железняк.

При этом через некоторое время идея трансформировалась в «Путина попросили внести в Трудовой кодекс РФ профессию „писатель“», что довольно удивительно, потому что в Трудовом Кодексе Российской федерации вовсе нет никаких профессий.

Они, правда, есть в Общероссийском классификаторе профессий рабочих, должностей служащих и тарифных разрядов (ОКПДТР), где есть, кстати, позиция 23733 — «литературный сотрудник» (тарифная сетка не предусмотрена). Это, разумеется, унизительно — считать себя «литературным сотрудником», и должность немного другая, но по сути-то менять ничего и не надо.

Люди, которые хотят что-то «улучшить» (у нас в Отечестве все беды начинаются именно с попытки улучшения чего-то), обычно не размышляют о втором шаге на этом пути. А второй шаг тут очевиден — писателей нужно отделать от неписателей с помощью некоторой процедуры. Важность этой процедуры отметила ещё 18 февраля 1964 года судья Савельева, и человеку, считавшему себя поэтом, было сложно ей возразить.

Нужно, стало быть, где-то получить диплом об образовании, или пройти квалификационную комиссию. Причём проходить её время от времени, потому что квалификацию можно и потерять.

Было и есть обидное слово «исписался»: «Голова кружится у молодого писателя, так скоро и легко снискавшего популярность, он удваивает, утраивает число написанных строчек, не знает, какой выкинуть ему ещё новый курбет, чтобы стон стоял от всеобщего хохота; но не успевает оглянуться, как он уже выдохся и исписался до чортиков. Ему приходится повторяться и повторяться без конца, да и где же набирать ему нового материала, когда едва и едва успевает он написать к сроку в те газеты, которые ждут его рассказов… Кончается тем, что он обращается в выжатый лимон, и, подобно выжатому лимону, ему приходится в полном забвении умирать где-нибудь под забором, считая себя вполне счастливым, если товарищи пристроят его за счет литературного фонда в одну из городских больниц…»[174].

Мы, в общем, представляем, что будет с сертификацией писателей.

А пока проблемы у людей начинаются в двух случаях: когда они подают документы на визу, и им нужно что-то писать в графе «место работы», и когда к ним приходит старость, и в нервных разговорах начинают мелькать слова «непрерывный трудовой стаж», «прибавка» и «индексация».

Это наблюдение за литературной жизнью замыкается ровно на то, с чего оно началось.

Для сотни признанных читателями и бухгалтериями писателей эти вопросы не стоят — и даже гипотетическое представление о движении финансов говорит нам, что прибыль с появления профессии «писатель» в каком-то списке жизни их не изменит.

Это показал недавний скандал с Нобелевской премией по литературе (уж, казалось бы, что может лучше сертифицировать писателя, чем Нобелевская премия). Но после жарких дискуссий о том, являются ли литературой книги предыдущего лауреата, нынешний и вовсе её игнорировал. Получилось это как щелчок по носу — от Нобелевской премии и раньше отказывались, но выходило это так, будто нужно ответить на какой-то важный вызов судьбы. А тут Боб Дилан вовсе вёл себя так, будто это что-то неважное: «А? Что? Нет, я к вам не приеду. А деньги киньте на карточку или, лучше, положите на телефон».

То есть, звание писателя оказывается вовсе не таким престижным — по сравнению с собственным именем. Сдаётся, что хоть нобелевские деньги заведомо больше миллиона рублей, но жизнь Боба Дилана они не сильно изменят. У него и так работа есть.

Слава богу, у нас суд над писателем по обвинению в тунеядство сейчас представить сложно. Финансовые потоки внутри государства нынче таковы, что привилегия жить бедно, перебиваясь с воды на хлеб, будет отобрана последней.

С другой стороны, есть люди, что не могли прокормить себя литературным трудом и подрабатывали дворниками и сторожами, врачами и учителями, а также капитанами дальнего плавания. На худой конец, работали в журналах и газетах.

Им есть что честно написать в заявлении на визу, и слова «трудовой стаж» их не пугают.

Остаётся исчезающий народ без роду и племени, бредущий по литературной пустыне. Говорят, что за сорок лет в числе всяких странников происходят важные демографические перемены, и после этого срока на них не остаётся клейма прежнего уклада жизни. Я бы ставил на то, что люди без понятных и крепких профессий, не попавшие в сотню настоящих писателей, просто вымрут, как и положено в переходный период.

В общем-то недолго осталось.

12.12.2016

Книги Роршаха (О «Маленькой жизни» Янагихары)

Лето — это маленькая жизнь. Жизнь, в которой не было ни дня фальши, Вряд ли кто-то точно знает — что дальше. Только участковый мне кивнет молча… Лето — это маленькая жизнь.

Олег Митяев. «Лето — это маленькая жизнь» (1995).

Янагихара Х. Маленькая жизнь. / Пер. с англ. А. Борисенко, А. Завозовой, В. Сонькина. — М.: АСТ, CORPUS, 2017. — 688 с.

Есть особого типа книги, вокруг которых создаётся движение адептов, и из-за этого возникают трудности личного высказывания. Ведь книги, особенно художественные, это своего рода ядра кристаллизации читательского облака, один из признаков распознавания свой-чужой. Ты, находясь рядом, ощущаешь опасность не пройти акт этого распознавания. Зачем ставить себя в позицию известного набоковского персонажа, который (говоря словами другого персонажа) отнял икону у погорельцев? Для этого тебе нужно быть одиноким обеспеченным человеком. Что толку рассориться с хозяевами икон — особенно если они намоленные? Никакого толку в этом нет — разве за большие деньги.

Меня книга Ханьи Янагихары «Маленькая жизнь» интересует не сама по себе, а как феномен социологии литературы — как возникает, и как живёт определённое к этой книге отношение. Чудесный критик Галина Юзефович говорит: «Именно поэтому сходясь в том, что роман мучителен и прекрасен, дальше почти все люди, пишущие и говорящие о „Маленькой жизни“, расходятся»[175] — я, увы, не считаю, что роман мучителен и прекрасен, а куда больше текста, мне интересны его читатели. Есть в PR такой приём — сказать: «Эту книгу либо любят, либо ненавидят», и в этом приём манипуляции — тебе предлагают записаться либо в те, либо в эти, и предполагают в тебе сильные чувства, неким предметом вызванные. И, получается, что у предмета должны появиться какие-то дополнительные очки, если он не вызвал в тебе восторга. А если ты обдумываешь феномен больше суток, то он прелесть как хорош. Или когда слово «раздражает» становится объясняющей всё похвалой. Мало ли что и как раздражает — но у меня не тот случай. У меня «Маленькая жизнь» восторга не вызывает, но и отвращения внутри себя я не вижу. Мне интересно, как всё устроено: «Детей (молодые литературные школы также) всегда интересует, что̀ внутри картонной лошади. После работы формалистов ясны внутренности бумажных коней и слонов. Если лошади при этом немного попортились — простите! <…> — это нам учебный материал»[176]. Это в какой-нибудь комедии хорошо сыграть: человеку показывают пятна Роршаха, а он хватается за сердце от ужаса.

В этом месте рецензии обычно нужно пересказать сюжет, но его, кажется, уже много пересказывали: герметичный мир, «неопределённое время», то есть — близкое будущее, сознательно лишённое примет всякого календаря; четверо друзей; мужская дружба, переходящая в любовь; тайна со страшным детством одного из героев. Потом все умерли, ну, или почти все. Молодые, но постепенно стареющие герои (одна пара главных), абстрактные, как мушкетёры на сферических конях в вакууме. Почти семьсот страниц дистиллированных отношений (не потому что они очищены от переживаний, а потому что из них удалены политика, история и много что ещё — того, что делает нас существами в истории, в том толстовском её смысле, который он пытался показать в своём знаменитом романе).

Я понимаю, что это довольно бессмысленный пересказ, потому что главное в книге не собственно последовательность событий, а сопереживание определённому состоянию. Подробный рассказ о мучениях ребёнка, некая манипуляция читателем, только часть его — и понятно, отчего эта книга так толста, на коротком ходе манипуляции очень сложны.

Как раз я и хотел остановиться на двух явлениях вокруг таких книг — манипуляции и социализации.

Про первое много говорили, оправдывая её тем, что всякая литература, заставляющая сопереживать кому-то — манипуляция. Оправдание это неловкое, потому что вопрос упирается в художественные средства и в то, собственно, художественные ли они.

В своё время довольно много было сказано про фотографии детей на войне — в каком-то смысле это запрещённый приём: у всякого нормального человека плачущий ребёнок вызывает сострадание (и я бы остерегался того, у кого он сострадания не вызовет). Зритель становится объектом манипуляции, он не может рассуждать рационально (или вообще как угодно). То есть, есть вещи, которые действуют безотказно, на уровне физиологии, а не искусства.

При этом я уже несколько раз видел оправдание манипуляции на примерах фильмов ужасов и порнографии. Теперь многим стало известно, что на ладонях не растут волосы и немногие опасаются за своё зрение, так что филлипик против порнографии (и ужасов заодно) на экране от меня не услышать. Но надо понимать, что если оба эти жанра помещены в отдельные кластеры потребления. Если рафинированное эмоциональное сочувствие и слёзы эмпатии кто-то хочет поместить именно в такой слёзный кластер, то там же может оказаться и такой предмет, как сырой репчатый лук. Он будет равноправным произведением искусства, напрямую связанным с физиологией и совершенным в смысле восприятия.

Так что пока ни одного рационального довода в защиту прямой манипуляции не обнаружено.

Конечно, тема насилия — лишь одна из тем «Маленькой жизни». Там много над чем можно поплакать. При этом существует огромное количество примеров, когда уныние вызывает не только чужая печаль, но и собственное к ней сочувствие. В уже упоминавшейся песне Олега Митяева «Лето — это маленькая жизнь» герой идёт за пивом с полиэтиленовым пакетиком, в нём дырка, всё время утекает пиво из него, дом целует слепой расплакавшийся дождь, разлука, она на последнем этаже, а он — «в различных точках, именующихся дном», но «если пить, то нету разницы уже».

Помилуй Бог, для того, чтобы этому сочувствовать, нужно ночевать на сенных барках.

И я скажу ещё одну жестокую вещь — читателю чаще всего жалко не героя. Ему жалко себя — он примеряет на себя всю эту жизнь из книги про любящих людей, а потом мир без любимого, солнце без тепла, птицу без крыла[177], и всю остальную воображаемую жизнь, что налезет в примерочной.

Читателю жалко самого себя, и это чувство очень опасное. На нём построены самооправдания разного толка и превращение реальности в вымышленную сферу, где не настоящая боль, а другая, страшная, но выдуманная.

Более того, каждое принуждение к эмпатии приводит к её отторжению. Это очевидная реакция — потребители манипуляционного искусства делятся на тех, кто становится членами секты и протестную группу, которая в какой-то момент, на манер профессора Преображенского, который на вопрос: «Вы не сочувствуете детям Германии?» отвечал: «Сочувствую». И дальше:

«— Жалеете по полтиннику?

— Нет.

— Так почему же?

— Не хочу»[178].

Человек для того, чтобы сохранить трезвое отношение к не очень весёлому миру, остерегается манипуляций. И чем они очевиднее, тем более он их не любит.

С другой стороны, есть довольно много людей, которые хотят быть отманипулированы (Шишков, прости). Это понятный выбор — он, во-первых, снимает с человека часть ответственности по изучению окружающего мира, во-вторых, замещает собственные переживания заданными.

Такое не очень редкая вещь: отсюда, собственно, и сетевой культ котиков и милых детей, которые автоматически вызывают умиление, точно так же, как автоматически вызывает сострадание плачущий ребёнок.

Теперь имеет смысл сказать о социализации.

У меня был опыт наблюдения за книгой «Щегол» (2013) (с ней «Маленькую жизнь» давно начали сравнивать по разные стороны разных океанов) и, более того, за книгой «Дом, в котором» (2009). Эти романы я читал внимательно. Причём «Дом, в котором» читал одним из первых — в рукописи.

Я отдаю дань тому, что они заслуженно известны и действительно воздействуют на аудиторию.

Важное свойство этих книг — в их социальной функции. Они объединяют вокруг себя читателей.

«Щегол» Донны Тарт был настоящей буржуазной книгой. Буржуазной вовсе не в смысле эстетики буржуа девятнадцатого века, или тех воображаемых буржуа, которых клеймили комсомольцы середины двадцатого века. А в рамках совсем другой эстетики — современного человека, не очень бедного, путешествующего по свету и не манкирующего посещением художественны галерей. Человека, который знает сюжеты Достоевского и Диккенса, и в результате я наблюдал довольно много людей, которые сошлись на книге Донны Тарт, как на всей культуре prêt-à-porter.

Но это была честная буржуазная книга, понятным образом собирающая свой фан-клуб, а вот история с романом Мариам Петросян «Дом, в котором» была несколько более интересной. Я с самого начала не проникся этим текстом, хотя было понятно, что он написан талантливым человеком.

Я видел перед собой нагромождение образов. Некое зыбкое, вязкое пространство, и выныривая время от времени на поверхность, проклинал себя за привычку дочитывать текст до конца.

Есть старая история, придуманная братьями Стругацкими в повести «Улитка на склоне». Там директор мистического учреждения время от времени говорит со своими сотрудниками по телефону — причём одновременно со всеми. Герой мечется в поисках своей телефонной трубки и берёт первую попавшуюся. Там раздаётся потрескивание и, наконец, писклявый голос начинает говорить: «„…Управление реально может распоряжаться только ничтожным кусочком территории в океане леса, омывающего континент. Смысла жизни не существует и смысла поступков тоже. Мы можем чрезвычайно много, но мы до сих пор так и не поняли, что из того, что мы можем, нам действительно нужно. Он даже не противостоит, он попросту не замечает. Если поступок принёс вам удовольствие — хорошо, если не принёс — значит, он был бессмысленным…“ „…оно очень любит так называемые простые решения, библиотеки, внутреннюю связь, географические и другие карты. Пути, которые оно почитает кратчайшими, чтобы думать о смысле жизни сразу за всех людей, а люди этого не любят. Я боюсь, что мы не поняли даже, что мы, собственно, хотим, а нервы, в конце концов, тоже надлежит тренировать, как тренируют способность к восприятию, и разум не краснеет и не мучается угрызениями совести, потому что вопрос из научного, из правильно поставленного, становится моральным. Он лживый, он скользкий, он непостоянный и притворяется. Но кто-то же должен раздражать, и не рассказывать легенды, а тщательно готовиться к пробному выходу. Завтра я приму вас опять и посмотрю, как вы подготовились. Двадцать два ноль-ноль — радиологическая тревога и землетрясение, восемнадцать ноль-ноль — совещание свободного от дежурства персонала у меня, как это говорится, на ковре, двадцать четыре ноль-ноль — общая эвакуация…“»

Потом оказывается, что это трубка какой-то сотрудницы, что уехала рожать. Приятель объясняет герою, как слушать эту речь: «Я, например, рекомендую слушать так. Разверни речь директора в одну строку, избегая знаков препинания, и выбирай слова случайным образом, мысленно бросая кости домино. Тогда, если половинки костей совпадают, слово принимается и выписывается на отдельном листе. Если не совпадает — слово временно отвергается, но остается в строке. Там есть еще некоторые тонкости, связанные с частотой гласных и согласных, но это уже эффект второго порядка. Понимаешь?

— Нет, — сказал Перец. — То есть да. Жалко, я не знал этого метода. И что же он сказал сегодня?

— Это не единственный метод. Есть ещё, например, метод спирали с переменным ходом. Этот метод довольно груб, но если речь идёт только о хозяйственно-экономических проблемах, то он очень удобен, потому что прост. Есть метод Стивенсон-заде, но он требует электронных приспособлений… Так что, пожалуй, лучше всего метод домино, а в частных случаях, когда словарь специализирован и ограничен, — метод спирали.

— Спасибо, — сказал Перец. — А о чем сегодня директор говорил?

— Что значит — о чём?

— Как?.. Ну… о чём? Ну что он… сказал?

— Кому?

— Кому? Ну тебе, например.

— К сожалению, я не могу тебе об этом рассказать. Это закрытый материал, а ты все-таки, Перчик, внештатный сотрудник. Так что не сердись»[179].

Но потом я заметил, что совершенно разные люди: профессиональные читатели и критики-любители восхищались этой книгой.

Я начал чувствовать себя горожанином, мимо которого дефилирует король в странном наряде, а я смотрю даже не на него, а на лица своих соседей.

Из тех разговоров семилетней уже давности и родилось представление о том, что роман Петросян был своего рода идеальным романом. И если бы он был волевым решением дописан, отредактирован и очищен от лишнего, то это навредило бы его функции.

Это, своего рода, книга Роршаха, в которую читатель вглядывается в поисках смысла.

Кстати, лучшие предсказания всегда туманны, и наиболее умные гадалки разного пола, обычно подсовывают клиенту большое, но расплывчатое пророчество, справедливо предполагая, что он сам додумает детали и их значение.

Большинство книг Роршаха люди, полюбившие их, называют гениальными. Правда, я из любой письменной речи, включая свою, снимал бы слово «гениальный», потому что это не определение, а междометие. По сути, это заместитель эпитета «мне очень нравится» (точно так же, как и слова «великий» и «мощный»). Литература Роршаха — то есть такой полуфабрикат, который читателю предлагается доделать, додумать, вдохнуть туда жизнь и довести до ума. Ну а как не любить книгу, когда ты сам туда надышал.

Поэтому картонные персонажи «Маленькой жизни» прекрасны именно тем, что они требуют для оживления крови зрителя. А уж как дашь им своей крови — не отвяжешься никогда.

И, более того, признаться в том, что ты не оживил персонажей из книг Роршаха, остался безучастным, дело не менее храброе, чем говорить о странном наряде короля. Тебя всегда могут упрекнуть, что ты недостаточно дышал в текст, не считал аллюзий, не оценил его магии: «Смотрел в нашу кляксу? Чувствуешь её магию? Чувствуешь? О детях думал? А, может, в тебе сердца нет? Есть сердце или нет? Ах вот что ты в нашем Роршахе увидел?!»

Причём ты как бы оказываешься в роли того самого внештатного сотрудника, описанного братьями-фантастами: все нашли смысл, а ты его не видишь, причём смысл этот — если не «закрытый материал», то вещь сугубо индивидуальная. Ты искал его даже методом Стивенсон-заде, требующим электронных приспособлений, но в итоге стоишь перед чёрным квадратом в недоумении, а публика рыдает.

Успешной книга становится не только из-за ответственной работы прекрасных переводчиков (я люблю делать профилактические поклоны), но потому, что она флеймогонна внутри определённого круга почти так же, как в иных обществах мгновенен спор о том, писать «в Украине» или «на Украине», класть ли фасоль в борщ, как делать салат оливье и тому подобные вещи. В ней предусмотрительно оставлены на поверхности зубцы шестерёнок, которые приводят в движение простые реакции — суждения о гомосексуальности, расовый вопрос, отношения типа «всё сложно», достаток и страдание, взрослые дети и неловкое слово «эдалты». Можно, наконец, поговорить о том, как это сделано, и о границах приемлемости манипуляции.

Одним словом, «Маленькая жизнь» бывшего редактора Conde Nast Traveler — почти идеальная книга для социализации, потому что в ней есть весь набор, который хочется примерить на себя городскому человеку, уставшему от собственного унылого окружения. Отношения, безвременье, надрыв и общемировой масштаб.

Можно войти в клуб рыдателей Янагихары и рыдать друг у друга на плече (это достойный мотив, я говорю о нём без иронии). Это клуб хороших людей, продвинутых, как говорится. Или читать для того, чтобы самому помучиться, жалея себя, а потом перестать мучиться.

А можно читать этот текст, просто из интереса, о чём люди спорят — к этому я тоже отношусь с пониманием.

А вот для нравственного совершенствования или отдохновения души… Для нравственного совершенствования, как мне кажется, долго наблюдать за навязанным рафинированным страданием не нужно.

14.12.2016

В имени тебе моем (о самоназвании писателей)

Пушкин был поэтом и всё что-то писал.

Однажды Жуковский застал его за писанием и громко воскликнул:

— А никако ты писака!

С тех пор Пушкин очень полюбил Жуковского и стал по-приятельски называть его Жуковым.

Даниил Хармс. Анекдоты из жизни Пушкина[180].

Недавно заговорили об искусстве представляться.

То есть, о том, можно ли, в тот момент, когда шубы уже сняты, но гости стоят в прихожей, поклониться и произнести: «Арнольд Степанович, поэт».

Тут две опасности — во-первых, в нашем Отечестве, если что хорошо помнят из Даниила Хармса, так это ответ из зала человеку, который говорит: «Я — писатель». Этот ответ умело используют даже те, кто не слышал о самом Хармсе. Во-вторых, у самих людей творческих профессий возникает неловкость от самопредставления. Они отчего-то считают, что слова «писатель» и «поэт» чрезвычайно почётны, и нельзя присвоить их себе, а нужно обойтись эвфемизмами.

То есть поэтом можно человека назвать только со стороны, и, лучше, когда он в могиле. Я встречал даже градацию «поэт» — это звание, а «литератор» — должность. И про должность, дескать, можно говорить смело и гордо, а вот звание должно явиться к тебе со стороны, и его нужно заслужить скромной и самоотверженной работой.

И это не изобретение прошедшего времени. Пишущие люди были озабочены этим странным вопросом довольно давно. В своих воспоминаниях Николай Чуковский рассказывал: «На одном писательском собрании в Ленинграде, в середине тридцатых годов, выступил Евгений Львович Шварц и, между прочим, сказал: „Конечно, никому не возбраняется втайне, в глубине души надеяться, что он недурен собой и что кто-нибудь, может быть, считает его красивым. Но утверждать публично: я — красивый — непристойно. Так и пишущий может в глубине души надеяться, что он писатель. Но говорить вслух: я — писатель — нельзя. Вслух можно сказать: я — член Союза писателей, потому что это есть факт, удостоверяемый членским билетом, подписью и печатью. А писатель — слишком высокое слово…“»[181]

Шварц был человек старой выделки и непростой судьбы. Ему всё это было важно.

Но потом о том же тревожился Сергей Довлатов: «Роль и поприще писателя всегда считались в России очень почётными и потому сказать о себе: „Я — писатель“ всегда считалось в России крайне неприличным, всё равно, как сказать о себе: „Я — красавец“, „Я — сексуальный гигант“ или „Я — хороший человек“»[182].

В общем, как заметил всё тот же Хармс по другому поводу: «Хорошие люди, а не могут поставить себя на правильную ногу».

Самопредставление, чтобы пустить пыль в глаза или просто хорошо выглядеть — крайне уязвимо.

В фильме «Криминальное чтиво» один из героев представляется: «Я — Винстон Вульф. Решаю проблемы».

Это прекрасная самопрезентация — но только в том случае, если она именно такая. Если человек просто мастер на час (то есть тоже решает мелкие проблемы с кранами и лампочками, то тут ровно тоже, что с поэзией). Это восходит к одному эпизоду бондианы, в котором главный герой, застрелив очередного негодяя в клинике, садится в машину любовницы-медсестры. Она его спрашивает: «А чем, вы, собственно, занимаетесь?» Бонд отвечает, что он troubleshooter, что несколько теряется в переводе.

Вот это, я понимаю, представление.

Все эти споры, напоминают какой-нибудь страшный год, все расхищено, предано, продано, на сходнях в Крыму давится элита империи, летят в воду чемоданы, а господин капитан хрипит, выпучив глаза: «Обращаться ко мне не ваше благородие, а ваше высокоблагородие! Зарубите себе на носу!»

Да кончилась старая система отношений, истлел общественный договор с литературой, все меняется — а тут «слово „писатель“ не стоит употреблять, потому что…» Да все можно, вас сейчас Землячка с Белой Куном переназовут.

Всё это — прах и тлен. А перебирание чёток «поэт», «писатель», «литератор» и, извините «член» — сплошное лукавство. Стёрлось, обросло неприятными ассоциациями слово «литератор», надо зваться «писателями». Стало чересчур официальным слово «писатель», так чтобы быть от этой помпезности подальше, будем «литераторами». Нехорошо зваться инженерами человеческих душ, так будем называться исследователями жизни. Такая сутолока всегда напоминает безумное чаепитие и постоянное пересаживание в поисках чистой посуды.

Как-то, во время Тамбовского восстания, крестьяне кричали на деревенских сходах, что они «не за большевиков, мы за коммунистов» — ну, они были люди необразованные, и у них была надежда, что это разные вещи. В истории нашего прекрасного и несчастного Отечества вечная битва названий. Вот в недавнем, а для кого-то уже очень далёком прошлом, когда появились кооперативные туалеты, а на митингах носили транспаранты про «шестую статью», противоположные политические силы назывались «патриоты» и «демократы». Это вышло как-то само собой. Потом всё смешалось, как на столе у наперсточника, и явились «консерваторы» и «либералы». Потом появилось чудесное слово «ватники», но оппозиции к нему так и не придумали. Причём слово «ватник» было как бы придумано для обиды, но я наблюдал, как множество людей так и представлялось в прихожих: «Я Николай Павлович, ватник». Выходило у них половчее, чем такие же представления у поэтов.

Но дело ещё в том, что литература как социальный институт вовсе не в фаворе.

Все эти битвы гордости и предубеждений происходят в тот момент, когда всякая приличная девушка понимает, что если к ней подходит человек с тайными желаниями страстей и произносит: «Здравствуйте, я — Вова. Писатель», то, может, мучения страстей тут и присутствуют, но денег точно нет. Девушка видит мятый пиджак или свитер в катышках, вспоминает рассказ подруги о том, как принесли рукопись, напечатанную на матричном принтере. А в рукописи была история про то, как во время митинга герою отказала однокурсница, а он нёс транспарант про отмену всё той же шестой статьи. И она недоумевала ещё, что там, в Уголовном кодексе, дают по шестой статье. Обычно такой человек начинает ей что-то читать вслух, рассказывает, что его творения лежат в Сети, а потом неизбежно, предложит заплатить за его кофе.

Так вот, в этой ситуации, совершенно не важно, назовёт ли он себя писателем или литератором. Бардов она научилась избегать ещё раньше, их выдавал горький запах костра.

Ничего этого не нужно.

Былые гордые имена профессий сейчас не работают, наследство прожито и проедено, как дядино имение. Более того, довлатовское «всегда», то самое время, когда «роль и поприще писателя считались почётными», это время очень короткое и началось полтора века назад, и давно уже, в эпоху кооперативных туалетов, подошедшее к концу. После Пушкина в именах и вовсе пошла путаница: поэта называли писателем, писателя — поэтом, а всех вместе «художниками». «Писателями» звали журналистов, в энциклопедиях так именовали историков и экономистов, а людей на вольных хлебах или же газетчиков звали просто писаками. Не говоря уж о том, что были разного рода бумагомараки, что сочиняли романы с продолжением про пещеру Лихтвейса, где граф Нулин положил Наташе руку на бедро, и всё заверте…

В своих прекрасно-наивных рассуждениях Довлатов говорит о придуманном мире (не он его придумал, что его извиняет), но ещё и сам добавляет туда пафоса с этим «поприщем». Нет этого ничего, есть только сочинительство — трудное и малодоходное, которое от страха за будущее, хочется осветить лампочкой возвышенного света.

Нет, некоторые помнят, что звание писателя в советской стране было синонимом успеха, а пока ты не стал писателем-членом, оставалось надеяться, что твоим стихам, как драгоценным винам наступит известно что. Вот, кстати, совершенное было безумие с битвой женщин за мужскую форму «поэт» и появление всяких экзотических производных для тех, кто был согласен на компромисс.

И горе тебе, если назовёшь кого не по чину поэтессой — видел я слёзные драмы и по этому поводу. Теперь всё это как-то поутихло.

Виной всему, кажется, финансовые потоки. Как обмелеет живительный ручей, так тише становятся голоса в спорах за самоназвание. Нет в них никакого смысла.

Правда, рассудительные люди, которые не брезгуют мелочами, говорят, что «как вы яхту назовёте, так она и поплывёт»[183], а также вообще имя — очень важная вещь для продвижения товара на рынок. Это верное замечание, только никакого коллективного продвижения на рынок уже не наблюдается. На рынок все давно продвинулись в те времена ещё, как пронесли разные интересные транспаранты на митингах и отменили неприятные статьи в Конституции, да и саму прежнюю Конституцию скопом. Писатели и литераторы на этом рынке сначала веселились, а потом несколько печалились, просили их с этого рынка забрать, но было уже поздно.

Вышло какое-то недоразумение, как говорила Мата Хари, когда её прислонили к столбу, но вместо того, чтобы дать потанцевать, завязали глаза.

В эпоху перепроизводства слов лишние имена не нужны. Они похожи на визитки членов Галактической Академии Безопасности и купеческие ордена с витиеватыми девизами вроде «За десять лет без обмана покупателей». Ничего этого не надо, прочь, прочь.

Все слова свободны, и проще всего — твоё имя, данное родителями. А не нравится, записывайся хоть сантехником человеческих душ.

В отличие от совершённых дел, никакой причины для гордости ни в каких корпоративных званиях нет.

Я, кажется, просто двуногое существо без перьев. Можно подумать, что им лучше быть, чем человеком.

19.12.2016

Есть на Волге утес (о биографии Степана Разина)

…И, конечно же, все вы по вечерам будете петь в вагоне «Стеньку Разина», будете глупо реветь: «И за борт её бросает в надлежащую волну». Мало того, даже иностранцы будут петь: «Вниз по матушке по Волге, сюр нотр мер Вольга, по нашей матери Волге».

Илья Ильф, Евгений Петров. «Золотой теленок».

Чертанов М. Степан Разин. — М.: Молодая гвардия, 2016. — 383 с.

Начать всё это нужно со слов самого автора. А он оговаривается, что для биографа чрезвычайно полезно, когда по поводу той или иной фигуры нет особого высочайшего мнения какого-нибудь авторитета. Это действительно так — скажет что-нибудь в прежние времена Ленин о каком-то историческом лице, и все биографы танцуют от этой печки. Или, например, бросит Пушкин (осторожно, или без большой осторожности) какую-нибудь фразу, и вот она уже лежит посреди мемуарно-биографической дороги, как огромный камень. Не в том дело, что суждение может быть неверным (многие сходились и раньше в том, что Сальери не лил яда в вино), а в том, что мифологический образ побеждает образ биографический.

Степан Разин — настоящий мифологический образ, причём даже совокупность нескольких мифов, и на многих сакральных объектах стоит, как слоны на черепахах, тех, что держат крепление Земного шара в пространстве и во многих человеческих головах. Но этот образ ещё часть огромной мифологической системы, что включает в себя реки и моря, возвышенности и впадины, мотивы человеческих действий, и вообще русскую историю.

Во-первых, это Волга — как ни крути, главная русская мифологическая река.

И сын реки, речной разбойник, вершащий историю на её просторах, а не в столичном дворце, суетливым затягиванием шарфа на чужой шее или ударами в висок властелина — это образ, от которого некуда деться, и которому нечего противопоставить.

Во-вторых, это казак, человек храбрый. Но есть храбрость государева человека, а есть храбрость разбойника.

Советская власть, копаясь в прошлом, часто рассуждала совершенно крестьянским способом: тот, кто был неприятен неприятелю, автоматически становился другом. Поэтому сколько-нибудь организованные разбойники, несмотря на легендарное или же точно описанное душегубство, превращались в героев, а уж если они вели бои с регулярными войсками, то в них видели предтеч революционного движения.

В-третьих, всякий разбойник — это почти всегда романтическая история, и — всегда история с сокровищем.

Пятая глава книги Чертанова — «Ищите женщину» — специально разбирает образ «и за борт её бросает в набежавшую волну». Марина Цветаева, русский фольклор, записи Садовникова, сказки, легенды и предания Жигулей, Костомаров, ссылающийся на народное предание. История княжны рассказывается по голландцу Стрейсу и по шведскоподданному Фабрициусу, по вестфальцу Кемпферу.

С одной стороны, это полезный обзор источников, но, что куда интереснее, всё это переходит в обзор разновидностей мифа о княжне.

То есть, ни одного чёткого свидетельства о гибели княжны нет, и, судя по всему, это вымысел. Остальное тонет в тумане мифа — мог зарезать, а мог и утопить, но мог не делать ни того, ни другого.

Более того, в записях Немировича-Данченко[184] есть точно такая же легенда, только о Ермаке.

Однако тут же представляется суждение о том, что легенда о Ермаке и татарской царевне Алмаз — более поздняя, хотя тот жил раньше, и как раз отражение легенды о персидской княжне.

И снова череда художественных образов — Пушкин, превращающий пленную черкешенку в персиянку, Каменский с гуслями, Шукшин, у которого казаки мечтают уничтожить иностранку, да только Разин сам избавляется от неё… И ещё десяток авторов.

Причём в этой истории разные романисты видят разное — одним ближе безумное буйство силы, которое они не то, чтобы порицают, но относятся к нему без особой радости, другие впадают в священный трепет перед чудными порывами русской женщины, третьи и вовсе выстраивают оправдательный элемент: Разин у них хочет вернуть девушку отцу, но тут узнаёт об истязаниях русских в плену и кричит: «Топи! Топи, не жалей!»…

Это — то личная жертва, то жертва Волге-матери, то жертва боевой дружбе в знак уважения общего дела. Одним словом, красавица становится обобщённой жертвой.

Точно так же, как сокровище Разина становится обобщённым сокровищем, зарытым вообще — то есть везде.

Есть и дополнительное «в-четвёртых», что присутствует в книге Черкасова о Разине. То, как мало отделяет разбой от бунта.

Всякий бунт сопряжён с разбоем, часто одно порождает другое, но история последующих за Разиным веков показала, что есть именно это — как вдруг история останавливается на месте, как бы останавливает течение своё, и вдруг ломается привычный порядок вещей. Разные люди включаются в разрушение старого мира, те люди, о которых годом раньше и вовсе невозможно было сказать такого.

В одних случаях бунт остаётся бунтом, зачинщиков выводят поутру к оврагу без ботинок, и миропорядок продолжает скрипеть всеми своими несмазанными шестерёнками. А бывает, что бунт ширится, и вот уже весь дом охвачен огнём. Начинается смута, которая, может, разрешиться так или иначе («Мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе»)[185]. Общее одно — вот этот момент треска в машинном отделении миропорядка — это то, что отделяет простой разбой, на Волге или в Персии, весёлый и песенный для потомка и угрюмый и страшный для современника, от смуты, которая страшна всем, будто раздутый и всплывший в реке труп утопленницы.

О знаменитом атамане сочинена масса песен, столь любимых нашим народом, особенно тогда, когда песни эти поются за столом. Более того, именем легендарного атамана назван пивной завод, продукция которого продаётся по всей России.

При этом в жизнеописаниях многих русских богатырей, так и разбойников, нет полной ясности — были они или нет. Не поймёшь, существовал ли во плоти какой-нибудь Кудеяр, а вот Степан Разин определённо был.

Известно о нём довольно много, несмотря на то, что, как пишет автор: «Освещено документально лишь три последних года его жизни, да и то с ужасными пробелами: соответствующие источники погибли среди документов приказа Казанского дворца (органа, управляющего территориями юго-востока России) в пожаре 1701 или 1702 года. Нет и документов Приказных изб (администраций) различных городов — тоже сгорели. Из агитационных посланий Разина („прелестных писем“ — так тогда писали), рассылаемых сотнями, уцелело лишь шесть. Навечно утеряны протоколы его допросов. Полностью отсутствует его обширная переписка. Он не оставил дневников — как занимательны они могли бы быть! (Нет ни строчки, им написанной, однако почти все исследователи убеждены, что он был грамотным). В настоящее время главный и практический единственный источник документов — многотомная, кропотливо составленная „Крестьянская война“[186]: все историки и литераторы равно пользуются ею (В XIX веке пользовались „Материалами“[187] А. Н. Попова); зачастую историки пишут, как беллетристы, а беллетристы — как историки, и все вынуждены повторять и заново осмысливать мифы, и все мифы равноправны: мы сами вольны решат, какие покажутся нам наиболее убедительными»[188].

Разин родился в начале тридцатых годов семнадцатого века, в 1663 году начал воевать, в 1667 пиратствует на Волге, затем у берегов Персии, в 1670 приказывает убить царского посланника на Дону и начинает смуту. В мае того же года берёт Царицын. Он придумывает легенду о том, что царевич Алексей находится у него в войске. В октябре Разин разбит Барятинским под Симбирском, в январе 1671 ещё ведёт боевые действия, в апреле казаки выдают его властям, и в июне его режут на части в установленном государством порядке на Красной площади.

За Разиным захлопывается, как дверь в прошлое, эпоха казачьей власти в Поволжье и Астрахани. Приходит власть царская, в полной её силе.

Непременными обстоятельствами легендарного разбойника являются красавица и сокровище. Кажется, что сокровище — непременный результат союза красавицы и чудовища.

Так и в случае Степана Разина, большинство городов спорят о кладе, будто семь городов — о родине Гомера.

Особых кладов вроде бы не найдено, и они только мерещатся потребителям продукции петербургского пивного завода, что был основан у Старо-Калинкина моста на Фонтанке, а, когда власть переменилась, стал пивным заводом имени Стеньки Разина. Фамильярное «Стенька», заменили на уважительное «Степан» уже в поздние времена.

Один из утёсов показывали мне самому близ города Самары. По слухам, утёс был полым, а внутри него находились огромные пространства, где хранилось всякое полезное имущество и провиант на случай ядерной войны. В начале девяностых оголодавшие граждане смели прочные двери и увидели гулкую пустоту. Сокровища в виде тушёнки в промасленных банках отсутствовало.

Внутри не было вообще ничего.

Это было вполне в духе атаманского клада.

Впрочем, когда я слушал эту историю на берегу Волги, по которой двигались туда-сюда быстроходные катера, я услышал знакомый треск. Это от полноты чувств один человек на корме палил в воздух из автомата Калашникова.

Я неловко пошутил о том, что нужно вовремя выплачивать зарплату на умирающих заводах — иначе народ вспомнит былой, разинский подход к пропитанию и богатству.

Местный житель недоумённо посмотрел на меня и отвечал, что традиция никогда не прерывалась.

Собственно, об этом умонастроении и говорит книга — помимо самой биографии Степана Разина.

Впрочем, кончается повествование Максима Чертанова примечательно: «…мы давно уже тихие. Пусть бояре ходят хоть в пятистах шубах, пусть шубохранилища строят специальные — а что такого, все воруют, лишь бы на кол не сажали, а если и сажали, то не нас, мы тихие, мы сонные. Изредка кто-то пробормочет, не подымая головы, тихонечко: „На Руси уж давно правды нету-ти, одна кривдушка ходит по свету“ — и, как все, в спячку. Мы сонные, мы тихие. Телевизор усыпил нас. Спим мы, и Степан Тимофеевич спит»[189].

20.12.2016

Быстрописание (о скорости производства литературы)

Степенность равно прилична юноше и убеленному сединами старцу.

Козьма Прутков. Афоризмы.

Есть такой старый анекдот о человеке, который решил сшить брюки, но чрезвычайно долго ждал свой заказ. Натянув обнову, он продолжал пенять портному за задержку, говоря, что целый мир и то — был создан за шесть дней. «Посмотрите на этот мир и на эти брюки», — справедливо отвечал портной.

Финансовые дела у писателя нынче таковы, что ради хлеба (и брюк) вынуждают его писать всё больше и больше. С этим связано то, что появляется всё больше и больше текстов.

Когда я ходил на сходки писателей-фантастов, то для голосования за лучший роман в этом жанре прилагался список из полтысячи романов, изданных за год. И это была только жизнь космических пауков и приключения программиста при дворе Ивана IV — вокруг этого мира писались сотни других, нефантастических романов.

При этом писать нужно быстро, будто подкидывая в топку издателя рукописи-поленья.

Был какой-то момент, когда подобное занятие позволяло балансировать на уровне прожиточного минимума. Теперь рынок избавил романистов от этого фактора, — и они ищут приработка на стороне. Но всё же остаётся вопрос — сколько в среднем пишется роман? А толстый роман — основное мерило писателя. Оправдываться можно тем, что Чехов и О.Генри романов не написали, но оправдания всегда жалки и плохо смотрятся со стороны. Напиши роман, и будет тебе почёт и уважение. Ну, или не будет, но без романа вовсе неловко выйти к людям. И ничего не поделаешь с общественным мнением — роман задерживается в общественном сознании дольше, чем иная форма.

Мелвилл писал «Моби Дика» два года.

Хороший писатель Евгений Водолазкин говорил, что он пишет роман три года. Многие соглашаются с тем, что роман можно написать за год.

Был, правда, один знаменитый случай, когда роман написали быстро, и история его создания известна публике едва ли не лучше, чем сам текст.

Такая популярность приключилась с книгой не благодаря её собственной славе, а потому, что в 1980 году на экраны вышел фильм режиссёра Александра Зархи «26 дней из жизни Достоевского». Это стало самой романтической из всех историй о писателе, и в фильме была актриса Симонова, что в том году значилась главной инженю, и бывший Рублёв Солоницын, и знойная полька Шикульска в качестве Аполлинарии Сусловой.

Получилась история про любовь, а не про роман, что совершенно справедливо.

Вообще, писать что-то на скорость — известная забава. Написать рассказа за три дня — прекрасно: буйство адреналина, мозговой штурм и отличная тренировка. Сейчас за подобным люди идут в клубы «Что? Где? Когда?». Но кроме спринтерских дистанций сохранились и стайерские. Рассказывали, что у американцев есть традиция National Novel Writing Month. Там, правда, пишут всего четыре авторских листа.

Американское мероприятие никакого пафоса не содержит и высокой литературой не притворяется.

Нужно объяснить, почему речь идёт о месяце. Люди любят круглые даты и недробные сроки. День, неделя, месяц, год — роман нельзя написать за день или неделю, сочинить за год — неудивительно, а вот за месяц — возможно, правда, не без напряжения.

Это касается не только книг: всё привязано к простым срокам. Есть такая поговорка «лечёный грипп проходит через неделю, а нелечёный — за семь дней». Если человек болеет десятый день, то испытывает понятное раздражение.

Но случай с романом Достоевского интересен, на самом деле, не только сроками, но и методом.

А началось всё так: 1 октября 1866 года к Достоевскому, который тогда приехал из Москвы, пришёл писатель Милюков[190]. Достоевский ходил по комнате с папиросой и нервничал. Милюков спросил его:

«— Что вы такой мрачный?

— Будешь мрачен, когда совсем пропадаешь! — отвечал он, не переставая шагать взад и вперед.

— Как! Что такое?

— Да знаете ли вы мой контракт со Стелловским[191]?

— О контракте вы мне говорили, но подробностей не знаю.

— Так вот посмотрите.

Он подошел к письменному столу, вынул из него бумагу и подал мне, а сам опять зашагал по комнате. Я был озадачен. Не говоря уже о незначительности суммы, за которую было запродано издание, в условии заключалась статья, по которой Федор Михайлович обязывался доставить к 1 ноября того же 1866 года новый, нигде еще не напечатанный роман в объеме не менее десяти печатных листов большого формата, а если не выполнит этого, то Стелловский получает право на крупную неустойку». Другому адресату Достоевский пишет: «Но в контракте нашем была статья, по которой я ему обещаю для его издания приготовить роман, не менее 12-ти печатных листов, и если не доставлю к 1-му ноября 1866 г. (последний срок), то волен он, Стелловский, в продолжение девяти лет издавать даром, и как вздумается, всё, что я ни напишу, безо всякого мне вознаграждения»[192].

Перед нами срок — с 4 по 30 октября, правда, непонятный разброс в объёмах текста — десять, двенадцать или семь листов. Любой неленивый человек может с помощью доступного текстового редактора измерить «Игрока», и обнаружит, что это 296 000 знаков с пробелами. Это примерно 7,3 авторского листа. Но издатель согласился на эти семь листов, (мы ничего не знаем о его возражениях), так что это либо было непринципиально для рукописи, написанной от руки, либо листы считались иначе.

Теперь о важном: Стелловский может, и был, «довольно плохой человек», как говорил о нём Достоевский, но не он потребовал писать роман так быстро, а сам писатель, как человек в некотором помрачении, его не писал.

То есть сначала писал — и говорил об этом несколько взвинчено: «Я хочу сделать небывалую и эксцентрическую вещь — написать в 4 месяца 30 печатных листов в двух разных романах, из которых один буду писать утром, а другой вечером, и кончить к сроку»[193].

К чему это привело, мы знаем. Интересно то, что мысль одновременного письма писателей никогда не оставляла, и у одного из них, лет через сто, в доме была дюжина пишущих машинок, и из каждой торчали недописанные произведения (Это забавная метафора для окон Windows и Word). Писатель (сколько можно судить по интервью) работал практически одновременно со всеми.

Но у Достоевского это не вышло. Вот он сообщает в письме «…За роман Стелловскому я ещё и не принимался, но примусь. Составил план — весьма удовлетворительного романчика, так что будут даже признаки характеров. Стелловский беспокоит меня до мучения, даже вижу во сне…»[194]

Так проходит лето, сентябрь, и вот, стоя посреди квартиры Достоевского 1 октября, Милюков спрашивает:

«— Много у вас написано нового романа? — спросил я.

Достоевский остановился передо мною, резко развел руками и сказал:

— Ни одной строчки!

Это меня поразило.

— Понимаете теперь, отчего я пропадаю? — спросил он желчно.

— Но как же быть? Ведь надобно что-нибудь делать! — заметил я.

— А что же делать, когда остается один месяц до срока. Летом для „Русского вестника“ писал „Преступление и наказание“ да написанное должен был переделывать, а теперь уж поздно: в четыре недели десяти больших листов не одолеешь».

В истории этого романа есть, конечно, особая черта — это диктовка стенографистке (женитьба как бонус вовсе не так интересна — много кто женится на своих секретаршах, куда интереснее обстоятельства): «…Было 4-е октября, а я ещё не успел начать. Милюков посоветовал мне взять стенографа, чтоб диктовать роман, что ускорило бы вчетверо дело, Ольхин, профессор стенографии, прислал мне лучшую свою ученицу, с которой я и уговорился.

С 4-го же октября и начали. Стенографка моя, Анна Григорьевна Сниткина, была молодая и довольно пригожая девушка, 20 лет, хорошего семейства, превосходно кончившая гимназический курс, с чрезвычайно добрым и ясным характером. Работа у нас пошла превосходно. 28 ноября роман „Игрок“ (теперь уже напечатан) был кончен, в 24 дня…»[195]

Итак, 4 октября 1866 Анна Григорьевна явилась на углу Малой Мещанской и Столярного переулка, и работа пошла так: писатель, сверяясь с черновыми набросками, сделанными накануне, диктовал с 12 до 16, а потом стенографистка уходила домой, расшифровывала свои знаки, а потом переписывала текст.

29 октября у них была последняя диктовка, 30-го октября — беловая рукопись (такое впечатление, что Достоевский в последний момент и там что-то поправил), а 31-го октября вечером Достоевский сдал под расписку приставу той полицейской части, где проживал Стелловский, свой роман «Рулеттенбург». Приставу, как известно, оттого, что Стелловский отсутствовал — как говорят, нарочно.

«…При конце романа я заметил, что стенографка моя меня искренно любит, хотя никогда не говорила мне об этом ни слова, а мне она всё больше и больше нравилась. Так как со смерти брата мне ужасно скучно и тяжело жить, то я и предложил ей за меня выйти. Она согласилась, и вот мы обвенчаны. Разница в летах ужасная (20 и 44), но я всё более и более убеждаюсь, что она будет счастлива. Сердце у ней есть, и любить она умеет…»[196]

Другое дело, что «Рулеттенбург», тут же превратившийся в «Игрока» по требованию издателя, не самый яркий из романов Достоевского. Нет, по нему ставили и оперы (не по каждому роману композитор Прокофьев написал бы оперу), был и балет, и несколько экранизаций, и везде в тексте чувствуется если не рука Достоевского, то его диктовка. Более того, как начнёт кто писать на скорость, так сразу получается больше про себя, а не про вымышленные конструкции. И хоть Достоевский задумал сюжет «про заграничного русского» ещё года за три до этой истории, но чувствуется, что тут рвутся наружу невыдуманные чувства, а личные.

Но и в последующие годы писали быстро.

Платонов создал «Сокровенного человека», размером в три листа, за месяц, а за две недели сочинил полуторалистовой «Город градов». Полтора месяца Пушкин просидел в Болдино, когда написал ворох знаменитых текстов — правда он много что там заканчивал, а не писал с начала до конца. «Граф Нулин» был написан за два утра.

Сейчас редко пишут от руки, и всё реже от руки правят.

Уже канули куда-то пишущие машинки (по легенде, первым из писателей, ими стал пользоваться Марк Твен), открыть полдюжины текстов на экране теперь неудивительно.

Если бы Лев Толстой получил в распоряжение приличный компьютер и обрёл навык редактирования, то неизвестно, как сложилась бы его семейная жизнь.

Письмо, сам процесс приставления слов к словам, стал стремительным. Чем больше ты напишешь, тем лучше оденешься. Роман, второй, третий — нет, писать по роману в месяц в течение нескольких лет ещё никому не удавалось, а известные случаи этой быстроты навевают мысль о бригадном подряде. Техника ушла далеко от стенографии, забыты пишущие машинки, можно работать одновременно с полдюжиной текстов на экране. Можно сравнить варианты и найти ошибки за то время, которое раньше тратилось на вызов литературного секретаря колокольчиком.

Запись идёт практически со скоростью сочинения. Скоро программисты получше отладят распознавание голоса, и некто, находясь в спешке и стеснённых обстоятельствах, просто станет говорить в крохотный микрофон, не останавливая ходьбы на тренажёре фитнес-клуба. Ну, разве запыхается немного.

Беда в том, что весь этот фейерверк технического прогресса произошёл в тот момент, когда литературу стали теснить другие искусства. Что теперь хвастаться беговыми кроссовками перед настоящим гонцом-марафонцем, что добежал до Афин? Время другое.

Я как-то и сам сочинил роман на скорость. Это было коммерческое предложение — не такое рисковое, как у Достоевского, но всё же. Нужно было это сделать за месяц, опаздывал не я, а издательский проект. Как раз на дворе стоял октябрь, и, опыт показал, что всё возможно. Правда, теперь от сочинителя требовался вдвое больший объём, но и это не беда.

Это оказался весёлый месяц — я писал и веселился, чуть даже не заплакал. В текст валились образы детства, прочитанные книги, сюжеты Борхеса, и всё то, что я помнил из прошлых жизней. При этом я всегда с недоверием относился к тем писателям, что удалялись из города в дома творчества, чтобы создать что-то великое. У меня было подозрение, что они уезжали туда отдохнуть от семейного чада, встретиться с молодыми прелестницами или просто погулять на воздухе. Ты вот напиши роман за месяц по ночам, а по утрам води сына в детский сад.

А потом, прежде чем заснуть, смотри в окно на медленно и неохотно светлеющий мир.

Затем посмотри на свои брюки.

И снова посмотри на этот вечный и равнодушный мир, прекрасный под саваном первого снега.

26.12.2016

2017

Ученье — свет (об обучении в литературе)

Всякого только что родившегося младенца следует старательно омыть и, давши ему отдохнуть от первых впечатлений, сильно высечь со словами: «Не пиши! Не пиши! Не будь писателем!»

Чехов А. Правила для начинающих авторов[197].

Сеть, которая, как известно, многим замещает телевидение, и вообще служит барометром и термометром жизни, стала всё чаще подсовывать мне рекламу литературных курсов. Причём расценки, что называется, доставляют. Это десятки тысяч рублей, а то и сотни. За полный курс сценарного мастерства просят двести тысяч, ну и тому подобное далее.

Эти новости — хороший повод для наблюдения за живой природой.

Во-первых, феномен расцвета курсов писательского мастерства можно легко объяснить тем, что на рынок выдавило массу людей, что раньше жили сочинением текстов. Естественно, что эти люди ищут нового заработка, и хорошо помнят — лучший способ заработать миллион — продать книгу «Как заработать миллион» или вести курс обучения на схожую тему. Это объяснение верное, но неполное.

Я вижу довольно большое количество людей, что несут свои деньги на эти курсы — тут налицо симбиоз дающего и берущего.

Во-вторых, есть разные потребители услуги. Одни покупают символический капитал — членство в многочисленных и рахитичных Союзах писателей, справки и сертификаты, которые, как они думают, помогут им с пенсиями или просто произведут впечатление на окружающих. Это похоже на покупку иностранцами ушанок с кокардами и значков Советской Армии — в этих предметах магия прошлого, неостывший пепел империи, а за штампованной жестью угадывается угасшая, но всё же сила. Но таких недальновидных покупателей литературной образовательной услуги немного. Есть множество людей, которые как раз приходят для того, чтобы их научили создавать литературное произведение.

Часто недоумевают, отчего кто-то готов отдать деньги за обучение письму (у нас, кстати, до сих пор есть стойкая нелюбовь к плате за нематериальное). А тут ещё наступила череда тощих лет, и всем стало известно, что должность писателя перестала быть хлебной. Нет ли тут ошибки? Или какого наваждения, морока?

Ошибки тут никакой нет. Сто лет назад, во время Гражданской войны в Петрограде, открылась Литературная студия Дома искусств. Вот что пишет сын Корнея Чуковского Николай: «Вся жизнь художественной и литературной интеллигенции Петрограда в знаменательное четырехлетие с 1919 по 1923 год была связана с Домом искусств. В Доме искусств завершилось многое из того, что пышно цвело в русской культуре в предшествующую эпоху. Дом искусств был колыбелью для многого, чему предстояло возмужать и расцвести в последующие годы». При всех экономических сложностях современности с военным коммунизмом нынешние времена никак не сравнить. А уж тогда семинары велись за паёк, ценность денег, казалось, была навсегда утрачена.

Но довольно много людей разного жизненного опыта, не рассчитывая на финансовую отдачу, устремилась в Студию, которая состояла из разного рода жанровых семинаров. Одни ходили на поэтический семинар Гумилёва. Семинаром по критике руководил Корней Чуковский. Он, по всей видимости, был неважным педагогом и долго издевался над работой одного из учеников — тот бледнел от обиды. Учебная статья была его первым произведением, и он, возмутившись, перешёл в семинар прозы, который вёл Замятин. Звали человека, написавшего неудачную статью — Михаил Зощенко. Ему было двадцать пять, и у него к тому моменту было пять орденов за войну с германцами.

Николай Чуковский вспоминал дальше: «Художественному переводу, и притом исключительно переводу стихов, был посвящен всего один семинар — М. Л. Лозинского. На занятиях этого семинара я тоже никогда не был. Особенность этого семинара заключалась в том, что состоял он исключительно из женщин, — ни одного мужчины, кроме самого Лозинского. Пятнадцать дам, изысканных, лепечущих по-французски, в возрасте от тридцати до сорока и, говорят, поголовно влюбленных в своего руководителя. А в него тогда мудрено было не влюбиться, — высокий, крепкий, обольстительно учтивый и пленительно образованный, Михаил Леонидович Лозинский привлекал все сердца. На своем семинаре они — в Петрограде 1919 года — сообща переводили сонеты Эредиа. По многу дней сидели над каждой строчкой. И сколько было вариантов, восторгов, тончайших наблюдений, остроумных догадок, пылких восклицаний, охов, ахов, шелестов, хрустов и трепетов! <…>Во время существования Студии делались попытки создать и ещё семинары, кроме вышеперечисленных. Но все они после трех-четырех занятий распадались. Был, например, одно время семинар Виктора Шкловского. Мне удаётся сейчас припомнить только одно занятие этого семинара, — вероятно, на других занятиях я не присутствовал. На том занятии, которое я помню, и речи не было о литературе — Шкловский просто рассказывал о своих приключениях в Турции и в Персии в конце мировой войны. Рассказывал он несравненно лучше, чем писал. Слушали его жадно. События, свидетелем которых ему пришлось быть, он передавал как ряд эксцентрических нелепостей, чрезвычайно занимательных.

Некоторое время существовали еще семинары: Акима Волынского, Шилейки, — бывшего в то время мужем Ахматовой, Н. Н. Пунина, который стал мужем Ахматовой несколько лет спустя, Евреинова, Шульговского, но об этих семинарах я ничего сказать не могу, потому что их не посещал»[198].

Это всё рассказано к тому, что чистый финансовый рационализм не всегда работает, а в нашем случае — уж точно нет.

В-третьих, нужно отделить всякого рода курсы для потенциальных журналистов и сценаристов от курсов собственно литературного мастерства. В первом случае как-то предполагается будущая работа и какой-никакой достаток, тут люди покупают курс, как свечку в церкви — для избавления от нищеты, а во втором — мотивация более чистая. Нет, будь я попаданцем в Петрограде, то непременно сходил бы на семинар к Гумилёву — не оттого, что считаю полезными советы Гумилёва с практической точки зрения (как раз наоборот), а из интереса к самой персоне.

Такой интерес к авторитетам, подозреваю, сохраняется и теперь — я легко могу представить себе читателя, который платит за общение с кумиром. Я вижу много таких гуру, что могут натолкнуть на интересное наблюдение, не говоря уже о том, что можно потом написать об этом мемуар. А уж если кумир отметит тебя, как случилось в своё время с поэтессой Одоевцевой, так и вовсе будет счастье:

«Был уже май месяц, когда Гумилев, войдя в класс, заявил:

— Сообщаю вам сенсационную новость: на днях открывается Литературная студия, где главным образом будут изучать поэзию.

И он стал подробно рассказывать о Студии и называть имена писателей и поэтов, которые будут в ней преподавать.

— Вам представляется редчайший случай. Неужели вы не сумеете им воспользоваться? — Он оглядел равнодушные лица слушателей.

— Боюсь, что никто, — и вдруг протянул руку, длинным пальцем указывая на меня, — кроме вас. Ваше место там. Я уже записал вас. Не протестуете?

Нет, я не протестовала. Мне казалось, что звезды падают с потолка»[199].

В общем, мотивации бывают разные.

Но и у меня тут рыло в пушку — я тоже ходил учиться литературе, хотя ничего за это не платил, даже наоборот.

Это было заведение особого рода, основанное ещё в 1933 году. Конечно, Литературный институт времён СССР — это одно, Литинститут в девяностые — другое, а Литературный институт сейчас — что-то третье. Мотивации у поступавших туда всегда были разные: если не брать безумцев, считавших, что их могут научить, как писать гениальные стихи, в Литературный институт можно поступить ради общежития и прописки или ради того, чтобы получить отсрочку от армии. В самой его конструкции было искушение — человеку, фактически, выдавался сертификат, которым он мог по-разному воспользоваться. К примеру, я видел там студентов, что были по национальным квотам присланы из южных республик, и все годы обучения сидели на подоконнике общежития, чтобы бросить проходящей блондинке: «Э, слушай, пойдём ко мне, да? Ну, передумаешь, так я здесь». Они поступали с какими-то не ими написанными работами, защищались с ними же, а потом уезжали работать заместителями по культуре (сперва райкомов и обкомов, а потом каких-то республиканских структур). Но и совершенно посконные и домотканные молодые люди могли, получив этот сертификат, спокойно спиваться в Вологде или Архангельске, особенно вступив в Союз писателей, потому что этот сертификат прежде гарантировал должность.

Я, слава Богу, перед этим ещё закончил физический факультет МГУ и пошёл в Литературный институт, чтобы получить филологические навыки — в те непростые времена, голодные преподаватели с истфака и филфака потянулись туда на заработки. Там я застал несколько лет странного крена в преподавании — тогдашний ректор решил, что студентам нужно давать филологическое образование (и вызвал, надо сказать, массу возмущения: «Мы поэты, у нас тонкая натура, как нас можно отчислять за сданную на двойки сессию»?). Я принципиально учился на одни пятёрки, потому что шёл именно за филологической фактурой, несмотря на то, что был чемпионом по прогулам — меня даже не вывешивали на позорной доске в общем списке прогульщиков, потому что мои цифры были разительными, даже по сравнению с честными алкоголиками. Официальной формой творческого занятия там был семинар непосредственного руководителя — туда приносили написанное, и раз в неделю, в течение трёх часов, обсуждали. Сперва по кругу высказывались все пришедшие студенты (половина из которых, разумеется, не читала обсуждаемого текста), затем слово брал руководитель семинара. Они были разные — от вменяемых до безумцев. Я вынес из творческих семинаров за пять лет три важные фразы (полагаю, что другие вынесли меньше). Но и это было много.

Сейчас, говоря про Литературный институт, чаще вспоминают фразу Бродского, который, хваля Ахмадулину, мимоходом бросил: «Она быстро созревала и совершенно без вреда для себя прошла через Литинститут имени Горького, превращающий соловьев в попугаев»[200].

По мне, Литературный институт помогал тем, кто заранее был несколько шире самого понятия «Я в писатели хочу, пусть меня научат» — к примеру, Константину Симонову. Довольно много крепких писателей прошли через вечернее отделение (Высшие Литературные курсы) — в основном потому, что нельзя было получать второе дневное образование, а платное было ещё не в ходу.

Итак, само по себе обучение никогда не бывает порочным.

Дурным оно становится в тот момент, когда его качество не отвечает заявленным обещаниям, или в тот момент, когда учитель литературного мастерства начинает играть с учеником в игру «ты мне деньги, я тебе мечты». Всякий преподаватель сталкивается с желанием удержать учеников (это ведь его хлеб) и не превратиться в бессмысленного клоуна-выжигу (это уничтожает душу).

Игра эта описана Эриком Берном — он рассказывает про то, как социальные работники (к примеру) работают с безработными. Одна женщина должна была помогать им в поиске работы, и за эти услуги её учреждение получало государственную субсидию. Она обнаружила, что никакого рвения безработные не выказывают, но все удовлетворены — и учреждение с субсидией, и безработные с пособием, а за неудобные разговоры эта сотрудница получила выговор. Несмотря на это, женщина заявила своим подопечным, что если они не найдут работу, то им не будет и пособия. И некоторые сразу же нашли работу, но женщина получила уже более суровый выговор с предупреждением об увольнении.

То есть, пишет Берн: «Если, вопреки соглашению, клиенту становится лучше, то учреждение теряет клиента, а клиент — доходы от благотворительности, так что обе стороны чувствуют себя наказанными. Если сотрудник вроде мисс Блэк, нарушая соглашение, заставляет клиента действительно найти работу, то учреждение наказывается жалобами клиента, которые могут привлечь внимание начальства, клиент же и в этом случае лишается доходов от благотворительности»[201].

В обучении литературному мастерству таится такая же опасность — потому что в нём нет стандартов и часто не определены мотивы участников. Ученик испытывает некоторое удовлетворение от того, что научился согласовывать части сложноподчинённого предложения, и может в кругу друзей называть себя дипломированным писателем. Учитель удовлетворён оплатой.

Меж тем, есть много хороших людей, которые, как мне говорили, избежали этой опасности, продвигая литературные навыки в массы.

Не могу сказать, что если бы меня позвали учить литературному мастерству, я бы устоял. Но я бы сконцентрировался на том, чтобы потребовать от учеников понимания, зачем им нужен этот навык, хоть подобное и прореживает группу, подкашивая коммерцию.

И, наконец, я считаю, что можно научить практическому навыку связного изложения собственных мыслей, дать опыт редактирования собственного текста.

Ну и, безусловно, можно научить тому, чтобы не попасть в кабалу хитрого авторского договора заказа и прочих юридических несчастий.

Но есть идея гораздо лучше — определённо можно научить человека, как написать записки о своей жизни, интересные его детям и внукам. И, при определённом везении, — кому-то ещё.

09.01.2017

Чего же ты хочешь? (о главном вопросе писателя)

В русской культуре есть несколько главных вопросов — не «проклятых» вопросов, а «главных», и среди «Кто виноват?» и «Что делать?» есть самый важный — это вопрос «Зачем?». Иногда этот вопрос трактуют как ленивое нежелание что-то делать, но такая трактовка неверна. Смысл как раз в том, чтобы понимать, зачем ты что-то делаешь, зачем ищешь виноватого, и, наконец, если ты захотел сочинять и записывать результаты своих выдумок на бумаге — зачем ты это делаешь?

Так получилось, что мне часто задают вопросы о литературной деятельности разные люди. Это честные хорошие люди (по крайней мере, мне неизвестно о них иного), которые спрашивают меня, как напечатать книгу. Иногда меня просят порекомендовать литературного агента или спрашивают, куда можно отнести рукопись. К сожалению, даже люди, что называют себя профессиональными писателями, редко хотят поговорить о композиции и законах литературного монтажа в их книге, о том, что когда-то называлось «Искусство как приём»[202]. Все хотят узнать, как напечататься.

Поэтому я решил собрать свои ответы по этому поводу, которые начал давать в те времена, когда люди ещё норовили считать литературный труд устойчивым заработком и думали о славе писателя, как о чём-то не очень постыдном. Эти рекомендации просты и очевидны — примерно так же, как совет человеку, желающему сбросить лишний вес — нужно больше двигаться и меньше есть.

Итак, главный вопрос, на который человек должен ответить — «Зачем?» Причём любой ответ на него хорош, даже самый фантастический или нелепый, главное, чтобы он был максимально подробен. Всё хорошо — даже желание заработать денег поэзией. Там до сих пор сохраняются, как вчера я выяснил, прекрасные возможности — от создания рекламных текстов в стихах до сочинения корпоративных гимнов. Годится любое «зачем» — от тщеславия до мести своим врагам в форме романа с ключом, от обещания покойным родителем до подарка внукам. При этом ответить на вопрос «Зачем?» или как назвал свой роман писатель Кочетов «Чего же ты хочешь?» — не всем удаётся. Большинство людей умирают, так и не ответив на этот вопрос, устав от поисков и разочаровавшись.

Нужно разделить размышления на две части — сперва разобраться, что ты хочешь в процессе создания самого текста и что ожидаешь от мироздания взамен. Если ты человек умный и рассудительный, то в первой части ты ответишь, что тебе нравится сам процесс сочинительства и дальше — трава не расти. Это прекрасный план, и, собственно, ко второй части раздумий можно вовсе не приступать. Текст можно сохранить внутри электрической машины, а можно отнести в частную печатню, а затем переплести. Лучше всего его сжечь перед смертью — если, конечно, успеешь это сделать.

Но некоторые, увы, на этом не останавливаются и решают нести своё сочинение людям. Это печально, но, в конце концов, есть много других пороков, куда более оскорбительных для окружающих. На этой стадии хорошо бы понять, кто является адресатом написанного — родственники? Знакомые? «Неограниченный круг неустановленных лиц», как пишут в криминальных новостях? Тут опять важно честно ответить на вопрос «Зачем?» — ты хочешь похвалы — ну так можно деньгами и шантажом вынудить родственников тебя хвалить, и дело в шляпе. Или ты хочешь чуда — да. Тогда это сложнее, потому что чудеса признания редки.

Одним словом, есть три пути обнародования — гигантские братские могилы текстов в Сети (и можно бродить по знакомым как надоедливый коммивояжёр и подсовывать им ссылки под дверь), можно честно напечатать это за свой счёт и несколько лет посещать дни рождения, принося в качестве подарка свою книгу — в конце концов, вы окупите напитки и закуску, проредив список знакомых (что тоже неплохо), и, наконец, обратиться к издателям.

Раньше можно было рассчитывать на публикацию книги с символическим гонораром. Вдруг человеку кажется, что унизительно печататься бесплатно. Это довольно глупое убеждение — поэт Мандельштам напечатал свой сборник «Камень» в 1913 году именно таким образом. Брат его[203] писал: «Издание „Камня“ было „семейным“ — деньги на выпуск книжки дал отец. Тираж — всего 600 экземпляров. Помню день, когда Осип взял меня с собой и отправился в типографию на Моховой и мы получили готовый тираж. Одну пачку взял автор, другую — я. Перед нами стояла задача… как распродать книги. Дело в том, что в Петербурге книгопродавцы сборники стихов не покупали, а только брали на комиссию. Исключение делалось для очень немногих уже известных поэтов. Например, для Блока. После долгого раздумья мы сдали весь тираж на комиссию в большой книжный магазин Попова-Ясного, угол Невского и Фонтанки, там, где теперь аптека.

Время от времени брат посылал меня узнавать, сколько продано экземпляров, и когда я сообщил, что раскуплено уже 42 книжки, дома это было воспринято как праздник. По масштабам того времени в условиях книжного рынка — это звучало как первое признание поэта читателями»[204].

Но можно, конечно, и унижаться перед издателями — но там есть известная опасность. Издать могут плоховато, картинка на обложке может оказаться такой, что дарить книгу друзьям будет стыдно, придётся подписать договор, по которому у тебя на несколько лет отнимут права за символическое воздаяние тысяч в десять рублей. Нужно тебе это в обмен на неловкую гордость «кто-то ещё, кроме меня, считает, что это нужно людям»? Тем более через год ты обнаружишь свою книжку на лотке «Любая книга за тридцать рублей» — правда, тут-то её можно скупить для подарков.

Но есть люди, которые на вопрос «Зачем я хочу напечататься?» отвечают: «Затем, что я хочу работать писателем».

Вступая на этот зыбкий путь, нужно сделать выбор между тем, что зовётся «высокая литература» и «массовая литература». Это термины глупые, и, более того, создать коммерческий роман куда сложнее чем «высокий» и «авторский». Многие люди считают, что мусорный роман про попаданцев и космических пауков написать проще, и если они будут писать плохо, то тут-то и улыбнётся им удача. Это не так, и, более того, все они часто начинают подмигивать своим друзьям-интеллектуалам, вставляют в текст про попаданца неловкие отсылки к Борхесу и Сартру, в результате их поносят и любители коммерческого трэша и друзья-снобы. Большинство книг массовой литературы отвратительны, но это — не рецепт славы, а её побочное свойство.

Профессиональный писатель — это вовсе не тот, кто получает за свои произведения деньги. Мы знаем массу писателей, что умерли от голода незадолго до того, как их творчество начали преподавать в школах. А многие из них зарабатывали на жизнь иными, честными занятиями.

Никто не может точно определить, кто такой профессиональный писатель. Это просто тот человек, что ассоциируется у народа с такими словами. В идеале звание «профессионального писателя» начинает кормить — его приглашают за деньги поучаствовать в каких-нибудь жюри, комиссиях и бесплатно везут посмотреть на горы и пустыни. Пусть лучше его просто везут на семинар «Культура и современность» в Мадриде или на книжную ярмарку в Лондоне. Кипит жизнь, профессионального писателя никто не читает, но постоянно просят высказаться об абортах, ювенальной юстиции, королях и капусте. По-моему, это ужасно неблагодарный путь — стать среднеоплачиваемым журналистом можно и более лёгким способом.

Но для начала нужно выбрать тему. Успешная проза, как правило, написана на тему интересную автору. Если автору интересно, так и читателю хорошо. Однако нужно знать меру — вот страдания твоей бессмертной души никому не интересны. Тебе-то они интересны, а другим — нет. Мир вообще жесток.

Нужно убедить издателя, что книгу купят, а читателя нужно убедить, что ваш опус нужно читать. Один мой знакомый редактор, надо сказать, хороший профессионал, так и говорил: «Всё это хорошо, но зачем это читать», — и вопрос его повисал без ответа.

А тебе на этот вопрос нужно ответить — прорепетируй перед зеркалом, попробуй. Попробуй, попробуй. Я пробовал.

Скажем, фраза: «Я написал исторический роман, в котором есть картина войны между Боливией и Парагваем, а ещё жаркая страсть на фоне пальм», — эта фраза удаётся. Или ещё лучше: «Кулинарный роман из жизни дикарей в Тихом океане». А вот: «Я написал интеллектуальный роман о страданиях современного интеллигента и его неразделенной любви» — никак не выходит.

Как только ты поймёшь, что из этого ты действительно хочешь, то сразу станет понятно, куда нести твою рукопись.

Можно пойти в унылые литературные негры (нет, не нужно) или сохранить имя. Сохранить имя можно как автору одного из романов «Попаданцы против космических пауков», а можно как автору интеллектуальных книг, которые никто не читает.

Предположим, ты всё же решил пойти по традиционному пути высоких жанров — что дальше делать?

Первый путь — нести рукопись в толстый литературный журнал. Они всё ещё существуют, это наследие Советской власти, но, одновременно, они залог стабильности. Раньше «толстяки» дублировали неэффективные и медленные издательства. Сейчас тираж у «толстяков» невелик: три-четыре-пять тысяч, но не надо относиться к ним пренебрежительно. К слову сказать, это тираж обыкновенной книжки — да только тираж не главное: там обкатываются тексты, это первичный PR, вокруг журналов есть фонды, премии, неформальные рейтинги. Там работают хорошие литературные работники: редакторы, перечитавшие горы рукописей и корректоры, которые в ворохе этих рукописей исправили грамматику. Оттого, если ваша рукопись будет взята в работу, помимо денежек (очень маленьких) и того, что ваша рукопись будет прочитана, вы получаете: отредактированный текст с исправленными ошибками и совсем иные позиции для разговора с издателями.

К тому же издатель, вернее, редактор, работающий у издателя, зная, что вы напечатаны в одном из «толстяков», понимает, что вы не совсем безумный человек. Вас проверили, ваш текст прочитали рецензенты и какие-то люди в Сети (куда тексты «толстяков» обязательно выкладываются), и вот отзывы можно поместить на обложку сзади — типа «Певица Сися: «Это лучший роман о безумных девяностых и баре „Голодная утка“».

Распечатай через полтора интервала текст и неси, снабдив сведениями о себе и краткой аннотацией. (Если в редакциях будут распечатывать все неизвестные рукописи, то у них не хватит бумаги и порошка для принтера). Потом звони — не раньше чем через месяц.

Есть ещё глянец. Оно, может, и полезнее напечатать роман в глянцевом журнале, но ты ведь, дорогой писатель-читатель, не какой-нибудь олигарх или таинственный государственный деятель.

Второй путь (не отменяющий первый) это конкурсы и премии — это тоже фильтр, и очень эффективный. Есть масса писателей, что стартовали в этом бизнесе, даже не получив какую-то премию, а просто попав в короткий список. Дело в том, что издатели заглядывают в списки «финалов» и «полуфиналов».

Ну, и, наконец, если ты уверен в своём тексте, можно и сразу в издательство — по той же методе.

Где в этой цепочке место ваших добровольных помощников? Если честно сказать, то нигде.

Один ваш поступок или причудливые обстоятельства вашей жизни (ты просидел два года в барокамере, убил топором двух старух, бракосочетался со звездой, а самое прекрасное — ведёте передачу по телевизору) перевесят фразу: «Вот посмотрите, хороший, кажется, текст», сказанную каким-то вашим приятелем. Интересная тема и увлекательно написанные первые страницы перекроют любую рекомендацию.

Нет, надувать губы, воротить нос, если лауреат Нобелевской или там какой ещё премии, предложит отнести рукопись в издательство «АБС» или «ЭСКИМО» к знакомому редактору, я бы не стал. И тебе не советую, но уверяю, издательство вежливое, лауреата выслушает, но руководствоваться будет очень простым соображением: можно на этом заработать или нет.

Исключения есть, но ты же не строишь семейный бюджет как подпольный миллионер в молодости: «Саша Корейко представлял себе будущее таким образом: он идет по улице и вдруг у водосточного желоба, осыпанного цинковыми звездами, под самой стенкой находит вишневый, скрипящий, как седло, кожаный бумажник. В бумажнике очень много денег, две тысячи пятьсот рублей. А дальше все будет чрезвычайно хорошо»[205]. Корейко потом много и упорно работал, кстати, безумный писатель, то поднимающий рейтинг, то теряющий всё, чем-то похож на него: «Тиф валил людей тысячами, Саша торговал краденными из склада медикаментами. Он заработал на тифе пятьсот миллионов, но денежный курс за месяц превратил их в пять миллионов. На сахаре он заработал миллиард. Курс превратил эти деньги в порошок»[206].

Где в этой цепочке место сетевых ресурсов, где хранятся терабайты прозы и стихов? Если честно сказать, тоже нигде. Произносить или писать фразу — «мой роман рекомендовали на сайте прозы» — только дразнить редактора, который небезосновательно считает, что там графоманы сидят и графоманами погоняют. Лучше уж добиваться сетевой известности через блоги, но если делать это без удовольствия, то проще потратить усилия на то, чтобы пробиться в телевизор, выйти замуж за звезду, ну и всё то, что я уже перечислил. Я знаю с полдюжины писателей, что начали с блогов, а потом выпустили книжки.

Но я вот что скажу — если так дело пойдёт, как оно идёт сейчас, то только в мире блоги и останутся. Давно похоронены традиции Союза писателей и ушли времена, когда одна книга кормила полжизни. Стоит ли тебе торопиться? Что тебе бумага? Денег всё равно не дадут. Диалог с читателем важнее, а он удобнее через экран, в который ты сейчас смотришь.

Но желание напечататься в голове многих людей вдруг теряет приставку и превращается в «желание печататься». А это — принципиально другое состояние.

Сам факт возникновения книги как физического объекта ещё ничего не значит. С книгами происходит ровно тоже, что и с расследованием преступлений и сказками — самое интересное начинается после финала. Это только так кажется, что когда бандиту заломили руки за спину, всё закончилось. Потом будет ещё долгое разбирательство, затем суд, и вовсе не известно, чем всё это кончится — может, его оправдают, и он придёт к героине с ножом. Так же и со сказками — главный ужас происходит между тем, как отзвучат свадебные бубны на последней странице и тем, как герои умрут в один день.

Человеку, жаждущему напечататься, кажется, что тот момент, когда он взял в руки свою книгу, вкусно пахнущую клеем и особым бумажным запахом, это-то и конец сказки. А вот и нет: её ещё надо продать, с ней нужно плясать и подпрыгивать далеко не под свадебные бубны, потом нужно себя приучить к отстранённости от этой книги. Отстраненность нужна, потому что твой текст, конечно, не поймут и будут называть тебя идиотом и дураком (конечно, только идиоты и дураки — но если ты всему этому будешь сопереживать, то тут же протянешь ноги).

Пока тебя лупят по голове за первую книгу, у тебя должна быть уже готова вторая, и ты уже должен лупить по клавиатуре, создавая третью. А что ты понимал под словом «печататься»?

Есть такая проблема «второй книги». Вот напечатал (следите за приставками!) он роман, его открыли какие-то критики (критикам всегда хочется кого-то открыть — это не требует капитальных вложений, зато потом можно рассказывать, как бежал по ночному Интернету с криками: «Новый Гоголь родился!». А потом наступает пауза — первую книгу человек пишет всю предшествующую жизнь, а вот дальше всё надо начинать сызнова.

«Печататься» — это ведь не напечатать что-то два раза, а вступить в особые отношения с издателями (когда они ждут от тебя следующую книгу и уверены в её качестве) и читателями (ровно то же самое). Идеальный писатель это не только человек, производящий текст, но и человек интересный. Он не тошнится пьяный на встрече с читателями. Он связно говорит, его не стыдно привести в телевизор, короче — он вообще интересен. Это такая работа, а не развлечение. Современная литература, конечно, знает бирюков и затворников — но эта кадровая позиция единична. Затворников-молчальников издательскому бизнесу обычно много не нужно.

Корней Чуковский: «В литературу легко войти, задержаться в ней удается немногим, но остаться — почти никому». Чуковский этой фразы не писал, а произносил её (с вариациями) в частных беседах. Но фраза эта абсолютно верная.

С одной-то книгой всё просто. Каждый из нас может написать одну полезную книгу.

Оттого сейчас в цене мемуары обычных людей — очень интересно, как ходили в баню в 1927 году, и как накрывали праздничный стол в 1967-м, есть байки нефтяников и врачей, путевые заметки и кулинарные рецепты — всё идёт в дело. Шестьсот экземпляров за свой счёт, раздарено друзьям, семейная реликвия, лежащая в ящике на даче — новым владельцам будет чем растопить печку. Поэтому я, дорогой друг, призываю к твоему мужеству и благоразумию. То есть к тому, чтобы быть готовым к разочарованию, если ты поймёшь, что задержаться не получается.

В конце концов, тут многое зависит от случайных обстоятельств. Написал идеальную комсомольскую сагу — комсомол куда-то пропал. Написал кровью своего сердца повесть о первой любви — и вдруг обнаружил триста точно таких же романов о первой любви. Слово в слово — и даже родинка на её шее везде упомянута на двенадцатой странице. Сочинял ради денег, и вдруг отменили гонорары и копирайт. «Печататься» — трудно. Это как впрячься в ярмо и год за годом переводить себя на буквы.

Но я бы посоветовал ко всему относиться с юмором. Что там станет с литературой — никому не известно, и задумываться об этом не надо. Нужно просто записать то, что тебе кажется важным в твоей жизни.

16.01.2017

Критерий Ерофеева (о цене на книгу и бутылке водки)

Дешёвые книги — это некультурность. Книги и должны быть дороги. Это не водка.

Книга должна отвертываться от всякого, кто при виде на цену её сморщивается. «Проходи мимо» — должна сказать ему она и, кивнув в сторону «газетчика на углу», — прибавить: «Бери их».

Книга вообще должна быть горда, самостоятельна и независима. Для этого она прежде всего д. быть дорога.

(за газетами утром)[207]. Василий Розанов. «Опавшие листья».

Заговорили о справедливой цене на книги, и я сразу же вспомнил Венедикта Ерофеева.

Тут дело вот в чём: некоторые издатели и книготорговцы говорят, что книги должны стоить дорого. Книга, дескать, сакральна, книга важна в культуре и, в общем-то, она драгоценность — то есть, стоит дорого. К тому же не секрет, что если отпускная цена книги (от которой рассчитывают небогатый процент автору), составляет рублей сто, то в магазине эта книга лежит по двести пятьдесят. Если она стоит пятьсот, то в магазине — больше тысячи.

Понятно, что «справедливая цена» для каждого своя, и человек в небольшом городке с маленькой зарплатой совсем иначе меряет свою справедливость, чем москвич, хоть и потрёпанный кризисом, но не бросивший игру на бирже. Кстати, само выражение fair value — очень интересно, эта «честная цена» на бирже означает стоимость компании как таковой в отличие от спекулятивного роста или падения её акций. Однако экономические законы работают при любой власти — как гравитация. Есть иллюзия, что их можно изменить, но это приводит лишь к тому, что хоть и погодя, но расплачиваться всё равно придётся.

Обычно говорят о средней норме прибыли в какой-либо отрасли. Это понятие нормальное, лишённое эмоции. Поэтому, как говорят умные люди, завышение цены — это скрытая пирамида, ведущая к инфляции, а потом и к кризису. Высокая цена как исключение может существовать за счёт монополии на права, силовых усилий над рынками, но в итоге все предметы занимают нормальное положение. Согласно гравитации.

Это и случилось — вот были большие издательства, которые кормили в штате и вне штата тысячи людей — редакторов, секретарш, курьеров, юристов, множество начальников разных уровней. И они, чтобы продолжить это кормление, стали поднимать отпускную цену. Многим издательствам это не помогло, и имена их стали прахом, ветер веет над их безвестными финансовыми могилами. Между читателями и издателями находились ещё книгопродавцы — те самые, кто удваивал цену, а то и утраивал. И их не щадили неумолимые законы бытия, в их торговых домах поселились продавцы пылесосов и красивые девушки, что разносят кофе и булочки посетителям.

Потому что книги — это такая хитрая субстанция, которую можно взять у товарища, а, на худой конец, прочитать на экране. Выставишь цену, в которой лишь пара процентов кормит автора (если учитывать именно сумму на чеке), накормишь ораву народа, «но, как говорил Планше, сколько ни съел, все равно поел только раз»[208]. Потом-то всё кончится, и никто никаких книг покупать не будет.

Так вот, я абсолютно согласен с мыслью Венедикта Ерофеева, который утверждал, что справедливая цена за книгу — это бутылка водки. Цена на книгу (не отпускная, а конечная) должна соотноситься с вечером, который ты провёл бы с другом за столом. Стоимость шпрот можно не учитывать.

Понятно, что кто-то пьёт дорогой коньяк, а кто-то — палёный портвейн. Более того — я в разных местах постоянно читаю отчёты потребителей книжного самогона о своём похмелье — как у них с утра после чтения разочаровавшего автора дрожали руки, а во рту был вкус медной ручки.

Во времена Василия Розанова, слова которого вынесены в эпиграф, бутылка не самого дорогого коньяка стоила рублей пять, а водка стоила от сорока до шестидесяти копеек (не за пол-литра, а за уставной объём в 1/20 ведра — 0,61 л).

В знаменитом некогда, а ныне несколько подзабытом романе Валентина Катаева дедушка одного из героев получает деньги за свой улов — ему отсчитывают двенадцать копеек липкими медяками: «Дедушка взял деньги и тут же, весь клокоча от бессильного гнева, пошёл в монопольку и купил за шесть копеек голубой шкалик с красной головкой. Он ободрал сургуч о специальную тёрку, прибитую на акации возле питейного заведения, и трясущейся рукой выбил пробочку, завернутую в тонкую бумажку.

Он одним духом вылил в горло водку и „вместо закуски“ вдребезги трахнул о мостовую тонкую посуду, хотя мог бы получить за нее копейку залога»[209].

Дедушка покупает небольшую бутылочку ёмкостью в сотую часть ведра — то есть 125 грамм. Вот что пишут нам в книге «Повседневная жизнь русского кабака»: «„В распой“ самой ходовой мерой была чарка (123 миллилитра), она же в XIX веке называлась „соткой“ — отсюда появилось приглашение „дёрнуть по соточке“. Самой маленькой дозой был шкалик, или „мерзавчик“ в 61,5 миллилитра — „мал для желудка, да дёшев для кармана". Наряду с чаркой в XVIII веке существовала и такая мера, как ковш — 3 чарки (около 0,4–0,5 литра); позднее превратившаяся в полуштоф или водочную бутылку (1/20 ведра — 0,615 литра); угоститься с приятелем можно было „косушкой", иначе „полубутылкой" или „сороковкой", поскольку она составляла сороковую часть ведра — 0,307 литра. До революции была еще бутылочка-„пятидесятка"»[210]. Правда, счёт сбивает то, что «мерзавчиками» звались не только любые маленькие бутылки, но и небольшие рюмки разного объёма — но, как мы знаем, с малыми формами в литературе дело обстоит точно так же.

Итак, дедушка берёт «красноголовки», то есть, самой дешёвой казённой водки. Книг (и газет) он, разумеется, не читает и в этом смысле не только вписывается в правило Василия Розанова, но и идёт дальше. Но, заметим: толстовское издательство «Посредник» (оно демпинговало) распространяло «Хаджи Мурата» по цене в два мерзавчика. А «Отец Сергий» шёл как раз по цене этой маленькой бутылочки.

Во времена Венедикта Ерофеева цена на водку вошла в анекдоты и не менялась по десятилетию — сперва 2 р. 87 к. (1961), затем 3 р. 62 к. (1972), 5 р. 30 к (1981), 4 р. 70 к (1983). Книги шли вровень.

Всё это ценообразование чем-то напоминало соотношение стоимости спирта и воды, и соотношение постсоветских роялти к цене книги на прилавке. Так что нынешние книгораспространители в старой традиции и по-прежнему добавляют к отпускной цене 150 %. Они у меня сочувствия не вызывают. Как только я слышу о том, что вот мы задерём цену, потому что арендные ставки высоки, потому что нам нужно развиваться, то у меня есть смутные подозрения, что мне что-то недоговаривают. Оно, конечно, потребитель пока в доле, но его уже почти отвадили от продукта. От многих занятий нас жизнь уже отучила, и, кажется, от современной прозы по три бутылки водки отучит легко.

В конце концов, телевизор есть.

В 1979 году Сирил Норкотт Паркинсон в книге The Law, or Still in Pursuit (1979) писал: «Издатель считает, что его конкуренты — другие издатели. На самом же деле он конкурирует с поставщиками парусных шлюпок, теннисных ракеток, игральных карт и лыж, то есть со всеми, кто обеспечивает другие формы развлечения. Если пивовары позаботились о рекламе, а издатели — нет, то лишнее пиво будет куплено на деньги, выкроенные за счет отказа от покупки книг»[211]. Понятно, что английская метафора повязана с другими напитками, не с водкой.

Нет книг «вообще». И я соглашусь, что за красивую детскую книжку мало что жалко — ведь покупается не книга, а гордость и предубеждение. Однако ж, разговор о справедливости — и интересно понять, что кроется именно за словом «справедливость».

Пока я наблюдаю нестройный хор мальчиков и бунчиков (чиновников, книгопродавцев и издателей), о том, что их некачественная работа должна искупаться социальной значимостью. (Писатели тоже не отстают, но они давно за гранью и не являются полноценными участниками дискуссии).

Справедливо говорят о завышении цены как скрытой пирамиде, ведущей к инфляции и кризису. Этот кризис в книгоиздании уже наступил — и давно. Только продвигается он в разных местностях по-разному, не везде проеден символический капитал, etc.

И тут, заметьте, мы снова вернулись к водочному критерию Ерофеева. Сейчас справедливой ценой по критерию Ерофеева, является не магазинная, а как раз отпускная цена издательства — рублей пятьсот. Но от пьянства никто никого не отучит, а от покупки книг — вполне.

В результате все будут в проигрыше — скоро сегмент актуальной прозы в книжных магазинах и вовсе будет рисковым. Многое будет читаться с электронных ридеров, да и сейчас читается. Рынок физматлитературы и учебников уже начинает это чувствовать. Мои знакомые, что были связаны с написанием учебников, говорят, что спрос на них резко падает — студенты пишут свои, компилятивные учебники — сканируют выборочно страницы прежних учебников и лекций (это, кстати, очень интересная тема), и оказывается, что студентам не нужен сопромат за полтысячи рублей: у них этот сопромат на флешке.

С кулинарией тоже самое — ну зачем на кухне, среди масла и брызг, тысячедолларовый альбом на мелованной бумаге? Я лучше туда принесу распечатку из кулинарного сообщества. Дорогие кулинарные книги свалятся в рыночную нишу бессмысленных подарочных изданий дорогому-ивану-перовичу-с-пониманием-что-самое-главное-тут-переплёт-из-свиной кожи.

И останутся книготорговцы в своих огромных залах с детскими книгами и пыльной тысячедолларовой Энциклопедией Купеческой Кулинарии.

Торговля ридерами ничем концептуально не отличается от торговли патефонами или плеерами. Она не сакрализована, в ней оправданий, если бизнес неэффективен и работники медленно поворачиваются, нет. Электрические буквы — страшное дело, они обыгрывают печатные по-всякому. Даже драться книжками сложно — можно, конечно, стукнуть кого книгой — но только шишку набьёшь или там синяк поставишь. Жалко только, что вышли из моды компакт-диски: ими уж — пожалте бриться. Можно было со свистом запустить в горло врагу на манер смертельных сюрикенов, что использовали ниндзя. Не говоря уж о том, что диск имеет смысл повторно использовать, даже если он застрянет в позвонках.

Бредило горло дисками, вот что.

А вот как драться книгами, что лежат в облаке?

Непонятно.

23.01.2017

Знамение эпохи (о биографии Валентина Катаева, написанной Сергеем Шаргуновым)

Шаргунов С. Катаев. Погоня за вечной весной. — М.: Молодая гвардия, 2016. — 704 с.

Было несколько причин, чтобы эта книга не вышла. «Не вышла» — не в том смысле, что была бы остановлена в печати, не те все же времена, а не получилась. Хотя и сейчас интерес к такой фигуре, как Катаев, нужно издателю доказывать.

А тут известность биографа сыграла на руку персонажу.

Но есть ещё несколько опасностей: во-первых, когда за летопись жизни писателя берётся другой писатель, особенно молодой и амбициозный, то автор книги может победить своего героя. Тогда читатель увидит не биографию, а роман. Увидит своего современника, а не его персонажа. Во-вторых, есть фигуры в недавней отечественной истории, говоря от имени которых (а биограф часто является послом своего мёртвого героя в мире живых), приходится оправдываться. Придуманы даже клише этих оправданий, которые пожирают читательское время, не прибавляя ничего к пониманию времени исторического.

Сергей Шаргунов каким-то образом этого избежал — в книге Шаргунова-писателя мало, а писателя Катаева много. Автор прилежно читал мемуары, говорил с людьми, впервые опубликовал неизвестные ранее письма.

Это честный труд — без скидок на какие-то внелитературные соображения.

И герой тут непростой.

Внимательное чтение этой биографии не тем полезно, что кто-то может наново возлюбить Валентина Петровича Катаева, Героя Социалистического труда и многих орденов кавалера (вариант: авантюриста, талантливого писателя, прошедшего между струй).

Нет, в возвращение Катаева, о котором автор биографии довольно много говорил в своих интервью, я не верю. Зато из этой книги можно извлечь массу поводов к рассуждениям о том, как, собственно, устроена литература и литературная жизнь — а это дорогого стоит.

Для начала нужно сделать важное наблюдение. Многие советские писатели имели в прошлом какую-то неприятность, лакуну в документах, что-то в разной степени страшное, связанное с Гражданской войной. Говоря попросту, были белогвардейцами.

Михаил Булгаков, судя по всему, был военным врачом у белых. Тихий сказочник Евгений Шварц вообще был участником Ледяного похода и до конца жизни страдал от последствий контузии. Леонид Леонов служил в Архангельске при англичанах. Виктор Шкловский ни в какой Белой Гвардии не был, зато служил у гетмана Скоропадского, участвовал в заговорах и лихо бегал по всей России от чекистов. Что до Валентина Катаева, то он стрелял из пушки на белом бронепоезде «Новороссия». И это было как бы тайное прошлое — хотя фамилии не были сменены, документы не подделаны, но эта фигура умолчания, очевидно, давила на них — как высоко бы некоторые из них не забрались.

Но это были именно яркие писатели — переметнувшиеся. В их прошлом была червоточинка, которая несколько десятилетий могла быть приговором — но не стала.

Следующим важным поводом для размышлений читателя может быть соотношение (и, вообще, связь) успеха и таланта.

Был бы писатель Катаев лишен таланта, то и говорить не о чем. Интриганов, прошедших между струй, хватало и в других специальностях, и интриги там были не в пример круче.

А тут ты всё же понимаешь, прочитав абзац, что перед тобой текст чрезвычайно одаренного человека (при том что Катаев за свою жизнь написал огромное количество безжизненной халтуры). И пресловутая красота метафоры каким-то образом даёт тебе понять, что литература там много где сохраняется.

А, может, работает знаменитый совет Юрия Олеши, который пересказал сам Катаев: «Поучая меня, как надо заканчивать небольшой рассказ, он сказал:

— Можешь закончить длинным, ни к чему не обязывающим придаточным предложением, но так, чтобы оно заканчивалось пейзажной метафорой, нечто вроде того, что, идя по мокрой от недавнего ливня земле, он думал о своей погибшей молодости, и на него печально смотрели голубые глаза огородов. Непременно эти три волшебных слова как заключительный аккорд. „Голубые глаза огородов“. Эта концовка спасет любую чушь, которую ты напишешь»[212].

Редко кого коллеги по цеху ненавидели так, как они ненавидели Катаева (разве, Алексея Толстого) есть такое стихотворение Чичибабина[213] 1969 года (оно цитируется и в книге):

Я грех свячу тоской. Мне жалко негодяев — как Алексей Толстой[214] и Валентин Катаев. Мне жаль их пышных дней и суетной удачи: их сущность тем бедней, чем видимость богаче. Их сок ушел в песок, чтоб, к веку приспособясь, за лакомый кусок отдать талант и совесть[215]

Шаргунов пишет: «По-моему, это всё тот же пафос „передовых пролетариев“, которые обвиняют Катаева и Толстого в „буржуазности“ и „попутничестве“. Всё та же листовочная, рапповская прямота, по поводу которой, иронизируя над морализаторами в литературе и периодической сменой „общепринятого“, ещё в 1929-м в анкете журнала „На литературном посту“ Катаев замечал: „Горе писателю, если он, пересмотрев вопрос о 'хорошо' и 'плохо' общепринятое назовёт хорошим. Тогда критик-мещанин спешно подвязывает к своему угреватому подбородку внушительную марксистскую бороду и хватает дерзкого за штаны“»[216]. Но это вовсе не так. Стихотворение куда длиннее, и дальше там идёт:

…Их светом стала тьма, их ладом стала заметь, но им палач — сама тревожливая память. Кто знает, сколько раз, возвышенность утратив, в них юность отреклась от воздуха и братьев. Как страшно быть шутом на всенародных сценах — и вызывать потом безвинно убиенных. В них роскошь языка — натаска водолея — судила свысока Платонова Андрея. (О нём, чей путь тернист, за чаркою растаяв, «Какой же он стилист?» — обмолвился Катаев.) Мне жаль их все равно. Вся мера их таланта — известная давно словесная баланда. Им жарко от наград, но вид у них отечен, и щеки их горят от призрачных пощёчин. Безжизненные пни, разляписто-убоги, воистину они — знамение эпохи… Я слезы лью о двух, но всем им нет предела, чей разложился дух скорей, чем плоть истлела и умерло Лицо, себя не узнавая, под трупною ленцой льстеца и краснобая.[217]

То есть у Чичибабина, сидевшего в тюрьме и лагере, совершенно конкретный счёт (не сказать, кстати, что мне нравятся сами стихи). Ни о каком комсомольском задоре тут речи нет. Причём как раз Катаеву в приводимой выше цитате изменяет чувство стиля и метафоры — как критик-мещанин, так сразу угреватое лицо и проч., и проч. Счёт Чичибабин предъявляет именно за то, как писатель, пересмотрев вопрос о «хорошо» и «плохо», общепринятое назовёт хорошим. Ну, так это правда. Тогда — беда. Горе вам, персы!

Впрочем, про Павленко или Шпанова не написали бы вовсе, с них и спросу-то нет.

Анатомия чувства к успешному советскому писателю (впрочем, почему только советскому и только писателю) может дать нам много.

Людям кажется, что литературным даром можно распорядиться так же, как дядюшкиным наследством. Меж тем, никаких правил нет: можно прожить пышные дни и написать большие книги. Можно быть борцом и писать книги пошлые (так бывало), можно так не приспособиться к веку, и книги истлеют вместе с тобой. Не в литературе дело — многие люди высокомерно думают, будто мироздание что-то вроде продавца в магазине, который предлагает им выбор.

Третье обстоятельство связано все с той же фразой, что меняет авторов как перчатки. «Писатель в России должен жить долго». Иногда это трактуется, как «тогда он может дожить для славы или, хотя бы, до реабилитации». Но есть объяснение проще — выживший после перемен эпох человек приобретает дополнительную квалификацию мемуариста. Он светит читателю отражённым светом своих прошлых связей, особенно, если он был знаком со знаменитостями.

Так получилось, что многие сочинения Катаева просеяло время — от «Сына полка» осталось только название, от одесской тетралогии — лишь детские воспоминания первой части, и уж куда-то вовсе проваливается рыхлое повествование «Волны Чёрного моря» и «За власть Советов». Забыт сюжет «Квадратуры круга», «Растратчики» известны только специалистам (а уж как они гремели, ведь Куприн и Горький восторгались ими). Время убежало вперёд, а вот «Трава забвения» и «Алмазный мой венец» остались в круге чтения. То есть, в реальном, не филологическом круге, истории про писателей живут до сих пор. И не просто анекдоты, а именно цельные образы этих «главных действующих лиц» культуры оторвались от «Венца» и начали самостоятельное существование. При этом «Алмазный мой венец» породил большое количество подражателей — очевидно, что несколько знаменитых романов Аксенова вышли из-под этого венца (каламбур), как из шинели.

Здесь работает важный фактор истории (и не только литературной) — как потом расскажет выживший, так и повернется история. Потому что нет истории, а есть только миф — если складный, красиво рассказанный человеком, прожившим долго, то этот миф будет существовать вечно. Так писателям после рассказанного о них Довлатовым было бессмысленно оправдываться — теперь это навсегда. Катаев в своих образах, обвешенных метафорами, был ярок до чрезвычайности. Ради красного словца под нож, вернее, под перо, пошли многие его дружбы. Обиженных было множество, и «венец» в эпиграммах тут же зарифмовался с «подлец». Это происходило не только от быстрого укола обиды, а от понимания того, что как рассказано, так и останется на века. При этом Катаев не врал, он именно что выделял детали, и такие, что навсегда закреплялись в памяти читателя.

Возмущенные глаза с литературных грядок смотрели вслед писателю, сумевшему прожить долго.

Он умер, дожив до Перестройки и чуть не дожив до Чернобыля. Он воевал и интриговал; помогал людям и травил их; был одиночкой и частью государственной машины; голодал, а потом шиковал, купаясь в недоступной многим роскоши. Жил долго. Успешно, это бесспорно.

Итак, размышления над книгой-биографией и сама биография приводят к универсальным открытиям.

Можно, заметить, наконец, что со временем все биографы становятся чем-то похожи на своих героев — то отрастят себе горьковские усы, то облысеют, то обучатся верховой езде и обращению с саблей. В биографии Катаева есть место: «28 января 1947 года Валентину Катаеву исполнилось пятьдесят.

9 февраля его избрали депутатом Верховного Совета РСФСР от Щербаковского округа Москвы.

В прессе не прекращалось пышное чествование… Казалось, эта пора возрастной спелости совпала с долгожданным полновесным государевым благословением. „Вечер, посвященный пятидесятилетию Валентина Катаева, начался необычно, — сообщала „Литературная газета“, — юбиляр отсутствовал — он был на встрече со своими избирателями. Появление его во время начавшихся уже выступлений зал встретил стоя, горячими, долгими аплодисментами“. В клубе писателей выступали Фадеев, Вера Инбер, Тихонов, Славин… В поздравлениях повторялось, что юбиляр не по возрасту молод и свеж…»[218].

Молодой автор биографии Катаева осенью 2016 года стал депутатом Государственной Думы от коммунистической партии.

Судя по интервью и блогу, работа эта ему нравится.

Сейчас Шаргунову тридцать шесть. Хотел бы я посмотреть на его пятидесятилетие — коли доживу.

26.01.2017

Энциклопудия (об отделах проверки и сверки текстов)

Вы, Шариков, чепуху говорите, и возмутительней всего то, что говорите её безапелляционно и уверенно.

Михаил Булгаков. «Собачье сердце»

Как-то я работал в газете, и это была хорошая газета. Довольно весёлая — кажется, кроме начальства я был там самый старый. Газета эта была о книгах, и писали её название латинскими буквами — тогда это было в пределах общего стиля.

Мои молодые коллеги занимались чем поприличнее — высокой литературой, историей или книгами о кино. Мне же досталось всё то, чем никто не хотел заниматься — фантастика, детективы, детская литература и все справочники со словарями. Одним словом, энциклопудии.

Зато это была постоянная — я прочёл сотни книг, будучи на зарплате (правда, крохотной) — возможность самообразования в зрелом возрасте. К тому же, как говорил Виктор Шкловский: «И рыба, и ихтиолог в одном лице». То есть я занимался рецензированием и одновременно писал прозу. Некоторое время я даже рулил этой газетой, и много что о ней помню. Там, конечно, уже прах и тлен, но это и положено говорить людям, которые ушли не по своей воле.

Так уж вышло, что только что справляли её двадцатилетний юбилей, и это просто был хороший повод вспомнить о неких навыках журналиста.

Есть особый род журналистской ошибки, к которой вынуждает быстрота письма и общая взвинченность. Но, более того, к этому вынуждает какой-то особый род журналистской самоуверенности. Я и сейчас до конца не понимаю, в чём он заключается, но результаты его действия постоянно попадаются мне на пути.

Речь не идёт об опечатках и грамматических ошибках, а об ошибках смысловых. Ну и, разумеется, речь о постоянной внутренней проверке того, что ты говоришь.

Я ещё застал восхитительные отделы проверки в толстых литературных журналах. Это была совсем не корректура, а именно проверка. Суровая женщина сличала упомянутые тобой имена, даты и цитаты с источниками, причём это касалось даже того, что неловко зовётся «художественной прозой». Вот это была школа — но, естественно, я видел такое при прежнем режиме, а затем оно умерло в первую очередь.

Причём, я застал отделы проверки в ослабленном виде — оттуда звонили, а в прежние годы автора вызывали в журнал и спрашивали, например: «У вас тут цитата из Толстого. Откуда вы её взяли? В академическом собрании мы не смогли её найти. Дайте ссылку, или уж не разбрасывайтесь цитатами. И лучше, если это ссылка на страницу». Это напоминало правила стрельбища и команду «Оружие к осмотру!».

Как-то я был на защите докторской диссертации однокурсника. Я послушал, как он отбивается от вопросов и претензий, и проникся величием того метода, к которому я был причастен. Там была ответственность за произнесённое слово (ну и написанное), и возможность при необходимости сказать, откуда что взялось, сослаться на работу и данные. Наука, конечно, поддалась, но это всё-таки в точных науках и сейчас меньше приёма «здесь играем, здесь не играем, здесь рыбу заворачиваем».

И ещё там была ледяная вежливость в тех местах, где в социальных сетях вопят: «Слив защитан!».

Халтура есть везде. Я подозреваю, что если бы какому-нибудь новому нефтяному олигарху понадобилась докторская в этой области, то её бы сделали так, что никакие общественные проверяльщики не подточили носа. Но, сидя в аудитории, я наблюдал удивительную картину — будто друиды выползли из своих нор и дупел, отряхивая с себя паутину и кусочки коры, чтобы принять человека, которого я знал как облупленного, в свои ряды. Они были дряхлые и кривоватые, но от посохов у них летели искры, и не стал бы я у них становиться на пути.

За ними стояла проверка данных и прочие традиции, но я отвлёкся.

Человеку свойственно ошибаться — он ошибается всегда, но человек спокойный и ответственный придумывает меры против этого своего свойства. Он перечитывает написанное, проверяет дату, если она даже кажется ему верной, то есть исполняет своего рода юридический обряд над текстом. Если это делать медленно, то вовсе ничего не напишешь, а профессионал тем и отличается, что делает это быстро.

В наше время профессионализм сводится к тому, что найденную ошибку исправляют — этого уже много.

В те времена, когда меня уволили из той самой газеты (и в тот же день стал работать в другой), я по инерции получил гневное письмо: «Вы плюнули мне в душу. Я читал ваши тексты и отчасти верил вам. И вот вы, будучи главным редактором книжной газеты и пропустили такое…». Я думал оправдаться тем, что уж год как меня нет на том месте, но прикусил язык. Всё это было неважно, и при мне было, хоть тут речь шла о статье про биографию Аракчеева. Статья называлась «Полуподлец, полуневежда». Это вообще был тот род текста, что называется в обиходе гониво, и, казалось, был написан не одним, а целым коллективом безумцев. В тексте были какие-то причитания вроде: «Аракчеев умер, но дело его живёт, скоро наши дети оденутся в мундиры, скоро, скоро падёт ужас на нашу землю, звезда Полынь, недаром Наше Всёсказало о нём, и проч., и проч…».

Ужасно, конечно, но я не был за всю Россию автоответчик и не мне графа Воронцова защитить от перехода эпитета. Читая письмо, я вспомнил другую историю — как-то раз я пришёл на службу, уже тогда понимая, что скоро меня поставят перед строем и сдерут с меня сержантские лычки. Мои коллеги писали передовую статью.

— Что празднуем? — спросил я.

— Трёхсотлетие Петербурга. Мы нашли новые данные о его основании, то есть новую датировку.

— О! — изумился я. — И как? Когда, в смысле?

— Шестнадцатого мая, — ответили мои новые начальники. — А не 27-го! Мы оригинал указа видели.

— Братья, — проникновенно сказал я. — Братья, ведь вы позволите мне так вас называть, ибо я почти привидение, меня почти нет тут, я дух, я ветер. Братья, слышали ли вы что-нибудь о разнице между Юлианским и Григорианским календарями? Вам слова «старый стиль» что-нибудь говорят?

Но братья меня не слушали, у них были твёрдые зарплаты, а меня уже задним числом лишили олигархических денег. Передовая вышла. Без всяких там сомнений — зато с открытием.

Вообще журналистика, особенно столичная — дело большого апломба. Другой мой коллега как-то писал патетический текст о евреях. Евреи, если кто не знает, вообще такая тема, как начнёшь про них что-нибудь говорить, сразу попадёшь в дурацкое положение. Ещё хорошо, если не отлупят. А ведь отлупят за милую душу — не те, так эти. Такая это тема, да.

Но этот человек обладал к тому же некоторым бесстрашием. Он написал про евреев, и написал следующее: «Известно, что еврейская государственность теологически связана с иерусалимским храмом. Второй храм воздвиг Ездра, вернувшись из Вавилонского плена. В 70-м году его разрушил Тит Ливий. После неудачной попытки восстановления при Юлиане Отступнике евреи согласно их традиции принуждены оставаться без храма и без своего государства вплоть до прихода „машиаха“, мессии»…

Помню, взяла меня некоторая обида. Потому что Тит Ливий ни в чём дурном не был замечен, потому что у него было алиби — так как время его жизни было ограничено «59 до н. э. — 17 н. э.» Не говоря уж о том, что он был мне люб тем, что написал «Историю города Рима от основания города до 9 года».

Вся журналистика построена на том, что жизнь вынуждает писать ради красного словца, приврать и приукрасить.

Один мой бывший начальник как-то учил меня жизни. Он сидел и говорил:

— Журналистика — это такая вещь, в которой надо делать деньги из того, что обижаешь других людей.

Я не спорил с ним, хоть и не соглашался. Но выходило, что проверка каждого слова, каждой метафоры — дело для интеллектуального журналиста зряшное. Он часто притворяется писателем, смешивает карты, прячется от ответственности.

Зато успешный журналист безапелляционно и уверенно пишет, ошибаясь в деталях и сути, потому что он ездил на танке и поднимался на воздушном шаре, вчера писал о Толстом, а сегодня — о Караяне. Его делает знаменитым многописание и широта охвата.

И разговор сейчас идёт не про те опечатки, которые кристаллизованы Ильфом: «Держали корректуру девять раз, но на титульном листе было напечено „Британская энциклопудия“».

Опечатки пусть обижают того шофёра из анекдота, про которого сделали огромную статью с гигантским портретом. У шофёра был большой стаж безаварийной работы, и статья называлась «Сорок лет не пердел». Так было написано поперёк портрета, и, говорят, шофёр оставил город вместе с семьёй.

Меня же обижает мысль о том, что проверка не очень нужна, потому что это пишущий человек на самом деле продаёт не буквы, а доверие.

Скажут, что всё это банально. Так и что ж? Всё это надо говорить раз за разом, за ужином и за завтраком, снова — за обедом, и ещё раз — перед тем, как садишься за клавиатуру. Потому что ты можешь ошибиться сам, даже наверняка ты что-то перепутаешь, но пусть это будет больно. Пусть тебе будет мучительно стыдно за то, что ты соврал. Причём соврал, красуясь, радостно и по службе.

Мне скажут — а сам-то? Сам-то ты как? Мне надо признаться, что бессмысленная тяжесть слова и постоянные проверки ужасно тормозили мою буквенную жизнь. Оттого хлеба с маслом в моём доме было недостаточно. И при этом я всё равно ошибался, конечно.

При этом я умирал от ужаса, думая, что я что-то перепутал. В этот момент я был похож на героиню фильма режиссёра Тарковского «Зеркало», что под дождём спешит исправлять ошибку. Потом выясняется, что она думала, что пропустила ошибку в книге. Нам не говорят, какую — актриса Терехова только наклоняется к актрисе Демидовой и шепчет ей на ухо, а та лишь выдыхает. Как-то, совсем недавно, я и сбегал — не под дождём, а по морозу.

Есть ошибки страшные, но не стыдные — к примеру, отец моего отчима пропустил букву «р» в адресе на конверте (он печатал адрес на машинке). Всё бы хорошо, но эта буква должна была быть в слове «Сталинград». Он побежал на почту, там вошли в положение и отдали конверт. Ничем эта история более и не кончилась.

Но это — ошибка страшная, но не стыдная. А вот написать, к примеру, что-то вроде «Пётр Ильич Чуковский» — ошибка стыдная, хоть и не страшная, потому что тебе её припомнят и будут поминать постоянно.

Я дождался утра и позвонил корректорам, а у них телефоны не отвечают. Позвонил опять — нет их всё равно. (Потом оказалось, что у них прокладывали новую пожарную сигнализацию, и все телефоны не работали).

Я занервничал, а потом и решился. Зазвенел трамвай, поехал я в нём как сыч. Только не поливал меня, дождь, как актрису Терехову, а был какой-то дикий по нашим меркам мороз.

Приехал, вломился в комнатку, навёл шуму. Потом оказалось, что я упустил другую ошибку, на соседней странице.

Но есть и у меня смешная история спасения от позора.

Она случилась ровно в те же молодые годы книжной газеты.

Однажды обстоятельства сложились так, что я был похож на бабочку в коллекции, и лежал на больничной койке, привязанный к раме верёвочками, но продолжал писать в газету. Делал я полосу о детском — и написал я о любимом мной писателе Юрии Ковале, а другой текст — о детской литературе вообще. По существовавшим тогда правилам, один текст можно было подписать своим именем, а все остальные — только псевдонимами. Я отослал сослуживцам оба, им самим предоставив решать, что и как называть, и как подписывать картинку.

Иллюстрацию, впрочем, придумал я — фрагмент «Сикстинской Мадонны», оставив от неё только двух задумчивых ангелов, смотрящих вверх.

Прошло года два. Я пришёл в гости к своим друзьям — высокообразованным искусствоведам. Они были ласковы ко мне, наливали в стакан и накладывали в тарелку.

— Знаешь, — сказали они мне. — Мы, кстати, прочитали тогда твою статью о Ковале. Хорошая статья. Но, Боже, какие идиоты работают у вас в редакции!..

— А что? — с недоумением спросил я.

— Да вот рядом с твоей, была там статья о детской литературе…

— Дурная?

— Да нет, ничего особенного, какой-то Синдерюшкин… Но подпись-то, подпись под картинкой… Там, знаешь, два ангела из Сикстинской вырезаны и написано: «Даже ангелы Микеланджело с тоской смотрят на будущее детской литературы».

Я промолчал.

30.01.2017

Халтура (о халтурных стихах к разным датам, которые написали хорошие люди)

Не так давно один уважаемый главный редактор одного глубокоуважаемого журнала пришёл на выставку и среди прочих надписей на стендах (исторических) обнаружил известный лозунг «Коммунизм — это молодость мира, и его возводить молодым». Всё дело в том, что он обнаружил подпись под лозунгом: «Юрий Визбор».

Другие сразу же стали спорить о том, читали ли вообще современные молодые люди классические стихотворения, и завязался обычный в таких случаях спор о происхождении цитат.

Чрезвычайно, кстати, интересно исследовать происхождение известных цитат и прослеживать их путь и перемену значений.

Действительно, у поэта Маяковского есть стихотворение «МЮД», посвящённое XII Международному коммунистическому юношескому дню (и напечатанное в «Известиях» 5 сентября 1926 года, под рубрикой «За международную солидарность рабочей и крестьянской молодёжи»). Проводили МЮД в первое воскресенье сентября, а после 1945 года (после образования Всемирной федерации демократической молодёжи праздновали уже День молодёжи безо всякого коммунизма — 10 ноября). А вот что когда-то писали про этот праздник в 1924-м: «Первый Международный Юношеский День состоялся 3-го октября 1915 года. Колоссальные жертвы, которые принёс первый же год войны, подготовили почву для широкого проведения антимилитаристической пропаганды. Во всех странах по призыву Международного Бюро велась большая подготовительная работа. Это было первое выступление против войны, и потому оно сыграло громадное значение для усиления антимилитаристической работы. В демонстрациях и митингах за этот день участвовало более 120.000 человек. Особенно ярко праздник прошёл в Скандинавских странах, Германии и Швейцарии. Остановить активность выступлений и митингов не могла и травля революционной молодежи, поднятая вождями 2-го Интернационала. Бурная демонстрация 3 октября в Америке ещё более подчеркнула международную солидарность рабочей молодежи. 3-е октября 1915 года положило начало выступлениям против войны, зажгло огнем классовой ненависти, готовностью бороться с милитаризмом и взрослых рабочих. В этом его громадное значение»[219].

От МЮД только и осталось, что это стихотворение (впрочем, Маяковский потом в других стихах возвращается к эпизоду драки хулиганов с комсомольцами в Новосибирске как раз на демонстрации по поводу МЮД в том же, 1926 году).

Маяковский В. МЮД // Собрание сочинений в 13 т. Т. 7. — М.: Государственное издательство художественной литературы, 1958. С. 174.

— ну и тому подобное. В середине стихотворения Маяковский пишет:

Маяковский В. МЮД // Собрание сочинений в 13 т. Т. 7. — М.: Государственное издательство художественной литературы, 1958. С. 175.

Ленин говорит: «Коммунизм есть высшая ступень развития социализма, когда люди работают из сознания необходимости работать на общую пользу. Мы знаем, что сейчас вводить социалистический порядок мы не можем, — дай бог, чтобы при наших детях, а может быть, и внуках он был установлен у нас»[220]. А ещё через год сообщает комсомольцам: «Тому поколению, представителям которого теперь около 50 лет, нельзя рассчитывать, что оно увидит коммунистическое общество. До тех пор это поколение перемрёт. А то поколение, которому сейчас 15 лет, оно и увидит коммунистическое общество, и само будет строить это общество»[221].

Впрочем, это сразу получило фольклорную переработку: «Сами до коммунизма не доживём, а вот детишек жалко».

Иногда считают, что Никита Хрущёв в простой запальчивости пообещал на XXII Съезде КПСС, случившемся в 1961 году, что «нынешнее поколение будет жить при коммунизме». Нет, эту фразу там произносили десятки раз разные делегаты — от ткачихи Гагановой до Ким Ир Сена, от Михаила Суслова до самого Хрущёва в его речи о Программе партии — потому что она, эта фраза, была в самом проекте Программы. И резолюция по отчёту ЦК КПСС, единогласно принятая 31 октября 1961 года, кончалась словами: «Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!»[222]

Многие помнят эти строки, как ни странно, не по первоисточнику, не по старым плакатам (а они были на плакатах), а по фильму «Застава Ильича», где они висят на заднике Политехнического музея во время выступления поэтов.

Эти слова, как всякий может обнаружить, пересмотрев вторую серию фильма, даже расположены известной всем «лесенкой».

Надо сказать, что редакция 1961 года была гуманнее — она давала шанс не только молодым, но и людям среднего возраста. Однако все эти обещания давно поэтически освоены — не сейчас, а завтра, потом, через несколько поколений, причём нам время тлеть, а вам цвести[223], то есть — всё для вас, а мы доживём без этого, в общем: «И наши внуки в добрый час / Из мира вытеснят и нас!»

С той только разницей, что Пушкин в стихах не халтурил, а большая часть обыкновенных сочинителей то и дело подхалтуривают. Собственно и в слове «халтура» ничего страшного нет — изначально просто случайная, временная работа. Но часто сочинитель делает несколько ошибок: во-первых, он считает, что эта халтура рассыплется в прах через месяц после получения денег. Так вот, это не так, всё вечно, и на Страшном суде нам держать ответ согласно кэшу Яндекса. Во-вторых, халтура становится бедствием, когда она сделана спустя рукава — тут уж, пожалуйте бриться, это неправильно и нехорошо. В-третьих, отношение к неизвестным халтурщикам и знаменитостям разное. Одно дело — безвестный режиссёр на ниве эротики, а другое дело, если бы человек снимал гигантские военные эпопеи, а потом вдруг снял порно. Это, конечно, можно совместить, но всё равно — положение нужно учитывать, даже если на этом строится реклама.

Так вот, в 1959 году так называемую «Песню молодых строителей» (музыка Пахмутовой) написал Юрий Визбор. Там тоже были точно те же строчки про коммунизм, только безо всякой «лесенки». Разумеется, их сочинил вовсе не Визбор (просто в ту пору они были, как сегодня говорят «мемом»), а сам текст песни строителей, под которой иногда ставят две фамилии — Визбора и Касургашева, вот каков:

Мы немало, товарищ, с тобою Штурмовали суровых преград, И опять на лесах новостроек Наши песни сегодня звучат! Припев: Это мы Пробуждаем просторы земли! Это мы В небе новые звезды зажгли! Слышишь голос гудков, Слышишь шелест колосьев, Слышишь песню станков? Это мы! Знаем — будут бессонные ночи, Будут новых высот рубежи. Будет гордое слово — «рабочий» В наших смелых дерзаниях жить! Припев. От карпатских долин до Таймыра Мы идем по дорогам крутым. Коммунизм — это молодость мира, И его возводить молодым!

Понятно, впрочем, что такое 1959 год. Ветер перемен, дыхание оттепели, а потом, как уже говорилось, под словами о молодости и коммунизме вполне органично читают и поют не только Ахмадуллина, Евтушенко, Рождественский, Вознесенский и Окуджава, но и Поженян, и Слуцкий.

Визбор же всю жизнь был пишущим журналистом, ездил по стране, писал очерки.

Беда в том, что очерки эти — точь-в-точь как эта песня. Выглянет что-то человеческое, и вдруг всё снова покроет казённый оптимизм. Вот такой человеку жребий выпал. Замени тут строителей на альпинистов, коммунизм на восхождение, и будет тоже самое.

Можно наново перечитать его статьи полувековой давности (я сделал это), но другим не посоветую.

Но тут хочется уйти от простоты рассуждения в известном стиле: «Посмотрите, костровики-нонконформисты, гитарные интеллигенты, что ваш кумир писал! Ага? Брут продался большевикам!» — это простота хуже воровства, тем более я сам лет десять провёл внутри этой среды «эльбрус-тянь-шань-восхождение-визбор-окуджава-школа-молодых-учёных».

У меня претензии куда жёстче — я, читавший у Визбора полное собрание стихов, да и прочее, не говоря уж о чудовищной пьесе «Берёзовая ветка», я-то как раз считаю, что все эти «блям-блям, приезжай ко мне на БАМ», все эти «песни на просеках» — вполне органичны и не противоречат художественному методу, хоть при этом никто не спорит, что сам Визбор — человек хороший.

Есть такой художественный метод, что приводит к определённым результатам вне зависимости от идеологии. (Вот, к примеру, Слуцкий был абсолютный коммунист, но при этом — большой поэт и как-то этакого не мог написать)[224].

Это метод художественной халтуры.

Метод художественной халтуры съел поэта Визбора.

Это довольно кровожадный метод — он и поэта Маяковского жрал так, что за ушами трещало и нигде кроме, как в Моссельпроме. И стихотворение «МЮД» — дурное не потому, что там «про коммунизм», а потому что оно дурно написано, как и всякая халтура, сделанная мимоходом, по газетной обязанности.

Метод и других поэтов ел, потому что поэты пытались договориться с этим методом с помощью восточных переводов, от которых болит голова, как договариваются с людоедом ради спасения своих внутренних детей-стихов. И эти поэты ушли от метода недоеденными.

В методе художественной халтуры главная опасность в том, что маски прирастают.

Это как для человека, борющегося с лишним весом, слова «чуть-чуть можно», или для бросившего курить слова «всего одну». Спору нет, бывали примеры, когда «всего одну» действительно это и означало — но мы не о титанах духа. И, может статься, погибнут все твои гениальные творения, а вот стихотворение на юбилей начальника отдела кадров останется.

Халтура довольно хитрое явление. Причём неважно, платят за неё деньги или нет. Нет, бывало, напишет поэт на коленке стишок приятелю Чаадаеву, или, к примеру, в альбом даме — и теперь мы все учим это стихотворение наизусть. Но это потому, что оно вовсе не было халтурой.

Однажды, несколько лет назад, я тихо-мирно ехал в метро. Не сказать, что я часто так езжу, и оттого забыл о голосах, что раздаются на эскалаторе. Между движущихся лестниц вдруг что-то ожило, забубнило и поздравило педагогов с днём учителя. «А теперь для вас, — сказали голоса точь-в-точь как в передаче „Рабочий полдень“ — мы прочитаем стихотворение Владимира Высоцкого „Педагогу“».

Я как-то, в общем, думал, что неплохо знаю Высоцкого, ан всё равно удивился. Но они прочитали:

Вы обращались с нами строго, Порою так, что не дыши, Но ведь за строгостью так много Большой и преданной души. Вы научили нас, молчащих, Хотя бы сносно говорить, Но слов не хватит настоящих, Чтоб Вас за все благодарить.

Потом я поглядел в книгах — действительно, за двадцатидвухлетним Высоцким в 1960 году такое «датское», видимо, стихотворение значится. Посвящено оно Е. Ф. Саричевой — кажется, его преподавательнице сценической речи.

Это напоминает знаменитое место из Толстого: «В день именин поздравление из двенадцати стихов было готово, и, сидя за столом в классной, я переписывал его на веленевую бумагу. Уже два листа бумаги были испорчены… не потому, чтобы я думал что-нибудь переменить в них: стихи мне казались превосходными; но с третьей линейки концы их начали загибаться кверху все больше и больше, так что даже издалека видно было, что это написано криво и никуда не годится. Третий лист был так же крив, как и прежние; но я решился не переписывать больше. В стихотворении своем я поздравлял бабушку, желал ей много лет здравствовать и заключал так:

Стараться будем утешать И любим, как родную мать.

Кажется, было бы очень недурно, но последний стих как-то странно оскорблял мой слух.

— И лю-бим, как родну-ю мать, — твердил я себе под нос. — Какую бы рифму вместо мать? играть? кровать?.. Э, сойдет! Всё лучше карл-иванычевых!

И я написал последний стих. Потом в спальне я прочел вслух все свое сочинение, с чувством и жестами. Были стихи совершенно без размера, но я не останавливался на них; последний же еще сильнее и неприятнее поразил меня. Я сел на кровать и задумался… „Зачем я написал: как родную мать? Её ведь здесь нет, так не нужно было и поминать её; правда, я бабушку люблю, уважаю, но все она не то… зачем я написал это, зачем я солгал? Положим, это стихи, да все-таки не нужно было“»[225].

В общем, ни одно действие сочинителя не проходит просто так, всякая строчка потом аукается.

И часто глуповатый потомок вытащит из сочинённого что-то именно на свой вкус.

Одним словом, не зря мне на эскалаторе Высоцкого читали.

Стихи дурные, а опыт важный.

06.02.2017

Приятное и неприятное (о смутных желаниях коллективного разума, конспирологии и логике Колмогорова)

1 фунтовый бифштекс и 1 пинта горького пива каждые 6 часов. 1 десятимильная прогулка ежедневно по утрам. 1 кровать ровно в 11 ч. вечера. И не забивать себе голову вещами, которых не понимаешь[226].

Джером К. Джером. «Трое в лодке, не считая собаки».

Очень хорошо, что сейчас нет никакой памятной даты, связанной с Шолоховым и его романом. Далеко майские дни, когда Шолохов родился. Некруглая разница с 1965 годом, когда его роман получил Нобелевскую премию, нет юбилея ни начала публикации, ни её завершения. Правда, сам Шолохов умер 21 февраля 1984 года, но и тут, слава Богу, нет числовой рифмы.

В мире существует ужасное информационное правило, что некое суждение нужно привязать к памятному дню или юбилейной дате. Но о некоторых вещах (если о них хочется сказать спокойно), лучше говорить не в могучем хоре, а частным порядком — негромко, не споря с адептами. У всех своя правда.

«Шолоховский вопрос» давно стал из вопроса литературоведческого вопросом политическим, а потом и вовсе пополнил список многих тем, которые обслуживают не знание, как психологические потребности общества. Были ли американцы на Луне? Писал ли Шекспир знаменитые пьесы? Болел ли Ленин сифилисом? Является ли гомеопатия наукой? И так далее — вплоть до Теслы и уж совсем малоизвестных (для нас) случаев вроде истории о пишущей машинке Киллиана[227]. Только тронь их — и каждому будет что сказать, причём это будет сеанс массового психотерапевтического выговаривания в рамках знаменитой логической теоремы Колмогорова, которую я так люблю упоминать. Кропотливый и отчаянный учёный, быть может, смог бы по этим темам и разрозненным суждениям, превращающимся в волны мнений, составить историю коллективного бессознательного. Я же хочу сказать о некоторой частности. Предположение о том, что Шолохов не сам написал свой роман, возникло давно, куда раньше, чем он получил Нобелевскую премию по литературе «за художественную силу и цельность эпоса о донском казачестве в переломное для России время». Но энергия заблуждения — это удивительное топливо для масс. Причём для тех людей, что не связаны ни с литературоведением, ни с космическими полётами или идеями Ганемана[228].

Есть универсальный рецепт, сочинённый британским писателем Джеромом Клапкой Джеромом, того, что нужно делать с вещами, тебе непонятными, но никто ему следовать не хочет. Большинство людей снедаемо болью за державу обильную, в которой порядка нет как нет, или ненавистью к этой державе. Беда в том, что, если исправлять отсутствие порядка тем, что придумывать его в тех местах, где он и не ночевал, то ничего хорошего не выйдет… Когда чего-то нет, с одной стороны, танцевать ловко, а, с другой стороны, всё же некоторый конфуз. Многие достойные люди начинают пасти народы, и обращаются к миру со словами «Вот вы ничего не знаете, а я статью одну видела…». Все эти движения и описываются суждением Колмогорова «Если из высказывания P следует Q, и Q приятно, то P истинно»[229]. Это так называемая формула женской логики, но нам не стоит углубляться в гендерные оттенки. На нашу ситуацию она перекладывается так: страна у нас находится в состоянии печальном, и сердце ищет, на чём возрадоваться (или утвердить свой ужас). Появляется новость о некоем успехе (неприятности) (P), люди, мало-мальски знакомые с проблемой, говорят, что это сомнительно, но из (P) следует (Q) — то есть — ура, мы ломим, гнутся шведы (всё ужасно, и наступают последние дни), и это (Q) вам приятно. Ну и оттого (P) — верно.

В ситуации с авторством «Тихого Дона» есть куда более интересная сторона, чем можно подумать — нет, понятно, тут возникает мотив сорвать с Шолохова этот орден, как рвут ордена с генералов в разных фильмах, дескать, он недостоин этого романа (это желание — предмет отдельного продуктивного анализа).

Само по себе создание «Тихого Дона» вызывает удивление только у человека, не знакомого с литературной ситуацией двадцатых годов — там время в литературе было такое, что сунь палку — прорастёт, точь-в-точь как с плодородностью на Дону. Возникали удивительные тексты, и тут же литературная биография пресекалась — был писатель, и нет писателя. Причём вовсе не оттого обязательно, что его выводили в расход, а он становился бухгалтером, умирал от чахотки или погибал на войне.

Лично я не вижу ничего удивительного в возникновении «Тихого Дона», как и в том, что Шолохов после него писал мало и вещи эти, за исключением «Судьбы человека», рассказа просто-таки химической силы, были вовсе не такие, как тот, великий роман. Интереснее то, как выстраиваются аргументы против, — они построены по методу «женской логики в модели Колмогорова» (была пора, когда феминизм ещё не победил, и можно было так острить). Неприятно, что Шолохов написал этот роман, значит — не он.

Агностическая спираль наблюдается и в истории с полётом американцев на Луну, и в Шекспировском вопросе, и в покупке шубы. Не летали, потому что флаг развевается, а на Луне нет ветра. Появляется оппонент, сообщающий, что флаг пластмассовый, тогда не летали, потому что на фотографиях какие-то крестики. Оппонент сообщает, что это служебные метки. Ну хорошо, не летали, потому что… Этот круг бесконечен, не говоря уже о том, что и оппоненты часто ошибаются, да уровень знаний обеих сторон оставляет желать лучшего.

Если говорится: «Не писал, потому что украл у Фёдора Крюкова», — понятно, что человек не читал Фёдора Крюкова, а он опубликован, и один взгляд на абзац Крюкова и Шолохова говорит больше, чем долгие разговоры. Хорошо, не Крюков, но не мог такой роман никто написать в юном возрасте — приводятся примеры того, что вот писатель и вот другой писатель, и в юном возрасте, а вот, кстати, и рукопись — нет, это не та рукопись, он подделал её, как снимки американцев с Луны; ну вот документ, документ тоже подделан — тогда ещё, впрок, etc.

В прежние времена, когда компьютер был диковиной, он казался неким арбитром, неподвластным политикам. Что-то вроде апелляции к оракулу, который не солжёт.

Тут есть забавный ход: человек, что Шолохова подозревает в литературной измене, подобно финским математикам 1975 года, снова загружает в машину книги недавнего белорусского нобелевского лауреата и разные воспоминания как контрольный образец. В результате получается понятно что, и непонятно что делать с этими процентами. И тут — Нобелевская премия, и тут: здесь непонятно, кто написал, здесь человек только записал. «150 000 000 мастера этой поэмы имя». Театр закрывается, нас всех тошнит.

Причём большие тексты всегда имеют следы саморедактуры, многократного переписывания, причём они оказываются, чем-то вроде дороги в Полтаве и полны разного рода галош. Мне самому доводилось сочинять романы, и я видел, как в текст попадают обрывки чужих фраз и слова, сказанные над ухом, в это варево всякий терьер норовит бросить крысу, как в ирландское рагу. Скажу больше — мои собственные книги были чрезвычайно различны, часто сознательно стилизованы под разных авторов, так что я никогда бы не прошёл через это угольное ушко. Кстати, об описках — я иногда по-другому читал слова в своём же полевом дневнике. Механизм моих очиток был такой, что я при переписке перестраивал предложение.

В русской литературе есть целая традиция обвинений в краже какой-нибудь рукописи. Кроме Шолохова, на скамье подсудимых несколько человек, и самый яркий пример — Александр Грин. Про него говорили, что ему достался сундучок с рукописями одного английского капитана, и оттого у него в рассказах такие странные имена.

Рассказывают также и историю с немецким писателем Ремарком. Его непарадное изображение войны очень раздражало Союз немецких офицеров (да и просто некоторых ветеранов — война была главным событием их жизни, а тут она оказывалась бессмысленной бойней) и они считали, что «На Западном фронте без перемен» очерняет их прошлое. Чтобы усилить критику, стали говорить, что Ремарк украл рукопись у убитого товарища. (Фокус был ещё в том, что рукописи Ремарка (сам я их не видел, но говорят) написаны шизофренически аккуратным почерком и практически без помарок и вариантов). Кстати, в результате этой кампании Ремарку-таки не дали Нобелевской премии (sic!).

Мы вырабатываем своё отношение к необычному (после зачина «от нас скрывали») на основе мифологических конструкций и легко можем поверить в то, как Солженицын циклюет паркет в доме на Калужской, а мимо едет в чёрном лаковом ЗИМе Шолохов. И один будущий нобелевский лауреат думает про другого: «Ну, Миша, откинусь я когда-нибудь, отплачу тебе за всё, попомнишь меня».

При этом тема «необычайного» почти неизбывная — как атомная энергия.

В какой-то момент люди говорят, что «Вот рассекретят архивы КГБ — и конец писательской славе» или «Усовершенствуют компьютер, и в топку лауреата». Это довод сродни «Прилетят инопланетяне и расскажут» (это самый надёжный исход). Ну, или — разверзнутся небеса, и Господь наш разъяснит всё. В этом смысле «архивы КГБ» это такая надежда на Высшее Знание — меж тем, кто работал с архивами, знает чудеса интерпретации самых невинных документов. Многие образованные люди мне и вовсе говорили: «Так всё доказано! Ну этот… Ну вот он доказал — это всё Платонов за него написал, не помню как, но очень ловко выведено».

Люди надеются, что явится deus et machina — и всё разъяснится. Что и без конкурирующего автора математический бог разрешит проблему авторства. Вот доделают, докрутят что-то колдуны математики, и оракул всё скажет.

Математика — отличный, может быть главный, инструмент. Но она как красивая девушка, которая не способна дать больше, чем у неё есть. Проблема в постановке задачи. Новых людей на этом поле нет, новых текстов тоже, машина их не родит, и Шолохова, воскресив, пытать не будет.

При этом грубые методы говорят, что реальность скучна и обыкновенна. Мой пафос лежит как раз в том, что мотор общественного интереса тут как с йети и лохнесским чудовищем — он лежит вне доказательной базы. Забавно, в эпоху обожествления кибернетики, машине все равно не поверили, а теперь не поверят и подавно. Она ведь нечто вроде оракула, которому задали несформулированный до конца вопрос.

В этот момент начинается гимн про белого бычка — то есть песня о постановке задачи.

При чём тут белый бычок? Потому что на метке 1 нужно доказать, что мир приятен. И человек говорит: мы будем совершенствовать методы извлечения информации из белого шума. Ему отвечают: это очень хорошо, но по определению белого шума вы ничего не извлечёте. Перед вами тексты, все известны, все они подвергались редактуре, разными людьми. Некоторые тексты были ещё, но сгорели во время войны. Для того, чтобы доказать плагиат, нужно иметь фигуру, способную написать «Тихий Дон» — такой фигуры под рукой нет, не с чем сравнивать — задача сравнения не поставлена (а те литературные фигуры, что есть, не требуют математики для сравнения). Ставить задачу на материале самого Шолохова — ну, докажем мы, что фрагменты романа написаны чуть по-разному (так это тоже уже известно). Эта картина никаким распознаванием не меняется. Как поставить задачу по-другому — неизвестно.

После чего спорщик уходит на метку 1. GO TO 1, как писали на одном архаическом языке программирования, который я изучал. Нет, и я сам допускаю любой крутой поворот (надо это здесь записать на всякий случай).

Некоторое оживление внёс бы какой-нибудь антикварный шкаф из Переделкино, где внутри было бы выведено слабеющей рукой: «Я, Иван Синдерюшкин, подлинный автор „Тихого Дона“, сидел запертый в этом шкафу и никто про меня не знал, а меж тем…» и далее двадцать авторских листов, нацарапанные в темноте.

Но сказка про белого бычка вовсе не в том, что компьютерные методы дурны, а в том, что непонятно, к чему их применить. Шкаф не найден, роман и так очевидно фрагментарен, GO TO 1.

Всё это чрезвычайно интересный предмет для анализа — вот наш внутренний мир, состоящий из представлений о мире внешнем, опыта, вкусов и убеждений — и вдруг появляется неудобное обстоятельство.

Но в нём есть некоторые победы — внутренние. То, когда честный обыватель воспитывает в себе доброжелательное любопытство к мирозданию. Да, оно оказалось не таким, каким ты себе его представлял. Ты думал иначе, а оказалось, что мир устроен сложнее. Ты думал так, а оно — эвоно как. Очень интересно, хоть и не дружелюбно, а даже неприятно. Дело не в персоналиях, а в готовности принять то, что какой-нибудь человек тебе неприятен, а написал хороший роман, спас ребёнка, упавшего в реку, и перевёл старушку через дорогу.

13.02.2017

Море слов (о перепроизводстве в литературе)

…Одни в искусстве проливают кровь и семя.

Другие мочатся. Приёмка по весу.

Виктор Шкловский. «Третья фабрика»[230].

В общественном представлении профессиональный писатель, сходя в могилу, должен иметь в своём послужном списке около десяти-пятнадцати романов, но это нечто среднее. В прежние времена квартиры советских интеллигентов украшало почти тридцатитомное собрание сочинений Эмиля Золя. По цвету корешков оно было чуть темнее собрания сочинений Достоевского — тоже тридцатитомного. Общественно признанный писатель за жизнь, которая длилась хоть сколько-нибудь долго, нарабатывал на книжную полку, что бы ни понималось под её длиной. И «чёрного» Горького было тоже тридцать томов. Полное собрание сочинений Чехова на самом деле называлось «Полное собрание сочинений и писем»: первые восемнадцать томов были, собственно, сочинениями, а остальное — письмами. Том тридцатый был «Письма 1904. Надписи».

В полные собрания сочинений валились заметки и записки, а также варианты знаменитых романов. Знаменитое полное собрание сочинений Толстого в девяноста томах делилось на три серии — 45 томов произведений, 12 томов дневников, а остальное — письма. Причём последний том содержал, среди прочего, «Проект о переводе артиллерийских батарей в шестиорудийный состав с усилением стрелками» и молитву внучке Сонечке. Но в сорока томах первой серии были ещё черновики и варианты «Войны и мира» (четыре тома), «Анны Карениной» (один том), «Воскресения» (один том), педагогические статьи (том восемнадцатый), «Азбука» и «Новая азбука для чтения», многочисленные статьи, ну и тому подобное. То есть те произведения, что составляют «известный» корпус художественной прозы, это примерно два десятка томов. А Толстой прожил, как мы знаем, долгую и по-настоящему плодотворную жизнь.

Великий Сервантес создал множество книг — три десятка пьес, роман «Галатея», «Странствия Персилеса и Сихизмунды», массу повестей, но время просеяло всё, и вот перед нами один «Дон Кихот».

Многие писатели остались авторами одной книги, потому что их сгубили болезни, бедность или их попросту убили.

Общество подозрительно относится к многописанию, полагая, что оно связано со снижением качества или использованием чужого наёмного труда. Дама-кавалер ордена Британской империи Барбара Картленд[231] написала 723 романа и даже в старости могла за год выпустить два десятка романов (пусть и небольших).

Есть такое представление о профессиональном писателе, идущее из XVIII–XIX веков, как о человеке, что день за днём работает за письменным столом. Толстой в какой-то момент чрезвычайно восхищался Энтони Троллопом[232] — «Троллоп убивает меня своим мастерством. Утешаюсь тем, что у него своё, а у меня своё»[233]. Мнение Толстого потом переменилось, но дело в другом — британец, большую часть жизни служивший на почте, был феноменально трудоспособен: «Троллоп установил для себя строжайший распорядок, которым гордился и которого придерживался нерушимо. Всё было обдумано и рассчитано до последней мелочи. Каждое утро в пять часов тридцать минут старый конюх (которому за это приплачивалось дополнительно по пяти фунтов в год) будил своего хозяина и подавал ему чашку кофе. Троллоп садился к письменному столу и писал в течение трёх часов не отрываясь, не позволяя себе ни задуматься, ни оглянуться по сторонам, пока не приходило время одеваться к утреннему завтраку. Он выработал столь чёткий ритм работы, что проверял себя по часам: за каждые четверть часа ему полагалось написать ровнёхонько двести пятьдесят слов. Он приучил себя писать так же регулярно и в поезде (где была написана значительная часть „Барчестерских башен“), и в каюте парохода. Таким образом, как с наивным самодовольством рассказывает Троллоп в „Автобиографии“, ему удалось побить все рекорды писательской продуктивности: по количеству написанных им томов он опередил всех современных ему английских писателей и перещеголял даже самого Вольтера! Что же касается гонораров, то, как сообщает сам же Троллоп, он получил на своём веку от издателей семьдесят тысяч фунтов — сумму по тому времени огромную»[234]. Беда, правда, в том, что этот труд наподобие идеальной английской паровой машины вылился в довольно унылые (за редким исключением) книги.

Так вот, эта самостоятельная работа за письменным столом теперь сменяется работой в группе. Для того чтобы обеспечить высокий темп работы, писатель-руководитель может нанять исторического консультанта, секретаря, юриста, собственного редактора, а лучше нескольких, корректора и отряд пиарщиков. Гордый и независимый сиделец за письменным столом превращается в режиссёра, окружённого толпой помощников, сценаристами (один расписывает диалоги, другой следит за сюжетом). Так кустарь-одиночка эволюционирует в хозяина завода.

Бессмысленно сравнивать сапожника и обувную фабрику — не только в смысле объёмов производства, но и в смысле качества. С качеством всё может сложиться по-разному, и ручной труд вовсе не его гарантия.

Пером Сервантеса водила нужда.

Всеволод Соловьёв[235] в своих воспоминаниях о Достоевском рассказывал, как при Достоевском разговор перешёл на Льва Толстого. Достоевский при этом говорил: «И знаете ли, ведь я действительно завидую, но только не так, о, совсем не так, как они думают! Я завидую его обстоятельствам, и именно вот теперь… Мне тяжело так работать, как я работаю, тяжело спешить… Господи, и всю-то жизнь!.. Вот я недавно прочитывал своего „Идиота“, совсем его позабыл, читал как чужое, как в первый раз… Там есть отличные главы… хорошие сцены… у, какие! Ну вот… помните… свидание Аглаи с князем, на скамейке?.. Но я все же таки увидел, как много недоделанного там, спешного… И всегда ведь так, вот и теперь: „Отечественные записки“ торопят, поспевать надо… вперед заберёшь — отрабатывай, и опять вперёд… и так всегда! Я не говорю об этом никогда, не признаюсь; но это меня очень мучит. Ну, а он обеспечен, ему нечего о завтрашнем дне думать, он может отделывать каждую свою вещь, а это большая штука — когда вещь полежит уже готовая, и потом перечтёшь её и исправишь. Вот и завидую… завидую, голубчик!..»[236]

Пишут много, потому что оплата происходит познаково, постранично, за каждый лист.

Одна из претензий к Маяковскому была в том, что его «лесенку» интерпретировали не как новый ход в стихосложении, а как желание увеличить построчный гонорар.

Так пишут по принципу «чем больше, тем лучше».

И когда нужно чем-то набить пустые, как корзинки грибника, листы, всё идёт в ход — и сыроежки воспоминаний, и непонятный пластинчатый гриб случайного анекдота, и случайно подвернувшиеся опята чужих историй.

Это главный мотив для того, чтобы создать целое море необязательных слов, авось по нему и поплывёт корабль благополучия.

Есть ещё и другой мотив — психоз писателя, который заставляет его описывать всё, что он видит, тащить в строку всякое переживание. Такому человеку страшно оказаться одному в комнате, и наряду со специальными таблетками, его спасает клавиатура, как раньше спасало гусиное перо. Он занимается психотерапевтическим выговариванием, или, вернее, психотерапевтическим письмом. Много лет назад я прочитал в журнале «Вокруг света» маленькую заметку «Письма вместо седуксена»: «Психолог Нильс Лифсен из Хельсинки нашёл очень простой способ избавлять своих клиентов от тревог и горестей. Для этого он предложил всем страждущим писать ему письма с подробным изложением своих забот. Самое главное, мол, для пациента — иметь возможность высказаться.

Через некоторое время на заседании психологического общества перед Лифсеном извинился его давний научный противник. Он, оказывается, тоже отправил письмо, где протестовал против „лифсеновского шарлатанства“. Однако, написав гневную отповедь, учёный соперник сразу успокоился, тем самым подтвердив правильность новой методики.

— Не стоит извинений, коллега, — добродушно отвечал Лифсен, — я ведь этих писаем всё равно не читаю»[237].

Есть писатели, от которых осталась именно публицистика.

А то и вовсе — какое-то воспоминание, мемуар. Если повезёт — развёрнутое.

Довольно мало людей, что испытывают стойкое восхищение от прозы Эренбурга. Но вот его воспоминания «Люди. Годы. Жизнь» стали не просто событием того времени, но и настоящим романом с историей.

Понятно, что если писателя убили в молодом возрасте, глупо подкатывать к нему с претензиями: «Что-то он мало написал. Верно, ленился».

Хотя бывали и случаи того, что человек написал великую книгу, а потом ленился.

Бывали и новые Троллопы, что писали много, и даже имели успех, но всё их многописание вдруг провалилось куда-то, истлело на полках под разноцветными корешками.

Сейчас писатели выдают на-гора примерно столько же текстов, что и раньше. У всякого, поди, наберётся на тридцать томов. Туда легко навалить СМС, а уж сколько объёма займут комментарии в социальных сетях, никому не известно.

Очень важно, что теперь литература принимает это всё — и комментарии, и письма, и счета со служебными записками — всё-всё.

То есть, можно написать роман из подручного материала — комбинируя то, что оказалось под рукой. Много лет назад филолог Чудаков вёл беседы с Виктором Шкловским. Он спросил у старого формалиста:

«— Вы хотите сказать, что не пробовали сводить в одно нечто разнородное и получилась новая форма?

И Шкловский, который тогда был действительно очень стар, ответил:

— Не пробовал. Я этого не умею. „Zoo“ должна была быть халтура. Нужны были деньги. Написал за неделю. Раскладывал куски по комнате. Получилась не халтура. На Западе её перевели. И удивились — вещь написана 50 лет назад, но она современна»[238].

«Zoo или Письма не о любви» была и остаётся очень сильной книгой. И как мы видим, она была написана ради денег, как халтура. Но чувства в ней настоящие.

К этой цитате надо ещё вернуться, а пока подытожить: книга пишется в тот час, когда чувства спутаны, и пишется как халтура. Она написана с помощью клея и ножниц (так Шкловский писал многие свои книги), но эта уж точно живёт и сейчас, хотя сделана из того, что сейчас идёт в отвалы личной переписки и остроты комментирующих чужие слова на экране.

Эта книга написана быстро, что в очередной раз доказывает, что «быстро» не значит «плохо».

Но есть и продолжение: «медленно и мало» не значит — «хорошо». Есть некое предубеждение читателя: ему иногда кажется, что уж если писатель много лет сочинял одну книгу, то она имеет преимущество при выживании.

Нет, преимуществ такая книга не имеет, и литература — не Пенсионный фонд. Стаж в ней ничего не означает.

Очень часто человечество хранит не то что небольшие книги, а книги и вовсе не оконченные. Оборванные, недописанные в силу разных обстоятельств.

Иногда человечество интересуется даже не книгой, а записной книжкой. И писатель в потустороннем мире обиженно разводит руками: «Как же так, а вот тот роман о любви, в котором кровь моего сердца? И вот тот?» Но человечество ничего не отвечает. Оно беспощадно и жестоко, ему не пригодилась ни кровь сердца, ни другие жидкости. Всё растворилось в море слов.

Слов слишком много. Для них нет читателей.

Читатель-Эзоп не придёт пить это море, если даже прекратить течение рек.

Никто не виноват, не мы такие, литература такая.

Институт современного чтения так устроен.

20.02.2017

Трэш и Укбар (об одном ужасном романе Мидянина) Никого не жалко никого — Ни тебя, ни меня, ни его.

Сергей Шнуров.

Мидянин. Повелители новостей. — М.: АСТ, 2016. С. 320. — Серия: Легенда русского интернета.

Это настоящий трэш — в том смысле, что стилистически выдержанный. Я полагаю, что в читательских отзывах его много ещё будут сравнивать с Пелевиным. С Пелевиным тут есть какие-то общие черты — более, наверно, с «Empire V» (Он, кстати, в этом году должен появиться в качестве фильма). Почему тут неистребимым очкастым демоном возникает Пелевин — всякая история о том, что мир устроен иначе, хитрым тайным способом, а в серую изнанку буден просто нечаянно просовываются какие-то детали настоящего мира — всегда Пелевин. Всё это меланхолическое и одновременно привязанное к злобе дня: «Инцидент на кладбище Пер-Лашез: мертвецы Парижской коммуны ожили под красным знаменем Советов. Войска и полиция блокировали район кладбища и пытаются зачистить территорию при помощи стрелкового оружия, однако кровожадные зомби дважды прорывали полицейское оцепление, так что парижские власти не исключают возможность массированной бомбардировки с воздуха. Погибли восемнадцать солдат, имеются жертвы среди мирного населения. Ситуация осложняется тем, что зомби, прорвавшиеся через ограждение кладбища, автоматически получают статус беженцев, вид на жительство в Евросоюзе, бесплатное социальное обеспечение и помощь правозащитников. В парижской мэрии полагают, что красное знамя на кладбище было тайком пронесено и установлено последователями культа Вуду из парижских предместий, где велик процент выходцев из Дагомеи и Гаити…»

Далее последует спойлер — и это вовсе не вредит человеку, собирающемуся читать книгу. Как, например, не вредят спойлеры очередным сериям «Бондианы». В общем, понятно, что там будет с Бондом, и известно, что сначала будет маленькое кино, потом песня, а потом первую девушку убьют, а вторая доживёт до титров.

Собственно, книга Мидянина вполне кинематографична — и чрезвычайно похожа на киносценарий: сперва медленно, потом быстрее, затем — плато и всякие ретардации (я посмотрел эти слова в словаре), ну и, наконец, финальная схватка и раздача сёстрам серёг.

Общий смысл тоже угадывается сразу — и книга тут же отсылает к известному фильму Wagthe Dog — то есть, «Хвост вертит собакой» или «Плутовство» (1997). Новости рулят миром, а если новости нет, то её можно создать.

Итак, сюжет заключается в следующем: под районом Останкино сокрыто чудовище вида ужасного. Прямо над его пещерой высится Телебашня, а прислуживают чудовищу многочисленные Повелители новостей (тут автор лихо поминает подлинные фамилии всего телевизионного бомонда). Внутри повествования они имеют другие, подлинные имена, ведут разнузданный образ жизни, такой весёлый, каким его должен представлять далёкий от Останкино, да и вообще от Москвы человек. Кокаин, избыточный и беспорядочный секс, насилие и несчётные деньги.

Время от времени демон из пещеры призывает своих служителей на ритуал (опять избыточный секс), и вот за нарушение ритуала молодую журналистку наказывают, и она во искупление провинности должна выдать демону репортаж особой развлекательной силы, что в конце и происходит.

Особенность этого мира в том, что обычные люди смотрят обычные новости, а посвященные — новости необычные, где магия, вампиры, демоны и прочая посю- и потусторонняя реальность. В этом месте должен был быть старый анекдот про нового русского, который купил барабан Страдивари, потому что Страдивари скрипки делал только для лохов, а для конкретных пацанов — именно барабаны. Но вместо этого уже рассказанного анекдота, нужно вставить меланхолическое замечание о том, что это параллельное телевидение давно уже показывают по всем каналам, и Страдивари на нём куда более редкий гость, чем вампир.

То есть сюжетная конструкция «От нас все скрывают» дополняется тем, что Александр Грин называл «глотанием слюнок в мечтах ресторанно-ювелирного качества»[239].

При этом все герои примерно одинаково отвратительны — просто некоторые внешне красивы, а остальные — просто святых выноси. Так что если в Sincity (2005) были хоть какие-то положительные персонажи, то тут никого не жалко, вовсе никого.

Ну и, наконец, есть третий компонент: как говорят любители компьютерных игр — «локации», а если попросту — декорации в виде реальных московских улиц и ресторанов. Только, разумеется, это Москва с двойным дном — за обыкновенными дворовыми шлагбаумами — скоростные автострады для посвящённых. В каждом канализационном колодце — по демону, а на каждом районе — пирамида смотрящих, рассматривающая людей как «кормовую базу» (я огрубляю).

Надо сказать, что эту конструкцию привёл к нам вовсе не писатель Лукьяненко с его бесчисленными дозорами. Лукьяненко просто угадал спрос на организации — то есть, не на противостояние магических спецслужб, а не печальных героев.

Этот стиль притащил к нам, будто художник Тео Янсен своих шагающих монстров, писатель Булгаков. Вот вам герои, а вот — Москва, с её площадями и памятниками, с улицами и проходными дворами.

И вот именно на этом приёме точных локаций кормится уже ни одно поколение экскурсоводов (да и просто смекалистых юношей, выгуливающих своих подружек от Патриарших до Крымского моста).

А вот дальше начинается зона печали.

Тут извечная беда умного человека, создающего трэш. Вот называет он страшного демона Мабузе — и понятно, что он знает не только Фрица Ланга, но и, поди, Клода Шаброля.

Вот человек делает всё по правилам — не удивлюсь, что у автора были счислены по сценарному календарю все повороты сюжета, какой-нибудь внутренний редактор, очень похожий на настоящего, который не бывал редкостью девяностых, нашёптывал ему: больше секса, больше. И тут будет с хлыстом, а тут сделай группу. А тут вот возьми напрокат девочку у Тарантино… Да не эту, а вот ту, в гольфиках.

Я-то могу оценить эти старания, а вот читатель…

Мне иногда кажется, что автор образцового трэша оказывается в положении одного персонажа из бессмертного романа «Золотой телёнок». Если кто не помнит, есть в нём эпизод окончания строительства железной дороги. Для проведения банкета приглашают специального человека, бывшего в Москве метрдотелем, а теперь доживал свои дни заведующим нарпитовской столовой.

Тот со слезами на глазах бормотал, что кормил принца Вюртембергского, что ему и денег не надо, покормит и умрёт. И вот старик докладывает шестьдесят рублей из своих сбережений, приходит в нафталиновом фраке и печалится о том, соус пикан перестоится, а консоме с пашотом не готово. Иван Осипович на мгновение отлучается на кухню и наблюдает «страшную сцену разграбления стола. Это до такой степени не походило на разработанный Иваном Осиповичем церемониал принятия пищи, что он остановился. Англичанин с теннисной талией беззаботно ел хлеб с маслом, а Гейнрих, перегнувшись через стол, вытаскивал пальцами маслину из селедочного рта. На столе всё смешалось. Гости, удовлетворявшие первый голод, весело обменивались впечатлениями.

— Это что такое? — спросил старик упавшим голосом.

— Где же суп, папаша? — закричал Гейнрих с набитым ртом.

Иван Осипович ничего не ответил. Он только махнул салфеткой и пошёл прочь. Дальнейшие заботы он бросил на своих подчинённых»[240].

Вот что происходит, когда умный человек пишет трэш.

Да я и сам такой, что мне упрекать брата своего. Что мне его сторожить?

Мне остаётся только пожелать, чтобы читатели «весело обменивались впечатлениями» — ведь есть они, понимающие читатели. Как сказал писатель, с которым неизбежно сравнивают этого автора: «Вот на этом невысказанном предположении и держится весь хрупкий механизм нашего молодого народовластия»[241].

А так-то эти читатели скоро перестанут читать, а кинематографисты, к которым перешёл ход на культурном поле, делают трэш сами, как царь Мидас наоборот. Они делают его из любого сюжета, попавшего им в руки.

И это не новости.

24.02.2017

Слово о посте (о идее постного и о замене одного оброка на другой)

…то обрезание, которое в сердце, по духу, а не по букве: ему и похвала не от людей, но от Бога

(Рим. 2:29)

Начался Великий Пост.

В связи с этим я хотел пересказать историю, которая есть у Гончарова в романе «Обрыв». Слуги любят барыню, она болеет. Двое из них дают обет, если барыня придет в себя и выздоровеет, то он поставит большую вызолоченную свечу к местной иконе в приходской церкви, а она сходит пешком в Киев.

Барыня выздоравливает, и старуха шепчет:

— Как я пойду, силы нет. У меня и костей почти нет, все одни мякоти! Не дойду — господи помилуй!

Она идёт к священнику, потому что слышала, что добрые батюшки освобождают от обета, когда человек немощен. Но батюшка говорит, что если обещала, то надо идти. Иначе не надо было обещать.

Старуха говорит, что согласна всю жизнь взамен не есть мяса.

Но батюшка умён, и спрашивает её:

— А ты любишь его?

— Нет, и смотреть-то тошно! Отвыкла от него…

Тогда он спрашивает, что она ест, и в разговоре возникает «кофий».

— Любишь, спрашивает он.

— Охотница, — отвечает она.

Ей велят не пить, и старуха думает: «Да, и правду тяжело: это почти всё равно, что в Киев идти!»

— Чем же мне питаться, батюшка? — спрашивает она.

— Мясом.

Она взглянула на него, не смеется ли он.

Он точно смеялся, глядя на нее.

— Ведь ты не любишь его, ну, и принеси жертву.

— Какая же польза, — удивляется она. — Оно скоромное, батюшка.

Ей отвечают:

— Ты в скоромные дни и питайся им! А польза та, что мякотей меньше будет. Вот тебе полгода срок: выдержи — и обет исполнишь.

Женщина уходит озабоченная и, подавая барыне кофе по утрам, со вздохом отворачивает нос кипящего кофейника[242].

Это давний спор — что важнее: человек или суббота, форма или содержание, устав или самосознание.

Ответа нет.

Говорится это к тому, что есть особый тип суеты, который заключается в правильном исполнении обрядов. Он и в суматошном поиске способов объесться изысканно и по правилам.

Обыватель помнит из книг, что от поста отлучали путешественников, беременных и воюющих солдат. Теперь он норовит сделать это без участия священника — он, обыватель, сам лучше знает, когда обременять себя обязательствами. Оттого что их удел иной. Часто он вовсе не знает, что кроме Великого поста есть Рождественский, а о существовании Петрова и Успенского часто не догадывается. В Православном календаре двести с гаком дней — постные. На каждой неделе — среда, когда Спасителя предали, и пятница, когда его распяли. Но всё равно у нас Пост превращается в диету.

Я пишу это без укора — мне интересна игра обывателя с самим собой. Ведь нормальный обыватель — такой, как вы и я, верит в то, что если нельзя, но если очень хочется, то можно. Оттого самым гуманистичным анекдотом про новых русских была история про то, что «Врачи вообще-то запретили, но я дал своему пятьсот баксов, и он мне разрешил».

У знаменитого советского писателя Константина Симонова есть пьеса о войне. Войны там нет, действие происходит далеко от фронта, в Москве, и пьеса эта о любви. Впрочем, не суть важно. Важно другое — героиня, молодая девушка, боится признаться в любви немолодому интеллигенту-полковнику. Много повидавшая на фронте врач, майор медицинской службы, наставляя её на путь истинный, рассказывает такой случай из жизни. Её часть взяла с боем какое-то село, и военврач пришла в церковь и попросила разместить там раненных. Священник помялся, но согласился — это нельзя, сказал он, но я отмолю. При этом священник попросил, чтобы солдаты не заходили в алтарную часть. Майор говорит, что как раз в алтаре много света, и они собирались там оперировать. Священник помялся, но всё же согласился: «Это нельзя, конечно, но я, пожалуй, отмолю. Только вот, просьба — пусть женщины туда не заходят». «Нет, — отвечает на это женщина-майор, — как раз оперировать буду я, а больше некому». Священник опять вздыхает, но, разведя руками, решает, что отмолит и это[243]. И через это «нельзя, но очень нужно» майор медицинской службы объясняет молодой девушке, что ради любви можно пренебречь правилами и объясниться первой.

Ну, понятно, что пьеса эта была написана и потом шла в театрах, когда к церковным правилам было отношение особое и сравнение никого не коробило.

В повествовании о правилах и отступлениях от них много литературных примеров, потому что русская литература была нормативной, и её сюжеты замещали притчи и давали (иногда) нравственные примеры.

Вот ещё одна история: у Викентия Вересаева есть маленький текст, который называется «Суббота»: «Во время первой империалистической войны. В госпитальной палате для тяжелораненых умирал солдат еврей с газовой гангреной. Метался и в тоске молил пригласить раввина для напутственной молитвы.

Сестра милосердия позвонила знакомой еврейке, — где найти раввина? Та дала ей телефон. Подошла жена раввина.

— Сегодня суббота, он не может приехать. Приедет завтра утром.

— Что вы такое говорите! Да больной не доживёт до завтра!

Долго препирались, сестра настаивала. Жена пошла к раввину вторично.

— Он сейчас молится, и приехать никак не может. Приедет завтра утром.

В госпитале служили всенощную. Священник с крестом и кропилом обходил палату тяжелобольных, кропил лежащих святою водою и давал прикладываться к кресту. Солдат еврей в смертной тоске протянул руки к священнику и коснеющим языком произнёс:

— Дайте!.. Дайте и мне!

Солдаты испуганно зашептали священнику:

— Он еврей!

Священник поколебался и протянул крест. Солдат жадно схватил руку с крестом, припал губами к кресту — и умер.

Назавтра рано утром приехал раввин. Сестра злорадно сказала:

— Больной вчера умер. А перед смертью приложился к кресту.

Раввин побледнел: что правоверный еврей по его вине приложился к кресту, — это был огромный грех на его совести.

Я старался выяснить у знакомых евреев: неужели суббота запрещает даже такую „работу“ как напутствие умирающего, спасение утопающего и т. п.? Мне ответили: может найтись такой фанатик буквы, но всего вероятнее — раввину просто не хотелось нарушить свой субботний покой»[244].

Что до Льва Толстого, то у него есть известный и очень примечательный рассказ «Два старика»[245] про двух богомольцев, что отправляются в дальние края. Так он и начинается: «Собрались два старика Богу молиться». Это, скорее, притча, и таких текстов о вере на самом деле у Толстого много — просто в силу всё тех же советских обстоятельств они были не на виду. Итак, два старика отправились на Святую Землю, причём один из них — богатый мужик, а другой так себе — середняк. Этот середняк — облысевший пасечник, жизнь его небогата деньгами, как голова волосами. Он бредёт со своим зажиточным другом по тем дорогам, что ведут на юг, к морю, и богатый мужик, крепкий в вере и в её правилах брезгливо смотрит на то, что лысый пасечник курит. Праведности в спутнике он видит немного. Странники достигают Украины, а на этой хлебной земле во всякие времена бывает голод. Паломники теряют друг друга, и пасечник вдруг остаётся в избе, где лежат по лавкам дети с круглыми надутыми животами, пахнет тленом, и жизнь выходит смрадом через все щели. А тот, знаток правил и праведности, крепкий во всём мужик, садится на пароход, пока его лысый пасечник кормит украинцев. Один уж в Иерусалиме, а второй растратил деньги в чужой хате и вернулся обратно. И вот правильный стоит в храме, и видит, что впереди блестит лысина его спутника. Каждый, исполнив своё, приходит домой, и вот они стоят потом рядом, а побывавший в Палестине понимает, «что на миру по смерть велел Бог отбывать каждому свой оброк — любовью и добрыми делами».

Это история полна недосказанностей — лысый не открылся голодным, праведник не открыл лысому, что видел его в Иерусалиме, а односельчане не знают, на что пасечник спустил деньги. Толстой пишет не о вечном сравнении мытаря с фарисеем, а о том, что жизнь течёт по-разному, и один человек не хуже другого. Он пишет о том, что всяк нужен под небом — лысый и бородатый, худой и толстый.

Но мы вернёмся к теме Поста. Про это есть рассказ Степана Писахова, который так и называется — «Как купчиха постничала»: купчиха там была «Уж така благочестива, уж такой ли правильной жизни была купчиха, что одно умиление!

Вот как бывало в масленицу сядет купчиха блины есть. И ест, и ест блины — исо сметаной, с икрой, с сёмгой, с грибочками, с селедочкой, с мелким луком, с сахаром, с вареньем, разными припёками, ест со вздохами и с выпивкой.

И так это благочестиво ест, что даже страшно. Поест, поест, вздохнет и снова ест.

А как Пост настал, — ну, тут купчиха постничать стала.

Утром глаза открыла, чай пить захотела, а чаю-то нельзя, потому что Пост.

В Посту не ели ни молочного, ни мясного, а кто строго постился, тот и рыбного не ел. А купчиха-то постилась изо всех сил: она и чаю не пила, и сахару ни колотого, ни пиленого не ела, ела сахар особенный — постный, вроде конфет.

Дак благочестивая кипяточку с медом выпила пять чашек, да с постным сахаром пять, с малиновым соком пять чашек, да с вишнёвым пять — да не подумай, что с настойкой, нет, с соком. И заедала чёрными сухариками. Пока кипяточек выпила, и завтрак поспел. Съела купчиха капустки солёной тарелочку, редьки тёртой тарелочку, грибочков мелких, рыжичков, тарелочку, огурчиков соленых десяточек, запила всё квасом белым.

Взамен чаю сбитень стала пить паточный.

Время не стоит, оно к полудню пришло. Обедать пора. Обед постной-постной!

Hа перво жиденька овсянка с луком, грибовница с крупой, лукова похлебка. Hа второ грузди жарены, брюква печена, солоники — сочни-сгибни с солью, каша с морковью и шесть других каш разных с вареньем и три киселя: кисель квасной, кисель гороховый, кисель малиновый. Заела всё варёной черникой с изюмом. От маковников отказалась:

— Нет-нет, маковников ись не стану, хочу, чтобы во весь пост и росинки маковой во рту не было!

После обеда постница кипяточку с клюквой и с яблочной пастилой попила.

А время идёт и идёт. За послеобеденным кипяточком с клюквой, с пастилой тут и паужна.

Вздохнула купчиха, да ничего не поделать — постничать надо!

Поела гороху мочёного с хреном, брусники с толокном, брюквы пареной, тюри мучной, мочёными яблоками с мелкими грушами в квасу заела.

Ежели неблагочестивому человеку, то такого поста не выдержать — лопнет.

А купчиха до самой ужны пьёт себе кипяточек с сухими ягодками.

Вот и ужну подали.

Что за обедом ела, всего и за ужны поела. Да не утерпела и съела рыбки кусочек, лещика фунтов на девять.

Легла купчиха спать, глянула в угол, а там лещ. Глянула в другой, а там лещ!

Глянула к двери — и там лещ! Из-под кровати лещи, кругом лещи. И хвостами помахивают.

Со страху купчиха закричала.

Прибежала кухарка, дала пирога с горохом — полегчало купчихе.

Пришёл доктор — просмотрел, прослушал и сказал:

— Первый раз вижу, что до белой горячки объелась.

Да понятно, доктора образованны и в благочестивых делах ничего не понимают»[246].

Прежде чем рассказать следующую историю, нужно оговориться: всякое нарушение правила только тогда становится притчей, если всё остальное время правило соблюдается. Иначе-то никак нельзя — если правило нарушается повсеместно, то оно и не правило никакое, а перед нами сплошное лукавство и запроданные чёрту пустые слова. То есть, взялся за гуж, не ешь на ходу. Чтобы сделать когда-то исключение, так всё остальное время нужно этот устав соблюдать. А в тот период прежней власти, которое называли вегетарианским (не сказать, что постным), советский обыватель поститься — не постился, а Пасху праздновал.

Другая история, источник которой я не помню, у меня связывается с Пришвиным, хотя может это и не Пришвин. Может, это из каких-то северных дневников, а, может, чьё-то ускользающее воспоминание.

Писатель приезжает в монастырь, где монахи ведут суровую жизнь. Приезжий сидит в келье с монахом. Приезжему хочется есть, и как-то неловко просить еды. Не помню уж, отчего — например, Пост. Наконец он говорит, съесть бы чего. И монах, ничуть не удивившись, кладёт перед ним сёмужный бок. Съели на пару. Пришелец осмелел и у него вырывается:

— Да и попить бы теперь хорошо…

А монах отвечает:

— Это — можно.

И достаёт бутыль. Они пьют и смотрят на тёмную гладь Белого моря.

Когда я слушал эту историю, у меня было впечатление удивительно стройного и отточенного диалога. Ничего лишнего. Каждый в своём праве. Принципы нерушимы. Вера гуманистична. Мир соразмерен. Аминь.

Однако ж, говоря о Посте, я всегда держу в памяти совет одного псковского человека.

Загадка, был ли он вовсе на свете, или соткался из того, что учёные люди зовут фольклором, сам как-то соединился из надежд и желаний простых людей. Звали его Николаем, и был он человеком блаженным.

Этот блаженный Николенька стоял мартовским днём 1570 года на дороге и видел, как по городу движутся всадники. Это, собственно, был русский царь, только что предавший Новгород огню и мечу. А теперь Иван Четвёртый въезжал во Псков.

И тогда блаженный Николенька принёс царю подарок. А на Руси царь всегда немного побаивается блаженных людей — по крайней мере, так происходит в том, что учёные люди зовут фольклором.

Царь наклонился в седле и увидел, что Николенька принёс ему кусок мяса.

Он сказал, недоумённо: «Ныне — Пост, разве ты, дурак, не знаешь?»

Николенька же отвечал царю, что лучше б в Пост он ел коров, а не человеков.

Иван устыдился и оборотился назад, к Москве.

27.02.2017

Отопление (о теме тепла в русской литературе и одном рассказе Бунина)

…Да разве им хоть так, хоть вкратце,

Хоть на минуту, хоть во сне,

Хоть ненароком догадаться,

Что значит думать о весне,

Что значит в мартовские стужи,

Когда отчаянье берёт,

Все ждать и ждать, как неуклюже

Зашевелится грузный лёд…

Илья Эренбург (1958)

Виктор Шкловский в одной из самых знаменитых своих книг писал: «Не люблю мороза и даже холода. Из-за холода отрёкся апостол Пётр от Христа. Ночь была свежая, и он подходил к костру, а у костра было общественное мнение, слуги спрашивали Петра о Христе, а Пётр отрекался.

Пел петух.

Холода в Палестине не сильны. Там, наверное, даже теплее, чем в Берлине.

Если бы та ночь была теплая, Пётр остался бы во тьме, петух пел бы зря, как все петухи, а в Евангелии не было бы иронии.

Хорошо, что Христос не был распят в России: климат у нас континентальный, морозы с бураном; толпами пришли бы ученики Иисуса на перекрёстке к кострам и стали бы в очередь, чтобы отрекаться»[247].

В русской литературе много пишется о тепле — на пригреве тепло, тепло у костра, тепло у печи. Там, где тепло, там и хорошо, рыба ищет, где глубже, а человек — где теплее. Тёплое место ищет — или тёпленькое местечко.

В одном знаменитом рассказе разговор о тепле старой России начинается с того, что герой бездельничает в имении, причём хозяин живёт в саду во флигеле, а герой — «в старом барском доме, в громадной зале с колоннами, где не было никакой мебели, кроме широкого дивана, на котором я спал, да еще стола, на котором я раскладывал пасьянс. Тут всегда, даже в тихую погоду, что-то гудело в старых амосовских печах, а во время грозы весь дом дрожал и, казалось, трескался на части, и было немножко страшно, особенно ночью, когда все десять больших окон вдруг освещались молнией»[248]. То есть начинается всё с амосовских печей — неведомых, неведомой марки, неведомого Амосова. Это деталь другого, загадочного мира, неизвестного происхождения, как археологический черепок, египетская ложечка для мазей, обломанный изразец.

Меж тем, амосовские печи были знамениты. Да и сам Амосов был человек примечательный — причём в Википедии ему посвящено две статьи — как к Аммосову, так и к Амосову, тексты там разные и второй — копия статьи в «Брокгаузе»: «В 1834 году, после почти тридцатилетней службы отечеству, был произведён в генерал-майоры»[249]. Николай Алексеевич прославился не столько в битвах с Наполеоном (от которых не увиливал), и даже не своими опытами в прозе (он сделал ещё несколько переводов), а тем, что придумал особую печь, которая по трубам подавала в помещения горячий воздух.

Этот прообраз калорифера описывался автором в выражениях изысканных и не похожих на нынешние инженерные описания: «от горнила идёт прежде в разных изломанных направлениях, по кирпичному борову, проведённому вдоль камеры, а потом по значительному охлаждению ныряет вниз и вступает в чугунные приёмники нагревательного прибора. В этом приборе, состоящем из чугунных и железных труб, продолжает дым извороты свои, пробегая около 100 футов, и потом уже вступает в дымовую трубу здания»[250], — и тому подобное далее.

Амосовские печи стояли в Эрмитаже (пока не выяснилось, что они чрезвычайно сушат воздух и вредят картинам). Но у них было ещё одно свойство — они были очень шумными — по сути, это был целый орган, встроенный в дом. Они шумели и ухали, а во время грозы и вовсе пугали людей.

Герои «Дома с мезонином» говорят много, больше всех старшая сестра, и всё — не о звёздном небе, а о нравственном законе. О том, что нужно взять на себя долю труда простых людей, и что, если бы этот труд все городские и деревенские жители разделили, то на каждого пришлось два-три часа в день. Что будут машины, что не будет аптек, табачных фабрик, винокуренных заводов, а будут науки и искусства. И, наконец, все избавятся от постоянного мучительного, угнетающего страха смерти, и даже от самой смерти.

Главный герой влюблён и ему не до машин и винокуренных заводов, он слышит гул в амосовских печах, странный звук, как перед несчастьем, как сказал бы один чеховский слуга, да он не из этого рассказа.

Младшей сестры в рассказе как бы нет, её играют другие герои. Ей все говорят: «Мисюська, выйди!». И она выходит. Её увозят куда-то. Была ли девочка, может, и девочки-то не было? Никто не знает настоящей правды. Всё исчезло, жизнь остыла как печь, Россия-женщина как Лета-Лорелея.

Дыша тёплым французским воздухом, весной 1944 года, писатель Бунин открывал консервы. Это были консервы особого рода.

У великого писателя Бунина на письменном столе, в консервной банке, находилась Россия. Это была особая Россия, «Россия, которую мы потеряли», чудо-страна, в которой было когда-то счастье, а теперь его нет.

Если кто-то унёс Россию на подошвах своих сапог, то писателям это было необязательно. У них Россия была в прозе. Она содержалась там нетронутая, неизменённая, образца 1913 года. Недаром и с другой стороны, с советской, всё сравнивали с девственным 1913 годом — не тронутым ни войной, ни революцией[251].

Итак, весной 1944 года в руках у писателя Бунина была жестянка с нетронутой Россией. Консервы назывались «Чистый понедельник».

Он дописал его 12 мая 1944, в день, когда 4-й Украинский фронт добил немцев у Херсонеса, а неделей раньше американцы вошли в Рим. В бунинском рассказе мелькает театральный человек Сулержицкий (умрёт от нефрита в 1916-м), и пьяный актёр Качалов, который потом станет Народным артистом СССР и кавалером двух орденов Ленина. Он умрёт в 1948-м, а будущий лауреат Сталинской премии Москвин — двумя годами раньше. Андрей Белый, что, приплясывая, читает там свою лекцию, умрёт в 1934-м. Все они лежат на Новодевичьем кладбище, рядом с монастырём, куда в самом начале хотят заехать герои рассказа — без изъятия массы. Только мозг Белого был отправлен в специальный институт. По двору Марфо-Мариинской обители (там поселился реставрационный центр имени Грабаря, который сосуществует с возобновлённой обителью) медленно идут великая княгиня Елизавета Фёдоровна (через четыре года её сбросят в шахту под Алапаевском, потом достанут, гроб будет долго странствовать по свету и остановится в Иерусалиме) и великий князь Дмитрий Павлович (скоро он будет убивать Распутина, а умрёт в сорок втором в Давосе).

Обо всех этих жизнях и смертях семидесятичетырёхлетний Бунин знает или догадывается, предугадывает. Он переживёт их всех.

Пока в его Москве горят газовые фонари, а в квартире напротив храма Христа Спасителя стучат молоточки калориферов. Герой Бунина видит этот двор Марфо-Мариинской обители в конце четырнадцатого года, накануне новолетия, уже мировая война, но ещё непонятно, что она только первая.

Страсти преувеличены. Герой — жгучий красавец, героиня прекрасна и томна. Но это не героиня — это сама Россия. Вот она позволила себя полюбить и отказала, исчезла из этого мира, и некому жаловаться.

Всякая трагедия познаётся через деталь. Детали всегда более эмоциональны, чем пейзажи. Это понимал ещё Дмитрий Карамазов. Он навсегда запомнил изгибчик — и шёл этим изгибчиком к гибели.

Среди памятных примет прошлого Бунин перечисляет еду и запахи, но сильнее всего — загадочные звуки.

Консервированная Россия потрескивает, как тающая льдинка.

Это звук молоточков, упоминающихся в «Чистом понедельнике», молоточков калорифера.

Это звук исчезнувшей эпохи. Точно так же они стучат в международном вагоне у Пильняка, году в двадцать втором, уже после революции.

Читателю уже непонятно, что это за молоточки. Он представляет их себе также невнятно, как амосовские печи — что-то такое, в форме змеи.

Ему кажется, что это какая-то особая деталь, клапан. Но никакого клапана нет — это обычная батарея или короб с горячим воздухом. Видал я дровяные калориферы, калориферы газовые и калориферы водяные. Видал также я и калориферы электрические, а молоточков в них не видал вовсе. Это просто метафора, которая «что-то постукивало, будто маленький молоточек»[252].

Тот же молоточек звучит и у Пильняка: «Поезд передавался в Вержболово, в Литву, трегер принёс билеты, метр-д'отель из ресторана-вагона пригласил обедать. За столом подали виски. К вечеру солнце затянуло облаками, в купэ помутнело, на столе стояла бутыль коньяку, снег встречался всё чаще, поезд шёл лесами, — проводник распорядился затопить печи, застукал молоточек калорифера, вспыхнуло электричество, стало тепло. Метр-д'отель пригласил к чаю. — День прошёл»[253]. Впрочем, у одного из авторов давнего эмигрантского сборника «…в каюте постукивает калорифер, под карминовым абажуром горит лампочка»[254].

Понятно, что отопление в доме Перцова на Соймоновском проезде и в международном вагоне разное. Писателям не нужно было сообщать, что имеется в виду — паровой калорифер или воздушный. Потрескивание, стук — не движение механизма, а реакция на нагрев или остывание. В записках Московского отделения Императорского русского технического общества говорится: «Нельзя не обратить внимания на то обстоятельство, что в калориферах парового отопления происходит постоянный шум, не только от движения конденсационной воды, но и от изменения температуры паровых труб. Обладая малой теплоёмкостью, трубы эти весьма чувствительны к понижениямъ и повышениямъ температуры и когда это происходитъ, так тотчас же начинаются звуки, довольно резкие, что производитъ весьма неприятное впечатление. При центральных калориферах явление это особенно заметно в сильные морозы. При отоплении гретым воздухом калориферы должны быть совершенно беззвучны, так как всякий шум и звук тотчас же передается, почти с полной силой, во все отапливаемыя им помещения…Во всяком случае нельзя не указать на то обстоятельство, что трубчатые центральные калориферы водяной системы не лишены, хотя в меньшей степени, того же недостатка, который имеют и такие же калориферы паровой системы, то есть они не совершенно беззвучны и при изменениях температуры тоже издаютъ звуки»[255].

Звук калорифера, стук и стон нагревающихся или остывающих частей — символ непрочности всего, что есть в консервированной России. Он разносится тревожно, фирсовым страхом, как перед волей.

Мисюсь исчезла, как весь тот мир с амосовскими печами, липовыми аллеями и мезонинами, как призрачная, оставшаяся на старых фотографиях Россия.

Остался дом Перцовой напротив нового храма. Отопление там центральное, горячей водой. Ничего не стучит.

Жестянка с Россией была вскрыта давно. Её нельзя укупорить обратно, всё улетучилось.

Смолкли звуки молоточков.

Застучали серпы и молоты.

06.03.2017

Пятак (об одной сквозной литературной детали)

Сатин. Дай мне пятак, и я поверю, что ты талант, герой, крокодил, частный пристав… Клещ, дай пятак!

Максим Горький. «На дне».

Много лет ведя дневник наблюдений за живой природой, я решил прикоснуться к трепетному явлению русского шансона. Для таких наблюдений есть целый телевизионный канал, что посвящён этому выдающемуся явлению.

Ещё недавно был такой стереотип — все люди, что занимаются частным извозом, всенепременно заставляют своих пассажиров слушать русский шансон, который вроде морской свинки — и не морская, и не свинка, и не всегда русский и вовсе не похож на французов жидконогих. Но времена переменились, и таксист, заставляющий своих пассажиров слушать песни группы «Воровайки», стал редкостью. Да и «Владимирский централ» уже редок в мире частного извоза.

Итак, я начал смотреть телевизор, что показывал мне русский шансон в пакетном режиме. Сначала я был несколько обескуражен, ожидая увидеть мужиков в майках и угрюмые нутряные песни, рвущие сердце как «колючая проволока из бритвенных лезвий».

Ан нет, за два дня просмотра я не увидел ни одного человека с приличной татуировкой, ну там, с куполами какими-нибудь, с крестами и финкой, увитой плющом. Собственно, татуированных там вовсе не было, а шансон представлял собой фестиваль «Славянский базар» в Витебске, с краткими вкраплениями стилизованной цыганщины имени театра «Ромэн» — всё как в такси. Потом мне показали барда Митяева. Что-то было очень правильное в том, что эти жанры как-то слились, и вот уже бард Митяев в телевизоре говорил, что «русский шансон», настоящий качественный блатняк, должен быть подразделением авторской песни, мировой значимости явления.

Я был вполне с этим согласен — потому что жанр действительно уникальный — с одной стороны эклектика, а на самом деле новый, очень строгий жанр. Скажешь что не так — труба. Вход — рубль, выход — три.

Коктейль, но очень строгих пропорций — столько-то процентов Михаила Круга и Любови Успенской, столько-то процентов певца Новикова и, наконец, некоторое количество весовых частей Тимура Шаова, Ирины Богушевской и даже Городницкого.

Удивительно тут то, как работает принцип «на одном поле… не сяду». Эта хитрая комбинаторика подсказывает: нет, сядешь. Потому что это опыт пересечения множеств, хоть некоторые из них пересекаются только в одном элементе. Например, песенный коллектив «Лесоповал» вполне комплементарен Михаилу Кругу, а вот Богушевской вовсе не комплементарен. Маруся Огонёк не стоит рядом с Вертинским, но через двух исполнителей к нему сводится. И задаёшься вопросом — «Не в падлу ли N. на одном-то поле»? — и, понимая, что нет, хочешь разобраться, почему. Мудрые наблюдатели в этом месте начинают говорить о том, что злато побивает булат — по крайней мере в долгосрочной перспективе.

Эти цепочки и их соединения мне и интересны. Впрочем, другие рассудительные люди предлагают проигрывать некоторых исполнителей в карты уже на этапе. Не отрицая эту мудрую мысль, нужно сказать, что русский шансон, похожий на морскую свинку всё же даёт пространство для интересных наблюдений.

Наконец, появились перед моими глазами и Михаил Круг, непонятные хриплоголосые старики и ранее неизвестный мне Игорь Слуцкий. Был он кругл лицом и произносил, несколько набычившись, нормальные банальности.

Но дело не в том, что он не выказал острого ума — мало ли что кому покажется, и человек с микрофоном не хрустящий червонец. Дело в том, что Игорь Слуцкий начал рассказывать о песне «Туда», которую он написал случайно. (Я очень люблю авторов, объясняющих, как и что они написали — это особо привлекательный жанр). И вот насупленный Слуцкий сообщил, что первое, что пришло к нему — были слова «Зазвенел о камень пятак». «Не знаю, — говорил он, — откуда это взялось, но песня выстроилась вокруг этих слов».

Фраза действительно хорошая, да.

Надо сказать, что Слуцкий не производил впечатления мистификатора — не знаю, конечно, может, весёлый человек и любителей розыгрышей, он по ночам Шиллера читал без словаря, но всё же, всё же…

Итак, он пел:

Дождь прошел косой полосой Зазвенел о камень пятак Не наговориться с судьбой Все она решила и так…

Первая строчка тут отсылает к Маяковскому — «пройду стороною…», и Бунину «внезапный дождь косыми полосами», но дело не в нём, а в пятаке.

В знаменитой повести «Кортик», которую написал Анатолий Рыбаков, была сцена в московском дворе начала двадцатых. «Мальчики играли царскими медяками в пристеночек. Генка изо всех сил расставлял пальцы, чтобы дотянуться от своей монеты до Мишкиной.

— Нет, не достанешь, — говорил Миша, — не достанешь… Бей, Жила, твоя очередь.

— Мы вдарим, — бормотал Борька, прицеливаясь на Славину монету, — мы вдарим… Есть! — Его широкий сплюснутый пятак покрыл Славин. — Гони копейку, буржуй!

Слава покраснел:

— Я уже всё проиграл. За мной будет.

— Что же ты в игру лезешь? — закричал Борька. — Здесь в долг не играют. Давай деньги!

— Я ведь сказал тебе — нету. Отыграю и отдам.

— Ах так?! — Борька схватил Славин пятак. — Отдашь долг — тогда получишь обратно.

— Какое ты имеешь право? — Славин голос дрожал от волнения, на бледных щеках выступил румянец. — Какое ты имеешь право это делать?

— Значит, имею, — бормотал Борька, пряча пятак в карман. — Будешь знать в другой раз.

Миша протянул Борьке копейку:

— На, отдай ему биту… А ты, Славка, не имеешь денег — так не играй.

— Не возьму, — мотнул головой Борька, — чужие не возьму. Пусть он сам отдает.

— Зажилить хочешь?

— Может, хочу…

— Не выйдет. Отдай Славке биту!

— А тебе чего? — ощерился Борька. — Ты здесь что за хозяин?

— Не отдашь? — Миша вплотную придвинулся к Борьке.

— Дай ему, Мишка! — крикнул Генка и тоже подступил к Борьке.

Но Миша отстранил его:

— Постой, Генка, я сам… Ну, последний раз спрашиваю: отдашь?

Борька отступил на шаг, отвел глаза. Брошенный им пятак зазвенел на камнях»[256].

Но это цитата забавная, для тех, кто улавливает рифму повести конца сороковых годов прошлого века и литературы века позапрошлого.

Я внесу ясность с помощью покойного писателя Григоровича. История, приключившаяся с ним, известна, увы, более, чем книги самого писателя Григоровича. Эту историю звенящих денег пересказывают все кому не лень: графоманы, критики, редакторы и преподаватели стилистики. Расскажу её и я, потому что это правильная история и её нужно повторять каждый день — особенно человеку пишущему.

Итак, Григоровичу заказали очерк о петербургских шарманщиках, и он прочитал свой текст Достоевскому:…«Он, по-видимому, остался доволен моим очерком, хотя и не распространялся в излишних похвалах; ему не понравилось только одно выражение в главе „Публика шарманщика“. У меня было написано так: когда шарманка перестает играть, чиновник из окна бросает пятак, который падает к ногам шарманщика. „Не то, не то, — раздраженно заговорил вдруг Достоевский, — совсем не то! У тебя выходит слишком сухо: пятак упал к ногам… Надо было сказать: пятак упал на мостовую, звеня и подпрыгивая…“ Замечание это — помню очень хорошо — было для меня целым откровением. Да, действительно: звеня и подпрыгивая выходит гораздо живописнее, дорисовывает движение. Художественное чувство было в моей натуре; выражение: пятак упал не просто, а звеня и подпрыгивая, — этих двух слов было для меня довольно, чтобы понять разницу между сухим выражением и живым, художественно — литературным приёмом»[257].

Надо сказать, что Григорович учёл замечание — по крайней мере, в тексте «Петербургских шарманщиков» Григоровича, напечатанных в первой части сборника «Физиология Петербурга» (1845).

А вот теперь звенит, звенит пятак на волне русского шансона.

Такие дела, братан.

13.03.2017

Человек с веником (о дешёвом повидле Васи Куролесова)

Коваль Ю. Приключения Васи Куролесова. — М.: Издательский проект «А и Б», 2016. — 288 с. Серия: РУСЛИТ. Литературные памятники XX века.

Я был последним учеником Коваля. Тут я задумался, и повторил эту фразу про себя — она звучала очень поэтически, меж тем ничего гордого в ней нет. Фраза как фраза, хотя сразу представляется какая-то вечеря, тайное собрание, люди в хитонах. Нет, вечеря была.

Меня привели к Ковалю в его мастерскую, не просто так, а с рекомендациями, но всё оказалось куда проще. Я был молод, а на дворе мастерской лежал снег девяностых. Я читал у него за столом свою рукопись, и чувство позора накатывало на меня прибоем. С изразца на стене на меня смотрел злобный красный кабан. Надо было прерваться, встать и уйти, кланяясь. Но я не ушёл и дочитал. Коваль меня утешал в прихожей — в меру, чтобы это не было утешением.

В другой раз я слушал других людей, таких же молодых, как и я — настоящих учеников. Они писали ловкие стихи, и я им завидовал. А потом снег стаял, и я пришёл к пустой мастерской, и, перепутав время, сидел на каких-то трубах во дворе. Коваль умер. Но я успел присмотреться к кабану на стене, к звукам и запахам, к мелким деталям, из которых сделаны его книги. В несколько приёмов я научился у него многому.

С детства я любил книгу про деревенского человека Васю Куролесова, что сделана из этого воздуха семидесятых, которым я дышал. Историю про недопёска я отчего-то недолюбливал, к пограничному псу Алому относился с немного равнодушным уважением — а вот Куролесов был мой. Я понимал этот мир с милицейскими мотоциклами, запахом железнодорожной станции, с этими плакатами, где люди с бесстрастными лицами гибли на рельсах, сэкономив свои жалкие минуты. Я был там, я родом оттуда.

Книга, в которую включена знаменитая повесть Коваля (и две другие повести) вышла сейчас с комментариями, и это отличный повод вспомнить всё — и самого Коваля, и его героев, и хороших милиционеров, и поговорить о самом способе чтения.

Итак, «Приключения Васи Куролесова» вышли в 1971 году. В 1976-м напечатали «Пять похищенных монахов», а между ними позднее, в 1989-м, вклинилась повесть «Промах гражданина Лошакова».

Как и у многих немолодых людей, у меня довольно личное отношение к этой книге, и именно поэтому она стала поводом к двум важным наблюдениям.

Прежде всего, это удивительно интересное, стилистически разное произведение. Мало того, что тексты написаны в разные времена, и первый дышит ещё шестидесятыми, а третий создан в последние годы перед крушением старого мира. Различен и сам внутренний ритм — первая повесть представляет собой шедевр: стремительное действие, сюжетная конструкция, схожая с гайдаровской «Судьбой барабанщика», ничего лишнего, все детали вщёлкиваются в пазл, как наручники на запястьях негодяев. Причём, как не неловко говорить — это советский роман-нуар, при этом комический роман-нуар: герой сперва не понимает своей функции, им пользуются дурные люди, постепенно он осознает что к чему — и вот уже близок финал, в котором он совершает разные открытия. Вторая повесть, написанная последней — очень странная, это фантасмагория, причём тоже с удивительными совершенно кинематографическими оборотами, перевоспитанной пулей и почти хармсовским абсурдом. Третья повесть, где голуби и бани, полна бытовых деталей.

Вот эти-то бытовые детали и комментируют Олег Лекманов, Роман Лейбов и Илья Бернштейн.

Нет, там ещё приведены фрагменты черновиков, фотографии отца Коваля, действительно геройского милиционера (кстати, это очень красивый человек, как и сам Юрий Коваль), но всё сконцентрировано как раз на языке и деталях быта (сам быт — тоже язык, причём тот, что теряется мгновенно при смене поколений, превращаясь в мёртвый — но необходимый для изучения, что-то вроде латыни и древнегреческого).

Авторы комментария говорят так: «Мы вполне отдаем себе отчет, что некоторым читателям с избытком хватит самих повестей, а вся дополнительная информация покажется им лишней и даже мешающей воспринимать легкий, воздушный текст писателя. Другим будет достаточно объяснения непонятных слов. Третьи посмотрят картинки и фотографии. Однако найдутся и такие читатели, которые вместе с составителями предлежащего комментария захотят просмаковать литературные и киноотсылки трилогии, как следует почувствовать атмосферу времени, в которое она писалась, а также увидеть, как повести о Васе Куролесове соотносятся с другими вещами Коваля»[258].

Вот, к примеру, после книги Коваля второе дыхание получил крик одного из героев «Стой, Курица! Стой, дешёвая повидла!». Иногда кажется, что это придумал сам Коваль, ан нет, он законсервировал известный оборот. Комментаторы напоминают очерк о стилягах образца 1958 года, написанный Мариэттой Шагинян, в котором она пишет: «Своих они называют элегантными кличками „чувак“ и „чувиха“, — представителей прочего мира — „дешевое повидло“»[259]. Авторы комментария добавляют: «Сравните также в «Словаре ненормативной лексики»: «Повидло — 1. надоедливый, прилипчивый человек. 2. Чурбан, болван, дубина; Дешёвый — ненадежный, продажный». Но именно после повести К. и мультфильма ПВК ругательство «дешевая повидла» пошло в народ, так же, как «редиска — нехороший человек» после фильма «Джентльмены удачи»[260].

Или удивительная история с баней из «Пяти похищенных монахов». Мне, как банному любителю, особенно отрадно редкое фото Юрия Коваля с веником между комментариями. Ведь в третьей повести изображены настоящие Тетеринские бани (ныне исчезнувшие с банной карты Москвы). Тетеринские бани находились во дворах одноимённого переулка близ Таганской площади. Авторы комментария приводят небольшие воспоминания, написанные одной из посетительниц по их просьбе: «Моя семья ходила в Тетеринские через Таганскую площадь. Воспоминания детства — клубы пара, голые тетки и железные страшные тазы, почему-то называемые „шайками“.

Пол — плитка серо-коричневого цвета. И огромные окна. В предбаннике стояли деревянные шкафчики, где оставляли вещи. Для бани у нас с мамой были специальные большие шерстяные платки, которыми обвязывали голову, чтобы не простудиться по дороге через Таганскую площадь. Путь из бани в переулок напоминал муравьиную тропу, по которой сновали люди, многие со своими тазами.

Поход в баню был интереснейшим приключением. Почему-то картинки в памяти все зимние. А вот летом по дороге заходили на Тетеринский рынок, где бабки продавали раннюю клубнику и сушеные грибы»[261].

Существенным недостатком (чтобы комментаторы не возгордились свыше необходимого) является то, что комментариев этих мало. Их могло бы быть куда больше, потому что то, что внятно сейчас пятидесятилетним скоро будет непонятно новым сорокалетним. Время течёт быстро, непонятно, к чему экономить бумагу. А Юрий Коваль писатель очень интонационный — каждое слово у него на своём месте, как мазок у настоящего художника. У него и обычная фраза требует комментария, а уж такая, как «Над пустырем за Красным домом подымался столб дыма. Там жгли овощные ящики» — комментария развёрнутого. Что это за картина, почему она понятна нам, людям немолодым… А уж истории про советские телевизоры… А уж… Но много всего в этой исчезнувшей навсегда культуре, что непрочно, потому что человечно, и исчезает вместе с памятью поколения, в отличие от лозунгов и плакатов.

Но есть и ещё одно обстоятельство, ради которого, собственно, и написан этот текст.

Я сформулирую его так: в ситуации, когда возник переизбыток текстов, литературному процессу уже хочется сказать: «Горшочек, не вари», мы оглядываемся назад. Разумеется, мы видим там, по завету Бродского, руины — иногда живописные, а иногда — не очень.

Но в этих руинах мы обнаруживаем книги. Иногда они забыты, иногда только припорошены пылью.

Существенный успех филология имеет при комментировании этих текстов.

Олег Лекманов и Мария Котова как-то комментировали знаменитый роман Катаева «Алмазный мой венец» — комментировали удачно, да по завету «хорошее — повтори», перекомментировали ещё раз. Уже с Михаилом Дзюбенко Лекманов комментировал «Чистый понедельник» Бунина, да так, что книжка куда толще самого бунинского рассказа[262]. Писатель Солоух добросовестно и подробно прокомментировал «Похождения бравого солдата Швейка»[263]. Когда-то нашумел развёрнутый комментарий Щеглова к двум романам Ильфа и Петрова[264]. Если шагнуть в прошлое, комментарии Лотмана к «Евгению Онегину» читались отдельно от романа, и стали особым культурным фактором, который действует и сейчас. Не говоря уж об известных комментариях Набокова. Простор велик, книги проверены временем, разговор с умным собеседником, не поленившимся поискать объяснения загадок — видных на поверхности текста и скрытых в нём, куда интереснее новой книги, написанной белкой в премиальном колесе.

Учёный-толмач переводит книгу, написанную на языке исчезнувшего мира. Всё дело в том, что литература возникает не только в момент сочинения — литература действие двухчастное, и окончательно оно завершается в момент прочтения. История о том, как деревенский парень поехал покупать поросёнка, купил собаку в мешке, и это переменило всю его жизнь, читалась мной в семидесятые одним образом, в восьмидесятые другим, а ныне, в следующем веке, уже с некоторой оторопью: «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?»[265]

И кто-то говорит из темноты: «Спи, спи, богова ошибка. Спи ты, наконец, завтра — в школу».

17.03.2017

Разводка (о словах, понятиях и определении русской интеллигенции)

Слова у нас до важного самого в привычку входят, ветшают, как платье[266]

Владимир Маяковский, «Владимир Ильич Ленин»

Есть известная проблема вчиток и вписок, равно как записей и выписок: человек постоянно додумывает какие-то цитаты. Когда вспоминают о столкновении двух народов — народа верхнего и народа нижнего, часто вспоминают о разводке пилы. В русской литературе, как-то давно рассуждал я, есть две знаменитые сцены с пилкой дров — в романе Солженицына и в рассказе Шаламова. В одном из колымских рассказов, как мне казалось, есть гениальный диалог, который кончается словами: «Я полагаю, что настоящий интеллигентный человек должен уметь развести пилу». Я думал, что в солженицынском романе герои, которые говорят, будто ряженые бояре на сцене, повторяют эту фразу. И так всё это чудно складывалось, так сходилось.

Слава Богу, я никуда не лез с этим наблюдением.

Подлинный диалог у Шаламова звучит так:

«— А ты умеешь точить пилу? — это я Орлову.

— Я думаю, каждый человек, имеющий высшее образование, может точить поперечную пилу»[267].

А у Солженицына и вовсе: «Каждый из них ощущал своё явное превосходство над другим: Сологдин — потому что знал теоретическую механику, сопромат и много ещё наук, и имел обширный взгляд на общественную жизнь, Спиридон — потому, что все вещи слушались его. Но Сологдин не скрывал своего снисхождения к дворнику, Спиридон же снисхождение к инженеру скрывал.

Даже пройдя середину толстого кряжа, пила нисколько не затиралась, а только шла позвенивая и выфыркивала желтоватые сосновые опилки на комбинезонные брюки тому и другому.

Сологдин рассмеялся:

— Да ты чудесник, Спиридон! Ты обманул меня. Ты пилу вчера наточил и развёл!

Спиридон, довольный, приговорил в такт пиле:

— Жрёт себе, жрёт, мелко жуёт, сама не глотает, другим отдаёт…

И, придавив рукой, отвалил недопиленный чурбак.

— Ничуть я не точил, — повернул он к инженеру пилу брюхом вверх. — Сами зуб смотрите, какой вчера, такой сегодня.

Сологдин наклонился над зубьями и вправду не увидел свежих опилин. Но что-то этот плут с ней сделал»[268].

Жизнь — жёстче, да. И скучнее.

В этом романе Солженицына, как я уже сказал, беда в ином: там удивительно странно говорят персонажи — каким-то ужасным языком, будто в пьесе Киршона[269].

Но, так или иначе, Солженицын пытается доказать, что учёные мудрствования — тщетны, а правда на стороне русского мужика. Там своего рода борение между истиной и правдой.

Это непрекращающаяся проповедь — даже у Шукшина есть такой рассказ.

Но всё начинается с Михайловского: «Всякий раз, как мне приходит в голову слово „правда“, я не могу не восхищаться его поразительною внутреннею красотою. Такого слова нет, кажется, ни в одном европейским языке» — «только по-русски истина и справедливость называются одним и тем же словом и как бы сливаются в одно великое целое»[270]. С этим, правда, лингвисты начинают спорить, но вот уже пришёл Бердяев со своей программной статьёй, которая открывает легендарный сборник 1909 года «Вехи» — «Философская истина и интеллигентская правда», где «отрыв от действительности (правды-истины) во имя идеала (правды-справедливости) пагубен, без опоры на истину правда-справедливость становится утопичной»[271]. Эти фразы толкутся в ступе разговоров об интеллигенции — что вот есть люди, обладающие особой правдой — то это верующий мужик, то человек в очках, похожий на Чехова.

Потом бухгалтер Берлага в разговоре с Бендером подытожил тему того, что можно сделать в интересах правды.

У Лидии Гинзбург есть такой пассаж: «Как ни далека я от добродушия и от того, чтобы радостно выполнять свой долг в качестве скромного работника на ниве народного просвещения, но и в себе я ощущаю невытравленный след интеллигентской самоотречённости (оценивая её критически). Социальное самоотречение — это раскаяние в своих преимуществах. Кающееся дворянство заглаживало первородный грех власти; кающаяся интеллигенция — первородный грех образования. Никакие бедствия, никакой опыт, никакой душевный холод не могут снять до конца этот след»[272].

Как известно, гаспаровские «Записи и выписки» чрезвычайно похожи на посты в социальной сети какого-нибудь умного человека (правда, поди-найди теперь второго Гаспарова). В «Записях и выписках» он пишет: «Было два определения интеллигенции — европейское на слово intelligentsia, „слой общества, воспитанный в расчете на участие в управлении обществом, но за отсутствием вакансий оставшийся со своим образованием не у дел“, — и советское, „прослойка общества, обслуживающая господствующий класс“. Первое, западное, перекликается как раз с русским ощущением, что интеллигенция прежде всего оппозиционна: когда тебе не дают места, на которое ты рассчитывал, ты, естественно, начинаешь дуться. Второе, наоборот, перекликается с европейским ощущением, что интеллигенция (интеллектуалы) — это, прежде всего, носительница духовного, и проч. и проч.»[273].

А в эпическом романе Варвара в отчаянии кричит Васисуалию Лоханкину, объявившему голодовку, тыча ему в нос бутербродом: «Ешь, негодяй! Интеллигент!»

Там же рассказывается о том, как находят друг друга два интеллигента: «Сд. пр. ком. в. уд. в. н. м. од. ин. хол.», и мигом сообразив, что объявление это означает — «Сдаётся прекрасная комната со всеми удобствами и видом на море одинокому интеллигентному холостяку», Остап подумал: «Сейчас я, кажется, холост. Ещё недавно старгородский загс прислал мне извещение о том, что брак мой с гражданкой Грицацуевой расторгнут по заявлению с её стороны и что мне присваивается добрачная фамилия О. Бендер. Что ж, придется вести добрачную жизнь. Я холост, одинок и интеллигентен. Комната безусловно остаётся за мной». Комнату интеллигенту Бендеру сдаёт интеллигент Лоханкин, выгнанный из пятого класса гимназии, и который «…никогда и нигде не служил. Служба помешала бы ему думать о значении русской интеллигенции, к каковой социальной прослойке он причислял и себя. Таким образом, продолжительные думы Лоханкина сводились к приятной и близкой теме: „Васисуалий Лоханкин и его значение“, „Лоханкин и трагедия русского Либерализма“, „Лоханкин и его роль в русской революции“. Обо всём этом было легко и покойно думать, разгуливая по комнате в фетровых сапожках, купленных на Варварины деньги, и поглядывая на любимый шкаф, где мерцали церковным золотом корешки брокгаузовского энциклопедического словаря. Подолгу стаивал Васисуалий перед шкафом, переводя взоры с корешка на корешок. По ранжиру вытянулись там дивные образцы переплетного искусства: Большая медицинская энциклопедия, «Жизнь животных», пудовый том «Мужчина и женщина», а также «Земля и люди» Элизе Реклю. «Рядом с этой сокровищницей мысли, — неторопливо думал Васисуалий, — делаешься чище, как-то духовно растёшь». Придя к такому заключению, он радостно вздыхал, вытаскивал из-под шкафа «Родину» за 1899 года переплете цвета морской волны с пеной и брызгами, рассматривал картинки англо-бурской войны, объявление неизвестной дамы, под названием: „Вот как я увеличила свой бюст на шесть дюймов“ — и прочие интересные штучки»[274].

В комментариях к этому роману Юрий Щеглов пытается развести образ интеллигента и самого Васисуалий Лоханкина. Это своего рода ответ на общественное порицание Ильфу и Петрову за то, что они вложили в руки гонителей интеллигенции грозное сатирическое оружие. Щеглов делает это не очень убедительно[275]. Мыслитель, оставленный женой, как раз настоящий интеллигент — другое дело, что соавторы вовсе не зачинали антиинтеллигентскую кампанию. А вот дальше начинаются всякие неловкие домыслы, выращивание прототипов из белого шума — что-то вроде того, что Васисуалий Лоханкин это Василий Розанов, потому что имена их схожи, и жён зовут одинаково.

Там недаром разговор всё время крутится вокруг правды — сермяжной, посконной, домотканой и кондовой. Берлага, сдав с потрохами Скумбриевича, говорит: «Я это сделал не в интересах истины, а в интересах правды», — и ставит ту самую точку, о которой сказано выше.

Отношение к интеллигенции похоже на поршень — вот она нечто непонятное, сборище телеграфистов, гитара, подвязанная бантом, вот поршень начал движение в другую сторону и интеллигенция — светоч и хранитель духовного начала. Потом поршень движется обратно, и интеллигент это несчастный Васисуалий, что-то уже наполовину разложившееся. Но поршень не прекращает движения, и вот уже академик Лихачёв надеется, что русский (бывший советский) интеллигент спасут Россию. Ну и тому подобное дальше.

Поэтому разговоры о судьбах русской интеллигенции так же осмыслены, как споры о том, возможна ли дружба между мужчиной и женщиной. А ведь спорили — до хрипоты, до драки.

Есть знаменитая фраза про глокую куздру, которую придумал академик Лев Владимирович Щерба[276] (у одних её повторяющих бокрёнка «куздрячат», у других — «кудрячат», а у третьих — и вовсе «курдячат» — но не в этом дело). Дело в том, что все разговоры о русской интеллигенции — это разговоры о глокой куздре и бокрах с бокрятами.

Глокая куздра — и есть русская интеллигенция. Никто точно не знает, что это за куздра, и зачем она кудрячит загадочную славянскую душу, как будланула она правду с истиной.

Но всяк имеет своё мнение. Смыслы вчитаны. Налицо массовое психотерапевтическое выговаривание.

Все приписывают интеллигенции что-то, а она давно исчезла, как Союз писателей и колхозы.

Собираются круглые столы по её обсуждению, двигается поршень — от осуждения до похвального эпитета. Ан — нет ничего. Слово есть, а <…> нет.

Продолжая лингвистические аналогии — надо сказать, что притчей во языцех стала история про то, что у северных народов есть сотня слов для обозначения снега (на самом деле это не совсем так). В русском же языке для сотни совершенно различных групп людей нашлось одно и то же слово. Интеллигенция — это чеховская бородка, доски сцены, гнутые контуры венских стульев и шелест бутафорских веток над головой. Интеллигенция — это изнасилование гитары в лесу групповым способом, это и то, когда в свободное от формул время, физики выкидывают свои шутки, а лирики в загоне. Интеллигенция — это сельская учительница в исполнении Марецкой, и прости Господи, прослойка.

Нету никакой интеллигенции. Всё это разводка. Нету ничего. Спите. Потом научитесь точить зубцы и регулировать карбюратор у бензопилы.

20.03.2017

Графоман (о том, любимое это дело или скорбный грех) Толстой был тоже графоманом У графа мания была — Он целый день писал романы, Забросив прочие дела.

Юрий Смирнов

Однажды меня спросили, как я отношусь к словам Николая Доризо: «Графоман — это гений, лишённый таланта». Этот вопрос застал меня врасплох и даже озадачил. Я начал думать.

Во-первых, это была неточная цитата. Когда имеешь дело с расхожей фразой, нужно посмотреть, как она выглядела в первоисточнике — и часто оказывается, что в действительности всё выглядит иначе, чем на самом деле. Слова оказались частью стихотворения Доризо, и в оригинале звучали так: «Графоман — это труженик, это титан, это гений, лишённый таланта»[277].

Это не такое уж короткое стихотворение 1963 года, и всё оно про то, что у графоманов нет свободных минут, они тратят деньги не на девушек, а на машинисток (тогда, до изобретения принтеров и текстового редактора Word — важная статья расходов автора), страдают и, в общем, «мостят свои строки тернисто»[278]. Заканчивалось стихотворение ровно теми словами, что я уже привёл. Надо сказать, что на любителя поэзии Николая Доризо в моём тогдашнем кругу посмотрели бы не то, что как на сумасшедшего, а как на диковину, как на говорящего зайца, к примеру. Собственно, для нас Николай Доризо и был образцом того самого графомана, а слова о гении, лишённом таланта, какой-то дурной абстракцией.

Во-вторых, нет общего определения графомана. В последней редакции словаря Даля о нём говорится как о человеке, «помешанном на многописании, бездарный писатель, предающийся беспрестанному сочинительству, бумагомарака»[279]. Но только всё равно эти определения — частные, и графоман теперь не зависит от признания обществом и от количества написанного: графоман может быть автором одной-двух компактных книг и множества томов. Может быть писателем сертифицированным и подпольным. Более того, слово «графоман» — будто слово «литература». И всякий часто слышал, когда в разговоре с ощутимым оттенком снобизма говорят: «Это — не литература», подразумевая, что вот есть где-то настоящая, очевидная всем в своей ценности, литература, а вот предмет разговора — «не это». То есть «литература» — это были тексты, которые нравятся говорящему, а «графоман» был человек, который нам не нравится.

При этом в клинической психиатрии графомания всегда была вполне самостоятельным термином, рассматривалась безо всяких эмоций, изучалась и описывалась.

Но в мире литераторов графоман оказывался писателем, который считал себя достойным прочтения, но не считаемый нами достойным этого чтения.

Личным порядком или корпоративным образом писатели или критики назначали кого-то графоманом, воруя слово у психиатров: собрались несколько человек за столом и решили считать какого-нибудь Синдерюшкина графоманом без кандидатского стажа и учётной карточки.

Более того, слепые тесты, наподобие дегустации вина, показывают страшное — в графоманы попадают и Александр Блок, и Николай Олейников, границы размыты, ничего не понятно, и страшно опозориться, не угадав.

Это даёт право кокетничать словом «графоман» — оно как остывшее железо, вынутое из горна. Так можно назвать журнал, магазин или телевизионную передачу, а одна успешная женщина, автор десятков детективов, радостно признавалась, что она, дескать, графоман, потому что не может не писать. Слог и сюжет у неё действительно были неважные, но имелось в виду именно прямое толкование.

Кокетливый писатель как бы говорит: такая со мной случилась беда — вроде синдрома Туретта или там диареи: не могу сдержаться, пишу и пишу. И как бы приглашает согласиться с тем, что этот недуг не простой, докучливый для окружающих (или средство для чистого циничного заработка), а вот такое, посланное от Бога, сладкое несчастье, которому нужно сочувствовать. Ну, или просто дать денег.

Есть такое знаменитое выражение Толстого (повторенное им несколько раз): «Думаю, что писать надо, во-первых, только тогда, когда мысль, которую хочется выразить, так неотвязчива, что она до тех пор, пока, как умеешь, не выразишь её, не отстанет от тебя. Всякие же другие побуждения для писательства, тщеславные и, главное, отвратительные денежные, хотя и присоединяющиеся к главному, потребности выражения, только могут мешать искренности и достоинству писания»[280]. Есть у него и запись в дневнике за 19 октября 1909 года на ту же тему: «Если уж писать, то только тогда, когда не можешь не писать»[281].

То есть кокетливый графоман норовит пролезть в эту щёлочку — не мне, не мне, а имени Твоему, не сам я, а только волею пославшей меня жены-страны-весны.

В своём стихотворении Доризо пытался реабилитировать хтоническое начало, которое заставляло обывателя написать историю себя, семьи, фенологические наблюдения и ленивые мысли после обеда. Но это было давно, в те времена, когда некоторым поэтам приходилось доказывать своё звание в суде или оправдывать своё желание создавать текст, потому что в обществе считалось необходимым читать тексты.

Теперь всё наоборот, и оправдывать писателя не нужно. Обществу уже не нужно его содержать, да и читать не обязательно. Графоманов проредило то, что всех писателей стали хуже кормить.

В-третьих, как я сказал, слова Доризо, которым уже больше полувека, оказываются какой-то абстракцией — а с абстракцией спорить, равно как соглашаться, бессмысленно. Споры об абстрактных (и при этом по-разному понимаемых словах) всегда ведутся по одним лекалам. Диалог происходит, будто в давнем анекдоте про молодых учёных. Один из них со значением спрашивает:

— Саша, прибор?!

— 39!

— Что «39»!?

— А что — «прибор»?

Так и с понятием «графоман».

Потом разговор зашёл о том, сколько графоманов на свете, и больше ли графоманов сейчас, нежели в Советское время — я отвечал, что это никому не известно. Потому как, с одной стороны, их должно стать больше, потому что людей просто становится больше. Одновременно, стать графоманом гораздо проще — экономя леса (заменив машинописную страницу на электронный экран), тиражированием своих текстов можно заняться в Сети. С другой стороны, часть психической энергии «канализируется», как говорят психиатры, другим способом — ну там, политической активностью, люди помоложе норовят что-то сплясать или спеть, а некоторые стремятся всё же написать что-то ради денег. Тогда писали для журналов и газет, которых уж точно расплодилось немерено по сравнению с временами Советской власти, потом начали писать в Интернет и, наконец, в социальные сети.

Можно судить и рядить о том, станет ли графоман известным писателем. Я думаю, что, разумеется, может. Потому что в давно погубленной жадными издателями книжной индустрии всё смешалось. Кто писатель, а кто нет — решает не арбитр изящного, а телевизионный редактор, безвестная девушка, которая вбивает маленькие буквы после фамилии, которые будут показаны внизу, под говорящей головой.

Вот Брежнев — не писатель, хоть книги издавал и даже получил за них Ленинскую премию, а имярек — писатель. Быть по сему. Популярность и коммерческий эффект — явление многофакторное, зависит оно от рекламы, от маркетинговых ходов, от позиционирования писателя на рынке, от его внешних данных и особенностей биографии. А, совсем забыл, — ещё от интересности текста. И что ж, на графомана может возникнуть отчаянный спрос.

Бороться с графоманами всё равно, как с порнографией. Натужно и противно, а главное — без толку. Нужно лишь отвести резервацию для графоманов. То есть лишить графоманов возможности заставлять насильственно обывателя читать их, графоманов, творения. Ну, и не давать возможности графоманам удовлетворять свои прихоти за счёт тех, кто этого не хочет.

Ну, там отправила жена мужика в город за швейной машиной, а он все деньги семейные вложил в печать своей стихотворной книжки. Ну, натурально, его тогда скалкой — и поделом.

Потому как сэкономь денежку на личном пиве и печатай что хочешь.

Я долго встречался с графоманами, но в особом качестве. Они приходили ко мне в редакцию и несли свои книжки. Книжки были уже изданы, и графоманы просили, чтобы об этих книгах было рассказано городу и миру. Но газетная жизнь похожа на сгущённое молоко, в ней вязнет всякая бедная графоманская муха. Богатый же графоман просто покупал кусок газетной полосы, и там про него писали приятное и радостное. Те графоманы, что были менее искушены, покупали себе какую-нибудь медаль с профилем великого русского писателя, затем другую — и ходили потом по улицам, похожие на ряженых казаков. Некоторые покупали себе ордена и премии со странными и вычурными названиями.

Я-то, признаться, не ригорист и человек корыстный. Я готов был получать деньги от графоманов. Например, графоман звонил бы мне и говорил:

— Знаешь, Владимир Сергеевич, я написал рассказ — сейчас я его тебе вышлю, а завтра приду в гости, чтобы обсудить.

И вот он приходит ко мне, бренча бутылками, с окороком подмышкой. Прочитав всё написанное, я говорю ему, что думаю (а сам на всякий случай держу тяжёлый газовый ключ под столом). Мы выпиваем, а потом я провожаю его, пригорюнившегося, до дверей.

Но до сих пор обедаю я с друзьями, к счастью, далёкими от литературы.

27.03.2017

Классная ностальгия (о школьной элегии на кладбище советской культуры)

Давно, друзья весёлые,

Простились мы со школою.

Михаил Матусовский (1951)

Nor you, ye Proud, impute to These the fault,

If Memory o'er their Tomb no Trophies raise,

Where through the long-drawn aisle and fretted vault

The pealing anthem swells the note of praise.

Thomas Gray. Elegy written in a Country Churchyard (1751)

Валишин С., Шекет Ю. Здравствуй, школа // Энциклопедия нашего детства. — М.: Notamedia, 2017. — 172 с.

Есть особый жанр даже не в литературе, а в современной культуре — это особого рода ностальгия по СССР. Её не надо путать с политической гордостью: «Вот при прежней-то власти мы делали ракеты, а также в области балета были впереди планеты всей», или тоска по социальному равенству: «Тогда-то эти буржуи не снесли наш маленький домик, тогда простых людей в обиду не давали». Вне зависимости от справедливости этих чувств, речь идёт не о них.

Речь о той ностальгии, которая закономерно возникает у нормального человека после сорока. Он перебирает детали своего детства — был ли у него педальный автомобильчик (у меня — был, у меня был даже педальный трактор, будь он у меня теперь, я стал бы похож на поросёнка Петра). При этом включается известный механизм сожалений: «Если у тебя в детстве не было велосипеда, то, даже если сейчас у тебя есть „Роллс-Ройс“, всё равно — у тебя в детстве не было велосипеда».

Толстые состоятельные кроты, приходя на встречи одноклассников, далеко не всегда хотят показать им нынешнее величие и утвердиться над своими школьными обидчиками. Нет, вероятно, их душа очерствела, а руки по локоть в крови — но всё равно они любят своё детство, себя в детстве, и те живые декорации, что их окружали.

Так получилось, что поколение, родившееся во второй половине шестидесятых, начале семидесятых, было последним монолитным поколением. У родившихся до определённой черты есть общие воспоминания о школе, троллейбусах, пионерской организации, праздниках и парадах, армии, наконец.

Впрочем, армия в стране всеобщей воинской обязанности уже обросла серьёзным фольклором и всеми традициями субкультуры.

Иллюстрация из книги Валишин С., Шекет Ю. Здравствуй, школа // Энциклопедия нашего детства. — М.: Notamedia, 2017. — 172 с.

А тут читателю предложена история про советскую школу. На самом деле издатели обещают второй том «Игры нашего детства» и третий — «Увлечения нашего детства». Но если оставаться в рамках привязки к школьной теме, она всё равно распадается на три составляющие — культуру, связанную собственно с учёбой — все эти «пришёл из школы ученик, и запер в ящик свой дневник», с мистикой классного журнала, домашними заданиями, дневником природы, «физрой» и НВП. Вторая культура — это жизнь в школьной форме, но несвязанная с науками и их гранитом — обстрел одноклассников жёваной бумагой, школьная столовая, курение в туалете и за школой. Третья составляющая этой жизни — идеологическая. И в ней больше всего видно, как здоровая лень и гормоны побеждают любой ригоризм и идеологию. Многократно повторяется то, что описал в своих дневниках Евгений Шварц: «Изъяли кукол, ибо они гипертрофируют материнское чувство, и заменили их куклами, имеющими целевое назначение: например, толстыми и страшными попами, которые должны были возбуждать в детях антирелигиозные чувства. Пожилые теоретики эти были самоуверенны. Их не беспокоило, что девочки в детских садах укачивали и укладывали спать и мыли в ванночках безобразных священников, движимые слепым и неистребимым материнским инстинктом»[282].

Чем-то звенья советской жизни были похожи — построение на линейку в пионерском лагере, строй на плацу в воинской части и развод на работы и поверка в колонии. Даже намалёванные под трафарет фигуры — не то пионеры-герои, не то строевые приёмы, не то гражданин осужденный, передающий привет своей несчастной матери.

Были, конечно, школы спортивные, школы английские и французские, школы для особо одарённых детей и прочие особые школы.

Но школьная форма оставалась для всех единой, учебники, расписание, дневник — всё это — частицы того самого монолита.

Те, кто в первый раз перешагнул порог школы в середине девяностых, этого монолита уже не застали — как уже сказано выше, воспоминания перестали быть общими.

Поэтому нельзя сказать, что ностальгия последних советских школьников такая же, как в следующих поколениях. Похожая, но не такая же.

С пришедшими поздно всё понятно, с их предшественниками, которым сейчас за семьдесят — тоже. У вторых ностальгия не успела стать товаром, рынок не предложил им упакованных поводов для воспоминаний. А ностальгия — удивительный товар. Он не то, чтобы скоропортящийся, но точно привязанный к возрасту потребителя. Это товар временного пользования.

У дипломника ещё не проснулась настоящая любовь к студенческому прошлому — экзаменам, общежитию, не вполне забыта любовь на третьем курсе. У школьника девятого класса ещё не проснулась ностальгия по жизни второклассника.

Ностальгия по школе — удел сорокалетних, вовсе она расцветает у тех, кому пятьдесят.

Это люди, которые ещё сохранили рассудок, но при этом ощутили бег времени.

Они смотрят на свои фотографии со смешанным чувством восхищения и ужаса.

Есть второе обстоятельство, которое важно для нашего повествования. В отличие от прошлых времён осталось множество материальных носителей, фотографий и фильмов.

Авторы книги рассказывают нам, к примеру, об октябрятской звёздочке — удивительное дело, скажу, кстати, что в СССР не существовало идеологического стандарта на них. Звёздочки были цельнометаллические, с золочёным Ильичом в центре, и чуть поменьше, тёмно-красной пластмассы, с фотографией юного вождя в середине. Вторых было меньше, и ценились эти звёздочки выше. Ходили даже слухи, что эти пластмассовые звёздочки изготавливают какие-то грузинские цеховики.

Но и в случае комсомольских значков наблюдалось ощутимое разнообразие (о котором авторы, правда, не пишут) — у комсомольского значка были сотни вариаций — официальных и самодельных. Особым шиком считалось носить вместо обычного, на булавке, армейский вариант значка на закрутке, то есть с привинчивающейся на винт шайбой. Были также наградные значки «Ленинский зачёт» и «Ударник», удивительное изделие в серебре[283] «За воинскую доблесть» (его вручали комсомольцам, отличившимся на афганской войне).

То есть при внешней идеологической однородности этого мира, индивидуальность находила массу дырочек, застывала причудливыми сталактитами и сталагмитами, не застыв — кипела, журчала, и вообще — жизнь оставалась жизнью.

Простые человеческие чувства — веселье, радость, любовь, ненависть, злоба, жадность невозможно вытравить даже гипноизлучателями на спутниках.

И вот оно — то отличие предмета нашего разговора от ностальгии-гордости и ностальгии по защищённости. В нашем случае это ностальгия по себе самому, по тем самым внеполитическим обстоятельствам, которые люди помнят. Вот они — школьные пеналы, сборы металлолома и прочие обряды.

Про это уже написаны и будут ещё писаться десятки монографий, и перечисление деталей этого ускользающего мира очень важно — точное знание, а не фантазии потомков.

Будут работы с тщательным анализом и (извините) генезисом происхождения традиций и понятий. Своего рода — настоящая энциклопедия. Справочный материал, опись реликтов.

Всегда будет и историческая проза — попытка осмыслить уклад времени с художественной стороны.

Но в данном случае мы имеем дело с особым жанром — элегией.

Его суть — в интонации. Мягко и нежно. С тихой печалью и улыбкой, и иронией по отношению к своим мучениям, без ненависти к персоналиям идеологического пантеона.

Авторы книги о советском детстве нигде не напутали — во всяком случае, у меня не получилось поймать их на слове.

Кстати, в конце каждой главы авторы задают читателю вопросы, на которые в самой книге не найдёшь ответа. Это пароли, а не вопросы — «Напишите мини-доклад на тему „Как лучше попасть в одноклассника при игре в сифу“», «Что означают три конца пионерского галстука?». Среди прочих тестов на возраст есть такой — «Продолжите строчку „Трудно жить на свете октябрёнку Пете“».

Я-то знаю, что в продолжении не одна строфа, а несколько. Это гениальное произведение, полностью охватывающее весь идеологический круг жизни — от рождения до смерти, лето советское, как сказали бы раньше. Так вот вам:

Трудно жить на свете Октябренку Пете, Бьет его по роже Пионер Сережа. Правда, у Сережи Жизнь не сахар тоже, Бьет его по харе Комсомолка Варя. Но и у Варвары Жизнь полна печали, С нею жить не хочет Коммунист Виталий. А у коммуниста В жизни горя хватит — Он за октябренка Алименты платит.

30.03.2017

Майский жук (о Незнайке-алармисте и весенней тревоге обывателя) К дому подходит пророк, Вот и калитка скрипит. Переступает порог: — Здравствуйте! — нам говорит. — Дайте, водицы попить! — На, — наливаем компот. — К вам, — говорит, — стало быть, Скоро холера придет. — Хлебушка можно поесть? — На, — подаем каравай. — Дней, — говорит, — через шесть Дом ваш сгорит и сарай. — Мне бы поспать в уголке… — Спи, — расстилаем матрац, — Да кочергой по башке: Бац! — окаянному — бац![284]

Вадим Забабашкин, «Пророк»

Был я как-то на проводах в армию. Дело было довольно давно — служили не один, а два, а то и три. Отцы, сидевшие за столом, и вовсе служили кто по три, а кто — по пять. Деды за столом не сидели — они служили быстро, и остались только довоенными фотографиями на стене. Семья была простая, но с традициями — играл не магнитофон, и даже не гитары: пьяный дядька шевелил мехами баяна. Он пел про приговор и прокурора, припевая после каждой строфы: «И пить будем, и гулять будем / А смерть придёт — помирать будем».

И то верно — начиная всякое дело, хорошо бы задуматься о конце. Всякий раз, если получилось проснуться утром, нужно вспомнить, что жизнь коротка, смерть неизбежна, а Россия — наше отечество.

Впрочем, это всё давно рассказано в романах.

Я видел много страшных пророчеств. Люди, пережившие потрясения, уже не могут избавиться от привычки генералов всё время готовиться к прошедшей войне, а не к будущей. На даче я как-то наткнулся на короб сырых спичек и несколько килограмм окаменевшей соли — старики помнили войну, но запас этот был сделан во время Карибского кризиса.

Ещё звучит в ушах тревожный бубен конца времён в конце девяностых, как с отчётливой тревогой ожидали смены веков, и как ждали грозы двенадцатого года — не с новыми морожеными французами, а с календарём майя. За пару лет до этого оживителя мёртвых Грабового выпустили из узилища, а это, казалось, что-то да значит. Хотя, может, он просто настоящий колдун и охмурил своих тюремщиков. Бубен этот всегда звучит где-то рядом, а тогда кончался календарь майя. А раз кончились карточки, то человеку не жить — это наши граждане хорошо усвоили в эпоху войн и революций. Тогда все узнали, что кончается тринадцатый цикл по 144000 дней, а следующему не быть, он не запасён, как дрова на зиму. При этом одни спорили, по григорианскому ли календарю всё произойдёт или же по юлианскому. Споры были жаркие, не хуже нынешних.

Всякие объяснения тут — дело зряшное.

Всё это напоминает мне мой любимый анекдот о нетрезвом человеке. Этот человек приходит в аптеку и начинает требовать портвейн. Из окошечка отвечают, что это — аптека и портвейном они не занимаются. Пьяный говорит, что всё понимает, знает, что не задаром, и что вот они, деньги.

Из окошечка возмущенно требуют прекратить.

Пьяный, покопавшись в карманах, добавляет мятый рубль (анекдот старый).

— Побойтесь Бога, — произносит он, получив ещё раз отказ, — это всё, что есть.

— Нет портвейна, нет! — кричит ошалевшая женщина в окошечке.

Наконец, пьяный уходит.

Он возвращается через два часа и видит за стеклом объявление, написанной дрожащей рукой: «Портвейна нет».

— Значит, всё-таки был, — говорит пьяница и вздыхает.

Когда американские космические чиновники начинают рассказывать правду о планете Нибиру, астероидах, параде планет, конце света, переходе в другое измерение — веры им нет никакой. В спички и соль есть, а тут — недоверие. Был портвейн, была тайна, от нас скрывали, и оправдания означают — сейчас нет, а раньше всё-таки были. Затёрто тамплиерами, то есть конкистадорами. Был знак в форме змеи, в общем. Причём всё это бормочут люди искренние, симпатичные — и случай этот хорошо описан в русской литературе, которая как всегда приходит на помощь: «Кусок, братцы! От солнца оторвался кусок. Скоро шлёпнется — и всем будет крышка. Знаете, какое солнце? Оно больше всей нашей Земли! Ничего я не выдумываю. Это Стекляшкин сказал. Он в свою трубу видел.

Все выбежали во двор и стали смотреть на солнце. Смотрели, смотрели, пока из глаз не потекли слезы. Всем сослепу стало казаться, будто солнце на самом деле щербатое. А Незнайка кричал:

— Спасайся, кто может! Беда!

Все стали хватать свои вещи. Тюбик схватил свои краски и кисточку, Гусля — свои музыкальные инструменты. Доктор Пилюлькин метался по всему дому и разыскивал походную аптечку, которая где-то затерялась. Пончик схватил калоши и зонтик и выбежал за ворота»[285].

Милый моему сердцу коротышка был честным алармистом, не каким-то некромантом-оживителем. Другое дело, что конец света самая доходная коммерческая идея. Спасаться или не спасаться? Запасти портвейн на даче или хранить там спички, соль? Сколько будет сохранять свои свойства бензин в радиоактивной пустыне, оставшейся от садоводческого товарищества? Или, ладно, встать на холмик повыше и наблюдать приближение майского жука?

И правда — что лучше всего продаётся? Что самое важное? Что самое важное для человечества — его существование. Ну и вот вам ворох романов, несчётное число фильмов — и всё тот же шаманический бубен.

В планы рассудительного человека не должно входить переустройство мозгов не то что человечества, но и своих сограждан. Некоторые харизматичные люди пытались производить такие эксперименты, но ничего хорошего из них не вышло.

Конечность жизни наделяет её смыслом — какой может быть смысл в дурной длительности, когда всякую ошибку можно переделать, нет скорби по упущенному времени и количество сочетаний бесконечно?

Самый главный вопрос, для нормального человека, как ни странно, лежит в области личной ответственности: что ты сделаешь проснувшись, простой человек? Не начнёшь ли суетиться? Впечатлившись концом времён, не поссоришься ли с женой, не напьёшься ли, раздашь ли имущество нищим, будешь ли, как Раскольников валяться на пыльной площади, бормоча слова покаяния?

Во-первых, чаще всего, рассудительный человек думает, нет ли тут какого обмана. Список солнечных обломков, что оказались майскими жуками и негодных календарей очень длинный. И появление нового объекта — не повод перестать завтракать.

Во-вторых, есть такое немного сладкое чувство у честного обывателя, что умучен в супружестве, кого тиранит начальство, и жизнь вообще не удалась — есть у него надежда, что какая-нибудь война, смута, или мировая катастрофа эту суету прекратит, и он начнёт жизнь с чистого листа. Как правило, большинство этих людей сгорает в пламени смут, войн и катастроф с разной степенью мучительности.

В-третьих, на рынке предсказаний всегда больше ценятся предсказания страшные. Если они сбылись, то человек исполняется трепетом и уважением перед пророком, а если ужасы не приключились, то никто не настаивает на этаком приключении.

Окружающий мир непонятен, в нём масса загадочных слов, не объясняющих ничего, учёные удалились в Британию и, судя по всему, не просыхают.

Нас караулит перемена магнитных полюсов Земли, когда все те, кто сумел удержаться за дома и деревья и не улетел в космос, будут сожжены излучением солнца. Взбунтуются генетически-модифицированные овощи и передушат тех, кто остался. Борщевик превратится в опасных триффидов и начнёт шествие по планете (я сам написал об этом повесть).

И честному обывателю приятно как-то спланировать свою жизнь, а спланировать ему не дают. Довольно много людей хотело бы не жизни вечной, а именно рационального использования нынешней. Михаил Булгаков давно угадал это в своём знаменитом романе, когда несчастному буфетчику (впрочем, владельцу двухсот сорока тысяч рублей в пяти сберкассах сообщают, что вообще-то хорошо известно, когда он умрёт — «Умрёт он через девять месяцев, в феврале будущего года, от рака печени в клинике Первого МГУ, в четвертой палате». Дальше делят его сбережения на оставшиеся месяцы и замечают: «Маловато, но при скромной жизни хватит. <…> Да я и не советовал бы вам ложиться в клинику, — продолжал артист, — какой смысл умирать в палате под стоны и хрип безнадежных больных. Не лучше ли устроить пир на эти двадцать семь тысяч и, приняв яд, переселиться в другой мир, под звуки струн, окруженным хмельными красавицами и лихими друзьями?»[286]. Но все эти прекрасные планы упираются в то, что точное счисление есть только в литературе, да и то, в ней же и показано, как сложно сертифицировать пророка, как сложно человеку рассудительному такому пророку поверить, хоть рассудительный человек и понимает: «Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чём фокус!»[287]

Иными словами, приготовления к крайнему часу — индивидуальному или коллективному — занятие довольно бестолковое. С одной стороны — приготовления к нему идут всякий день, с другой стороны, как-то не приготовишься, с третьей стороны, спать в гробу, как старцы — очень практично, но как-то слишком грустно, с четвёртой — что ж не построить космический корабль, если выяснить доподлинно, что от Солнца норовит оторваться кусок и полететь к нам.

Более грозно об этом сказал один человек, умевший ходить по воде: «О дне же том и часе никто не знает, ни Ангелы небесные, а только Отец Мой один». Он, впрочем, был не совсем человек, но это только придаёт большую силу его словам.

Самое интересное, что примерно об этом я думал в тот далёкий год, при прежней власти, когда пьяный шевелил мехами своего инструмента, трещал кнопками и выводил неровно жизненную максиму, о том, что покамест будем и пить, и гулять.

03.03.2017

Зачем (о пилотируемой космонавтике и человеческом оптимизме)

Мы очищаем место бою

Стальных машин, где дышит интеграл,

С монгольской дикою ордою!

Александр Блок

Когда я родился, мои соотечественники уже летали в космос. Они были кем-то вроде богов — о наличии Бога ещё спорили, но космонавты определённо существовали. Я их видел, все их видели. На фотографиях они выглядели улыбчивыми и на шее у них постоянно болтались какие-то венки или пионерские галстуки. Потом я даже разговаривал с несколькими космонавтами. На дворе стояли восьмидесятые, ещё хранившие память о шестидесятых. А ведь шестидесятые остались тем временем, когда казалось, что всё счислено, всё под рукой, и вот звездолёты на лампочках достигнут далёких планет. И космонавты тут же протопчут в них кривые окольные тропы, зацветут на Марсе яблони.

Знал я потом одного легендарного космонавта. Во время войны его расстреляли немцы, потому что он стал мальчишкой-разведчиком. Ночью он пробрался к своим с дыркой в шее, а потом стал космонавтом — первым гражданским в космосе, и единственным из советских космонавтов не членом партии. Потом он написал книгу воспоминаний, вовсе не благостную. Не тут её пересказывать, но там уже старый космонавт написал вот что: «Прошло почти сорок лет с начала полетов человека в космос. Что же принесли эти полеты гражданам страны, которые оплачивали эти дорогостоящие работы? Что бы ни говорили политики и чиновники, оплачивало эти работы общество в целом, трудящиеся, налогоплательщики, отдававшие часть ими заработанных денег государству. Так вот люди, которые платили, ничего не получили. А кто же получил?

Ну, во-первых, политики, руководители государств получили материал для доказательства своей мудрости и преимуществ государственного строя, который они представляли („социализм — стартовая площадка для проникновения человечества в космос“). Или результатом „освоения космоса“ явилось восстановление престижа страны как лидера технического прогресса человечества („припев“ к лунной экспедиции — оказывается, 25 миллиардов долларов было заплачено американцами за престиж, в котором сомневались, по-видимому, только конкурирующие между собой политики). Но это, в конце концов, их дело, а не налогоплательщиков. Налогоплательщики не должны оплачивать частные расходы нанятых слуг.

Во-вторых, инженеры, врачи и другие специалисты, работавшие в области пилотируемых полетов, научились делать космические корабли и орбитальные станции, обеспечивать жизнь человека в условиях полета. Они получили в свое распоряжение заводы, деньги, построили испытательные стенды, центры связи и управления, научились управлять этими полетами. Получили экспериментальный материал для реализации возможностей человека жить и работать в условиях невесомости и созданных ими конструкций.

Но этот опыт и знания носят, так сказать, инструментальный характер. Этот опыт и знания нужны для того, чтобы на орбите выполнять работу, наблюдения, исследования в интересах нанявших их налогоплательщиков. Потому что до сих пор пилотируемые полеты правительства оплачивали не из своих денег, а из денег общества. А вот сами работы, наблюдения, исследования пока не принесли людям ни материальной пользы, ни новых возможностей для производства, экономики, ни новой информации о мире, в котором мы живем. Вот автоматические космические аппараты связи и ретрансляции телевизионных передач, контроля поверхности Земли, навигационных измерений, астрофизических исследований звезд и галактик принесли и конкретную пользу, и новую информацию. Обидно это сознавать, но это так. Я не утверждаю, что и впредь толку от пилотируемых полетов будет как от козла молока. Факт этот говорит только о том, что мы действовали слишком примитивно и до сих пор не добились того, чего хотели: открыть для людей новую сферу деятельности. Пока мы даже еще не поняли, где, в какой области работы на орбите человек может оказаться настолько эффективен, чтобы затраты на его полет на орбиту оправдывались.

Какую роль в этом деле сыграли сами космонавты? Никакой. Правда, они резонно могут возразить, что во время полета делали то, что им поручали, а иногда и больше. Действительно, не вооруженные идеями, инструментами они и не могли что-то полезное сделать не для посылавших их инженеров, а для людей вообще. А сами они этих идей генерировать не смогли и обвинять их за это никак нельзя»[288].

Потом этот космонавт умер. Я тогда дружил с писателями-фантастами, и помню, как они снисходительно похлопывали покойника по плечу — «Ну, что вы, папаша, как же нам без мечты? Это вы по старости лет такой грустный, а, может, просто обиделись на старость свою. Обязательно будем летать, через тернии к звёздам, Москва — Кассиопея». Это всё выглядело со стороны чрезвычайно стыдно, потому что в таких словах много чванства за чужой счёт и мало смысла.

Причём чванства наивного, застольного и немного пьяненького.

Я, кстати, знавал как-то двух бомжей, которые были в одном отряде космонавтов вместе с Гагариным. Первый полетел в космос даже раньше Гагарина, потому что его, в отличие от Гагарина, было не жалко. Его специально взяли в отряд — как расходный космический материал, потому как у этого человека была судимость за мелкую кражу. Ничего особенного. Второй не полетел, так как против него интриговали, и он был отчислен из отряда космонавтов по здоровью. Генеральный конструктор Королёв, в общем-то, не хотел его отчислять, но врачи, подговорённые интриганами, настояли. Не знаю, были ли они знакомы, а встречал я их в электричках на Волоколамск. Надо было бы, конечно, их свести. Они рванулись бы друг другу в объятья — и, может быть, оказались и вовсе братьями. Два брата, как два крыла, братья-лейтенанты.

Это часть мифологии — большой пафос оборачивается его снижением внутри народной мифологии. А что вы хотите? Так бывает всегда.

Старый космонавт был прав, потому что главный вопрос всегда — «Зачем?». То есть, зачем всё — зачем ты что-то делаешь, что-то хочешь? Ура-патриотизм всегда неконкретен, на вопросы: «Зачем?» и «Почему?» он норовит отвечать: «Потому что!»

Мне повезло, я не только видел этих людей прошлого, но я и вырос в их семье. Я помню их — людей особой хватки, и каждый гвоздь в их доме был на своём месте. Всегда, в общем, оказывалось понятно, зачем он. Это они учили самолёты летать и слышать. Ракеты, впрочем, тоже. Это сейчас-то вернулись времена Александра Блока, а тогда ещё так никто не думал.

Причём слово «зачем» не всегда должно снабжаться вопросительным знаком — было бы прекрасно, если люди, тщательно подумав, говорили: «Мы точно знаем, зачем эта штуковина, зачем она нужна, зачем мы её сделаем».

День космонавтики стал днём настоящего народного праздника. Он был светел и весел, как песни смешанных времён — Гагарин, я вас любила, Белка и Стрелка с нами, до грядущего подать рукой и на пыльных тропинках далёких планет останутся наши следы.

Только это праздник старшего поколения, его инженерной смекалки и человеческого мужества. Причастность потомков к той мечте полувековой давности нужно оправдывать кропотливой и умной работой, сосредоточенностью — но как только заходит о них речь, потомки отводят глаза.

Только выбегут какие-нибудь поэтические люди, призовут лететь к звёздам, а потом вздохнут и произнесут на манер куплетиста Велюрова из известного фильма:

— Вот бар, я догоню.

10.04.2017

Чистописание (о пёрышках, чернильницах и утрате почерка) … «Да-ёт ко-ро-ва мо-ло-ко». Перо цепляется за «ко», И клякса чёрная, как жук, С конца пера сползает вдруг. Одной секунды не прошло, Как скрылись «ко», и «мо», и «ло»… Ещё одну страничку вон! А за окном со всех сторон: И стук мяча, и лай щенка, И звон какого-то звонка, — А я сижу, в тетрадь гляжу — За буквой букву вывожу: «Да-ёт ко-ро-ва мо-ло-ко»… Да! Стать учёным не легко!

Сергей Михалков, «Чистописание»

Я на старости лет тоже поучаствовал в тотальном диктанте. Правда, заочным образом, и с не слишком хорошим результатом: три лишние запятые, одна пропущенная, и одна потенциальная ошибка (я написал правильно не потому, что знал, как надо, а оттого, что угадал).

Мне повезло, потому что мой текст диктовал сам писатель Юзефович, и, к тому же, это лучший текст, что я там видел за эти годы.

Безотносительно от проверочной функции, он хорош сам по себе — и эстетически, и идеологически, и, вообще, как хотите.

Там хорошо всё — и равновесие трёх частей и трёх городов, сама интонация, а особенно — доброжелательность автора к мирозданию вообще и читателю в частности. Правда, я видел, как пермяки обиделись за стерлядь и начали говорить, что в диктанте — ошибка, стерлядь у них вовсе не пропала, и этой стерлядью они любой город затмят, но моего пафоса это ничуть не убавляет.

Но я хочу сказать о другом: я в своё время прошёл через обычные для советского школьника уроки чистописания — рисование палочек и элементов букв, тетрадь в линейку, парта с откидными крышками, крашеная сверху зелёной масляной краской, а снизу — коричневой. Причём под слоем зелёной угадывались ложбинки для перьевых ручек и углубление для чернил.

Чернил! Кажется, сюда наливали чернила — так, по крайней мере, мне объясняли.

Меня учили писать от руки правильно и разборчиво, и я подумал, что будь я реальным участником тотального диктанта и сдай написанное от руки, то в паре мест мне бы могли насчитать ошибки за почерк.

В моём детстве существовала презумпция вины в зоне «неразборчивого», иначе говоря, нужно было написать понятно. Было ужасное слово помарки — за помарки снижали оценку. Как-то чёткий и вечный мир был разрушен, в него пришло новое правило — в заглавной, то есть прописной букве «А» нужно было писать завиток вместо поперечины. Завиток начинался у правой ноги и двигался подобно фигуре Лиссажу, с которой я познакомился позднее, наверх и влево, чтобы затем уйти на соединение со следующей буквой или оборваться в пустоту. Затем правила поменялись, и букву стала пересекать простая чёрточка. Это занятие ненавидели многие, не скажу, что все — впрочем, педагоги говорили, что мелкая моторика каллиграфии стимулирует работу мозга.

Каллиграфия — непростое искусство: улучшение эстетики затрудняет утилитарное понимание. Каллиграфия прямо привязана к инструменту письма — перьевые ручки старого образца позволяли делать буквы такими, какими мы видим их в старых прописях — широкими сбоку и утончающимися при поворотах. Шариковая ручка уравняла толщину, а теперь на смену ей пришли гелевые. Кляксы, описанные в стихах Барто и Михалкова, у современного школьника вызывают недоумение.

Стал редкостью мел — то письмо на доске, при котором ты тянулся к верхнему краю и школьную форму обсыпала белая мука ненаписанных букв. Сейчас пишут фломастерами — по крайней мере, в тех школах, где я обретался.

Моторика всё так же мелкая, но — другая.

Чистописание, исчезнувшее с настоящими гимназиями, вернулось в СССР в тридцатые, когда «школа, как баржа с арестантами, все дальше и дальше отходила от берегов свободы и экспериментов послереволюционных лет. Были упразднены должности освобожденных классных руководителей, в первом и втором классах снова, как при „старом режиме“, введено чистописание (бывшая каллиграфия), появились „прописи“ — тетради, в которых типографским способом были запечатлены идеально написанные значки и буквы, а проведённые в них жирные и волосяные линии стали предметом изучения и подражания. Обязательным орудием труда первоклассника стало перо № 86. Перо „лягушка“ поощрялось меньше, а перо „солдатик“ кое-где было запрещено вовсе за неспособность проводить волосяные линии. В школах вообще повысились требования к грамотности и к соблюдению порядка в русском языке»[289].

Было и есть много пособий по каллиграфии — но сейчас они скрылись куда-то в тень общественного сознания, а я-то застал ещё страшные книги родом из прошлых времён. Одна из них была напечатана Учпедгизом ещё когда в Мавзолее лежало два тела и город на Волге назывался именем битвы.

В ней говорилось об идеальном письме так:

«1. Правильным и красивым считается только наклонное письмо, при котором буквы пишутся под углом в 65°. Наклонное письмо естественней, чем письмо прямое, так как соответствует лучшему, более спокойному положению руки, корпуса и головы. Если, например, положить лист бумаги или тетрадь перед собой не наклонно, а прямо, и начать писать, то при движении предплечья слева направо, с сохранением в одном и том же положении локтя, строка неизменно будет устремляться кверху. Для того чтобы писать её строго по линейке, приходится все время «укорачивать» кисть и предплечье. Длительное письмо при таком положении вызывает появление болезни — так называемого писчего спазма. При наклонном письме возможность писчего спазма исключается. Только при наклонном письме сохраняется единообразный почерк, его разборчивость и ритмичность. Наклонное письмо наиболее пригодно для развития скорописи (И. Е. Евсеев). Прямое письмо нередко обращается в так называемое зеркальное письмо (с наклоном в левую сторону), которое имеет крайне неразборчивый и безобразный вид. В защиту прямого письма обычно выдвигалось то соображение, что оно требует нормальной посадки детей, следовательно, гигиеничнее, чем наклонное. Но это соображение нельзя признать правильным, потому что наклонность письма достигается не за счёт посадки, а благодаря положению тетради.

2. Правильное и красивое письмо обязательно должно иметь нажим, который придает ему ритмичность и разборчивость. Нажим в письме учащихся вырабатывается путём применения правильных приемов и длительных упражнений. При движении пера вниз его кончики раздвигаются. Получается жирная черта. При движении пера кверху его кончики сближаются. Образуется тонкая волосная черта. <…> Среди многих пишущих, в том числе и детей, нередко создается ложное предубеждение против нажима, и они во избежание его начинают писать боком пера. Им кажется, что письмо без нажима чище, опрятнее. Но письмо, состоящее из густо переплетающихся, волосных, одинаковых черт, конечно, не может быть разборчивым, ритмичным, а, следовательно, и красивым. Очень важно также, чтобы дети писали не просто с нажимом, а соблюдали разные виды нажима, например, при письме прямой черты, прямой черты (палочки) с закруглением внизу, овалов и полуовалов, пламевидных черт.

3. Строчные буквы должны быть одной высоты; заглавные тоже должны иметь определенную высоту и намного превосходить размеры строчных букв. Высота строчных букв на протяжении первых трёх лет обучения постепенно изменяется. В I классе дети пишут буквы высотой в 8 мм, во II классе — в 5 мм и в III — в 3 мм.

В прежнее время наши каллиграфы, например, П. Е. Градобоев, держались взгляда, что заглавная буква может превосходить по высоте строчную в 3–4 раза. В настоящее время советские методисты стоят на той точке зрения, что заглавная буква в I классе при письме по косым линейкам большого размера должна превосходить строчную в 2 раза, а начиная со II класса как при письме по двум линейкам, так и при письме по одной линейке — в 2½ раза. Таким образом, при обычном письме (скорописи) высота заглавных букв составляет 7,5 мм. <…> Однако для того чтобы письмо было красивым, необходимо соблюдать не только одинаковую высоту букв, но и правильное соотношение между высотой и шириной буквы. Нормальным следует считать такое соотношение, при котором длина основного элемента, например, овала или наклонной черты с нажимом и закруглением внизу, относится к его ширине, как 2:1. Отношение высоты к ширине буквы будет изменяться в зависимости от количества элементов букв.

4. Для соблюдения правильности и красоты почерка соединительные черты между буквами, а также тонкие волосные черты элементов пишутся с одинаковым наклоном. Правда, этот наклон несколько больше наклона основных элементов, а черты более отлоги, чем черты основных элементов, тем не менее однообразный наклон волосных черт придает всему почерку ровный и ритмичный характер.

5. Наконец, для соблюдения правильности и красоты почерка очень важно равномерно располагать буквы в слове и слова на строке. Все строки должны начинаться на одной вертикальной линии. Поля обычно делаются шириной в 3 см. Слова следует писать так, чтобы между ними были одинаковые промежутки, равные ширине рукописной буквы т. Буквы в слове должны размещаться с одинаковыми интервалами, которые при скорописи будут несколько шире основного элемента буквы, но совершенно равномерны. Это придаёт всему почерку строгую ритмичность, а следовательно, и красоту. <..>

Только при соблюдении всех пяти условий, а также при правильном начертании овалов, которые должны сохранять классическую эллиптическую форму, и при совершенной прямизне наклонных черт учитель может добиться у учащихся красивого письма»[290].

Безотрывность письма была так же убедительна, как красное служебное удостоверение, нажим так же уверен, как ритм парадных колонн по брусчатке Красной площади. О, вот там был дух настоящей советской каллиграфии. К примеру, советовали установить «каллиграфический режим школы <…> в таком виде:

«…2. Тетради по всем предметам оформляются одинаково: каждая тетрадь должна быть надписана, иметь поля шириною в два пальца (3 см) и содержать установленное по стандарту количество листов. <…>

3. Как классные, так и домашние работы выполняются чернилами одного цвета, предпочтительнее чёрными.

4. Пишут ученики ручками установленного образца: длиною в 15 см и толщиною в 0,8 см. Употребление коротких, цельнометаллических или утолщённых ручек воспрещается.

5. При письме учащиеся должны соблюдать установленную посадку, т. е. сидеть, не наклоняя низко голову, правильно держа ручку и положив наклонно тетрадь.

6. Письмо должно быть наклонным, с углом наклона в 60–65° с нажимом, с правильной постановкой пера. Пользоваться при письме можно только острым пером, лучше № 86, и ни в коем случае не применять пера „рондо“ и вообще перьев с тупым концом.

7. Начертание всех букв должно соответствовать установленным Министерством просвещения образцам.

8. При письме не допускаются подчистки, применение резинки. Следует просто зачеркнуть неправильно написанное и аккуратно надписать сверху.

9. Применение черновиков допускается только при решении контрольных задач и при письме сочинений, причём и черновики должны быть написаны четко.

10. Каждую работу следует соответствующим образом оформить, т. е. в начале работы указать дату, написать заглавие, расположив его в середине особой строки.

11. При письме нельзя допускать никаких сокращений слов; например, нельзя писать т. к. вместо так как, уч-цы вместо ученицы и т. п.

12. Все строки должны начинаться на одинаковом расстоянии от края страницы и заканчиваться у границы поля.

13. Для исправления ученических письменных работ учитель пользуется только красными чернилами. <…>

15. Всякого рода объявления, вывешиваемые в школе, а также заметки и статьи в стенгазетах должны оформляться с соблюдением основных требований каллиграфии»[291].

Теперь от руки нужно писать всё меньше и меньше, рукописное редуцируется в подпись. Даже в юридических документах, которые заполняются на месте от руки, вставляются только личные данные, которые, скоро будут вводиться в документ с голоса. А затем цифровая подпись окончательно завершит эпоху письма в прямом смысле этого слова.

С методикой записи от руки связано много неинтересных публичных переживаний. Довольно много людей утверждает, что перо в руке (нечаянный каламбур) способствует лучшей работе головного мозга etc. Говорят, что написанное от руки лучше удерживается в памяти, каллиграфия способствует чувству изящного, и много прочих благоглупостей в стиле глянцевых парикмахерских журналов. Даже те исследования, что пересказываются подробно, вызывают сомнения в области постановки задачи, а эмоциональный стиль напоминает споры про «тёплый ламповый звук» и то, что «запах книг не заменишь ничем». Все эти «Пять причин, почему ручка лучше клавиатуры» и «Двенадцать поводов к совершенствованию техники письма от руки» совершенно не очевидны, и бьются более или менее остроумным оппонентом.

Более того, достаточно циничный спорщик может сочинить свои «Пять причин, отчего цифровая запись лучше рукописной» и «Дюжина способов улучшить технику набора».

Огромные массивы текстов — дневники, письма, предсмертные записки, черновики и заметки, никогда не будут прочитаны именно потому, что они написаны от руки, оттого, что неразборчив почерк, буквы слились воедино, чернила подмокли и расплылись. Они не будут прочитаны потому ещё, к этому огромному морю слов не приделать поисковой машины — и судьбы миллионов людей, бывших свидетелями удивительных событий, так и останутся на бумаге. Хотя были записаны каллиграфическими буквами, а бумага ещё хранит чуть слышный запах духов, которые уже не производят на планете — но всё это истлеет на дачных чердаках, будет съедено архивными мышами, залито пожарной или водопроводной водой.

Иногда любители возвышенного привлекают себе на помощь авторитет писателей. Это довольно сомнительная помощь — во-первых, в нынешнем веке писатели вовсе не пользуются тем авторитетом, который у них был в те времена, когда книга замещала собой большую часть знаний об этом и других мирах, то сейчас это не так. Писатели, за редким исключением, малооплачиваемые, тревожные и испуганные жизнью люди. Да и высокооплачиваемые не обязательно являются образцами мудрости и душевного здоровья. Часто глянцевые журналы сообщают нам, что Иван Синдерюшкин пишет только гусиным пером и только из Михайловского, а Джон Пинхасович — только серебряной ручкой «Харкер», и ты ловишь себя на стыдном вопросе: кто эти люди?

Во-вторых, чьи-то личные привычки не всегда полезны другим.

В-третьих, никакого соответствия между качеством текстов и способом записи нет. Были люди, создававшие дурные вещи и имевшие прекрасный почерк, равно как мы знаем множество прекрасных авторов, писавших как курицы лапами.

Но были и авторы, которые успешно начитывали свои произведения босоногим ученикам в хитонах, петербургским стенографисткам и маленькому чёрному диктофону. Были и люди, всю жизнь печатавшие на пишущих машинках. Шелестели слова «одинаковая сила удара», «Эрика» берёт четыре копии, звякал предупредительно колокольчик каретки. Смазка, лента, копирка… Куда это всё провалилось? Туда же, куда кассетные магнитофоны и телефоны с дисковыми номеронабирателями.

Бытовая культура сменяется быстро и неумолимо.

Стук-стук клавишами, скрип-скип стальное пёрышко, хлюп-хлюп чернила в насосике ручки — кому со смешной резинкой-соском, а кому с винтовым поршнем.

Конечно, что-то остаётся в быту — видел я и работающий фонограф (а уж шик показанного на даче угольного самовара пережили многие).

Однако перемены бытовой культуры неумолимы — и скоро для тестирования можно будет выдавать одноразовый прибор.

А так — тотальный диктант остаётся самым распространённым явлением в области письма от руки.

Вот что думал я, когда обнаружил, что не могу, одновременно открыв два окна на экране, записывать в одно, а слушать ролик в другом.

Записал так, для себя, попросту, гелевым по жёлтому — о коньяке и стерляди, буксирах-трудягах и улицах, расходящихся от далёкой реки.

Записал — и вернулся к клавишам.

Там — стук-стук, скрип-скрип, а в этом мире — клац-клац или вовсе тихий шорох пальцев по прочному стеклу.

Одно, кажется, верным — предсмертные стихи довольно сложно написать кровью с помощью клавиатуры. Но в том, что этот навык исчезает — мало дурного.

17.04.2017

Непечатное слово (о непечатном слове)

Лишь однажды я слышал от него косвенное обозначение термина. Как-то мелочные пуритане напали на его друга за то, что тот напечатался не в том органе, где бы им хотелось. Пастернак рассказал за столом притчу про Фета. В подобной же ситуации Фет будто бы ответил: «Если бы Шмидт (кажется, так именовался самый низкопробный петербургский тогдашний сапожник) выпускал грязный листок, который назывался бы словом из трех букв, я все равно бы там печатался. Стихи очищают»[292].

Андрей Вознесенский, «Мне 14 лет».

Есть у такого забытого уже писателя Леонида Соболева очень сильный роман «Капитальный ремонт» (1932). Роман этот не окончен, и не мог быть окончен в той манере, в какой начинался. В нём слишком много той вольной работы со словом, что была в двадцатые, точных метафор, которые разворачиваются перед читателем как бы самостоятельно, много деталей — всего того, что делало литературу двадцатых годов прошлого века удивительной. Так вот, в этом романе есть один эпизод и его последствия, сюжетная линия, что проходит через весь текст: матрос висит в люльке у борта большого военного корабля и драит огромный герб Российской империи, укрепленный на корме броненосца. Матрос смотрит на орла и ненависть захлёстывает его: «Во-первых, это был объект унизительного ненужного труда. Во-вторых, он был окаянным символом царской власти, примелькавшимся на бляхах городовых знаком насилия, неотделимым признаком многих вещей, ненавистных с детства: монопольки, где орёл смотрел с зеленой вывески, холодно наблюдая трагедию пропиваемых грошей; волостного правления, куда тащили спасённые от отцовского запоя деньги; полицейского участка; адмиральских погон; заводской конторы; балтийского флотского экипажа, впервые познакомившего его с военной службой.

Однако орёл над его головой, обмазанный чистолем как густыми зелеными соплями, далеко не был великолепен, и это доставляло Тюльманкову злорадное удовольствие.

— Сволочь, — сказал он вслух, потому что никто, кроме часового у флага высоко над его головой, не мог этого услышать. — Сволочная птичка… Полетай, полетай, крылышки обрежем! Воевать захотела?

Орел безмолвно смотрел на него, кося своими выпуклыми слепыми глазами. Георгий Победоносец на щите, вделанном в грудь орла, неудержимо скакал на тонконогом коне через зелёно-грязные потёки чистоля к новым победам.

Злоба вновь охватила Тюльманкова. Он встал на шаткой беседке и с маху начертал всей ладонью по тусклому налету чистоля, от крыла к крылу, короткое непристойное слово. Оно легло на орла, как пощёчина.

— Вот и сохни так, сука! — сказал удовлетворенно Тюльманков и принялся яростно тереть когти и лапы орла. Тряпка мгновенно почернела, точно от крови.

Первая буква слова, ляпнутого Тюльманковым на орла, косым андреевским крестом накрест перечеркивала герб. Слово прилипло к нему, как некая новая геральдическая деталь. Геральдика, мудрая наука о гербах, рекомендует помещать на них короткий девиз, выражающий внутренний смысл помещённых в гербе изображений. Но за все четыре с лишком века кропотливой возни с двуглавым орлом никакая геральдика не могла придумать столь выразительного и исчерпывающего девиза. Он непередаваемо зло и коротко выражал всю тщету надежд самонадеянной птицы»[293].

Я бы хотел оставить в стороне науку геральдику, вопросы преемственности и юбилейный год русской революции.

Я хочу остановиться на вечном русском вопросе о некоторой особенности русского языка — его непечатности в определённых обстоятельствах. Отчего-то изощрённую брань, «загиб», связывают именно с людьми моря, и в этом месте обычно вспоминают исторический анекдот про адмирала Чичагова[294], который рассказывая о победе над шведским флотом Екатерине Второй, сперва стеснялся, затем осмелел, и начал произносить особые выражения. Вдруг опомнившись, адмирал упал на колени с мольбой о пощаде, на что Екатерина отвечала:

— Ничего, я ваших морских терминов все равно не разумею.

Русская литература поддерживает этот образ. В рассказе Константина Станюковича «Смотр» морякам ввиду посещения корабля высоким начальством (с дамой) запрещено ругаться, но «В эту минуту маленький молодой, матросик, стоявший внизу у снасти, смущённо и быстро её раздергивал. Она „заела“ и не шла. И, вероятно, чтобы понудить веревку, матросик чуть слышно умилостивлял верёвку, говоря ей:

— Иди, миленькая! Иди, упряменькая!

Но так как „миленькая“ не шла, то матрос рассердился и, бешено тряся веревку, тихо приговаривал:

— Иди, подлая. Иди, такая-сякая… Чтоб тебе, такой-сякой.

Унтер-офицер услыхал непотребное слово и, негодующий, чуть слышно проговорил матросу:

— Ты что ж это, Жученко, такой-сякой, ругаешься? Что я тебе приказывал, растакой с… с…

Боцман подскочил к снасти, раздернул её и сдержанно сердито воркнул:

— Чего копались тут, такие-сякие, словно клопы в кипятке? Матрос, а насекомая, такая-сякая!

Мачтовый офицер в благородном негодовании воскликнул:

— Не ругаться, такие-сякие!»[295]

Эвфемизмов к этим словам придумано много — более того, сейчас в пределах нашего Отечества запрещено употреблять эти слова в газетах и прочих публичных местах. (До литературы никому дела нет). Однако ж, по всем законам для этого нужно перечислить те слова, которых употреблять нельзя, ибо разрешено то, что не запрещено. Но запретительный список вышел довольно комичным. На сей счёт существует специальное разъяснение надзорной инстанции: «Рекомендации по применению Федерального закона от 05.04.2013 № 34-ФЗ „О внесении изменений в статью 4 Закона Российской Федерации 'О средствах массовой информации'“ и статью 13.21 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях». Там говориться о нецензурной брани (хотя непонятно, будет ли нецензурная похвала оной), что «В настоящий момент отсутствует единый перечень нецензурных бранных слов. Однако среди специалистов существует мнение, согласно которому к нецензурным словам и выражениям относятся четыре общеизвестных слова, начинающихся на „х“, „п“, „е“, „б“, а также образованные от них слова и выражения.

При этом не относятся к нецензурным словам и выражениям неприличные и грубо-просторечные слова и содержащие их выражения. Вместе с тем, использование таких слов и выражений в средствах массовой информации также недопустимо в соответствии с требованиями Федерального закона „О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию“, и Федерального закона „О государственном языке Российской Федерации“.

В отношении случаев, когда в средстве массовой информации используются средства маскировки нецензурной брани, следует отметить, что точное указание таких средств невозможно. Например, в теле-радиопрограммах это замена слова звуковым сигналом, в печатных и сетевых средствах массовой информации это может быть замена одной или нескольких букв нецензурного слова знаком или другой буквой.

При рассмотрении случаев маскировки нецензурных слов необходимо установить, насколько однозначно можно установить нецензурное слово в контексте фразы. Например, в случае опубликования стихотворения, в котором есть нецензурное слово с измененной буквой, но вместе с тем, исходя из рифмы стиха можно точно определить, что это нецензурное слово.

В то же время, в некоторых случаях маскировку нецензурной брани можно рассматривать как способ соблюдения требований Федерального закона, но только в тех случаях, когда осуществляется размещение или цитирование в средствах массовой информации классических литературных произведений и кинодокументальных произведений (или иных произведений, в которых использование такой лексики является неотъемлемой частью художественного замысла)».

С самим термином — сложность. Брань? Это не всегда брань и желание оскорбить. «Мат», а то и вовсе не понятное «маты» — «маты» это такие тяжёлые чёрные матрасы, которые я видел в детстве в физкультурном зале. Скажет человек «обсценная лексика» — и видно, что он книги читал, к разговору готовился, работал над произношением, не всякий трезвый русский человек верно это произнесёт. А говорит он «обсцентный», а пишет иногда «абсцентный», почти «абсентный», что вносит известное веселье. Меж тем «обсценный» — слово, происходящее от латинского obscenus — непристойный. И имеется в виду вообще непристойная лексика, а не те короткие русско-татарские слова, которые все знают, да и говорят в различных обстоятельствах.

В жарких спорах забывают о золотой середине, но так бывает со всеми лекарствами, да и с пряностями. Щепоть перца прекрасна в борще, но насыпь его туда, свежемолотого, стакан — выйдет неловко. Нет яда, нет лекарства, а есть пропорции — со словами дело обстоит ровно так же.

Что до классических литературных произведений, упоминаемых Роскомнадзором, то есть знаменитое место. Там Чичиков сидит в своей бричке посреди России и понимает, что дураки повсюду и навечно. Дороги расползаются от него как раки.

Только что исчез за горизонтом мужик, произнёсший главное непечатное слово. Матерное слово действительно — непечатное. Если его и начали печатать в каких-то книжках, так это дела не меняет, это неотъемлемое свойство непечатности. При этом всем ясно, что оно произносимо. Мат есть обряд устного заклинания — колдуны не размножают заговоры и заклятья на гектографе.

Чичиков переваривает это известное короткое слово, а над ним, откуда-то из небес, звучит речь, которую опрометчиво любят цитировать школьные учителя: «Выражается сильно российский народ! и если наградит кого словцом, то пойдет оно ему в род и потомство, утащит он его с собою и на службу, и в отставку, и в Петербург, и на край света. И как уж потом ни хитри и ни облагораживай свое прозвище, хоть заставь пишущих людишек выводить его за наёмную плату от древнекняжеского рода, ничто не поможет: каркнет само за себя прозвище во всё свое воронье горло и скажет ясно, откуда вылетела птица. Произнесенное метко, всё равно что писанное, не вырубливается топором. А уж куды бывает метко всё то, что вышло из глубины Руси, где нет ни немецких, ни чухонских, ни всяких иных племен, а всё сам-самородок, живой и бойкой русской ум, что не лезет за словом в карман, не высиживает его, как наседка цыплят, а влепливает сразу, как пашпорт на вечную носку, и нечего прибавлять уже потом, какой у тебя нос или губы — одной чертой обрисован ты с ног до головы!

Как несметное множество церквей, монастырей с куполами, главами, крестами рассыпано по святой благочестивой Руси, так несметное множество племен, поколений, народов толпится, пестреет и мечется по лицу земли. И всякой народ, носящий в себе залог сил, полный творящих способностей души, своей яркой особенности и других даров Бога, своеобразно отличился каждый своим собственным словом, которым, выражая какой ни есть предмет, отражает в выраженьи его часть собственного своего характера. Сердцеведением и мудрым познаньем жизни отзовётся слово британца; легким щёголем блеснёт и разлетится недолговечное слово француза; затейливо придумает своё, не всякому доступное умно-худощавое слово немец; но нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово»[296].

Опрометчивость назидательного цитирования в том, что повод-то срамной. Вдруг встанет из-за парты ученик и спросит, какое именно слово навело автора на эти лингвистические чудеса, на своеобычие русского народа, в чём мудрое сердцеведение заключено? Вот… Что там запикано, что в этих точках, Марья Ивановна? Ведь это всё родилось из того, что придорожный, случайный мужик назвал помещика Плюшкина «… заплатанным». И ясно, что именно это не вырубается ни топором, ни цензорскими точками.

В Сети и вовсе оказалось всё не так, как в архаическом мире бумажной цензуры. Интернет вышел по всему странным местом, сумрачной долиной между печатным миром и устной речью. С одной стороны, что не делает человек, как именно что печатает на клавиатуре. С другой же, весь этот мир социальных сетей, чатов, комментариев, и короткой необязательной переписки, построен по законам вольной устной речи. Прочь скучную грамматику, прочь завершённость предложения — лишь бы текла дальше эта речь.

Особенность в том, что она тут же застывает, будто отлитая в граните. Вот ты кладёшь трубку и выключаешься из разговора — но в той далёкой комнате, где тебя уже нет, кто-то спрашивает: «Кто звонил?». И твой бывший собеседник отвечает, махнув рукой: «А, один… заплатанный!» Раньше эти слова относились ветром, колебания молекул воздуха угасали — а теперь они, записанные частные разговоры, живут вечно на резервных серверах. Стёртые нами или не нами, оставленные впрок — неважно, всё равно ответ на Страшном Суде мы будем держать согласно кэшу Яндекса. Та вольность, которую люди могли позволить себе у костра, на охоте — она здесь, набрана мелким шрифтом в твиттере. Это печатная устная речь, и в ней полно тех самых слов — непечатных.

Закончить стоит вполне известной историей, которую присутствует в воспоминаниях Алексея Николаевича Крылова[297]. Крылов был внуком офицера, отличившегося при Бородино, сыном артиллериста. Отец Крылова был назначен во вторую легкую батарею 13 артиллерийской бригады, на то место, что освободил от себя Лев Толстой. И вот артиллерист Крылов рассказывал сыну, что его предшественник хотел уже тогда извести в батарее матерную ругань и увещевал солдат: «Ну к чему такие слова говорить, ведь этого ты не делал, что говоришь, просто, значит, говоришь бессмыслицу, ну и скажи, например, „ёлки тебе палки“, „эх, ты, едондер, пуп“, „эх, ты, ериндер“ и тому подобное.

Солдаты понимали это всё по-своему и рассказывали новому начальнику:

— Вот был у нас офицер, его сиятельство граф Толстой, вот уже матерщинник был, слова простого не скажет, так загибает, что и не выговоришь…»[298]

24.03.2017

Вся королевская конница (о двух союзниках всякого языка — армии и флоте) Выпьем за армию нашу могучую, Выпьем за доблестный флот!

Михаил Косенко и Арсений Тарковский

Анатоль Франс писал в своём некогда знаменитом романе «Остров пингвинов»: «У пингвинов была первая армия в мире. У дельфинов тоже. He иначе обстояло дело и у других народов Европы. Если поразмыслить, в этом нет ничего удивительного. Ведь все армии — первые в мире. Вторая армия в мире, если только предположить возможность таковой, оказалась бы в чрезвычайно невыгодной ситуации, — она была бы уверена в своем поражении. Пришлось бы немедленно ее расформировать. А потому все армии — первые в мире. Во Франции это понял знаменитый полковник Маршан[299]; на вопросы корреспондентов, в связи с предстоявшей битвой при Ялу[300], о русско-японских военных действиях он без малейшего колебания назвал первою в мире и русскую армию и японскую. Примечательно, что какие бы страшные поражения ни потерпела армия, она не перестает быть первой в мире. Ибо если народы приписывают свои победы искусству своих генералов и храбрости солдат, то поражения они всегда приписывают какой-нибудь непостижимой роковой случайности. Напротив, флот того или иного народа занимает то или иное место в зависимости от количества морских судов. Есть флот первый в мире, есть второй, третий и т. д. Поэтому исход морских сражений всегда можно ясно предвидеть.

У пингвинов были первая армия и второй флот в мире»[301].

Метафоры насчёт армий и флотов — одни из самых древних. Куда ни кинь взгляд — мир пытаются спасти армия и флот, будто вся королевская конница и вся королевская рать. Самая нам известная — насчёт союзников России. Её приписывают совершенно разным личностям — и тем, кто ещё с нами, и тем, кого давно уже нет: от действующего Президента до его подчинённых, и, одновременно, целому ряду русских царей.

Но большая часть плакатов не ошибается (впрочем, на одном из них над словами «У России два союзника — армия и флот», сверху над Андреевским стягом и знаменем сухопутных войск печально развевалось знамя военно-воздушных сил. Для них в афоризме места не нашлось. При этом автором этих слов нужно всё же считать Александра III, за которым современники записали немало гордых фраз, греющих сердце русского патриота.

Однако, есть и точные ссылки:

«— Во всём свете у нас только 2 верных союзника, — любил он говорить своим министрам: — наша армия и флот. Все остальные, при первой возможности, сами ополчатся против нас»[302].

Меж тем, это метафора — литературная.

Она описывает силу государства, не всегда побеждающую вовне, но внутри своих границ побеждающую точно.

Когда травили формалистов, а их начали травить позднее многих, то эта метафора приобрела горький смысл. Но обо всём по порядку.

Виктор Шкловский вспоминал об этом так: «В Москве тоже был скандал. Мы выступали в Колонном зале. От марксистов выступал Бухарин».

Чудаков, записывавший это воспоминание, спросил Шкловского: хорошо ли? Тот отвечал, что хорошо: «Хорошо. Мы столько слышали после этого всяких речей, что теперь кажется: хорошо»[303].

Как-то Гронский[304] говорил с трибуны:

«— Мы будем бить Шкловского по черепу дубиной, пока он не осознает своих ошибок!..

Тогда Шкловский крикнул с места:

— Вы в лучшем положении, чем я: у вас только дубина, а у меня только череп!..

Луначарского Шкловский как-то обозвал эпигоном. Тот ответил, что Шкловский так молод, что на его хвосте ещё налипла скорлупа от яйца, из которого он вылупился.

— Если я эпигон, то вот скажите сразу, с места, на кого я похож! — продолжил нарком просвещения.

— Вы похожи на редакционную корзину для отвергнутых рукописей.

Луначарский оторопел, но всё же усмехнулся и, кажется, согласился.

Потом, когда стало не до шуток, и вот на одном диспуте Шкловский куда тише отвечал своим оппонентам:

— У вас армия и флот, а нас четыре человека. Так чего же вы беспокоитесь[305]?»

Итак, армия и флот стояли на одной стороне. Бурлила вода, расходилась пена в кильватерном строю, стояли красноармейцы и краснофлотцы, будто на открытке.

С другой стороны были ещё не приведённые к общему знаменателю оппоненты.

У Бенедикта Сарнова, в его книге воспоминаний, есть история о том, как не очень известный советский писатель и литературный чиновник сделал себе имя. Это история про то, как главный редактор журнала «Москва» Поповкин[306] напечатал в своём журнале роман «Мастер и Маргарита». И действительно — во всех современных энциклопедиях, где есть статья о Поповкине, говорится, что он первым напечатал знаменитый роман. Но дело не в этом, а в том, что Сарнов пишет о своём удивлении этим поступком так: «Имя Поповкина стояло в моём сознании в одном ряду с Сартаковым[307], Пермитиным[308], Закруткиным[309] и прочими забытыми ныне корифеями соцреализма, о которых кто-то хорошо сказал, что писателями они могли быть только при поддержке армии и флота»[310].

Армия и флот действительно проникали в литературу часто — журнал «Знамя», один из лучших современных литературных журналов, попервоначалу был журналом «ЛОКАФ» и появился в 1931 году именно как издание Литературного объединения армии и флота.

Но есть и другая интересная история.

Во всех нынешних спорах о праве наций на самоопределение кто-то обычно цитирует не всем известного автора. И тут как раз удивительный случай для любителя точных цитат. Автор этой максимы о языках и вооружённых людях действительно неизвестен. Сама фраза звучит как «Язык — это диалект, у которого есть армия и флот». Говорят, что это произнёс первым Макс Вайнрайх[311].

Впрочем, сам знаменитый лингвист говорил, что это была реплика из зала на его лекции. Вайнрайх по приезде в Америку читал лекции по истории идиша, и вот кто-то крикнул из зала про армию и флот.

А, может, этот кто-то подошёл к лектору в перерыве: ведь это хорошая тема — действительно, какая армия и какой флот мог быть у идиша? Ровно никаких.

Иврит — другое дело.

01.05.2017

Сводки (об осторожности при работе с историческими свидетельствами)

В течение 19 октября на всех направлениях фронта продолжались бои.

Особенно упорные бои шли на МОЖАЙСКОМ и МАЛОЯРОСЛАВЕЦКОМ направлениях.

Отбито несколько ожесточённых атак немецко-фашистских войск.

За 18 октября уничтожено 38 немецких самолётов. Наши потери — 17 самолётов.

Сводка Совинформбюро. Вечернее сообщение 19 октября

Много лет назад, в преддверии очередной годовщины победы в Отечественной войне, меня заинтересовал бум этого года вокруг сводок Совинформбюро. Название этой организации, не спорю, красивое, да только загадочен механизм, согласно которому сводки этой, да и прошлой весной звучали из каждого утюга.

Несколько телевизионных каналов рассказывало мне странными голосами, пародирующими Левитана эти сводки, не унимается радио и как-то даже в мобильном телефоне появилась странная услуга — послушать сводку на сегодняшний день, правда, только 1945 года издания. Это, кстати, особое свойство — сводки начинают припоминать с Нового года, в тот момент, когда Красная Армия дерётся в Европе.

Тексты эти, безусловно, исторический документ — и документ очень важный. Они интересны во многом: и в области истории риторических конструкций, и в том, как соотносятся потери врага и собственные потери. Но к действительности эти сводки имеют весьма опосредованное отношение. В 1945 они несколько ближе к истине, чем сводки, скажем, лета 1942 года, но всё равно: каждая их строка — инструмент пропаганды, что тогда было совершенно нормально.

Более этого, сводки Совинформбюро (как и сводки Министерства пропаганды Германии, и BBC в Англии) — это специальный литературный жанр. На основе этого жанра Оруэллом уже после победы над врагом был создан целый роман, называвшийся «1984». Впрочем, всякий знает, о чём он.

Жанр пропаганды (особенно винтажной) — штука очень хитрая.

Речь, конечно, не о том, чтобы сделать досужий вывод о том, что сводки Совинформбюро отличаются от реальности. Для этого много ума не надо, как и то, что BBC с Die Deutsche Wochenschau не пример точной описи действительности. Даже сводки союзников, что были куда дальше, и о(т)странены (в смысле этого термина у формалистов) от театра военных действий — вовсе не калька с событий. Чтобы сделать этот простой вывод, не надо ничего сравнивать.

Можно, конечно, проделать фундаментальный труд — произвести сличение некоторой восстановленной реальности (из воспоминаний, немецких вкупе с отечественными), донесений на уровне полков и дивизий, затем обмена информацией на уровне армий и фронтов и того, как докладывалось всё это в Ставке Верховного главнокомандования, с обратным движением поршня — составление сводок Совинформбюро, коррекция её военной цензурой и ГлавПУРом — кстати, мало кто писал о том, как это всё происходило, и, наконец, привести окончательный текст, вкупе с реакцией на него бойцов и штатских граждан.

Отдельный вопрос — то, как редактируются эти сводки перед поступлением к современному потребителю? Как отбирается та или иная строка с перечислением взятых городов и трофейных танков? Ведь там был огромный вал информации, часть из которого человеку нынешнего времени просто неясна, а то и абсурдна. Тогда была очевидна полезность бодрых сводок во время поражений и отступления, а достань их сейчас из копилки без объяснений — кто-то подумает про себя: «Срамота». Ну и, по понятной причине, как сказано выше, сейчас в медиа цитируются бодрые сводки весны 1945, а не тревожные 1942.

В общем, для исследователя — это задача интересная. Из неё можно вывести множество полезных заключений о стиле эпохи, значении определённых слов и оборотов, работе формальных и внутренних цензоров. Наконец, можно понять, как работала система трансляции информации в СССР. Но это задача не научной группы даже, а целого института.

А так-то, что — взял цитату из газеты, сличил с фрагментом воспоминаний Жукова, три клика в Сети — и сделал вывод, что в июле 1941 года управление на многих участках фронта потеряно, а система информации сбоит. И что? Для этого можно и вовсе, с некоторой экономией времени, «Живые и мёртвые» Симонова прочитать и этим ограничиться. Всё равно понятно, что Сталин в своей знаменитой речи 3 июля 1941 года говорит не совсем правду, когда сообщает: «…лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения»[312].

Вот, к примеру, можно через сто лет рассказывать людям о советском человеке на примере мозаичных панно «Покорители БАМа» и «Мы строим коммунизм». Мне эта идея кажется неплохой, но с одной оговоркой — я-то знаю, какую функцию эти панно имели в семидесятых, как относились к ним люди, каков, говоря церковным языком, был «канон» изображений.

Более того, я знаю, что у стоящего слева в руке спутник, а не кофеварка, почему один человек в фартуке, а другой — в очках.

То есть я знаю этот язык — ведь в иконописи тоже масса знаков: важно, как сложены руки у Богоматери, каков цвет одежды и куда наклонена голова.

А то ведь потом появятся ещё обиженные — типа: нам говорили, что все советские люди такие замечательные, но без сисек. А оказывается, сиськи тоже были.

Есть хороший исторический пример — это так называемые афишки московского генерал-губернатора Ростопчина. Этот генерал-губернатор давно пробовал себя в литературе, и вот, в тяжкую годину испытаний и нашествия двунадесять языков, решил обращаться к простым людям на народном языке, и писал, что, дескать, французов жидконогих крестьянин на вилы, играючись, поднимает. А потом как-то так вышло, что Москва французу отдана, и Отечественная война шла вовсе не играючись, а в озлоблении и разорениях.

Эти «афишки» сперва вроде успокаивали обывателя, а потом не только обыватели, но и аристократия, вспоминали о них с презрением и автора особо не жаловали.

Это касается не только войны.

Вот, например, что случилось с корпусом книг Солженицына: «Архипелаг ГУЛАГ» писался из тех соображений, что чёрт с ней, с точностью и достоверностью, главное — завалить тоталитарную систему или хотя бы заставить людей в ней сомневаться. И вот начались споры о десяти миллионах расстрелянных и шестидесяти — сидельцев. Споры эти разрослись в умах, и теперь все сомневаются во всём — одни в том, что сидельцев шестьдесят миллионов, а не сто, другие — что они вообще были. Налицо разброд, шатания и прочее общественное безумие. У хорошего детского писателя Сахарнова есть короткий рассказ о морском петухе-тригле. Там рыбы посылают ласкиря посмотреть на новую рыбу, и тот рассказывает много диковин, но рыбы не верят:

«Видит — не убедил.

— Ах, да, — говорит, — чёрное пятнышко посередине!

Ну, раз даже пятнышко заметил, значит, видел!

Отправились все к незнакомой рыбе.

Нашли. Назвалась она морским петухом-триглой.

Смотрят — верно: спина у неё бурая, брюхо жёлтое, плавники синие с золотом, глаза голубые.

Правду говорил ласкирь.

А шипы? Есть шипы. Прошлась тригла на них.

И это правда.

А голос?

И голос есть. Заскрипела, заверещала так, что все отскочили.

И тут ласкирь прав.

Вон и хвост такой, как он говорил, — обыкновенный, лопаточкой… Э-э, а чёрного пятнышка-то нет!

Обрадовались рыбы, крабы. Схватили ласкиря и учинили ему трёпку. Не ври! Не ври!

И зачем он сгоряча это пятнышко выдумал?..

Много ли нужно добавить к правде, чтобы получилась ложь?

Не много — одно пятнышко»[313].

То есть тактический выигрыш всегда оборачивается стратегическим проигрышем, если не предпринять специальных разъяснительных мер или вовсе пустить дело на самотёк.

Сводки — это выдуманная история. Вопрос в том, понимали ли зрители или потребители приснопамятной телефонной услуги, какой интересный феномен жужжит им в ухо. Мне скажут, что эти сводки Совинформбюро построены не на исторической реальности, а на той именно, в которую хотят вернуться их слушатели. Так-то оно так, но это верно для случая тщательно отобранных сводок в фильме «Семнадцать мгновений весны» или озвученных голосом Ильи Кириллова в фильме «Солдаты свободы» (кто-нибудь ведь помнит этот эпический фильм), но если каждый день поставлять к столу обывателя оригиналы (а их так просто не отредактируешь, всё равно что-нибудь странное вылезет), то недолго и до конфузов.

Сначала — ничего, а потом — страшновато. Так и с этими сводками: это особый язык, который нормальный советский человек умел считывать. Даже в 1945 году, когда случился известный прорыв немцев в Венгрии[314], по сводкам можно было понять, — что-то пошло не так легко, как казалось, и происходит что-то серьёзное. Хотя, нет — всё это было устроено жёстко, и недаром Наполеон из анекдота говорил: «Если бы у меня была такая газета, как „Правда“, никто бы не узнал, что я проиграл при Ватерлоо».

Кстати, именно о Наполеоне и сводках того времени есть другой известный анекдот, пересказанный, впрочем, серьёзным историком.

В марте 1815 года Наполеон бежал с острова Эльба. Сперва он с небольшим отрядом высадился во Франции, а потом совершил марш на Париж. «Правительственная и близкая к правящим сферам парижская пресса от крайней самоуверенности перешла к полному упадку духа и нескрываемому страху. Типичной для её поведения в эти дни была строгая последовательность эпитетов, прилагавшихся к Наполеону по мере его наступательного движения от юга к северу. Первое известие: „Корсиканское чудовище высадилось в бухте Жуан“ Второе известие: „Людоед идет к Грассу“. Третье известие: „Узурпатор вошёл в Гренобль“. Четвёртое известие: „Бонапарт занял Лион“. Пятое известие: „Наполеон приближается к Фонтенебло“. Шестое известие: „Его императорское величество ожидается сегодня в своём верном Париже“»[315].

Так было и будет всегда.

Сводки с фронтов всегда остаются сложной системой увязывания разных указаний, общественных потребностей и прочих пожеланий.

Короче говоря, сводки Совинформбюро — это очень хитрый инструмент, что-то типа микрометра, обычным людям без комментариев не доверил бы.

Кстати, само Совинформбюро просуществовало до 1961 года, чтобы превратиться в Агентство печати «Новости», потом оно как-то ещё трансформировалось, но это уже неважно.

08.05.2017

Книгообмен (об изменениях традиции чтения)

У каждого человека есть друзья. Почему бы поэту не обращаться к друзьям, к естественно близким ему людям?

Мореплаватель в критическую минуту бросает в воды океана запечатанную бутылку с именем своим и описанием своей судьбы. Спустя долгие годы, скитаясь по дюнам, я нахожу её в песке, прочитываю письмо, узнаю дату события, последнюю волю погибшего. Я вправе был сделать это. Я не распечатал чужого письма. Письмо, запечатанное в бутылке, адресовано тому, кто найдет её. Нашел я. Значит, я и есть таинственный адресат.

Осип Мандельштам. «О собеседнике».

Пятнадцать лет назад, перед майскими праздниками 2002 года в московской едальне Starlight Diner оставили книгу Достоевского. Не забыли, а именно оставили.

Это, собственно, была «Кроткая» вкупе с другими рассказами — правда, на английском языке. Произошедшее описывалось тоже нерусским словом Bookcrossing.

Сейчас как-то страсти вокруг этого явления поутихли, а тогда оно многим казалось модным, и даже увлекательным. Особый интерес был в том, что ты кидал книгу, как бутылку с запиской, в бурое море — с той важно разницей, что книга должна была быть зарегистрирована в системе. Тогда на сайте можно было прочитать заметки от следующих читателей и проследить путь самой книги — оставленные в аэропортах, как предполагалось, будут иметь запутанную судьбу.

Впрочем, тогда использовали и слово «книгообмен», хотя Bookcrossing вовсе не книгообмен по сути своей — там меняются не книги, а читатели.

Сейчас как-то похолодало, и старые забавы вспоминаются с некоторым чувством недоверия к собственной памяти — неужто это было? На отечественных сайтах Bookcrossing встречаешь больше предложений прямого обмена, а кто-то просто пристраивает ненужное — как пристраивают котят или пианино. Эти две позиции, как известно, самые трудные, книги всё же уходят поживее.

Но другие посетители готовы поменяться — скажем, «Дом, в котором…» на «Атлант расправляет плечи» (объявление подлинное). Это настоящий книгообмен, мало имеющий общего с Bookcrossing. Тот-то больше похож на занятие, которым занимаются наши сограждане, отправившие посылку, на почтовых сайтах: «Прошло таможню, доставлено в почтовое отделение, вернулось на таможню». Возникли специальные полки для книгообмена — в больницах и книжных магазинах, пансионатах и библиотеках. Это всё совершенно прекрасно, но я-то помню старинный книгообмен — на толкучках, где царил волчий закон, и в магазинах, где стояли полки (иногда с висячим замочком). На каждой был номер, и по нему можно было найти карточку с пожеланиями владельца.

Пожелания были обычно такие, что заставляли вздохнуть и отойти. Но это только так казалось — книги на обменных полках всё же менялись, если пожелания не были чересчур завышенными. Там было много разных правил — в народе книгу иногда меняли не на другую, а на два билета в модный театр или пропуск на кинофестиваль. Меняли иногда не только книгу, но и право на книгу — документ на выкуп «подписного» собрания сочинений или талон с причудливым шрифтом. На фоне водяных знаков этим шрифтом было написано «Созглаввторресурсы. Абонемент №… на получение книги (и тут стояли разные названия, не вполне очевидные для современного уха)». Справа на абонементе было место для приклеивания марок «5 кг.», «3 кг.» и т. д. — за исключением первого квадратика, сообщавшего, что за сам бланк уже сдано десять килограммов.

И эта бумажка, заместитель книги, тоже менялась на что-то.

В магазинах иногда обнаруживалась система в баллах — аналог валюте, вполне конвертируемой. То есть это была настоящая цена книги, а не та, что, по советской традиции, обозначалась на корешке. И даже не подобная штемпелю на заднем форзаце — там обозначалась цена букинистическая. Книги в букинистическом ценообразовании были похожи на автомобили — подержанный автомобиль можно было продать дороже чем новый (по цене выше магазинно-государственной, разумеется).

На этих книгах иногда обнаруживались пометки (со временем эта традиция вывелась), и можно было восстанавливать предыдущего читателя, как вымершего зверя по костям, по его восклицательным знакам и комментариям.

Это был рынок нечистой воды, но дающий понимание о реальном спросе. Не о какой-то возвышенной культурной ценности книги, вовсе нет — а о том, каков именно на неё спрос. Иногда это совпадало — Сартра и Камю выменивали люди, которым в реальности ничего не было нужно, кроме какого-нибудь в прямом смысле «макулатурного» француза (по двадцать килограмм макулатуры на книжку) — но эти Камю и Сартр выгодно смотрелись на полках. Прошли годы, и все они легли в братскую могилу бесхозных книжных шкафов. Я потом узнавал эти томики Лажечникова и Дрюона в съемных квартирах. На стоящих рядом Сартре и Дюма лежал ровный слой мёртвой хозяйской пыли.

Весь этот мир, только подул ветер перемен имени Клауса Майне, сгинул куда-то. Рубль, хоть и превратившись на время в пыль, победил все эти тонкие связи между букинистами. Попросить у кого-то книгу на время стало не с руки, а потом и вовсе не у кого.

Просят не книгу, а ссылку. На худой конец — файл.

Ими тоже можно поменяться, как услугами, даже возвращать не надо. Но все это уже не то.

В последнее время перевелись люди, серьёзно поющие оду бумажным книгам в стиле, как-то описанном моим товарищем: как прекрасно шелестят страницы, как пахнет переплёт, вы-то все бездуховные люди со своими ридерами, а я вот только что прочла на бумаге замечательную книгу «Пятьдесят оттенков серого».

Теперь я сделаю отступление.

Я помню, как лет пятнадцать до нас докатилась одна из волн человеческих объединительных движений.

Не настоящих, партийных или общественных движений, организованных и угрюмых, не просто битьё стёкол и прочие безобразия антиглобалистов или подвиги гринписовцев в промышленном альпинизме, а одна из тех волн, что мгновенно возникают и мгновенно разбиваются в брызги. Сообщества собаководов или филателистов живут долго, и речь даже не о флэш-мобах (я отменно помню первые, году в 2003), теперь уже никому не нужно объяснить про людей, что мгновенно собираются в условленном месте, задают один и тот же дурацкий вопрос в бутике, возникают весёлой и бессмысленной толпой на вокзале — настоящая городская игра. А тогда всё это казалось шагнувшим из фильма «Афёра», где толпа одинаковых людей в чёрных костюмах, со шляпами-котелками на голове, наполняет музей. Там, правда, участники были наняты и выполняли чужую, неведомую им самим волю.

До появления социальных сетей, чтобы почувствовать себя частью единого целого, люди слушали эфир с помощью приёмников — примитивных и не очень. И не всегда для того, чтобы услышать неподцензурную музыку и речь: пение муэдзина, скороговорка неизвестной речи, бульканье и улюлюканье, морзянка и завораживающие тексты цифровых станций — всё это помогало быть не одиноким в ночи.

Желание объединиться — естественное, оно никуда не денется. Bookcrossing был (не очень понятно, в какой мере остался) разновидностью городской игры, в которую вовлечено довольно много людей. В нём тогда был привкус романтики — действительно, это чрезвычайно сентиментальный сюжет — знакомство при помощи забытой книги.

Суть игры заключается в том, что люди оставляют свои собственные книги в разных местах — на скамейках в парке, на автобусных остановках, в гостиницах и магазинах. Сейчас, кажется, это переродилось в более прозаические книжные полки, но суть была именно в том, чтобы получить на сайте BCID (BookCrossing ID number), а потом отслеживать движение томов. Орнитологическая забава кольцевания, бутылки, брошенные океанологами с берега, чтобы изучить морские течения.

Правила этого времяпровождения, вывешенные на сайте, кстати, начинались прекрасно: «Прочитайте хорошую книгу…»

Пятнадцать лет прошли стремительно, городские привычки и мода меняются быстро, но мне немного жаль этой традиции — не книгообмена, а именно брошенной в городское море книжной бутылки. Собственно писатель делает то же самое — написал книгу, да бросил её в воду.

Одно вот только мешает — в современном мире всё больше осторожности. Не всякий рискнёт взять в руки толстую книгу, забытую в метро. Нужно не трогать оставленный предмет, а сообщить о нём людям в форме.

И дело не в цене. Тут у бумажной книги есть неявное преимущество.

Если лежит на остановке симпатичный е-book, с торчащими из него проводами — читать не тянет.

15.05.2017

Пламя и копоть (о биографии московсгого генерал-губернатора Ростопчина)

Портной Л. Граф Ростопчин. История незаурядного генерал-губернатора Москвы. — М.: Бослен, 2017. — 432 с.

Русская литература была так устроена, что как скажет писатель какое-то меткое словцо, так пойдёт оно по свету, будто в гоголевской поэме — «Выражается сильно русский народ! И если наградит кого словцом, так пойдёт оно ему в род и потомство, утащит он его с собою и на службу, и в отставку, и в Петербург, и на край света. И как уж потом ни хитри и ни облагораживай своё прозвище, хоть заставь пишущих людишек выводить его за наёмную плату от древнекняжеского рода, ничто не поможет: каркнет само за себя прозвище во всё своё воронье горло и скажет ясно, откуда вылетела птица. Произнесённое метко, всё равно что писанное, не вырубливается топором»[316]. Дело тут не только в меткости, а в том ещё, что писатель в России отвечал не только за изящный стиль, но и за философию, историю и заодно уже за всю национальную нравственность.

Скажет наше всё «полумилорд, полуподлец» — и как потом не рассказывай про благородство графа Воронцова, какие книги ни пиши его биографы, объясняя, что граф был человек благородный, смелый, и к тому же умелый и дельный чиновник — роковые слова произнесены и от них не избавится. Как научили читателя тому, что цель жизни Бенкендорфа заключалась в мучительстве Пушкина, так ничего кроме этого в народную голову не лезет, хоть и давно напечатана хорошая биография Александра Христофоровича[317]. При этом возник спрос как раз на биографии этих людей второго ряда, не то чтобы всегда прекрасных людей, но тех, кого русские писатели однажды припечатали — вроде Клейнмихеля, который, как выходило по Некрасову, вовсе не строил Николаевскую железную дорогу, а был при героических её строителях вроде самозванца.

Один из таких персонажей — генерал-губернатор Москвы в пору Отечественной войны Ростопчин.

Что остаётся от человека за шестьдесят два года его разнообразной жизни? А остаётся от него служба персонажем в романе Льва Николаевича Толстого «Война и мир», а служба эта состоит из, во-первых, сочинения «афишек», и, во-вторых, московского пожара, а, в-третьих, расправы над несчастным купеческим сыном. Великий русский писатель отнял у генерал-губернатора даже фамилию и сделал его «Растопчиным».

И вот, в рамках всё того же интереса к людям, русской литературой «припечатанным», возникает биография Ростопчина, изданная очень красиво, с прекрасными портретами на отличной бумаге, и действительно там рассказывается много любопытного.

Наш герой действительно начал с военной службы. Был в турецкой кампании, прослужил год под командованием Суворова, воевал в Швеции, но как-то неудачно, пробился ко двору, где завоевал расположение будущего Павла I. При новом Государе он оказался в первых рядах, а незадолго до неудачной встречи Павла с гвардейским шарфом был интригой отстранён от службы и уехал в Москву. При Александре со службой ему не везло, и некоторое время он в частном порядке занимался литературными опытами и теорией русского пути. Дальше происходит самое интересное — то, чем Ростопчин остаётся в истории, начинается 24 мая 1812 года и заканчивается сдачей Москвы. Ни войны, ни дворцовые интриги никому не интересны, а вот эти несколько эпизодов двенадцатого года (благодаря толстовскому роману) закрепляются в общественном внимании. Кстати, уже в сентябре у Ростопчина начинаются обмороки, затем разлитие желчи, после возвращения в Москву он ещё отдаёт приказы, но влияние его слабнет, и в июле 1814 года он уходит в отставку, через некоторое время уезжает в Париж, а вернувшись, умирает через год — в январе 1826-го. Первое, что связывается с его именем, это листовки, которые разносятся по домам или наклеиваются на столбы, подобно театральным афишам.

Биограф Ростопчина относится к этим афишам, а, по сути, агитационным листкам, написанным как бы простонародным языком, с уважением. Однако, тут есть разные мнения — с одной стороны, это хорошо изученный историками опыт военной пропаганды, с другой, опыт не очевидно-успешный. Листовки Ростопчина ненавидела городская чернь (и язык их был не народен, а придуманно-народен), аристократическое же сословие их презирало. В них было (они сейчас доступны для чтения) очевидное шапкозакидательское настроение. Чем больше победного пафоса в этих листках, тем больше приключилось недоумения у москвичей, когда оказалось, что им нужно покидать город. То есть, всё было так прекрасно, а потом так ужасно — и не велика ли цена за сохранение спокойствия в эти военные месяцы, когда потом началось этакое беспокойствие? Отдельная беда в том, что афишки Ростопчина прямым образом вызвали шпиономанию, а она оружие обоюдоострое — только кажется, что побуждение народа к поискам врагов внешних и внутренних могут помочь управлять ситуацией. Поиски врагов неспециалистами приводят всегда ровно к тому же, к чему они привели в августе-сентябре 1812 года.

Второе событие, связанное с именем генерал-губернатора, принесло ему поистине мировую известность. Наполеон называл его прямым виновникам Московского пожара и сущим Геростратом. При этом Ростопчин то принимал на себя звание Великого Поджигателя, то слагал его с себя, то опять принимал, справедливо полагая, что если Нерон сжёг Рим, Таис сожгла Персеполь, то и московские события запомнит всякий потомок. Это действительно проверенный веками метод увековечивания. Даже в 1920 году, когда один красный партизан сжёг Николаевск-на-Амуре, то ровно этим остался в истории.

Из-за того, что Фёдор Васильевич постоянно менял показания в угоду обстоятельствам, и происходила эта путаница — с одной стороны, вывезли пожарные трубы, с другой стороны, приказа не отдавали, с третьей — ходят слухи, что как раз отдавали. Видели поджигателей, но действовали ли они согласно чёткому плану — непонятно. Французы расстреливали поджигателей пачками, и, как всегда в таких случаях, непонятно, были ли они на самом деле поджигателями. Всё это прекрасно описывается словами Виктора Шкловского о другой войне: «Много я ходил по свету и видел разные войны, и всё у меня впечатление, что я был в дырке от бублика… <…> Жизнь не густа. А война состоит из большого взаимного неумения»[318].

И, наконец, последнее в списке, но не в нашем рассказе. Это гибель несчастного купеческого сына (переводчика) Михаила Николаевича Верещагина. Оный Верещагин перевёл прокламацию Наполеона, был осуждён уже, и вот, загадочным образом вместе с французом Мутоном оказался на дворе ростопчинского дома. Ростопчин велит рубить молодого человека саблями, произнося что-то вроде: «Вот изменник! От него погибает Москва!» Или даже (вариантов масса): «Вот он, единственный предатель, а более предателей у нас нет». Слова эти надлежит передать французам отпущенному на все четыре стороны (вернее, на неприятельскую сторону) Мутону.

Толпа надвигается на Михаила Николаевича, добивает его, и начинает таскать по улицам и бросает около кладбища в ограде какой-то церкви или просто на улицы (Сейчас спорят, где именно). После войны его перезахоронят — Ростопчин при этом будет извиняться перед отцом убитого, даст ему двадцать тысяч денег в утешение). Всё это ужасно и ничем не оправдываемо — мизантропические люди говорят, что Верещагина кидают толпе, как кость (тут нечаянный цинизм), чтобы генерал-губернатор с чёрного хода беспрепятственно уехал и покинул город (что он потом и делает). Печальнее этого может быть только объяснение (довольно оккамо-бритвенное), что Ростопчин позёр — он красуется своей властью даже не перед кровожадной толпой, а перед самим собой (Недаром накануне в письме Государю он сперва предлагает помиловать Верещагина, но только тогда, когда он будет приуготовлен к смерти, то есть, в последний момент).

Надо сказать, что интрига следственного дела куда неприятнее — по нему был выслан из Москвы почт-директор Фёдор Ключарёв, с которым у Ростопчина была давняя вражда. Позднее, Ключарёв был возвращён, пожалован званием сенатора и прочее, и прочее. И Ростопчина можно подозревать в простом (ну, ладно — не очень простом) сведении счётов.

Вкратце история этого градоначальствия в глазах одного из современников выглядела так: «Поведение Ростопчина в тот короткий промежуток времени, который протёк с его назначения главнокомандующим до сдачи Москвы, в полном смысле слова непонятно. Нельзя объяснить мотивы, побуждавшие его совершать те жестокости, которые, при всём их произволе, говорили бы в его пользу, если бы они могли отвратить по крайней мере хоть тень опасности, угрожавшей Москве, ибо Москва, хотя и не составляла всей империи, но, без сомнения, действовала своим примером на всю страну. Тотчас после назначения и по приезде в Москву Ростопчин стал разыгрывать из себя „друга народа“; он высказывал уверенность, что Наполеон не осмелится двинуться на Москву, но эта уверенность успокаивала только простой народ. Полиция распространяла каждое утро по городу бюллетени, печатаемые по его приказанию и написанные площадным языком, в которых говорилось то о слабости французских солдат, которые так же легки, как снопы, которые русский свободно поднимает простой вилою, то писалось, что жители могут спокойно оставаться у своих очагов, что трусы хорошо сделают, если удалятся, то говорилось, что готовится громадный воздушный шар, в лодку которого будут посажены вооружённые люди, чтобы бросать с высоты разрушительный огонь во французские легионы; что прежде Ростопчин смотрел одним глазом, а теперь он будет смотреть в оба. Занимая, с одной стороны, этими глупыми шутками праздношатающихся, он вселял, с другой стороны, ужас, проявляя свою власть такими жестокими мерами, которые заставляли всех трепетать. Например, по донесению одного мальчишки, он приказал, без дальнейших рассуждений, наказать кнутом своего повара-француза и сослать его в Сибирь, но повар умер под кнутом»[319].

Но именно Верещагин оказался для генерал-медведя на воеводстве трагическим чижиком. И на том, что всё произошедшее — какая-то срамота, сошлись все потомки.

Ан нет, не все — в предисловии к разбираемой книге Е. А. Ямбург пишет «Кто такой купеческий сын Верещагин, которого генерал-губернатор отдал на растерзание возбуждённой толпе, окружившей дом градоначальника? По законам военного времени он вражеский агент, распространявший прокламации врага, склонявшие население осаждённого города к сдаче. <…> Да за такое пособничество врагу в 1941 г. расстреливали немедленно без суда и следствия. В 1812 г. за подобные преступления полагалась высылка из города с последующим тюремным заключением. Ростопчин превысил свои полномочия, сыграв на шпиономании, утолив тем самым потребность остервеневшей толпы в ритуальной жертве, после чего беспрепятственно покинул город. Как следует из писем императора, в целом деятельностью генерал-губернатора в эти критические для страны дни царь остался доволен»[320].

Для начала нужно сказать, что понятие осады применительно к Москве в 1812 году довольно сомнительно, затем, отметив, что риторика переноса «А вот за это-то, да в таком-то году» (эксперименты с анахронизмами вообще непродуктивны) сомнительна ещё больше, потому что напоминает бессмертную фразу Шолохова: «Попадись эти молодчики с чёрной совестью в памятные двадцатые годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а „руководствуясь революционным правосознанием“, ох, не ту меру получили бы эти оборотни!»[321] Ну и говорить о довольстве Государя сложно, да и что касается «в целом» — это довольно рискованное обобщение.

Дело ещё в том, что суд над Верещагиным был, и его отправляли на каторгу. Ростопчин просил ужесточения приговора, Сенат рассмотрел дело 19 августа и оставил решение в силе. То есть Ростопчин у Толстого действует спонтанно, а этот другой Ростопчин, из документов ведёт себя совершенно иначе — и куда хуже.

Отступая чуть в сторону, нужно сказать, что сама система аргументации в этой книге несколько настораживает. Вот автор говорит: «Давайте попробуем представить себе, что было бы, если бы армия стояла насмерть, но была бы разгромлена, и Наполеон, пусть изрядно потрёпанный, всё же занял бы Москву. Сразу скажу, у меня нет сомнений в том, что Наполеона всё равно выгнали бы.

Но что Александр I? Ему-то какая польза от такого оборота? Никакой! Зыбкая слава храбреца, которому высочайшие государственные интересы не позволили бы лично сложить голову у стен древний столицы? Так ведь и этой славы ему бы не досталось! А, наоборот, новые претензии со стороны простого народа и части элит: слабохарактерный государь, никудышный полководец, не тех генералов назначил, не теми вельможами себя окружил!

Наполеона, без сомнения, всё равно выгнали бы, но велик риск, что выгонял бы его уже не Александр I, а кто-то ещё? Кто? Да бог его знает!»[322] Дальше автор приводит череду воображаемых сцен с возмущённым народом, с новым Мининым и Пожарским, Екатериной III, в которую превратится сестра императора, принцем Евгений Вюртембергский… «Александра I вынудили бы отречься. А дальше — кто знает! <…> Положим, окажись на престоле Екатерина Павловна, она не тронула бы старшего брата. Но кто поручился бы за то, что её горячие сподвижники не пожелали бы повязать новую государыню кровью?»[323]. Всё это бог его знает, кто его знает, приводится в доказательство того, что «вариант оставления Москвы рассматривался изначально, и рассматривался вполне серьёзно. Другой вопрос, что никаких свидетельств об этом не сохранилось. И здесь я опять же домысливаю, что у Александра I были устные договорённости сначала с Барклаем-де-Толли, а затем с Кутузовым. Договорённости о то, что ответственность за отступление и оставление Москвы берёт на себя главнокомандующий, а император разыгрывает праведный гнев»[324].

Нет, это никуда не годится. Этак домысливать хорошо в романах про попаданцев, а при написании исторической биографии так действовать не стоит. Дело не в том, что история не терпит сослагательного наклонения (а она не терпит), а в том, что истории про то, если бы у бабушки было что-то необычное, то произошло бы что-то интересное, заведомо превращают разговор в сомнительный.

Такая же картина с курьёзной затеей Леппиха[325] — тут автор следует известной французской версии, в рамках которой летательный снаряд был маскировкой накопления зажигательных средств для планового уничтожения Москвы. Однако ж никаких доказательств тому не явлено, непонятно, отчего это вышло так дорого, и зачем было нужно — то есть отчего не накопить зажигательные средства без лишнего шума и как-то иначе, да хорошо бы понять, что это за средства. Иначе читатель взмахнёт оккамовской бритвой, и останутся одни безумства, суета и фантазии.

У честного обывателя, интересующегося вопросом, как в суде — состязательность: логическая сторона очень важна. Убедительно выступишь в прениях сторон — хорошо, а положишься на то, что выслушают только тебя, то можно вызвать некоторое недоверие.

Тем более, если в повествовании чередуются фрагменты самообеляющих воспоминаний героя без точной расстановки акцентов, и иногда автор из того что «в письме нет никаких слов о каком-либо потрясении» выводит, что автор что-то знал заранее и проч., и проч. После — не значит вследствие того etc.

Вернёмся к предисловию. Е. А. Ямбург в нём пишет: «Подводя итог педагогическому анализу книги, отмечу, что она решает серьёзную задачу воспитания историей»[326]. Тут нельзя не согласиться — при внимательном чтении из той книги можно извлечь серьёзный урок (и не один). Во-первых, поколения историков, волшебная сила русской литературы и общественное мнение не всегда не правы. Да, часто они жестоко ошибаются, но в случае с Ростопчиным контраргументов представлено мало, а кои есть — не очень убедительны. Во-вторых, попытка реабилитировать историческую фигуру в глазах общества — задача сложная, иногда невыполнимая. Сделать это в небрежном, разухабистом стиле — невозможно. В этом смысле воспитание историей очевидно.

16.05.2017

Глоток свободы (о мифологии декабристов) Балы. Красавицы. Корнеты. Шулера. И вальсы Шуберта, и хруст французской булки, Любовь, шампанское, закаты, переулки, Как упоительны в России вечера!..

Виктор Пеленягре, «Триолет» (1991)

…дядя Николай Ильич остановился перед ними в грозной и строгой позе.

— Это вы сделали? — сказал он, указывая на поломанные сургучи и перья.

Лев Толстой, «Война и мир»

Есть такой вечный образ, переживший несколько эпох — он мне знаком с детства. Это «декабристы». Само слово довольно странное — термин невнятен, неясно и время его происхождения. Была версия, что он появился в Москве в сороковые годы XIX века, считалось, что он появился в дневнике цензора Никитенко (в записях от 30 января 1828 года — и позднее), но непонятно, не вписали ли его потом при правке, и, наконец, «По мнению С.Я. Штрайха, в документах сибирской администрации термин „декабрист“ употребляется без пояснений, как общепринятый. Первый известный случай такого словоупотребления фиксируется в 1841 г. Уместно предположить, что термин „декабрист“ возник раньше, а к 1841 г. он уже, как говорится, обиходный. Элемент профессионального сленга сибирских чиновников. Он использовался для краткого обозначения осужденных по „Делу о заговоре 14 декабря 1825 г.“ и делам, связанным с этим заговором»[327].

Происходит удивительное расслоение понятия. Сами декабристы спорят о том, кто из них «настоящий».

Одни считают, что «декабрист» — это осуждённый по делу 14 декабря, другие настаивают на том, что это непосредственный участник событий на Сенатской площади (или мятежа на Украине). «Жёны декабристов» — тоже отдельный образ. Обнаруживается удивительная сложность, потому что слова означают в разное время противоположные вещи — то «государственных преступников», то «революционеров», причём само слово «революционер», вертясь как флюгер, указывает то на хорошее значение, то на плохое. Не говоря уж о таких фигурах, как тот из Муравьёвых, что был прозван «Вешателем». Судя по всему, он всю жизнь (и в тайном обществе, и помещиком, и на службе) был прагматиком — очень умным и расчётливым. В 1826 ему дали оправдательный аттестат (который вообще мало кому давали — Грибоедову пришлось для этого полгода находиться в узилище). Ещё интереснее случай Суворова, которого спасла фамилия: «Не может внук великого Суворова сделаться изменником Отечеству», — как приговаривает Николай в известном историческом анекдоте. Суворов впоследствии стал петербургским генерал-губернатором (и не пошёл на банкет того самого Муравьёва, сказав, что людоеда славить не будет). Вот магия имени.

Но в годы моего беспечного детства, да и беспутной юности, начало XIX века было для интеллигентного человека временем особым. Вокруг был застой, допуски и посадки вкупе с поездками на картошку, а также главной жизненной задачей казалось ксерокопирование поэта Гумилёва.

При этом первая треть XIX века была официально санкционированным убежищем: какой-нибудь Гумилёв был спорен, а вот Пушкин — совершенно бесспорен. Время и место убежища состояло из трёх компонент — войны 1812 года, Пушкина и декабристов. Порядок перечисления произволен, потому что всё это быстро переплелось в единое «давным-давно» под музыку композитора Хренникова. Евгений Онегин непременно записывался в декабристы, поручик Ржевский стрелял в Милорадовича, народная история была уже сотворена до меня.

Многие филологи, историки и эссеисты паслись в первой трети XIX века, потому что то время порождало компромисс — там обнаруживалось мало марксизма, и во времена Александра Павловича не так сильно проявлялась руководящая роль КПСС. Генеральные секретари мало что говорили о тех временах. То есть можно было жить внутри иллюзии непричастности и эмигрировать в страну, где благородство лилось через край.

Диссидентов часто сравнивали с декабристами. Декабристы были людьми возвышенными, говорили по-французски, и все ходили в белых лосинах, как актёр Костолевский в фильме «Звезда пленительного счастья». В общем, вечера в этой России были упоительны, сон сладок, перед обедом — дуэль, потом возня с камеристкой в стоге сена (там всегда были наготове стога сена), вечером попойка, а следующим утром извольте на Сенатскую, чтобы потом на манер американского поэта Торо сидеть посреди дикого леса и бормотать: «Россия, Лета, Лорелея». Всё это было жутко притягательно, непохоже на очередь за колбасой и унылого Генерального секретаря, по-демосфеновски набившего себе рот золотыми звёздами.

А первая треть девятнадцатого века была по-настоящему золотая. Для моих знакомых даже не от сравнения Золотого века русской поэзии и Серебряного. Ролан Барт, который утверждал, что если миф возник, то уж, дескать, с этим ничего не поделаешь, оказывался опять прав.

Потом пришли иные времена — времена исторической ревизии. Некоторые публицисты стали скрести ногтем золочёный пафос той Отечественной войны, указывая не вполне однозначную славу Бородинского сражения и прочие обстоятельства, другие кинулись попрекать Пушкина ребёнком от Ольги Калашниковой (некоторые, наоборот, стали хвалиться в духе «А у Пушкина был ого-го какой, а от нас скрывали!». Пришла очередь декабристов. Стало понятно, что декабристы вели себя по-разному, думали по-разному, да и вообще были разные.

Был такой блестящий персонаж, созданный в эйдельмановской книге «Лунин» (1970), а потом продолжен драматургическим человеком Радзинским в пьесе «Лунин или смерть Жака» (1978). Но как бы в области периферийного зрения оставалась его оборотная сторона: «Лунин был создан из материала, из которого формируются подлинные революционные борцы. Тем интереснее отметить, как искривляется сознание даже таких людей под влиянием их классово-привилегированного происхождения. До осуждения Лунин был богатым человеком, владел не одною сотнею душ крестьян. Членам своим Тайное общество рекомендовало освобождать принадлежащих им крестьян. Лунин своих крестьян не освободил, но составил в 1819 году духовное завещание на имя двоюродного брата Н. А. Лунина, где поручал ему в течение пяти лет после смерти завещателя провести освобождение всех крепостных. Условия освобождения были самые суровые: „Уничтожить право крепостное над крестьянами и дворовыми людьми, не касаясь земель, лесов, строений и имуществ вообще“. Мало и этого: на освобожденных налагалась „обязанность в отношении доставления наследнику доходов“, определение этих обязанностей предоставлялось наследнику. Все же земли должны были быть превращены в майорат, передаваемый из рода в род в нераздробленном виде одному из сыновей владельца. Когда после осуждения Лунина возник вопрос об утверждении завещания, пункт о закабалении помещику освобожденных крестьян вызвал возражение даже со стороны министра юстиции. „Невозможно, — писал он, — дозволить уничтожение крепостного права с оставлением крестьян на землях помещика и со всегдашнею обязанностью доставлять оному доходы“»[328].

Пестелю, которому было посвящено немало стихов («Пестель, поэт и Анна» Давида Самойлова (1965) и романтический текст Окуджавы, как «Глоток свободы» (1969). Владимир Гопман, рецензируя книгу Ольги Киянской «Павел Пестель: офицер, разведчик, заговорщик», писал: «Пестель намного раньше других заговорщиков понял, что нельзя осуществить высокие идеи тайных обществ без серьезной финансовой основы, создать которую едва ли можно „чистыми руками“. Киянская показывает, как, став командиром Вятского пехотного полка, Пестель избрал основным источником финансирования Южного общества махинации с казенными деньгами, отпускавшимися на жизнь и службу вверенного ему подразделения, — были случаи, когда ему удавалось получить от казны по два раза средства на одни и те же расходы (на продовольственное, хозяйственное, ремонтное и иное довольствие полка). Полученные средства Пестель тратил на подкуп высших начальников 2-й армии, чтобы те не мешали ему заниматься конспиративной деятельностью, а при начале революционного выступления не смогли бы оказать ему действенного сопротивления»[329]. Была опубликована подробная «Ведомость об отпуске денег из Киевской казённой палаты и о растратах секретаря киевского губернатора П. А Жандра». Все эти «Как на сии предметы в сумме земских повинностей на текущее трёхлетие по смете, Высочайше утверждённой, к отпуску денег не было, а расход сей суммы произведён по приязни Пестеля с секретарём Жандрою, на что и дано было от Пестеля Жандре 600 руб.» — это, кстати, опись попила бабла и откатов невероятной человеческой силы, которую я бы рекомендовал к чтению, всякому пишущему про коррупцию, дураков, дороги и прочие нанотехнологии.

Правда, тогда, лет тридцать назад, разоблачение романтических идеалов шло не по рациональной схеме, а в духе газетных заголовков: «А вы знаете, что муза Пушкина Мария Волконская прижила в Сибири детей от декабриста Поджио? Не знаете? Так вы ничего не знаете о декабристах!»

Миф о декабристах заключался не в том, конечно, что «декабристы были хорошие, и это неправда» или «декабристы были плохие, а это неправда», а в том, что советские нормативные интеллигенты придумали себе личных декабристов, написали о них прекрасные стихи и чудесную прозу, а также сняли красивые фильмы. И они отождествляли себя с этими красавцами.

Но есть иное обстоятельство, возвращающее нас к определению термина. В 1914 году вышел седьмой том «Русской энциклопедии», где декабристы определялись как «участники возмущения 14 декабря 1825 г. При воцарении императора Николая I, привлечённые по поводу него к следствию (исключая нижних чинов)»[330]. И вот тут некоторая загадка. Советская идеологическая машина не сделала ровно ничего, чтобы включить классово близких нижних чинов в этот миф. То есть слить солдат, которых изрядно перебили на Сенатской площади, и их командиров. На рубеже XIX и XX века было понятно, что «декабристом» нельзя назвать солдата, но и в СССР, раннем или позднем, этого сделать было невозможно — ни человеку советскому, ни антисоветскому. Романтический советский интеллигент, конечно, не хотел ассоциировать себя с солдатом, а вот с Костолевским в лосинах — вполне хотел.

Солдат били шпицрутенами (и некоторые при этом скончались), многие были сосланы в штрафные роты.

Всего было арестовано более двух с половиной тысяч солдат (офицеров более трёх сотен). Ясно, что солдаты не были уж так политически подкованы, да и за полноценных людей их никто не считал — ни те, кто их вывел на площадь, ни те, кто приказывал в них палить из пушек (в Черниговском полку вышло уж сущее безобразие). Правда, троих матросов, что отвели руку Кюхельбекера, когда он целил в Великого князя, отставили от службы и дали пенсион в двести рублей. Но когда такая чересполосицы была препятствием на пути строительства исторического мифа?

Все события того декабря — кирпичи этого мифа. Сорванная матросами Гвардейского Экипажа с Каховского шинель, выбитый из руки Кюхельбекера пистолет, в тот момент, когда он выцеливал Великого князя Михаила Павловича и прочее, и прочее.

В народном мифе всегда деталь важнее явления. Сталинская трубка важнее принятых решений, поза важнее движения.

Есть среди судеб декабристов отдельная судьба. Это жизнь поручика лейб-гвардии Финляндского полка Николая Романовича Цебрикова. Судя по всему, он не был членом никаких тайных обществ, в той мере, в какой можно было им не быть для петербургского офицера. Он приезжает в город накануне, сказавшись больным, и, кажется, чтобы повеселиться. Шатается по городу, обнаруживает необычную суету, и наконец видит шестирядную колонну Гвардейского экипажа, выдвигающуюся из-за Манежа. И вот что-то кричит им. «Впоследствии следователи долго выясняли, что кричал Цебриков, догоняя офицеров. По словам самого поручика, он пытался остановить экипаж словами «Карбонарии, куды вы идёте — кавалерия!» Александру Беляеву и В. А. Дивову показалось, что Цебриков кричал: «В каре противу кавалерии!» Пётр Беляев и А. П. Арбузов услышали: «К атаке в колонну стройся!» То же, но в несколько искажённом виде, услышали и матросы экипажа: «Катай, в колонну стройся!»[331].

На следующее утро после событий на площади Цебриков (ему было двадцать пять лет) арестован, затем разжалован в солдаты с выслугой (наказание ужесточили — без выслуги), участвовал в турецкой кампании, через два года после в 1837 (или в 1838) произведён в прапорщики, находился под надзором, служил управляющим имениями и скончался в 1862 году (Иногда возникает дата 1866 — но с его жизнью много путаницы, не только со смертью).

Судя по всему, в старости Цебриков интереса к жизни не потерял, говорил, что был рад попасть в интересную историю, но мемуары надиктовал такие, что ни в какие ворота не лезли — полные столь фантастических подробностей, что историки пришли в оторопь. В словаре Половцова (где как раз датой смерти указан 1866 год) о нём говорится, кажется, со слов Греча, с которым он дружил: «По отзывам друзей и лиц, близко знавших его, Цебриков был человек оригинальный, правдивый, честнейший, пылкий до сумасбродства. Он очень легко поддавался мистификации, чем давал повод к шуткам над ним его друзей»[332].

Так или иначе, это судьба Ноздрёва или Манилова, Хлестакова или Чичикова, что вдруг выходит из дома… Нет, это ты, дорогой читатель — это ты, ты, ещё ощущая во рту хруст французской булки, выходишь из дома в день, не предвещающий никаких катаклизмов, затем ты ощущаешь нечто, видишь приятелей, и воронка истории засасывает тебя, будто умывальник, с громким всхлипом.

Как написал в 1935 году Даниил Хармс: «Читатель, вдумайся в эту басню, и тебе станет не по себе»[333].

22.05.2017

Страх (о детских эмоциях и воспитании)

— Знаете, что я решил предпринять? — произнёс он свирепым голосом. — Я возвращусь обратно в Штаты. Я женюсь. У меня будет большая семья, много-много детей. Как-нибудь вечером я соберу детей и расскажу им, какие страдания перенес их отец на Чилкутской дороге. И если они не зарыдают, — повторяю, если они не зарыдают, я возьму палку и вышибу их них дух!

Джек Лондон. «Смок Беллью и другие рассказы»

Перед первым днём лета обычно вспоминают, что это ещё и день защиты детей. Его в 1949 учредила Международная федерация женщин — это естественно, дети сами не могли решить за себя — и первое июня у нас стало странным советским праздником. Для самих детей это был день освобождения от школы (кроме выпускников, разумеется — они весь июнь сдавали экзамены. Но они были и не вполне дети). И вот много лет с 1950 года, когда наступает первое июня, так все начинают думать о детской защите, вспоминать о незащищённых детях, и вообще совершенствоваться в остроумии на детскую тему.

И тут нет ничего удивительного — в русской жизни пропасть всякого несчастия, войны, голод и болезни. Поэтому остаётся мотив того, что вся жизнь наша совершается для детей, не нам, а им будет счастье. То есть эти дети — не дети, собственно, а одушевлённая надежда на то, что жизнь прожита не зря. Цветы жизни, всё ради них — с этими словами работали на трёх работах и уезжали в эмиграцию.

Смерть тому, кто прольёт слезинку ребёнка, прочь счастье всего человечества, коли вышла эта слезинка, ну и детское страдание ценится особо-особо. За одну детскую слезу — ведро взрослых слез.

Как говорил один литературный герой: «Понимаешь ли ты это, когда маленькое, существо, ещё не умеющее даже осмыслить, что с ним делается, бьёт себя в подлом месте, в темноте и в холоде, крошечным своим кулачком в надорванную грудку и плачет своими кровавыми, незлобивыми, кроткими слезками к „боженьке“, чтобы тот защитил его, — понимаешь ли ты эту ахинею, друг мой и брат мой, послушник ты мой божий и смиренный, понимаешь ли ты, для чего эта ахинея так нужна и создана! Без неё, говорят, и пробыть бы не мог, человек на земле, ибо не познал бы добра и зла. Для чего познавать это чёртово добро и зло, когда это столько стоит? Да весь мир познания не стоит тогда этих слезок ребёночка к „боженьке“… Пока ещё время, спешу оградить себя, а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребёнка, который бил себя кулачонком в грудь и молился в зловонной конуре неискупленными слезами своими к „боженьке“!»[334]

Дети в русской литературе вполне мифологизирваны. Они священны, как настоящие агнцы.

Потом, правда, пришёл писатель Аркадий Гайдар и разделил мальчишей на кибальчишей и плохишей. Потом много что ещё приключилось, вплоть до того, что реплика «Они же дети!» всё время мешалась с древним принципом «Все способные держать оружие».

Но есть универсальный мотив насилия, который присутствует в жизни всех, причём это кошмар многих поколений не только советских детей. Я говорю про кошмар школьной дисциплины и рутинной учёбы. Говорят, сейчас уже изобретены способы учиться не рутинно, безо всякой дисциплины, в некотором облаке счастья, но я хоть и слышал об этом, но вблизи не ознакомился.

А так-то для одних этот морок воплощается в известной сцене из фильма The Wall с ритмическим распевом: «We don't need your education». В противоположном лагере вместо этого существовало унылое пионерское собрание с бесконечным причитанием: «А вот во втором отряде пять двоек! Как с такими товарищами мы будем противостоять агрессивным замыслам международного империализма? Не объявить ли нам этим двоечникам бойкот»? Пионерские собрания давно погрузились в липкие воды забвения, прошли годы, и вот кто-то рассказывал про учительскую конференцию, где некая классная дама вдруг всплеснула руками: «Ну как их сейчас можно воспитывать?! Он же ничего не боятся!» Собственно, над этой дамой можно было поглумиться в том духе, в котором глумились над женщиной, выронившей: «В СССР секса нет!», но умные люди этого бы не сделали.

И всё потому что вопрос куда серьёзнее, чем можно подумать.

Прусская школьная (то есть гимназическая) система нехороша, да только непонятная система, что приходит ей на смену тоже не сахар. Царство Ordnung uber alles многим поломало жизнь, но бесстрашная анархическая школа тоже не подарок.

Я видел разные школы, и даже в нескольких работал.

Обнаруживались среди осматриваемых мной школ и те, где на заднем дворе лежали пользованные шприцы, и те, где в принудительном порядке пели песни Окуджавы. И откажешься Окуджаву петь, так посмотрят на тебя искоса.

Как-то я видел такой взгляд в 1983 году, когда в другой школе разбирались, кто бюсту Ленина нос отбил. Взгляд этот не изменился.

Но это разговор о страхе.

Страх — очень широкое понятие. Он бывает медленный и быстрый, бывает всеобъемлющий, вплоть до психоза и маленький, притаившийся под кроватью. Страх перед обстоятельствами, страх перед наказанием и страх перед самим собой. Как ни странно, очень многое в мире держалось и держится на нём. Страхе перед начальством, тёщей, законом, и прочими обстоятельствами. Есть даже такая разновидность страха «стыдно будет», которая уже никем не порицается. Близко к страху и то знаменитое высказывание военнослужащего человека из романа Достоевского: «Если Бога нет, то какой же я после того капитан»[335]. Хотя тут можно говорить о страхе Божьем.

Структура человеческих ценностей формируется многими чувствами, и страх из них отнюдь не последнее.

Я принадлежу к последнему поколению, воспитанному Советской властью. Власть эта была уже не та, что, скажем, в 1930 или в 1950, но всё же в ней много было построено на страхе.

Например, было страшно хамить учителю — из этого для обычного человека выходили последствия. Были мажоры, что могли себе это позволить, и были школы, где учитель боялся не то, что грубости, но финки под ребро.

Было страшно не окончить школу, — пугали так: «кончишь со справкой», то есть без настоящего аттестата.

Было страшно донести на товарища, — ну, тут комментарии не требуются. Это была причудливая смесь извечного крестьянского страха с дворовыми правилами.

Ничего хорошего в детском страхе, похожем на наводнение, нет. И всё же, он, был чем-то вроде перил того мира, где капитан осознавал себя очевидным капитаном.

Дело ведь было не в том, что не закончившего школу, сразу же расстреливали, а в том, что, не закончив её по собственной прихоти, слабости или лени, ты становился неудачником. Не какое-то противное начальство, а сам ты что-то проспал, пожалел себя…

Пострадавших за веру в моём поколении было исчезающее мало.

В моей семье, правда, были разные примеры — дед мой не закончил Академию связи, потому что ему назначили защиту диплома на июль 1941 года. Так и прожил всю жизнь без диплома — но у этих людей не было мелкой рефлексии, там поражения и удачи были другого рода.

Были и смешные страхи — не напишут положительную характеристику для поступления в Университет, но это только на пользу пошло, потому как никому эта характеристика на физическом факультете не пригодилась.

Или вот был у меня страх оказаться перед школьной доской, не зная, что писать на ней прямоугольным, легко осыпающимся куском мела. Не в оценке дело, а в том, что ты стоишь дурень дурнем и не знаешь, что делать.

Страх был, он присутствовал в жизни каждодневно.

Страх контролёра в трамвае, страх занять чужое место — ну невозможно же страшно лезть на банкет, не будучи приглашённым, а?

И отчасти этот страх был настоящим стыдом. Неведомый отменённый Бог смотрел на это сверху, неосознаваемый, как модные физические теории, он знал всё, и его было страшно. Капитану из романа Достоевского было проще — Бог был осязаем, ему звонили не по телефону, а в колокола, кресты и купола горели на солнце и страх Божий был встроен в жизнь накрепко. А в те поздние советские годы — кого детям было бояться? Не партии и правительства же — разве того, что гроб едет по твоей улице, страшный чёрный-пречёрный гроб…

Но вот этот страх заставлял учиться, поднимал на утреннюю пробежку — это было насилие особого рода, будто устав неизвестной армии.

Нет, всякий позитивный страх имеет неприятную оборотную сторону, но без страхов никак нельзя.

Учительница на своём учительском слёте справедливо волновалась — человек, который ничего не боится, не подлежит воспитанию. Она, кажется, повторяла французского философа Сартра, которого вряд ли читала.

А детей надо защищать — кто ж спорит? Обязательно надо — и вот, первого июня, какие-нибудь ответственные товарищи в костюмах поедут по городам и весям. Защитят и приголубят, ведь у нас защита такая, что море слёз, и счастье всего человечества в придачу.

В это время московские хиппи, люди-цветы, вместе с уже подрощенными детьми и уже внуками побредут в Царицыно, сядут там под одинокой сосной и запоют свои цветочные песни.

Всюду жизнь, как на картине художника Ярошенко.

29.05.2017

Нужно что-то среднее (о травле негодяев во имя добра)

Добро победит зло. Поставит его на колени и размозжит ему голову бейсбольной битой.

Народное присловье

Мне не очень нравится слово bullying, — а его сейчас стали часто употреблять вместо хорошего русского слова «травля». Видимо, это от интуитивного желания обратиться к заёмному психотерапевтическому опыту.

Я и сам был объектом травли, пока неожиданно, сам для себя, вдруг не победил в драке в школьном туалете. Ничего героического в этом не было, да и пейзаж соответствующий — мокрый кафельный пол и унитазы без сидений.

Все эти разговоры возникли сейчас в связи с одной светской дамой, которую прочили в гражданские управляющие Исаакиевским собором, что пока ещё является музеем. Обнаружилось, что дама писала любовные романы, язык которых был далёк от набоковского. Общественность тут же принялась цитировать её тексты — я тоже сунул нос в это творчество и убедился, что язык действительно не набоковский, а романы я видал и похуже.

Раздался свист и улюлюканье (я, кстати, тоже отметился, резонно считая, что всякому писателю отрадно руководить каким-нибудь собором — и проч., и проч.). Честно говоря, я не уверен в организационных способностях этой дамы (равно как в отсутствии таковых). Наблюдал я успешных хозяйственников, писавших плохие стихи, и одарённых людей, разваливших вверенное им дело. Но есть такой закон общественного поршня, в котором сперва происходит свист и улюлюканье, а потом кто-нибудь обязательно восклицает: «Нельзя же так!»

Люди начинают оглядываться и понимают, что так, конечно, было нельзя. Но всё уже прошло — если мы обидели кого-то зря, календарь закроет этот лист. Человек, который воззвал-таки к гуманизму, получает дополнительные бонусы за милосердие, но календарный лист закрыт, а, чаще всего уже оторван.

За всяким праздником наступает похмелье, потому что, чем безудержнее веселье, тем сильнее от него болит голова наутро. А вот если веселье знало некоторую узду — ничего, голова не болит.

«Нужно что-то среднее, да где ж его взять?»[336] — пел один исполнитель собственных стихов под гитару, неумеренная любовь к которому одних людей, в какой-то момент вызвала снисходительную иронию других.

Нормальная травля всегда, во всех странах и во все времена, подчиняется несложным законам готтентотской этики: «если мы травим негодяев, то это хорошо, а если кто-то травит нас, то они, во-первых, негодяи, а, во-вторых, это вовсе не хорошо».

При этом травля, как и коллективное убийство, ненаказуемы. «Толпа волнуется и, за неимением другой жертвы, хватает человека среднего роста и отрывает ему голову. Оторванная голова катится по мостовой и застревает в люке для водостока. Толпа, удовлетворив свои страсти, — расходится»[337]. Удовлетворение своих страстей толпой кажется даже извинительным. Поскольку принцип коллективной ответственности нынче не в моде, участники, конечно, могут выразить позднее сожаление, отдать свою одежду в чистку, и вообще начать печалится и выговаривать друг другу.

Есть довольно много оправданий для коллективной травли, и они вполне рациональны.

Во-первых, публичный человек подписывает незримый общественный договор, где есть строчка мелким невидимым шрифтом о том, что его могут травить. (Замечу, кстати, что этот договор подписывает всякий младенец, появившись на свет — родился, так стал, значит, публичным персонажем. Не вылезал бы — может, всё и обошлось).

Во-вторых, отсутствие травли справедливо считается ущербом для биологического разнообразия. Накинешь узду на общественное остроумие, так повсюду настанет уныние вкупе с вырождением мысли.

Это так, но всякая травля имеет три стадии — ловкое смешное слово, к несчастью, не услышанное никем, кроме самого говорящего, затем — половодье чувств и общественный карнавал, столь живительный и прекрасный. И, наконец, на третьей стадии, толпа всё же отрывает кому-нибудь голову. При нынешней системе связности в обществе голову можно оторвать и бесконтактным способом.

Тут я хотел отвлечься, и рассказал историю про один из моих любимых рассказов Николая Лескова «Административная грация». Чем чаще про него рассказывать — тем лучше. Лесков написал эту историю после волнений в университетах Москвы и Харькова: «…„рукою властною“ современный просветитель России Делянов изверг из Московского университета профессора Муромцева и Ковалевского, и сопоставилось это, с каким безупречным макиавеллизмом был „убран“ один неприятный властям профессор Харьковского университета И. И. Дитятин, при графе Дмитрии Андреевиче Толстом»[338]. У Лескова рассказывается о том, как власть борется с вольнодумцами, а они, по мере сил, огрызаются. Сам губернатор не может ничего сделать с лидером общественного мнения, что преподаёт в университете, но вдруг этого профессора внезапно начинают травить свои же, исключают из одного «передового общества», «через неделю — из другого, а там и из третьего. И попечитель в удивлении доносит, что студенты его сперва на лекции в университете освистали, затем в ближайший же вечер в его домике все стекла в окнах побили… В газете, где ещё недавно каждую пустяковенную заметку его корпусом на самом видном месте печатали, вдруг от редакции заявление, что согласно единогласно выраженной воле сотрудников такой-то впредь участия не принимает… Ещё через неделю профессора нашли за городом на шоссе с простреленным виском и запиской, какую самоубийцы при себе на прощанье оставляют». Губернатор по старой памяти велит послать на похороны полицейский караул, а туда являются только двое сослуживцев и старуха-нянька.

Разгадка проста — жандармский офицер вызвал к себе, как бы между прочим, человека из того же круга, адвоката, что завидовал харизматичному профессору, и, выйдя на минуту, «случайно» забыл на столе фальшивую бумагу о денежном содержании университетского преподавателя из жандармского бюджета. «Зная наше передовое общество, можно было рассчитать все действие так же верно, как опытный маркер слабым ударом кия гонит шар в намеченную лузу бильярда, какой и оказалась записка возле трупа на пригородном шоссе»[339].

У лесковского рассказа есть масса смыслов, но если уж такая травля кажется архетипичной, то отчего ж не травить какого-нибудь негодяя? Ну вот если представить себе, что он не выдуман жандармом, а жандарм и есть. Или там какой мироед или взяточник — резоны против этого ничтожны. А облако нетерпимости вокруг мерзавца должно способствовать общему улучшению атмосферы.

Удивительное дело — все виды общественного давления, кровожадные и нет, предпринимаются с целью улучшения общественной атмосферы. Это нам рассказывали даже в известном фильме режиссёра Быкова «Чучело». Причём свист и улюлюканье, что издают приличные люди, всегда выходит ровно той же тональности, что и у людей неприличных — это, конечно, доказывает некоторый демократический принцип равенства людей, но немного печалит. Людей с чувством вкуса исчезающе мало по все стороны всех баррикад мира.

Поэтому разбуженное народное нетерпение всегда избыточно — интеллектуальных людей и утончённых эстетов всегда недостаточно, и кто-нибудь произносит те слова, под которыми интеллектуал или эстет никогда бы не подписался, но дело уж сделано. То есть, когда французы лихо бреют своих соотечественниц, спавших с немцами, голоса возмущения гуманистов, великих французов, не очень слышны, они становятся слышны в позднее, безопасное время.

Как тут остановиться — совершенно непонятно. По-видимому, сам Господь время от времени вмешивается в это дело — иначе я никак не могу объяснить того, что толпа не всегда добивает раненых.

В-третьих, за травлей признаётся последнее оружие бунта на коленях.

Групповое злословие считается компенсацией за невозможность изменить мир и свою жизнь в придачу. Психотерапевтическое выговаривание — прекрасно, но это, скорее, обезболивающее, чем целительное лекарство.

Есть ещё одно обстоятельство — вне зависимости от результата, урона объекту, и прочего, травля всегда меняет загонщиков.

Для одних это может оказаться полезным опытом, для других — шагом на дороге в бездну.

Идеальных, калиброванных обществ не бывает.

«Будь осторожен, следи за собой»[340], — рекомендовал один певец, безумная любовь к которому стала давно предметом для bullying'а. Нужно что-то среднее, а иногда наиболее точным синонимом к слову «среднее» оказывается слово «гармоничное».

Чему учит история с исполняющей обязанности директора музея? Вегетарианская, скажем так, история.

Вполне по-буддийски, она учит ничему. Ничему она не учит.

Вот разве для меня тут есть подтверждение моему давнему наблюдению — безусловным индикатором душевного состояния являются шутки над фамилиями.

Всяко бывает — иногда шутят над увечьями, шутят над национальностями и вероисповеданием, объектами издевательств становятся женщины, старики и бас-гитаристы. Но вот как люди начнут коверкать чужие фамилии — жди беды. Тут какая-то, не до конца разгаданная мной тайна. Как станет человек называть Путина — Путлером, Навального — Анальным, а госпожу Вовненко разными производными словами — это начало превращения.

06.06.2017

Персидская бутылка (об одном рассказе Виктора Пелевина)

Первое, о чём нужно сказать — о вчитывании сообщения в текст, особенно если это текст писателя Пелевина.

Больше четверти века назад вышла знаменитая повесть «Принц Госплана». Пелевин во многом писатель приёма и повторяет известную формулу «Искусство как приём», причём приёмов этих ограниченное количество. Чаще всего это разворачивание метафоры — если в обществе бродит метафора «оборотни в погонах», то он создаёт текст про натуральных оборотней-silovikov, если героем страны был безногий лётчик, то в военных училищах его имени курсантам предстоит ампутация. Но тут есть одно обстоятельство — нужно уберечь себя от вчитывания излишних смыслов в эти тексты именно потому, что они поставляются на рынок как «объясняющие всё». Примерно так же, как не надо выводить из «Чёрного квадрата» весь смысл живописи. Такие книги, скорее, являются кляксами Роршаха, потому что точка конструирования смыслов смещается к читателю.

Про виртуальную реальность чрезвычайно много писали — СССР, а потом и Россия, с некоторым опозданием получала философские конструкции из западной массовой культуры, а, вернее, фантастики.

В своё время, после выхода фильма «Матрица» довольно много обсуждали виртуальную реальность[341]. В СССР ещё на видеокассетах жил фильм «Трон» (1982), да и переводная фантастика прикасалась к этой теме.

Теперь, во-вторых, нужно обратиться к хронологии текста.

«Принц Госплана» — фактически одно из последних произведений, написанных Пелевиным при советской власти. Он входит в сборник «Синий фонарь», что подписан к печати 17.05.1991[342].

Это время зыбкое и неверное — последний год СССР, когда призраки разрушения были повсюду. Весь уклад жизни будто покрылся мелкими трещинами, и у Пелевина мимоходом говорится: «Кормили в Госплане, конечно, уже не так, как до начала смуты»[343]. В повести Пелевина все приметы времени — газета «Аргументы и факты», коммунисты, «уничтожившие пятьдесят миллионов человек» и, одновременно, «тысяча американок, беременная от инопланетян». Сотрудника поздравляли с тем, что он сбил свой тысячный МиГ над Ливией и с двадцатилетием работы в Госплане — непонятно, что было важнее. Но (и это я помню очень хорошо) никакой патриотической сшибки не происходило — виртуальная реальность была сильнее виртуального патриотизма. Но главное, что содержится в повести, — атмосфера безвременья и переходного периода. В этой зоне катастрофического ничего неделания действительно много играли. Безделье на государственной работе было совершенно открытое, потому что компьютерными играми заняты все — от секретарш до высоких начальников.

Более того, важно понимать, что в ту пору игроки за клавиатурой были не детьми или подростками, а именно взрослыми людьми. Поэтому для стареющих сейчас игроков рассказ Пелевина — ностальгический.

Компьютерные технологии стареют едва ли не быстрее, чем упоминания цен в художественных произведениях. А нет ничего более сбивающего тональность повествования, чем упоминание копеек и рублей прошлого, разговоры персонажей о величии суммы в пятнадцать рублей или ничтожности зарплаты в две тысячи — они выбрасывают читателя в современность, вынуждают к лишней эмоции и перебивают ритм чтения. Но тут работает именно ностальгия.

Примерно так же перебирают характеристики компьютеров герои «Принца Госплана» — чего стоит прекрасный пассаж: «Из-за тучи вышло солнце, и все вокруг приобрело такие нежные цвета, которые бывают только на хорошо настроенном ВГА белой сборки, и которых никогда не даст ни корейский, ни тем более сингапурский монитор, что бы ни писали в глянцевых многостраничных паспортах хитрые азиаты»[344]. Общеизвестная конструкция современной экономики делает ненужным комментарии к этой архаической фразе о сборке. А вот летопись истлевших иерархических эмоций: «Борис Григорьевич положил ладонь на процессорный блок своей „эйтишки“ — такой же, как у Саши, только с винтом в восемьдесят мегабайт»[345]. «Ещё у стены были две бочки с горючим, на которых стояли телефон и четырехмегабайтная „супер эй-ти“ с цветным ВГА-монитором, при взгляде на которую Саша сглотнул слюну. — Триста восемьдесят шестой процессор? — уважительно спросил он. — И винт, наверно, мегабайт двести?

— Это не знаю, — сухо ответил Борис Емельянович, — у Итакина спрашивай, он мой механик»[346].

Тут, кстати, начало той мысли, что сформулирована в «Generation „П“» (1999): «Ничего так не выдаёт принадлежности человека к низшим классам общества, как способность разбираться в дорогих часах и автомобилях»[347].

Вообще говоря, в «Принце Госплана» содержатся зародыши многих максим и парадоксов будущих книг — к примеру, абсурдистская притча о магрибском молитвенном коврике. Тут же наличествует маленький человек, Акакий Акакиевич нашего городка, сперва напрягается, когда его спрашивают, не тайный ли он шейх, а потом, во имя справедливости посылает живого, хоть и дурного человека на смерть, то есть становится повелителем судеб.

В-третьих, уже можно сказать о топографии текста.

Не надо думать, что Пелевин, работая со схемами, уделяет особое место реальной московской топографии. Но в повести есть две реальные реперные точки — это здание Госснаба и Госплана.

Госснаб СССР (Государственный комитет по материально-техническому снабжению) во второй своей реинкарнации, то есть после хрущёвских экспериментов с экономикой, существовал в 1965–1991. Это комплекс зданий в Орликовом переулке (д. 5), близ высотного здания гостиницы «Ленинградская» и площади Трёх вокзалов. У Пелевина Госснаб перемещён в другое пространство: «на набережной», «пятиэтажка с колоннами у фасада»[348]. Однако «Саша ходил курить на темную лестницу, к окну, из которого был виден высотный дом и какие-то обветшало-красивые террасы внизу. Место у подоконника было для него особым. Закурив, он обычно подолгу смотрел на высотный дом — звезда на его шпиле была видна немного сбоку, и казалась из-за обрамляющих её венков двуглавым орлом; глядя на неё, Саша часто представлял себе другой вариант русской истории, точнее другую ее траекторию, закончившуюся той же точкой — строительством такого же высотного здания, только с другой эмблемой на верхушке»[349]. Высотный дом — это именно гостиница «Ленинградская» со звездой на вершине шпиля.

Вторая точка на московской карте — Госплан СССР (Государственный плановый комитет Совета Министров СССР). Госплан в мае 1991 года (когда печатался сборник «Синий фонарь») превратился в Министерство экономики и прогнозирования СССР. Десятиэтажное здание (Охотный ряд, ½), построенное по проекту архитектора А. Лангмана (1934–1938) для Совета Труда и Обороны, а затем Совета Народных Комиссаров СССР занимал Совет Министров СССР и, наконец, Госплан. Здание это и сейчас завораживает специфическим «сталинским» стилем — массивные колонны, большие пространства и окна, гигантский герб СССР в высоте. Разумеется. Хорошей рифмой к пелевинской повести стало то, что там располагается Государственная дума Российской Федерации.

Дорога между этими двумя точками (три километра по прямой) может быть разной: «Саша огляделся и увидел с другой стороны коридора бледного усатого воина в красной чалме с пером; на пол воин отбрасывал две расходящихся дрожащих тени, потому что за его спиной коптили два факела по бокам высокой резной двери с черной вывеской „ГОСПЛАН СССР“. „Надо же, — подумал Саша, выхватывая меч и кидаясь навстречу вытащившему кривой ятаган воину, — а я на троллейбусе, дурак, все время ездил“»[350]. (Это, видимо, 9-й троллейбус, ездивший по улице Кирова — ныне Мясницкой).

На периферии повествования находится Главмосжилинж (Главное управление по жилищному хозяйству и инженерному обеспечению), образованный в 1988 году, и на момент создания повести тоже существующий. Оно упоминается в рассказе персидского воина, а затем — во время звонка главного героя по телефону.

Четвёртая тема — подоплёка текста, фактура происходящего.

Это история прихода бегства советского человека от собственной неустроенности за ту сторону компьютерных экранов. Кроме, собственно, игры Prince of Persia, Пелевин упоминает Tower Toppler (в который играет его друг из Госплана), Arkanoid (повсеместно), Budokan: The Martial Spirit (игра начальника героя), Crazy Bird, F-15 Strike Eagle, F-16 Combat Pilot, F-19 Stealth Fighter (которые обсуждаются в столовой Госплана), Abrams Battle Tank/M1 Tank Platoon (в которой живёт госплановский начальник), LHX Attack Chopper, Pipes (в неё играют случайные персонажи, курящие на лестнице) и проч.

«Принц Персии» появился в 1989 году, а в момент публикации повести его числили в числе дюжины лучших игр всех времён[351]. Игра имела множество продолжений (и переложений), а в 2010 году вышел фильм «Принц Персии» (Prince of Persia: The Sands of Time). Снят он не совсем по той игре, не по тому сюжету, о котором идёт речь, и, в общем, это отдельное явление культуры. Но это был повод вспоминать былое: полутёмную лабораторию и фигурку в крупных пикселях CGA, что бежит по экрану.

Помимо прочего, на одном из уровней игры находилась специальная бутылочка. Секрет был в том, что если из неё по глупости выпить, то изображение на мониторе переворачивалось кверху ногами. Надо было, будто девочка Алиса, долго искать другую бутылочку, отпить из неё, и тем самым вернуть изображение в прежнее состояние.

Найти другую бутылочку было непросто, но мой друг решил эту задачу оригинальным образом. Как только изображение перевернулось, он тут же перевернул сам монитор вверх ногами и в этом положении закончил игру.

Отчего это вспоминается сейчас? Оттого, что самый дорогой товар — ностальгия. Причём очень просто вычислить пик продаж — хорошо продаётся то, что любили в двадцать лет те, кому сейчас к пятидесяти. У тех, кто моложе нет ещё ностальгии, у тех, кто много старше — в массе ниже покупательная способность или они уже умерли. Эти игры — возбудитель ностальгии: состарившиеся игроки любят не собственно игру, а самих себя, бывших-прошлых, в ней. Наверное, старики девятнадцатого века точно так же вспоминали, как они играли в роббер. Оказалось, например, что существует клуб стариков-диггеристов. Товарищ мой рассказывал, что была весьма любопытная история, как один из «фанатов» нашел автора «Диггера» и даже навестил её. За двадцать лет ничего не изменилось: автор — канадская дама — возглавляла маленькую фирму с тем же названием — Windmill, только продукция сменилась: игр нет и в помине. Теперь это не то связь, не то какие-то базы данных. Муж-соавтор сбежал, и эта женщина билась с судьбой и рынком за выживание. И вот гость сует в руки матери-основательнице планшет, и она вслепую, по звуку, проходит несколько уровней. Зрители плакали.

Но бегство в реальность игры — уже в последний год советской власти не было новостью. Поэтому нужно привести особый пример вживания в абстракцию. Была такая игрушка «Посадка на Луну», в которую играли на программируемых калькуляторах. Играли прежде, чем был сделан загадочный внедарвинистский переход, и из аркадных игр родился Doom. Прежде чем возник медленный онанизм стратегических игр, и восторжествовало раздолье квестов с Бейкер-стрит. Эти игры нулевого уровня более абстрактны, чем волк, ловящий яйца (народная легенда обещала в конце мультфильм, который никто не видел), одним словом, игры нулевого уровня сейчас похожи даже не на античные земледельческие орудия, а на мистическую палку-копалку, пугало из школьного учебника.

Но между ними и игровыми автоматами моего детства, где долго и уныло плыла подводная лодка, и три разноцветных истребителя летели прямо в прицел по голубому небу, была «Посадка на Луну». Всё началось с того, что под Олимпиаду (тогда это слово произносилось без временных уточнений) появился программируемый калькулятор Б3-34. Стоил он 85 рублей — огромные деньги, почти ящик водки. У него был стек, если кто-то сейчас помнит это слово и не путает с длинным и тонким атрибутом британских и германских офицеров. Но главное — в нём можно было программировать циклы. Потом появился МК-54, где использовались другие батарейки, и стоил он уже шестьдесят рублей. Говорили, что БЗ-34 появился году в 1979-м и стоил абсолютно безумных денег — 350 рублей, а стоить ненамного больше обычных калькуляторов (рублей сто против семидесяти) программируемые калькуляторы стали году к 1983-му — 1984-му. Но тут мы вступаем именно в то, о чём сказано вначале — в лишние коннотации из-за описи цен. Примерно тогда же в «Технике — молодежи» появился специальный раздел «Игры для ПК». Как потом оказалось, это было смешное совпадение аббревиатур.

Итак, вначале было не слово, а цифра зелёного или красного цвета. То есть микрокалькулятор «Электроника», программы к которому публиковались в «Науке и жизни». На крохотном экране в одну строку сменяли друг друга два числа — скорость и координата. И если оба были равны нулю, то всё складывалось хорошо, в момент касания Луны скорость была нулевой, а посадка — мягкой. Были легенды, что на Луну можно садиться с обратной стороны. И, типа, по-обычному садиться несложно, а вот по-обратному — как никогда круто. Или, что можно выбить кратер — хотя, какая там обратная сторона и кратер на ста строках кода. Собственно, для меня в тех микрокалькуляторах теперь стала удивительна высокая степень абстракции: человек смотрел на крохотное окошечко, и видел там цифру, вот он расплывался в улыбке, нажимал что-то, видел другую цифру, хмурился, затем его бросало в краску и, наконец, увидев очередную цифру, он терял сознание и катился вниз, через все ступени Центральной физической аудитории.

Этот уровень абстракции было невозможно превзойти.

Вот что такое была «Посадка на Луну», а уж «Принц Персии» был вершиной симуляции игр.

Потом уже появился зелёный рот на ножках, что звался диггером, он бежал по чёрному экрану в поисках денег. И мы его не осуждали — время было такое, время варёных джинсов и кооператива «Агар-агар», продававшего под видом тортов мыльную пену. Были дедушки «Тетриса», загадочные пушки, что плевались по гаубичной траектории на соседний склон расщелины, будто с одного зубца кардиограммы на другой. Я помню первые стратегические игры, когда человек сидел перед экраном, и перед ним на экране рос красный столбик-шкала. Когда показатели доходили до восьмидесяти пунктов, человек вскакивал на стол и начинал плясать. А потом синяя шкала-столбик падала до тридцати пунктов, человек хватался за сердце и его увозили в реанимацию. Некоторые соскочившие пошли на биржу — делать всё то же самое за деньги.

Любители квестов были люди спокойные — они начинали, когда домашние засыпали. Пили коньяк, курили трубки, разве не надевали кепки с двумя козырьками. Кодекс чести предполагал, что смотреть solution нельзя, но позволительно среди ночи звонить друзьям. Это было подражание девятнадцатому веку — неспешное разгадывание загадок, сложение пазлов, не приведение в негодность клавиатуры яростной стрельбой или бухгалтерская радость стратегических игр.

Сейчас переменилось едва ли не всё. Оказалось, что те шкалы и линейки, координаты и целеуказание, которые плясали на экране истребителя в той игре, которой хвалятся служащие Госплана, теперь называются «дополненная реальность», и она появилась задолго до покемонов, что подобны вольному ветру литературы, веющему среди пустынь и храмов. Появились социальные сети, и началась «игра в людей», а в виртуальном воздухе давно можно летать на советских самолётах.

Но бутылка, что испил до конца принц Персии, до сих пор плещется во мне.

Мир до сих пор перевёрнут, и ничего его не исправит.

12.06.2017

Исторический факт (об одной картине художника Верещагина и достоверности истории)

Здесь не было уже того высокого наслажденья, которое объемлет душу при взгляде на произведение художника, как ни ужасен взятый им предмет; здесь было какое-то болезненное, томительное чувство.

Николай Гоголь. «Портрет».

Осенью 1885 года русский художник Верещагин завершил картины «Подавление индийского восстания англичанами» и «Казнь заговорщиков в России».

На самом деле в этом цикле было три произведения — позже была написана еще одна картина и «Трилогия казней» стала включать в себя ещё «Распятие на кресте у римлян», законченное летом 1887 года. «Распятие» довольно чётко указывает на место действия — с левой стороны там узнаваемая стена Старого города в Иерусалиме, с правой — три креста, и можно считать, что среди них Христос (а можно и не считать, потому что автор на этом не настаивает). «Казнь заговорщиков в России» тоже вполне однозначно указывает на происходящее — это 3 апреля 1881 года, Семёновский плац в Петербурге и пять повешенных народовольцев. Искусствоведы ругали полотно за неудачную композицию, с чем бы я не согласился — здесь, как и в древности, важна толпа зрителей, да снег, мягкими шариками висящий по всему пространству. Нет ничего — только спины и затылки, да жандармы на лошадях.

«Индийская картина» известна куда больше, и с детства вызывала у меня интерес — что-то в ней казалось странным.

К тому моменту мной уже был прочитан «Капитан Немо», и даже просмотрен советский многосерийный фильм по этому роману, в котором действия героев увязывались с восстанием сипаев. Кто такие эти сипаи, никто из нас не знал наверняка, и оттого они выходили революционерами навроде наших. Много лет спустя я вдумался в слова и термины, обратился к заёмному книжному знанию, и вышло, что это не военнослужащие-сипаи, а крестьяне-сикхи.

В то же время меня настораживали парадный вид англичан и фигуры, стоящие на уровне дульного среза — насмотревшись фильмов про войну (и прочитав школьные учебники физики), я предполагал, что орудийные расчёты должны быть если не ранены, то сильно перепачканы. И это вряд ли бы чопорным англичанам понравилось.

То есть я наблюдал перед собой некий агитационный фарфор и не мог с ним разобраться.

Исторический образ — вот что нас возбуждает — битва это Пересвета с Челубеем, предсмертные слова Зои Космодемьянской или улыбка Гагарина.

Знак замещает историю, вернее, он её создаёт. Изображение как бы содержит в себе дополнительное доказательство подлинности, при этом ничто не манипулирует зрителем больше, чем изображение.

Гораздо позднее я прочитал воспоминания самого художника о том, как его критиковали на выставке в Англии. А критиковали его, в частности, за исторические неточности (каски английских артиллеристов были более нового образца, нежели чем носили в 1858 году и проч., и проч.). На это Верещагин отвечал, что «… полотно моё представляет не именно 1857–1858 год, а вообще интересный исторический факт, что позднее было ещё небольшое восстание в туземных войсках южной Индии и тогда было практиковано это наказание, хотя в гораздо меньшем размере по числу жертв»[352].

И тут начинается самое интересное — художник Верещагин был практически стрингером позапрошлого и отчасти начала прошлого века. Он путешествовал по всему свету и снимал (то есть писал) войну и смерть. Нет, иногда у него получались невоенные картины, но общественное признание жестоко. Он стал исключительно поэтом ужасного: раненные, умирающие, убитые и груды черепов — вот что ассоциируется с ним у обывателя.

Сам Верещагин был куда интереснее, чем этот образ, причём владел пером не хуже, чем кистью, оставил массу писем, записок и статей. Более того, внимательно всмотревшись в его работы, можно понять, как существовал мир в доэлектронную эру, когда посланный из цивилизации на край ойкумены человек представляет картину как доказательство, а книгу — как единственный источник информации о далёкой стране. Видно, как жадно общество до чужой (и своей) крови, как запоминается образ, и валит себе под ноги все прочие исторические детали. Эти механизмы работают и по сей день.

Неважно, где стоят артиллеристы, в красных ли мундирах сипаев или в белых одеждах привязанные к стволам люди — ты видишь перед собой символ.

У самого Верещагина есть такая книга «Скобелев. Воспоминания о русско-турецкой войне 1877 года», где он пишет о турках: «Современная цивилизация скандализировалась главным образом тем, что турецкая расправа производилась близко, в Европе, а затем, и средства совершения зверств чересчур напоминали тамерлановские времена: рубили, перерезали горло, точно баранам.

Иное дело у англичан: во-первых, они творили дело правосудия, дело возмездия за попранные права победителей, далеко, в Индии; во-вторых, делали дело грандиозно: сотнями привязывали возмутившихся против их владычества сипаев и не сипаев к жерлам пушек и без снаряда, одним порохом, расстреливали их — это уже большой успех против перерезывания горла или распарывания живота.

Всё это делалось, конечно, так, как принято у цивилизованных народов, без суеты, без явно высказанного желанья поскорее лишить жизни несчастных. Что делать! Печальная необходимость: они переступили закон и должны искупить вину, никто не должен быть вне закона. Можно было бы, положим, переложить гнев на милость, отменить казнь, заменить ее пожизненным заключением, тем более что христианская религия говорит прямо: „Не убий“. Но то теория, а это практика, в которой для предотвращения ещё больших несчастий надобно действовать устрашением. К тому же в pendant к вышеупомянутому „не убий“ есть нечто другое — „око за око, зуб за зуб“, исходящее тоже из весьма почтенного и авторитетного источника и имеющее преимущество быть более практичным. Значит, совесть могла быть почти спокойна; что же касается немедленных результатов, то они от суровых, но справедливых мер прямо благодетельны.

В самом деле, иноверцы, азиаты, особенно меланхолики-южане, как-то равнодушно относятся к жизни и смерть от рук завоевателей-христиан, считают чуть ли не благословенным делом, во всяком случае далеко не дурным в видах устройства будущей жизни. Так, думают они, согласно своим миросозерцанию и религиозному учению, за насильственную смерть и от руки палача-победителя неизбежно следует награда: вечное житье в раю блаженных. Рай у разных народов представляется различно, но все сходятся в том, что там будут вечно наслаждаться и это наслаждение наверно можно получить, приняв смерть от ненавистного покорителя-иноземца, — чего же лучше!

Смерти этой они не боятся, и казнь их не страшит; но чего они избегают, чего боятся, так это необходимости предстать пред высшим судьею в неполном, истерзанном виде, без головы, без рук, с недостатком членов, а это именно не только вероятно, но даже неизбежно при расстреливании из пушек»[353].

Итак, Верещагин как бы признаёт за англичанами печальную обязанность «нести бремя белых», причём описывает происходящее довольно натуралистично: «…всё делается методично, по-хорошему: пушки, сколько их случится числом, выстраиваются в ряд, к каждому дулу, не торопясь, подводят и привязывают за локти по одному более или менее преступному индийскому гражданину, разных возрастов, профессий и каст, и затем по команде все орудия стреляют разом.

Замечательная подробность: в то время как тело разлетается на куски, все головы, оторвавшись от туловища, спирально летят кверху. Естественно, что хоронят потом вместе, без строго разбора того, которому именно из желтых джентльменов принадлежит та или другая часть тела. Это обстоятельство, повторяю, очень устрашает туземцев, и оно было главным мотивом введения казни расстреливанием из пушек в особенно важных случаях, как, например, при восстаниях»[354].

Далее Верещагин замечает, что для индийца высокой касты тяжело просто коснуться человека низкой касты, а тут будут перемешаны тела, и заключает: «Говорю это очень серьезно, в полной уверенности, что никто из бывших в тех странах или беспристрастно ознакомившийся с ними по описаниям не будет противоречить мне» — то есть, понятно, что сам Верещагин этого ужаса не видел и использовал чьи-то рассказы (В Индии, впрочем, он определённо был). С одной стороны, во время его визита таких возмущений не наблюдалось, с другой — будь он тому свидетелем, вовсе не так он бы писал в своих очерках (а письменное наследие его велико, и недаром его удовлетворяла формула представления «художник, воин, писатель», я бы, правда, сменил в ней среднюю часть на «путешественника».

При этом Верещагин встречает старика-чиновника, который говорит ему, что эта картина — величайшая клевета, с которой он только встречался.

Верещагин, разумеется, замечает ему, что это не клевета, а исторический факт.

На то отставной чиновник отвечает, что служил в Индии четверть века и ни о чём подобном не слышал.

Художник апеллирует к книгам, в которых это описано, но англичанин невозмутимо говорит, что в книгах всё врут.

Этот разговор удивительным образом напоминает все исторические споры.

Далее Верещагин вспоминает других британцев: «Сэр Ричард Темпль, известный деятель и знаток Индии, сказал мне, что напрасно я придал удрученный вид одному из привязанных к жерлу пушки.

— Я многократно присутствовал при этой казни, — говорил он, — и могу вас заверить, что не видал ни одного, который не бравировал бы смертью, не держался бы вызывающе…

Приятель мой, генерал Ломсден, молодым человеком участвовавший в войне сипаев и отправивший на тот свет пушками множество темнолицых героев, на вопрос мой, стал ли бы он опять так расправляться, если бы завтра вспыхнуло восстание, не задумываясь, отвечал:

— Certainly! And without delay! (Конечно! И немедленно же).

Значит, и под этой моей картиной нужно подписать: сегодня, как вчера и как завтра…

За последующую выставку в Лондоне был такой случай. Какой-то почтенный господин с дамой, старушкой же, посмотрев на фотографическое воспроизведение этой картины, подошёл ко мне и сказал:

— Позвольте мне представиться, general so and so! (забыл его имя). Представляюсь вам как первый пустивший в ход это наказание; все последующие экзекуции — а их было много — были взяты с моей.

Старушка-жена подтвердила слова мужа, и оба они так, видимо были довольны этой славною инициативою, когда-то проявленною, что я и приятель мой, французский художник, при этом присутствовавший, были просто поражены их наивным хвастовством»[355].

То есть, с одного краю были люди недовольные, с другого — довольные вполне.

И более того — сама история с трилогией Верещагина показательна. Он писал: «Русские, хвалят картину о казни индийских повстанцев, а англичане ругают. Зато англичанам нравится картина о казни в России, а русским напротив. Никто не любит слышать о себе правду» (источник цитаты мне неясен).

Но всё это — длинное отступление в книге самого Верещагина. Мы не знаем, так ли это всё было, те ли слова произносили эти люди.

Одним словом, есть немало людей, которые хотели воспринимать эту картину как документальное свидетельство — свидетельство обвинения. Вот мерзкие британцы, часть отвратительной колониальной системы, вот люди в белоснежных одеждах, что становятся жертвой, тирания против свободы. Но это не свидетельство, а знак, точка приложения эмоции. За отсутствием фотографической базы (хотя фотография уже изобретена полвека назад) картина Верещагина работает подобно фотографии Ника Ута «Ужас войны»[356].

Верещагин при его чрезвычайной плодовитости, был и Ник Ут, и Роберт Каппа[357], и Эдвард Адамс[358], и Джо Розенталь[359] (и ещё Бог знает кто) в одном лице.

Но это не отменяет вопросов пытливого ума — как устроена передача сигнала (по сути — как устроена пропаганда)? Где можно пренебречь точностью, а где высказывание становится клеветой? Что можно приукрасить, а что нет?

Если пойти ещё дальше, это философский вопрос познания, как говорят учёные люди, гносеологический вопрос — когда мы принимаем на веру приходящий извне сигнал, когда мы можем его проверить, когда мы, отчаявшись найти непротиворечивые доказательства, отвергаем его или продолжаем верить, потому что он непротиворечиво встраивается в нашу картину мира?

Ответы на эти вопросы даются только в частном порядке — сообразно с мужеством и честностью простого обывателя.

19.06.2017

Кейс (о бормотографе, достоверности и успехе летописца)

Рыбкин накинул себе петлю на шею и с удовольствием повесился. Шлёпкин сел за стол и в один миг написал: заметку о самоубийстве, некролог Рыбкина, фельетон по поводу частых самоубийств, передовую об усилении кары, налагаемой на самоубийц, и ещё несколько других статей на ту же тему. Написав всё это, он положил в карман и весело побежал в редакцию, где его ждали мзда, слава и читатели.

Антон Чехов. «Два газетчика» (1885).

Мне очень нравилось, как легко и непринуждённо мои знакомые коучи (Шишков, прости) вводили в свою речь всякие иностранные слова, и пуще прочего мне нравилось слово «кейс».

Во-первых, этим словом в далёком прошлом называли модные портфели, которые иногда ещё звали высоким словом «дипломат». Из них, по идее, должны были извлекать только дефицитные вещи — бутылку дорогого коньяка, шоколадные конфеты и баночку чёрной икры.

Во-вторых, это был знак принадлежности к тайному знанию далёких стран, заграничной науке — «кейс», это куда круче, чем «пример», «случай» или даже «казус».

В-третьих, case method был действительно интересен в обучении.

Так вот, только что с одним писателем приключился кейс.

Это был вполне знаменитый писатель А., получивший главный сертификат признания писателя в мире — премию N. Сейчас, правда, говорят, что премия N. не в такой уж силе, а один лауреат даже не приехал на вручение — киньте, говорит, мне на телефон, я сейчас занят.

Но всё равно, такая премия окончательно сертифицирует писателя и даже позволяет ему повсюду ездить с лекциями и что-то рассказывать людям и учить их жить.

И вот у писателя А. взяли интервью, которое уже в самом процессе писателю А. не понравилось, и он его публиковать запретил. Меж тем, журналист этого запрета не послушался и оное интервью предал гласности.

И тут случился кейс.

Эта история — тот самый «кейс» и есть, то есть перед нами поучительный случай, который ставит не одну даже, а довольно много проблем, которые можно исследовать с пользой, и если не придумать решения, то понять, как к ним относиться.

Для начала, это то, может ли писатель, или даже просто кто другой, запретить публиковать своё интервью. Нас тут, заметьте, интересует не какой-то писатель А., а вообще человек, такое интервью давший. Тут мнения общественности разделились, потому что любящие писателя А. по политическим соображениям говорили, что всенепременно может, а не любящие его (часто не читая, а всё по тем же политическим соображениям) говорили, что не может, слово не воробей, что с воза упало, то пропало, и далее в том же духе.

Люди, уверенные в том, что всякое слово можно вернуть назад, стали говорить много глупостей, не к месту поминать закон об авторском праве, какие-то не относящиеся к делу статьи из Закона о средствах массовой информации — в общем, начался парад суматошного нетвёрдого знания.

Так всегда бывает, когда применяется готтентотская этика и прочее революционное правосознание — неважно, пришиты к нему бирки пролетарские, национал-патриотические или же бирки либеральные.

Итак, первая тема — это возможность остановить выпущенное из рук слово.

Сдаётся мне, что это невозможно.

Другая тема тоньше — это вообще подход к интервью.

Они, как известно, бывают разные — для радио, для телевидения и тот случай, когда устное слово переводится на бумагу.

Справедливо говорят, что звучащая речь просто сама не переходит на бумагу. Её, взяв за рога, тащит туда редактор. Свободный синтаксис, экания и мекания, незапланированные паузы — всё это дурно выглядит, обратившись в буквы.

Это вопрос архаический. В прежние годы была установка на гладкий, стилистически-прекрасный текст, то есть установка на приятность чтения. (Неважно — литературного интервью или беседу с генеральным секретарём со стилистическими намёками). Теперь эта установка понемногу живёт в глянцевых журналах и рекламных интервью — там текст шлифуется до последнего, потому что перевод речи из устной в письменную всегда искажает первую.

Возникает вопрос — чего мы, собственно, добиваемся — подлинности или интерпретации?

И оказывается, что в актуальной прессе гладкость и приятность чтения никому не сдалась — важна информативность и значимость. Стилист, быстрый или медленный, оказывается в положении ресторанного гения из «Золотого телёнка», который из последних сил сервировал банкет для журналистов на строительстве советской магистрали, а, отвернувшись на миг, увидел, как приглашённые жрут руками, толкаются локтями, а стол разорён.

Итак, это тонкая тема передачи сигнала от одного объекта к другому, над которой давно бьются лучшие умы человечества.

Следующая тема ещё интереснее в философском плане. Допустим, писатель А. (тут нам реальный писатель не интересен, будь он хоть Б. — нам интересна модель, то есть тот самый кейс), составил себе славу именно как автор интервью с множеством людей. Кажется, с ним даже судились за какие-то искажения слов или вольные интерпретации. И вот теперь у него берут интервью, и стороны как бы меняются местами. И начинается история о политом поливальщике.

Тут вообще очень интересно — с этим записанным шумом голосов. Если мы ценим воображаемую книгу писателя А. за то, что в ней подлинная жизнь, не художественный вымысел, документированная правда, то мы должны признать, что 150 000 000 автора этой поэмы имя[360]. Но тогда нужно распределить между этими авторами имущественные и прочие авторские права. А потом воздать хвалу оператору диктофона за аккуратную работу, ну и проверку сказанного на подлинность. Но если же мы допускаем, что специальность А. называется «писатель», то предполагается, что создаёт что-то своё, а не расшифровывает записи бормотографа. И что это «своё», вопрос не праздный. Если работа современного писателя заключена в редактировании, переписывании и интерпретации чужих текстов, то нужно понять, где тут правда жизни, а где — художественный вымысел. Всякая переработка истории должна вестись по видимым правилам, иначе легко спутать художественный фильм с документальным.

Впрочем, похожие вопросы обсуждались много лет назад в одной чрезвычайно популярной книге. В этой книге коротышки приходят к писателю Смекайле (тоже невеликому человеку), который показывает им свои изобретения на ниве писательского труда и, в частности, бормотограф: «Писатель без такого прибора — как без рук. Я могу поставить бормотограф в любой квартире, и он запишет все, о чем говорят. Мне останется только переписать — вот вам повесть или даже роман.

— До чего же это все просто! — воскликнул Шпунтик. — А я где-то читал, что писателю нужен какой-то вымысел, замысел…

— Э, замысел! — нетерпеливо перебил его Смекайло. — Это только в книгах так пишется, что нужен замысел, а попробуй задумай что-нибудь, когда все уже и без тебя задумано! Что ни возьми — все уже было. А тут бери прямо, так сказать, с натуры — что-нибудь да и выйдет, чего еще ни у кого из писателей не было».

Тут надо прерваться, чтобы предварить следующий за этим важный разговор коротышек, обстоятельством второго порядка — интервью писателя А. было взято ненасильственным способом. Обсуждалось, что оно взято как бы для одного издания, а появилось в другом и тому подобное.

Сдаётся мне, что главным критерием является именно открытость записи — человек представился и сказал, что запишет ответы. Вот с тайной записью сложнее, но, оказывается, что и она разрешена гражданам без погон, когда речь идёт об опасности для общества — но это, конечно, не наш случай.

Так что коротышка по имени Винтик справедливо сомневается, что кто-то хотел бы поставить у себя бормотограф.

Писатель Смекайло отвечает: «А я это делаю хитро. Я прихожу к кому-нибудь в гости с бормотографом, который, как вы убедились, имеет вид чемодана. Уходя, я забываю этот чемоданчик под столом или стулом и потом имею удовольствие слушать, о чем говорят хозяева без меня.

— О чем же говорят? Это очень интересно, — сказал Шпунтик.

— До чрезвычайности интересно, — подтвердил Смекайло. — Я даже сам не ожидал. Оказывается, ни о чем не говорят, а просто хохочут без всякой причины, кричат петухом, дают по-собачьи, хрюкают, мяукают.

— Удивительно! — воскликнул Винтик.

— Вот и я говорю — удивительно! — согласился Смекайло. — Пока сидишь с ними, все разговаривают нормально и рассудительно, а как только уйдешь — начинается какая-то чепуха. Вот послушайте вчерашнюю запись. Я был у одних знакомых и после ухода оставил бормотограф под столом.

Смекайло повертел какой-то диск, имевшийся под крышкой чемодана, и нажал кнопку. Послышалось шипение, раздался удар, словно захлопнулась дверь. Стало на минуту тихо, потом вдруг раздался дружный смех. Кто-то сказал: „Под столом“. Послышалась возня. Снова раздался смех. Кто-то закукарекал, кто-то замяукал, залаял. Потом кто-то заблеял овцой. Кто-то сказал: „Пустите меня, я покричу ослом“. И начал кричать: „И-о! И-о…“ А теперь жеребенком: „И-го-го-го!“ Снова раздался смех.

— Вот видите… то есть слышите? — развел Смекайло руками.

— Да, из этого не много возьмешь для романа, — рассудительно сказал Винтик.

— Я вам открою секрет, — сказал Бублик Смекайле. — В городе уже все знают про этот бормотограф и, как только вы уйдете, нарочно начинают кричать в эту машинку разную чепуху.

— Зачем же кричать чепуху?

— Ну, вы хотели перехитрить их, а они перехитрили вас. Вы хотели подслушивать, что говорят без вас, а они сообразили и нарочно пищат да хрюкают, чтобы посмеяться над вами.

Смекайло насупился:

— Ах, так? Ну ничего, я перехитрю их. Буду подсовывать бормотограф под окна. Эта машинка еще себя оправдает»[361].

Но эта тема больше касается теории литературы.

Очередная тема внутри этого кейса ещё интереснее, потому что она посвящена мудрости. Довольно давно сформировался образ писателя-учителя. И вот от человека, книга которого понравилась обществу, стали ожидать мудрости в прочих отраслях человеческой деятельности. Мой добрый товарищ В. говорил, что ему постоянно звонят с разных радиостанций, чтобы узнать его мнение о глобальном потеплении или компьютерных играх — то есть даже не о древнерусской литературе, в которой он разбирается, а о молекулах того облака тем, что интересует массовые медиа.

И в писателе предполагают мудрость по всем этим вопросам.

В медиа, впрочем, остроумие ценят больше мудрости, но читатели всё же на мудрость писателя надеются — несмотря на то, что писатель Толстой многих смутил своими мыслями об искусстве вообще, Шекспире и музыке в частности, воззрениями в области семьи, брака, военного дела и сельскохозяйственной деятельности.

Многие писатели разочаровывали не тем даже, что создавая нравственные романы, оказывались людьми сомнительной нравственности, а тем, что вдруг говорили глупости.

И вот кейс — как обывателю уместить мысль о том, что знаменитый писатель может оказаться попросту неумным человеком. Даже не глупым, а просто говорящим время от времени неумные вещи. В голове это уместить проще, чем в сердце.

Оттого сердце просит объявить не очень умные слова умными в достаточной степени.

Есть ещё тема, связанная с кредитом доверия к высказыванию. Например, одно дело — писатель П, скрывшийся в башне д'ивуар. К нему применимы одни критерии оценки слов, другие применимы к какому-нибудь писателю, что собрался пасти народы. Собственно, работа с народом более востребована и куда лучше оплачивается, чем опыты со стилем в сочинении выдуманных историй.

К нашему гипотетическому писателю А. применялись всяческие придирки, что он, обличая советского человека, был не то что таким советским человеком, а получил множество премий за формирования этого человека. На это можно возразить, что бывали и раскаявшиеся разбойники, а на это можно возразить, что ритуала раскаяния не было совершено, а, наоборот, бывшим работникам идеологического фронта свойственно мягко дистанцироваться от своей работы, перелагая всю ответственность на какого-нибудь гигантского красного человека, похожего на кустодиевского большевика.

Эта тема исследования вызывает много бестолковых споров, а по мне так все имеют право на суждение и высказывание, только все высказывания и суждения рассматриваются без оглядки на то, приятен ли нам их автор или нет.

Так и какой-нибудь людоед может правильно ответить на вопрос «Который час?», а просветитель-душелюб солгать по важному вопросу.

Наконец, есть самая важная (на мой взгляд) проблема. Что делать обывателю в том случае, когда он сталкивается с необычным феноменом, который ему непонятен.

Чаще всего он склонен обвинить окружающий мир в том, что он работает плохо, что-то не нравящееся нужно запретить, а неприятных людей наказать. Это естественно и никаких возражений не вызывает.

К сожалению, аргументация, которую придумывает обыватель, сделана из странной субстанции и палок. Обыватель засовывает руку в Интернет, как в дупло, и нашаривает там давно не действующий Закон об авторских и смежных правах. Он извлекает откуда-то цитаты и плохо пережеванную чужую мудрость.

Беда, если все эти процессы движутся только страхом обывателя перед мирозданием в лице неприятных людей и конечности собственной жизни. От недоверия, собственной неуверенности, нелюбви (если одним словом) никакого толку не выходит.

Но есть и прекрасные люди, честные обыватели, для которых всякий увиденный случай — повод спокойно разобраться, как устроен мир.

Как-то он всё-таки устроен, если пока ещё существует.

26.06.2017

Хотение (о том, как обыватель убеждает себя в реальности желаемого)

Тут уже подсказывается русское решение вопроса, «проклятого вопроса», по народной вере и правде: «Смирись, гордый человек, и прежде всего сломи свою гордость. Смирись, праздный человек, и прежде всего потрудись на родной ниве», вот это решение по народной правде и народному разуму.

Фёдор Достоевский, речь, произнесённая 8 (20) июня 1880 года на заседании Общества любителей российской словесности.

Викентий Вересаев в своих воспоминаниях пишет, между прочим, об адвокате Плевако.

Одна из самых цитируемых историй о Плевако (по фольклорной жестокости утрачивающая имя Вересаева в пересказах), звучит так: «Прокуроры знали силу Плеваки. Старушка украла жестяной чайник стоимостью дешевле пятидесяти копеек. Она была потомственная почетная гражданка и как лицо привилегированного сословия подлежала суду присяжных. По наряду ли или так, по прихоти, защитником старушки выступил Плевако. Прокурор решил заранее парализовать влияние защитительной речи Плеваки и сам высказал всё, что можно было сказать в защиту старушки: бедная старушка, горькая нужда, кража незначительная, подсудимая вызывает не негодование, а только жалость. Но — собственность священна, всё наше гражданское благоустройство держится на собственности, если мы позволим людям потрясать её, то страна погибнет.

Поднялся Плевако:

— Много бед, много испытаний пришлось претерпеть России за её больше чем тысячелетнее существование. Печенеги терзали её, половцы, татары, поляки. Двунадесять языков обрушились на неё, взяли Москву. Все вытерпела, все преодолела Россия, только крепла и росла от испытаний. Но теперь, теперь… Старушка украла старый чайник ценою в тридцать копеек. Этого Россия уж, конечно, не выдержит, от этого она погибнет безвозвратно.

Оправдали»[362].

Не так редко, даже сейчас, когда общественный пантеон устоялся, приходят новости о том, что произведения, известные нам с детства, написал кто-то другой. Не то, чтобы это переворачивало наш мир, не то, чтобы погибала от этого Россия, но множество людей начинают яростно спорить. Потому что книга или картина вдруг становятся совсем другими, будто дом твой отсудили родственники. Это странная особенность социологии искусства — картина всё та же, а чувства обывателя уже другие.

Да вот, к примеру, нам сообщают: «Научные исследования приблизились к доказательству, что авторы трех икон Звенигородского чина и знаменитой „Троицы“, которую, вероятнее всего, написал Андрей Рублев — разные». Это как если бы выяснилось, что Одиссею написал Гомер, а Илиаду — ещё один, неизвестный нам автор. В этом, казалось бы, нет ничего страшного — в итоге у нас два Гомера, а не то, что бы ни одного.

Но понятно, что немного неловкими становятся старые тексты повышенной духовности об этих иконах и о том, что именно они должны внушать нормативному интеллигенту. Однако ушлые люди быстро сориентируются и будут упирать на различия, образующие духовное единство — да мало ли риторических приёмов?

Однако обыватель часто чувствует себя обиженным, если обнаруживает, что лейбл на одежде, которую носишь не первый год, вовсе не тот, что нужно.

Сейчас возникла тема Лермонтова, а, вернее, стихотворения «Прощай, немытая Россия». Понятно, что такие вещи появляются не просто так, а нужно, чтобы была уязвлена часть общества — что и случилось: первую строчку процитировал глава сопредельного государства, и многие люди, не найдя ничего лучше, обиделись.

В этой истории есть два интересных для меня вопроса — источниковедческий и социологический, а вопросы взаимоотношения стран и правителей я бы оставил в стороне.

Итак, вот в чём тут дело — короткое стихотворение стало в прошлом веке по-настоящему хрестоматийным, более того, когда я учился в школе, то учил его наизусть.

С тех пор я и помню:

Прощай, немытая Россия, Страна рабов, страна господ, И вы, мундиры голубые, И ты, им преданный народ. Быть может, за стеной Кавказа Сокроюсь от твоих пашей, От их всевидящего глаза, От их всеслышащих ушей.[363]

И в ту пору я не то, чтобы не думал о разночтениях в тексте, «преданный-покорный», «пашей-царей», не то, чтобы не знал истории публикации, но не задумывался ни о чём более, как половчее ответить учителю что-то вроде: «В стихотворении с наибольшей политической остротой выразилось отношение Лермонтова к самодержавно-полицейскому режиму николаевской России».

Началось всё в конце восьмидесятых годов, когда писатели (и отчасти литературоведы) разделились на «демократов» и «патриотов», примерно, по тем же границам, что пролегли сейчас между «либералами» и «ватниками». Названия эти странны, они что-то вроде морской свинки, которая не морская и не свинка.

Но среди людей патриотически настроенных была какая-то обида на русских классиков, и вроде как оказывалось, что не мог Лермонтов так зло говорить о России. И тут общественности было явлено, что автограф стихотворения отсутствует. Более того, оно было напечатано спустя много лет после смерти Лермонтова[364].

А в одном письме 1873 года П. Бартенев[365] писал: «Вот еще стихи Лермонтова, списанные с подлинника», при этом сам он напечатал их в «Русском архиве» с чуть другими словами.

Итак, говорили, что автографа нет, откуда ни возьмись, всплыло стихотворение, полное обидных слов, а мы должны этому верить, поэт был не просто поэт, а православный человек, героический офицер и проч., и проч.

Люди рассудительные отвечали им, что у Лермонтова множество стихотворений не имеют автографа (а уж коротким стихотворениям и эпиграммам это свойственно) и некоторые напечатаны после семидесятых годов позапрошлого века. Если это принципиальный аргумент, то можно треть собрания записать в Dubia, то есть в раздел приписываемого автору. Более того, сомнений в честности участников этого дела не было. И при царском режиме, и при Советской власти никаких колебаний в обществе по этому поводу не наблюдалось, а уж в литературоведении и подавно — «с наибольшей остротой» и «обличение полицейско-самодержавного режима» девать было некуда, на этом многое держалось. Обычно срыватели покровов предлагают свою версию авторства (предлагали, действительно, Минаева[366] и самого Бартенева, что вовсе не соответствует всему тому, что мы о них знаем), но логичного автора не нашли.

Аргументация от «священной любви к России» по поводу человека, который написал «Люблю отчизну я, но странною любовью!» не выдерживает никакой критики. В «Вадиме» он пишет: «Русский народ, этот сторукий исполин, скорее перенесет жестокость и надменность своего повелителя, чем слабость его; он желает быть наказываем, но справедливо, он согласен служить — но хочет гордиться своим рабством, хочет поднимать голову, чтоб смотреть на своего господина, и простит в нём скорее излишество пороков, чем недостаток добродетелей!»[367].

Лермонтов был человек раздражительный, самолюбивый, бывал ввергнут в узилище, да и на Кавказ тогда ехал не то, чтобы по своей воле. Отступив от хрестоматийных текстов, мы можем обнаружить там множество неприятных слов не то, что о народах, но и о человечестве в целом.

Да и то: Пушкин пишет жене (18 мая 1836 г. Из Москвы в Петербург): «…чёрт догадал меня родиться в России с душою и с талантом!»[368], а в «Деревне» и вовсе картина:

…Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам, Здесь рабство тощее влачится по браздам Неумолимого владельца. Здесь тягостный ярем до гроба все влекут, Надежд и склонностей в душе питать не смея, Здесь девы юные цветут Для прихоти бесчувственной злодея. Опора милая стареющих отцов, Младые сыновья, товарищи трудов, Из хижины родной идут собой умножить Дворовые толпы измученных рабов…[369]

После некоторого первоначального шума тема «Немытой России» перешла в то полуживое состояние, в котором пребывают темы «Американцы не летали на Луну» и «Убийство Есенина».

Мало кто замечал, что эта история повторяет историю с «Тихим Доном» Шолохова, но как бы наоборот. Человеку, который не мог Шолохову простить угроз Даниэлю и Синявскому, его Шолохова номенклатурного места и партийности, было проще разжаловать Михаила Александровича из хороших писателей, чем примириться с тем, что хорошие писатели бывают разные. А тут патриотические люди не хотели верить, что хорошие поэты бывают разные, и с хрустом вырывали этот текст из гипотетического собрания сочинений. Поэтому наш рассказ не про литературоведение и атрибуцию текста, а про человеческое хотение.

Можно подумать, что этих примеров мало — нет, их чрезвычайно много. Долго люди другого лагеря считали, что стихотворение «На независимость Украины» написано не поэтом Бродским, а вклеено врагами в его виртуальное собрание сочинений. Когда на свет явилась запись самоличного чтения поэтом этого стихотворения в Пало-Альто в 1992 году, то возникла неловкость, с которой справились тем, что стали говорить, что стихи всё равно неважны, а потому о них нужно поскорее забыть.

В случае с Лермонтовым нам вряд ли предоставят запись — мило было бы думать, что в сундуке, сиротливо брошенном в сносимой пятиэтажке, обнаружится валик фонографа (изобретён в 1877) с голосом Лермонтова. Даже насчёт появления рукописи есть существенные сомнения.

Но хотение никуда не делось — обывателю, если он честен перед собой, всегда хочется, чтобы мир был понятен и счётен. Чтобы не было вот этого «может да, а может — нет».

Но главное, чтобы добро было чётко отделено от зла по явным внешним признакам. Нужды нет, что для людей яростных эти понятия меняются местами, ведь хочется, чтобы мир обладал чёткими границами, безо всякого Гейзенберга[370]. Хочется, чтобы было понятно, а чтобы непонятно — не хочется. Причём обидно, если не просто непонятно, а когда судьба говорит: «Понять вам это невозможно, живите с этим».

Легче всего объявить неприятное — несуществующим.

В головах людей одержимых гордыней выходит, если это стихотворение написал Лермонтов, то Россия — действительно (и навсегда) немытая, а если не Лермонтов, то мытая вполне. И рабства никакого нет, а жандармы ходили в малиновых пиджаках. При победе одной стороны трещит мировоззрение другой. В головах людей с той же гордыней, но другого цвета, ежели это сказал Лермонтов, то всё хорошо, а если не он, то рухнут свободы в России и им чаю вовек не пить. Меж тем, мир восхитительно разнообразен, вне зависимости от наших хотений. И даже если какой-нибудь паша начнёт его делать одинаковым, он всё равно остаётся разнообразным и удивительным.

Иногда кажется, что авторство восьми строк может оказаться чайником, сгубившим если не Россию, то мировоззрение взрослого человека. Но вовсе никому не надо, чтобы поэты по щучьему велению, по нашему хотению, стали монолитными памятниками чьим-то ожиданиям. Конструкцию мира, которую ты строишь и перестраиваешь всю жизнь, не стоит оберегать от того, что Шолохов написал «Тихий Дон», что Лермонтов был желчен, а Бродский резок.

Иначе можно сойти с ума, когда придут по-настоящему тревожные новости.

03.07.2017

РЭМ (об Александре Рекемчуке)

Писатель Рекемчук умер почти девяноста лет от роду — он родился в 1927-м. Это был особенный год — одни попали на войну, а другие — нет. Рекемчук не попал, и мне всегда казалось, всю жизнь жалел об этом. Ему хотелось быть там, где были люди годом старше. В тридцать седьмом у него расстреляли отца, и это тоже причастность к историческому (читай — трагическому) времени. Семейная история непроста, но о ней слишком долго говорить.

Я его не видел молодым, не видел в эпоху его, — как пишут обычно биографы о писателях: «творческого расцвета», — а застал крепким пожилым человеком. Это была такая особая пора людей — добротные советские писатели, похожие на белые грибы — плотные, очень прочные. Впечатление было как от того, что называлось «крепкие хозяйственники».

Дело в том, что я учился в Литературном институте, надо в этом честно признаться.

Обстоятельства моей жизни там были странны, я пришёл туда для того, чтобы систематизировать филологические знания — в ту пору там был крен в филологию. Я с тоской смотрел на людей безвольных и нетрезвых, а, пуще всего, восторженных. Там с некоторой религиозностью руководителя семинара называли «мастер», писалось это с большой буквы, а мне казалось, что отсылает к дурным любителям булгаковского романа. Иллюзий по поводу творческой составляющей моего обучения я не питал, а к руководителю своего семинара испытывал сдержанное уважение.

За глаза его звали «РЭМ», хотя, наверное, нужно «РЕМ», но фонетика даёт этому слову ненужный немецкий акцент.

В детстве на меня произвели сильное впечатление его «Мальчики» — не книга даже, и не вышедший по ней фильм, а радиопостановка. Что-то было в этом тексте, что выделяло его из прочих. Мне до сих пор нравится его забытая книга «Скудный материк». И заметки, и проза Рекемчука были следами прошлой литературы. Так теперь не пишут, да и тогда не писали — добротно, спокойно. Будто читателя не надо привлекать, будто с издателем заигрывать не нужно. Будто на дворе шестидесятые, страна литературоцентрична и времени вдосталь.

Он был в близких друзьях с Нагибиным, и как-то, уже после выпуска, я зашёл к нему в издательство.

Там я застал Рекемчука с каким-то его товарищем (они даже внешне были похожи), обсуждающими, как экранизировать повесть Нагибина «Золотая моя тёща». Повесть эта, если кто не знает, о любви героя к своей тёще, любви вполне неплатонической, причём повесть была автобиографическая, не знаю уж во всех ли деталях. А Рекемчук, помимо своей чисто литературной жизни, был человеком кино, сценаристом и понимал, как был устроен тогдашний мир кинематографа.

И вот я, ожидая, случайно дослушал конец их разговора с разными подробностями. Наконец Рекемчук пихнул своего товарища в бок и сказал: «А тёщу, знаешь, кого мы пригласим играть?… Эту… Ну, эту…» — он запнулся на секунду и выпалил — «Шерон Стоун!»

Я посмотрел на него с оторопью, но Рекемчук не шутил, а если шутил, то отчасти — время такое было.

Он горел харизматическим огнём литературной битвы. Мне было даже завидно — ведь это в нём горел тот спецшкольник, который так и не попал на войну, хотя прошёл весь курс подготовки артиллерийского офицера. А я уже видел, что уважение к литературе становится инерционным.

Я читал его книги, но не учился у Рекемчука. К тому моменту у меня было уже другое образование, которым я гордился, пара прожитых жизней, и я не очень часто участвовал в разговорах «о творчестве». На семинаре у Рекемчука сидели люди совершенно разнообразные — люди, как говорится, от сохи, профессиональный спортсмен, солдат-афганец, дочери писателей, один знаменитый ныне писатель… Я не помню всех, но учился я, скорее, на книгах. Или же обучение литературе перемещалось в кафе через улицу.

Про это кафе даже написана повесть — не мной.

Но спустя много лет я честно могу сказать, что несколько лет, проведённые на «творческих семинарах», не прошли даром.

Я вынес из Литературного института три фразы.

Целых три фразы. Это много.

И произнёс их Александр Евсеевич Рекемчук.

Я чёрств и угрюм, но надо написать о его трёх фразах, что я запомнил за пять лет общения. А ведь три фразы за пять лет, я повторяю, очень много. Безумно много. Некоторые не вынесли из стен того здания на Тверском бульваре и двух фраз, годных для последующей жизни.

Первая фраза принадлежала не Рекемчуку, кому-то из, в свою очередь, его учителей (а он сперва учился в Литературном институте в семинаре поэзии, потом уехал на Север, а вернувшись, поступил на прозу).

Фраза была произнесена давным-давно. Она вообще могла быть кочевой, а могла иметь трёх-четырёх авторов, заявивших свои права.

Так вот, неизвестный мне человек говорил: «Вопрос одного персонажа к другому: „У тебя есть спички?“ — имеет право на существование, только если действие рассказа происходит в пороховом погребе».

Я соглашался с этим правилом полностью, хотя понимал, что в целях увеличения объёма её все и всегда нарушают. Но в моём воображение возникал человек с острой бородкой, женщина в тёмной комнате, восемь человек врагов и причудливый аппарат на столе. Человек приподнимал аппарат, и вдруг начинал хлопать себя по карманам и менялся в лице: «Спички, — хрипел он, — Нет спичек». И он глядел на женщину, как животное, ожидая смерти. И тогда она, будто во сне, вынимала из сумочки коробочку восковых спичек.

История с другой фразой такая — на семинаре, который представлял собой обсуждение студенческих текстов по кругу, одну барышню упрекали за придуманные обстоятельства какого-то её рассказа. Она начала оправдываться, говоря при этом, что именно так было в жизни, так было на самом деле.

И тут Рекемчук отжался от своего стола и закричал: «Совершенно неважно, как было на самом деле!»

В этом утверждении была великая правда литературы, отличающая её от журналистики.

И, наконец, я расскажу про третью фразу.

Рекемчук заставлял своих студентов молча слушать критику, хотя они порывались ответить своим однокашникам, возразить и поправить. Но этого было нельзя, потому что руководитель семинара говорил: «Писатель не имеет права ничего объяснять после того, как он бросил текст в общество».

То есть автор закончил работу, текст его выстраданной книги уже рвут на части тупые волки-критики и уроды-читатели, его хают завистники, а объяснять нельзя.

Текст самодостаточен.

Публичные объяснения никого не убедят, всё выйдет только хуже.

И из-за этих трёх фраз мне не стыдно вторников, которые были отведены для «творческой работы», своих и чужих рукописей, пожухших надежд и ненужных откровений.

Всё он сказал правильно.

Спичек только теперь нет.

10.07.2017

Отцы и дети (об обыкновенных биографиях в необыкновенное время)

Времена не выбирают,

В них живут и умирают.

Александр Кушнер

Есть особый тип досужих размышлений, которые касаются возраста и разных поколений. Какому-нибудь юноше возмущённо кричат: «В твои годы Гайдар полком командовал!» или что-то вроде. Сноровистые юноши загодя готовят ответ, командовал ли будущий писатель Гайдар полком в их возрасте, а если командовал, то чем именно. Все метафоры в нашей жизни продолжают ткаться из русской литературы, которая уже сняла с себя прилагательное «советский», а также разнообразные национальные наряды.

Всё описано там, и если что-то не описано, то, значит, тебе показался скучным Гончаров или Салтыков-Щедрин, и ты не дочитал до конца какое-нибудь «Убежище Монрепо» или рассказ Лескова второго ряда.

Однажды мой добрый товарищ услышал слова некоего олигарха, который пас народы, и впечатлился мыслью этого олигарха о том, что человек, живший в СССР и переживший крах социалистической системы, лучше адаптируется к любым переменам. Ему легче заниматься предпринимательством или выбирать между авантюрными проектами. И вот, мой товарищ принялся рассуждать о младших поколениях, которым не сыпались на голову обломки СССР и оттого они, эти поколения, так пассивны и готовы гнуть голову под ярмо.

По мне, так это было чрезвычайно сомнительное утверждение. Олигархи, как только начнут пасти народы, говорят довольно много не то чтобы глупостей, а часто абстрактных суждений, да таких, что ты стоишь перед ними, гадая что это? Грядка — не грядка, гумно — не гумно, сарай — не сарай, заколдованное место, одним словом. И непонятно, отчего я прицепился к этим словам, — может, как писал Николай Васильевич Гоголь, «виною всему слово „миллионщик“, — не сам миллионщик, а именно одно слово; ибо в одном звуке этого слова, мимо всякого денежного мешка, заключается что-то такое, которое действует и на людей подлецов, и на людей ни се ни то, и на людей хороших, — словом, на всех действует. Миллионщик имеет ту выгоду, что может видеть подлость совершенно бескорыстную, чистую подлость, не основанную ни на каких расчетах: многие очень хорошо знают, что ничего не получат от него и не имеют никакого права получить, но непременно хоть забегут ему вперед, хоть засмеются, хоть снимут шляпу, хоть напросятся насильно на тот обед, куда узнают, что приглашён миллионщик»[371].

Но всё же меня, как человека немолодого, эта мысль об обыкновенных биографиях в необыкновенное время взволновала.

Рассуждения об опыте поколений всегда довольно абстрактны (и, как всякая абстракция, красивы и неточны по сути), тут частное было распространено на широкий класс объектов. Более того, здесь можно легко поменять знаки, и выйдет также весомо и непротиворечиво: человек, живший в СССР и переживший крах системы, плохо адаптируется к переменам. С таким багажом трудно взвалить на себя риски предпринимательства или, скажем, сделать выбор в пользу другого авантюрного проекта.

То есть это такое необязательное словоговорение в духе Объяснения Жизни для того, чтобы покорить временную аудиторию. Но у меня примета — как появляются слова «стратегия жизни» и особенно слово «выбор» в смысле «жизненного выбора» — так жди бессмысленных нравоучительных высказываний.

Осмысленное высказывание — это что-то типа «30 % мышей адаптируются к сильному стрессу и живут на год дольше». А вот что такое иметь стратегию? Прижать уши, бояться, надеяться на отеческую ласку государства — это тоже стратегии. У всех есть какие-то стратегии. Просто в присутствии катастрофы всё становится ярче: одни быстро вжимают уши в плечи, другие носятся взад-вперёд. Можно подумать, мало кто надеется, что проблемы решатся сами, так нет — довольно много людей делает ставку именно на это. Даже перед газовыми камерами некоторые думали, что обойдётся. И то скажу — человек, живший в СССР, и встретивший его исчезновение в пятнадцать, двадцать пять, сорок пять и шестьдесят пять лет — всё разные примеры. Один из них адаптируется, а другой нет, и парадоксы скрыты даже в возрастной шкале. Более того, бессмысленна конструкция типа «Имел внутреннюю силу — пережил, не имел — не пережил».

Между 1917 и 1920 годом на голову многих людей посыпались обломки трёхсотлетней империи. Те, кого не придавило — выжили, некоторые предприняли авантюрные проекты, некоторые сдохли (не умерли, а именно — сдохли) — в лагерях, в коммунальных квартирах, от старости, дворниками в Пензе, шофёрами в Париже… А некоторые дожили до преклонных лет — чистенькими парижскими старичками и московскими старушками в доме на Котельнической набережной. Так что передо мной была ровно та же ловушка абстракции, когда нет вопроса, нет содержательного утверждения.

Когда говорится, что у всех, переживших 1991 год есть особый опыт адаптации, то это неверно.

Нет такого опыта-движителя. Есть люди без всякого движителя вовсе, пережившие удивительные приключения в причудливые годы. С обыкновенными и необыкновенными биографиями в разные времена. Многие люди завели своё дело, потому что так делали все в их окружении. Некоторые получили бизнес по наследству — от старших поколений, потому что завод стало можно передать по наследству, как приватизированную квартиру. Кто-то стал бизнесменом по партийной или комсомольской линии. Кто-то — благодаря дружеским связям. И это бывает во все времена — это неразрывная смесь личных качеств и обстоятельств.

Итак, я имел дело с типичной речью с кафедры после представления «Сейчас условный коуч объяснит Смысл Бытия». Тьфу, прочь, брысь, анализ Горенфельда, который нынче называется «коучинг» (со всеми родовыми особенностями суждения) в смысле стилистической позиции!

Я при этом знавал массу людей, что опечалились от того, что их наука кончилась, поторговали носками, да и померли, безо всякого прорыва в будущее. Моя любимая история по этому поводу, приведённая в одних математических воспоминаниях, такая: среди столпов Московской математической школы был Дмитрий Евгеньевич Меньшов. Ещё в шестидесятые годы на каком-то юбилее его попросили рассказать о рождении Московской математической школы. И он сказал: «В 1915 году мы занимались функциональными рядами, а в 1916 году — ортогональными рядами. А потом наступил тысяча девятьсот семнадцатый год. Это был очень памятный год в нашей жизни, в тот год произошло важнейшее событие, повлиявшее на всю нашу дальнейшую жизнь: мы стали заниматься тригонометрическими рядами…»

Но это хорошо, если тебе не нужно опытное поле, экспедиция или циклотрон. Хорошо, если твоя наука довольствуется листом бумаги или доской с куском мела. В других случаях — хуже.

Революционный восторг — удел молодых и безбытных, презирающих удобства, чтобы умирать на сырой земле (здесь и далее — слова Светлова) Им нечего терять, они не укоренены в жизни.

В прошлом веке у России было три потрясения, из которых не все вышли. И что? Попадая, в какую-то трагедию, или, как красиво говорят учёные люди, ситуацию распада социальных тканей, миллионы, десятки, сотни миллионов людей оставили воспоминания, документы и просто статистику.

Рассудительные люди, владеющие статистикой, говорят, что в начале нынешнего века детские психологи удивлялись тому, что подростки тянулись к семейным ценностям, а не к ценностям улицы, бунта и перемен. Эта жажда перемен была у старших братьев, у тех кто родился во время застоя, а некоторым кажется, что нынешние взрослые дети — как раз наследие социальных бурь девяностых. По закону поршня, нам прогнозируют новых радикалов, когда набоятся и нанежатся эти.

Вряд ли историку будет что-то новое в этой картине.

Человек меняется мало — он, всё так же — двуногое существо без перьев. Случается катаклизм — одни помирают, другие начинают болеть и помирают быстрее, третьи приучаются есть существ своего вида и выживают, иные выживают, спрятавшись в норку и изменив рацион.

В том самом пассаже олигарха-коуча нет проблемы, как не было содержательной темы в восторгах вокруг него — только фейерверк метафор.

Мне ведь в нем интересна не только судьба поколений, и даже не тот самый олигарх (моя бывшая жена у него работала референтом), а то, как устроены суждения о поколениях. Я бы сравнил то время со временем войны (моё поколение пишет этот оборот без уточнений). В 1941–1945 годах в армии и партизанском движении произошла бешеная ротация. (Да, я понимаю, что это было не добровольное движение, в отличие от бизнеса девяностых). Была даже теория (едва ли, впрочем, верная), что побеждать научились, только когда в среднее звено управления пришли новые люди. Отбор (и естественный, и искусственный) был стремительным.

Но был ещё один биографический момент — я обнаружил, занимаясь по работе биографиями воевавших людей, что очень часто бывший командир полка становился снова завучем школы, герой-майор — завклубом, знаменитый диверсант — заведующим военной кафедрой в институте. Военный лифт имел обратимое движение — не все, конечно, уезжали обратно на довоенный этаж, но многие опускались именно туда.

Таких историй про бизнес я слышал множество — литература и кино обычно предлагают нам линейное развитие персонажей, сбитые лётчики редко становятся героями телесериалов — разве в том случае, что в первой серии они сбитые, а во второй сидят в колонии строго режима вместе с каким-то батюшкой Фарио, а потом, превратившись в Монтекристу, вершат правосудие. Оттого кажется, что если уж человек имел лихие деньги в лихое время, то ныне, если он не рулит миллионами, то подстригает розы на острове Тенерифе.

Но нет, множество людей, подержавшись за большие деньги и большую власть, стали после таксистами, мелкими клерками, живут арендой купленной тогда квартиры. Время стирает их тихой лапой, они ещё иногда взбрыкивают, попадая в криминальные хроники, будто списанные с рассказа Алексея Толстого «Гадюка». Да что там — парижские водители, штабс-капитаны и полковники, были сравнительно мирными, не то, что таксист с военной травмой, показанный Мартином Скорсезе.

И тут никуда не деться от русской литературы — среди тех парижских шоферов был, по крайней мере, один, большой писатель.

Опыт жизни в двух мирах, о котором говорил олигарх, вовсе не универсален.

Вот выезжает на пригорок мальчик Аркадий Голиков. На груди у него полевой бинокль, сбоку — шашка, справа — кобура с наганом.

А в степи перед ним едет белый бронепоезд, в котором сидит мальчик Гайто Газданов.

Они не видят друг друга, потому что время смутное, и что они про него потом напишут, так потом и будет.

17.07.2017

Материальная сила (о ненадёжных свидетелей и мифологии мемуаров)

…теория становится материальной силой, как только она овладевает массами.

Карл Маркс, «К критике гегелевской философии права» (1844)[372].

Как-то возник спор вокруг диссертации одного министра. Министр отбивался от нападок, говоря, что никакой истории вовсе нет, куда не посмотришь, миф не отделим от исторической правды и всё такое прочее. Это спор скучный, практического продолжения не имеющий.

Но у честного обывателя, далёкого от этой жизни есть свой взгляд на вещи. Дело в том, что он любит слушать истории других людей. Есть огромное количество изданий и телевизионных каналов, которые и специализируются на человеческих биографиях.

Со многими людьми происходит удивительное превращение — от человека остаётся не главное дело его жизни (впрочем, оно и не у всех бывает), а несколько секунд, один поступок, или какое-то анекдотическое свойство. Иногда это правда — варренский почтмейстер выходит из своего домика и видит внутри стоящей кареты тот же профиль, что и на монете в руке, после чего история Франции идёт другим чередом.

Но есть и случаи прямого замещения профессии анекдотом.

Придуманная обществом актриса Раневская не играет ролей, а постоянно острит, и за последние годы теряет вкус в этом занятии. Баснописец Крылов выходит интересен только своими гастрономическими пристрастиями. Академик Ландау даром всю жизнь занимался наукой, потому что обсуждается лишь его пристрастие к женскому полу. Физик Гамов грузится вместе с женой на байдарку, чтобы тайком покинуть СССР и переплыть на лодке Чёрное море. Этот отчаянный поступок ложится на весы общественного внимания и перевешивает всё, что сделал Гамов на родине, и то, чем он потом всё-таки, уехав, занимался в Америке. Ночь, «Чёрное море», байдарка, свистит ветер, — что может быть для обывателя понятнее? Популярно пересказать работы Гамова, что он сделал в теории альфа-распада, что говорил об энергии звёзд и молекулярной биологии не так просто, да и обыватель к этому не готов. Байдарка — другое дело.

С писателями это случилось раньше прочих, потому что биография у них неотделима от текста. Как выразился один остроумный человек «трудовая книжка всегда подпирает художественную», и обывателю интереснее прочитать роман о любви, написанный знаменитой гетерой, или даже детскую сказку, что сочинил человек героический.

Но есть и обратный процесс — общество быстро облепляет писателя поступками, которых он не совершал, добавляя их, как ракушки к днищу корабля. Была такая сценка, сочинённая Довлатовым, в которой писатель Битов выглядит брутальным драчуном: «В молодости Битов держался агрессивно. Особенно в нетрезвом состоянии. И как-то раз он ударил поэта Вознесенского.

Это был уже не первый случай такого рода. И Битова привлекли к товарищескому суду. Плохи были его дела.

И тогда Битов произнес речь. Он сказал:

— Выслушайте меня и примите объективное решение. Только сначала выслушайте, как было дело.

Я расскажу вам, как это случилось, и тогда вы поймете меня. А следовательно — простите. Ибо я не виноват. И сейчас это всем будет ясно. Главное, выслушайте, как было дело.

— Ну и как было дело? — поинтересовались судьи.

— Дело было так. Захожу я в „Континенталь“. Стоит Андрей Вознесенский. А теперь ответьте, — воскликнул Битов, — мог ли я не дать ему по физиономии?!..»[373]

Это знаменитая история, и были слухи, что писатель Битов с поэтом Вознесенским выходили на сцену, взявшись за руки, уверяя присутствующих, что никто и никогда. Но не очень-то им верили.

Спустя многие годы сам Битов, в интервью журналу «Медведь» говорил: «Эта байка принадлежит Довлатову, он талантливо придумал эти новеллы, и в них все поверили. А Довлатов после смерти стал очень популярен и читабелен. И теперь пиши не пиши, а про тебя запомнят только то, что ты…э-э-э… с Вознесенским подрался».

Но я хочу рассказать об оборотной стороне взаимоотношений писателей.

Часто их жест, частная оценка, какое-то слово прилипает к ситуации, и становится одним из важных верблюдов в караване историй. Писатель говорит о ком-то пару слов, и они намертво приклеиваются к образу или ситуации. Иногда на поле бывшей битвы приходят исследователи и начинают придирчиво рассматривать книги, письма и документы. Потом они доводят до сведения обывателя, что дело обстояло вовсе не так, как он раньше думал, острое слово вовсе не было произнесено, или было произнесено, но в ту пору означало совсем другое.

При этом на свет извлекаются те самые документы и письма — иногда безупречные, а иногда — не очень. И тут надо помнить, что никакой документ сам по себе документом не является. Он должен быть встроен в своё время, и в свои конкретные обстоятельства. Часто обывателю предъявляют кровожадный документ как свидетельство исторического вегетарианства. А иногда ему показывают воспоминание исторического лица, рвущее душу, но неточное, с неверными датами и обстоятельствами.

Мне в юности очень нравился образ писателя Набокова, который не любил всех этих пьяных русских разговоров «под водочку и селёдочку», потому что я тогда почувствовал, как сладостно в первый момент изменение сознания водочкой (и селёдочкой) и как текут тогда разговоры о вечных русских вопросах.

Снобизм в этом случае позволяет избежать какой-то ужасной пошлости.

Слова Набокова относились к одному событию, произошедшему 28 января 1936 года. В этот день Набоков встретился с Буниным. Уже в то далёкое время, когда я в первый раз прочитал мемуары Набокова, мне было понятно, что отношения между этими писателями были сложные, и уже тогда казалось, что они неявно (а потом явно) делили место главного русского писателя эмиграции. Нормальное описание этой смены поколений, взаимоотношений двух людей и двух стилей — долгое, и заменять его анекдотом не хочется (а речь пойдёт именно об анекдоте, недолгом приключении).

Про это уже написано. Вот, к примеру, хорошая книга Максима Д. Шраера «Бунин и Набоков. История соперничества»[374].

Но сейчас мой интерес как раз не в смене стилей, не в развитии литературы, не собственно даже в литературоведении, а в том, как рассказывают об одном и том же событии одни и те же люди в разное время.

В «Других берегах» (1954) Набоков вспоминает об той встрече и о самом Бунине: «Когда я с ним познакомился в эмиграции, он только что получил Нобелевскую премию. Его болезненно занимали текучесть времени, старость, смерть, — и он с удовольствием отметил, что держится прямее меня, хотя на тридцать лет старше. Помнится, он пригласил меня в какой-то — вероятно дорогой и хороший — ресторан для задушевной беседы. К сожалению, я не терплю ресторанов, водочки, закусочек, музычки — и задушевных бесед. Бунин был озадачен моим равнодушием к рябчику и раздражен моим отказом распахнуть душу. К концу обеда нам уже было невыносимо скучно друг с другом. „Вы умрёте в страшных мучениях и совершенном одиночестве“, — сказал он мне. Худенькая девушка в чёрном, найдя наши тяжёлые пальто, пала, с ними в объятьях, на низкий прилавок. Я хотел помочь стройному старику надеть пальто, но он остановил меня движением ладони. Продолжая учтиво бороться — он <Бунин> теперь старался помочь мне, — мы медленно выплыли в бледную пасмурность зимнего дня. Мой спутник собрался было застегнуть воротник, как вдруг его лицо перекосилось выражением недоумения и досады. Общими усилиями мы вытащили мой длинный шерстяной шарф, который девица засунула в рукав его пальто. Шарф выходил очень постепенно, это было какое-то разматывание мумии, и мы тихо вращались друг вокруг друга. Закончив эту египетскую операцию, мы молча продолжали путь до угла, где простились. В дальнейшем мы встречались на людях довольно часто, и почему-то завелся между нами какой-то удручающе-шутливый тон»[375].

Собственно, из-за этой цитаты и засела во мне пренебрежительная интонация «водочка-селёдочка». При этом оказывалось, что бунинское предсказание перемещено из другой истории.

В своей книге «Говори, память» (1966), Набоков опять пишет о Бунине: «Когда я с ним познакомился, его болезненно занимало собственное старение. С первых же сказанных нами друг другу слов он с удовольствием отметил, что держится прямее меня, хотя на тридцать лет старше. Он наслаждался только что полученной Нобелевской премией и, помнится, пригласил меня в какой-то дорогой и модный парижский ресторан для задушевной беседы. К сожалению, я не терплю ресторанов и кафэ, особенно парижских — толпы, спешащих лакеев, цыган, вермутных смесей, кофе, закусочек, слоняющихся от стола к столу музыкантов и тому подобного… Задушевные разговоры, исповеди на достоевский манер тоже не по моей части. Бунин, подвижный пожилой господин с богатым и нецеломудренным словарем, был озадачен моим равнодушием к рябчику, которого я достаточно напробовался в детстве, и раздражён моим отказом разговаривать на эсхатологические темы. К концу обеда нам уже было невыносимо скучно друг с другом. «Вы умрёте в страшных мучениях и в совершенном одиночестве», — горько отметил Бунин, когда мы направились к вешалкам… Я хотел помочь Бунину надеть его реглан, но он остановил меня гордым движением ладони. Продолжая учтиво бороться — он теперь старался помочь мне, — мы выплыли в бледную пасмурность парижского зимнего дня. Мой спутник собрался было застегнуть воротник, как вдруг приятное лицо его перекосилось выражением недоумения и досады. С опаской распахнув пальто, он принялся рыться где-то подмышкой. Я пришёл ему на помощь, и общими усилиями мы вытащили мой длинный шарф, который девица ошибкой засунула в рукав его пальто. Шарф выходил очень постепенно, это было какое-то разматывание мумии, и мы тихо вращались друг вокруг друга, к скабрезному веселью трех панельных шлюх. Закончив эту операцию, мы молча продолжали путь до угла, где обменялись рукопожатиями и расстались[376].

30 января 1936 года, Набоков пишет жене (и Шраер приводит копию страницы из архива Набокова): «Только я начал раскладываться — было около половины восьмого — явился в нос говорящий Бунин и несмотря на ужасное моё сопротивление „потащил обедать“ к Корнилову (ресторан такой). Сначала у нас совершенно не клеился разговор — кажется, главным образом из-за меня, — я был устал и зол, — меня раздражало всё, — и его манера заказывать рябчика, и каждая интонация, и похабные шуточки, и нарочитое подобострастие лакеев, — так что он потом Алданову жаловался, что я все время думал о другом. Я так сердился (что с ним поехал обедать) как не сердился давно, но к концу и потом, когда вышли на улицу, вдруг там и сям стали вспыхивать искры взаимности, и когда пришли в кафе Мюра, где нас ждал толстый Алданов, было совсем весело»[377].

Прошло много лет. Началась и кончилась война, литература обустраивалась в послевоенном мире, после Освенцима. Произошло множество перемен во всём человечестве, но осталось это чувство двух писателей друг к другу.

10 июня 1951 года Бунин с возмущением написал Алданову: «Вчера пришел к нам Михайлов[378], принес развратную книжку Набокова с царской короной на обложке над его фамилией, в которой есть дикая брехня про меня — будто я затащил его в какой-то ресторан, чтобы поговорить с ним „по душам“, — очень на меня это похоже! Шут гороховый, которым Вы меня когда-то пугали, что он забил меня и что я ему ужасно завидую»[379].

А 14 июня 1951 года, то есть, через четыре дня, Бунин записывает в своём дневнике (Шраер приводит фотокопию из архива Ивана и Веры Буниных в Русском архиве в Лидсе): «В.В. Набоков-Сирин написал по-английски и издал книгу, на обложке которой, над его фамилией, почему-то напечатана царская корона. В книге есть беглые заметки о писателях-эмигрантах, которых он встречал в Париже в тридцатых годах, есть страничка и обо мне — дикая и глупая ложь, будто я как-то затащил <его> в какой-то дорогой русский ресторан (с цыганами), чтобы посидеть, попить и поговорить с ним, Набоковым, «по душам», как любят это все русские, а он терпеть не может. Очень на меня похоже! И никогда я не был с ним ни в одном ресторане[380]. «Никогда», кстати, там подчёркнуто волнистой чертой.

Что из этого следует? Довольно глупо использовать эту историю для того, чтобы ещё раз обсудить историю того, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем, или для того, чтобы решить, что писатели подвирают так же, как мы, не иначе. И о том, как часто литературно одарённый человек восклицает, что сам не понял, его ли это жизнь или приснилась невзначай.

Нет, я хочу сказать о том, что источник всё время подталкивает нас к пристрастному описанию действительности.

Мы все и всегда врём, даже иногда бессознательно, во спасение и во погибель. Солдаты с фронта врут матерям о своей безопасной жизни, или наоборот, нагоняют страха тыловым красоткам. Раньше злословили в письмах, ныне это делают в социальных сетях. Кто-то говорил, что дорого бы дал за то, чтобы телефон давал звонившему прослушать ещё минуту из того, что говорят в комнате, где только что повесил трубку собеседник. О самых близких человек говорит в одной компании одно, а в другой — совсем иные слова. Теперь речь, относимая раньше ветром, документированная письмами (они периодически сжигались), стала фиксироваться социальными сетями. Говорят, заботливое правительство теперь, зафиксирует нашу речь куда более надёжно, но я в этом мало понимаю.

Итак, врут все мемуаристы. Врут для того, чтобы понравиться читателю, врут для того, чтобы быть ближе к великим, врут для того, чтобы оправдать свою скучную жизнь, врут, приписывая себе невероятные подвиги, а иногда присваивая несовершенные мелкие бытовые злодейства. Они врут из литературного мастерства — вовсе не обязательно в личную пользу. Часто мемуарист сочиняет историю так, как она могла бы произойти, или помещает себя в гущу событий, где не был, но мог бы оказаться. Талантливые люди подвирают, чуть меняя нюансы, доворачивая историю, а особо талантливые предоставляют читателю довернуть ситуацию самому, подталкивая к пропасти вымысла.

Все свидетельства зыбки и неверны.

Но если они написаны с некоторой уверенностью, если слово метко и остро, всё это становится материальной силой. Кто напишет интереснее, увлекательнее, — тот и прав.

Нам показывают тут картину мира, которой сознательно или бессознательно желает воспоминатель. Нет, настоящий исследователь (в пику тому самому министру) может аккуратно разворачивать рулон чужой памяти, сопоставлять даты, применять индуктивный и дедуктивный методы — это чрезвычайно увлекательное, хотя и малооплачиваемое занятие. И ещё — нет, можно отличить реальность от мифологического творчества, это прекрасный, в конечном итоге выигрышный путь. Однако кто потребует этого подвига от честного обывателя?

Никто не потребует. Всё победит упрощающий анекдот, и этот анекдот заместит книги, битву литературных стилей, яростные споры и интриги. Он и есть материальная сила, потому что овладевает массами беспрепятственно.

24.07.2017

Язык — друг мой (о войне и мире языков)

Я сидел в огромном холле здания Бейт Ави Хай, запутанного, похожего на огромный муравейник, и пытался систематизировать свои записи. Там, надо мной, говорили о языках.

Говорили о тех языках, что пускают свои буквы в путешествие слева направо, и тех, что отправляют их с левого края листа на правый.

Язык определяет народ, и это движение взаимно — то люди обживают язык, то, наоборот, язык цементирует нацию.

Был такой человек — Макс Вайнрайх, родившийся ещё в Российской империи и живший в тогдашней польской Вильне. Он основал Еврейский научный институт. Институт был учреждён им в собственной квартире. Вокруг говорили на польском, литовском, белорусском, и, конечно, на идише. Вайнрайх стал одним из крупнейших специалистов по идишу и издал четырёхтомную «Историю еврейского языка». В сороковом он перебрался в Нью-Йорк.

Ему приписывают фразу — «Язык — это слишком важная вещь, чтобы доверять его лингвистам».

Впрочем, эта фраза слишком обща, хотя и верна.

Но то, что помнят о Вайнрайхе даже те, кто никогда не слышал идиша — это максиму «Языки — это диалекты, у которых есть армия и флот».

Сам он, правда, говорил, что авторство фразы принадлежит безвестному нью-йоркскому слушателю его лекции, который бросил эту реплику из зала.

Идиш оставался великим языком, но армии и флота у него не было.

Наличие армии и флота у иврита сомнений не вызывало — по улице шли солдаты, отпущенные в увольнение.

Я систематизировал записи, и это было делом непростым. Всё это называлось «Фестиваль медленного чтения «Война и мир языков. Лингвистическая история Иерусалима» — при поддержке фондов Genesis Philanthropy Group и Ави Хай. Чем мне нравились фестивали «Эшколот», так это высокой плотностью событий — действие длилось с утра до вечера — вначале в Городе, а затем в прохладе залов Бейт Ави Хай.

А наверху, в аудитории надо мной, говорили о литературе на идиш — прошлой и нынешней, о том, что язык этот стал возвращаться — особым странным образом.

Эти два языка казались мне чем-то, напоминающим жизнь сосен и елей в лесу, когда побеждают то одни, то другие — вырываются к солнцу сосны, постепенно их строй становится гуще, и в тени развиваются ели, и вот всё больше и больше. На лекции рассказывали о яростных спорах приверженцев идиша и иврита в прежние времена.

Но понятно, что Город (его проще писать именно так, потому что Иерусалим один из немногих городов мира, который может быть угадан без своего личного имени), так в Городе язык лежал слоями — иврит и арабский на старинных изразцовых табличках улиц. К ним был прибавлен английский — язык подмандатной Палестины.

На обороте стены старого города иврит шёл сверху, потому что до шестидневной войны его тут не было. Он был дописан, а вот в Западном Иерусалиме на точно таких же табличках он был снизу.

Кроме арабского, здесь жил турецкий язык — в мелочах: словах и названиях, потому что четыреста лет Палестина была турецкой. И Наполеон безрассудно тратил французские жизни в сражениях на побережье — там, где сейчас продают мороженое туристам. Ничего не пропадает — слова застревают в камнях, их можно заметить.

Языки не исчезают.

Для одного литературного дела мне нужно было узнать, на каком языке здесь, в начале девятнадцатого века, говорил хозяин постоялого двора в Иерусалиме с путниками. Я понимал, что, когда он шёл к турецкой власти, он говорил по-турецки, с арабами — по-арабски, но ответ меня обескуражил — мне сказали, что он мог говорить по-итальянски.

Логика этого была, кажется, такая: много паломников приходило сюда по тропе Ватикана. Однако, на слово я ничему не верил, а проверяя чужие наблюдения, часто оказывался в положении купца, отправившегося за аленьким цветочком, а получившим невесть что.

Я заметил, кстати, что торговля стимулирует язык не менее, а куда более перемещения народов.

Человеческая выгода, маленькая, но упорная, как муравей, делает торговца полиглотом — пусть язык этот не всегда чист, пусть он смешан, но общие желания людей жить чуть сытнее и лучше, навьючивают языки на верблюдов и ослов, везут их на санях и развязывают поклажу в новых местах.

Я застал время, когда знание другого языка было если не уникальным, то отличающим качеством. Язык учили для работы, а не для путешествий. Кажется, я буду последним поколением этой традиции.

Вокруг меня сидели мальчики и девочки с хорошим опытом международных перемещений. Языки проникали в их жизнь естественно, как обстоятельства, а не как заслуга. Язык их — не просто друг. У них много языков, которые, будто целая орава друзей, что ведёт их по свету.

Моё же дело было сравнение — прошлого, которое я ещё застал, и нынешнего.

Там, в аудитории надо мной, собирались рассказывать о событиях двухтысячелетней давности. Лектор сменился, и в плане был разговор о временах римского владычества. Тогда языки продолжали воевать и мириться — больше воевать, конечно.

У Виктора Шкловского есть очень важная, хоть и маленькая книга, которая называется «ZOO или Письма не о любви».

Там он пишет о себе и своих современниках, людях начала прошлого века. При этом он мимоходом замечает: «Государство не отвечает за гибель людей, при Христе оно не понимало по-арамейски, и вообще никогда не понимало по-человечески».

И рассуждая о любви, Шкловский роняет, что любовь, как и власть, тоже не говорит по-арамейски.

Язык любви противоположен обыденной логике.

Тогда власть Рима не говорила с народом на латыни. Обиходным языком был арамейский.

Власть вообще очень странно лингвистически устроена, она больше думает об армии и флоте, чем о словах. Этот недостаток приходится компенсировать людям.

Но, как уже сказано, ничего не пропадает — древний язык можно обнаружить в щелях между камнями, в каменной кладке Иерусалима, которые выщерблены не только пулями.

На них есть следы столкновений слов, былой войны языков.

Нужно только читать их медленно.

28.08.2017

Ощупывая слона (о культуре как товаре и слове «лавбургер»)

Ухожу, ибо в этой обители бед

Ничего постоянного, прочного нет[381].

Омар Хайям (Перевод Г. Плисецкого)

Издатель считает, что его конкуренты — другие издатели. На самом же деле он конкурирует с поставщиками парусных шлюпок, теннисных ракеток, игральных карт и лыж, то есть со всеми, кто обеспечивает другие формы развлечения. Если пивовары позаботились о рекламе, а издатели — нет, то лишнее пиво будет куплено на деньги, выкроенные за счет отказа от покупки книг[382].

Сирил Норкотт Паркинсон. The Law, or Still in Pursuit (1979)

Много лет назад я задумал защитить диссертацию по философии. Писал я работу под названием «Мифология любовного этикета», и была она посвящена коротким любовным романам. На дворе стояли девяностые, время бурное и радостное для тех, кому нечего было терять. При этом обнаружилось то, чем настоящая наука брезговала не по идеологическим соображениям, а так, из прошлой фанаберии, достойно изучения. Возникала та самая «весёлая наука», о которой говорил один классик.

При этом она всё равно была испугана, и от испуга рядилась в прежнее наукообразие. Молодые люди начинали разговаривать на птичьем языке, взятом напрокат у тех французских философов, которые по меткому выражению Пелевина, были «похожи на банду конокрадов, с гиканьем и свистом, угоняющих в сторону леса последние остатки здравого смысла».

Многие были ушиблены книгой Кавелти о формульной литературе, кусочек из неё напечатало «Новое литературное обозрение» в 1996 году[383]. В общем, жизнь переменилась, и люди судорожно искали языки для её описания.

Уже сейчас я, переменив сферу интересов и саму жизнь переменив несколько раз, обнаружил, чем вошёл в историю. Об этом мне сообщает АО «Издательство „Просвещение“» в заметке на своём сайте под названием: «Продолжаем расширение словарного запаса!»:

«Лавбургер. Этот термин, возникший по аналогии с гамбургерами и чизбургерами, ввел в речевую практику Владимир Березин статьей, которая так и называлась — „Введение в лавбургер“ („Литературная газета“, 31.01.1995). С тех пор под лавбургерами понимают короткие романы, написанные женщинами (либо под „женскими“ псевдонимами) о женщинах и для женщин, причем все содержание этих романов должно исчерпываться любовными историями, изложенными в технике так называемого формульного письма и непременно завершающимися хеппи-эндами» — на самом деле это цитата из хорошей книги Сергея Чупринина о современной литературе[384].

Итак, можно было сдохнуть в 1995 году и не тратить времени, усилий на написание романов, да и на всё остальное.

Более прочих рассказов Шаламова мне нравится тот, где героя на Колыме, уже в лагере, решают расстрелять. И вот он понимает, что происходит, и его переполняет не страх, а чувство досады: зачем он работал сегодня, можно было не работать — конец-то один.

Но тут я съездил в великий город Санкт-Петербург на конференцию «Культтовары». Это было очень интересное мероприятие, где я рассказывал примерно про это, но всё-таки слушая и других умных людей. (Это заслуживает отдельного рассказа, но сейчас я не о том).

Культура давно стала товаром. Она давно уже массова и одновременно превращается в товар. В товарном мире большинство писателей ведёт себя как некоторые врачи — нам делают вид, что платят, а мы делаем вид, что работаем. Причём получающие деньги при этом думают, что они получили индульгенцию на плохое письмо.

И мой опыт показывает, что лучше всего непонятные тебе явления описываются с точки зрения экономики — смотри, как устроены финансовые потоки, и большая часть явлений, казавшаяся тебе загадочными, прояснится.

Те давние годы с их спорами об Александре Марининой и том, можно ли считать детектив хорошей литературой, минули. А я помню безумные круглые столы о духовности, о том, как нужно оградить и сохранить, с обязательной просьбой-намёком о деньгах в конце. Потом пришли разговоры о Сети, и том, убьёт ли она литературу. В этих бесконечных статьях и обсуждениях общее было одно — как в известной остроте: <…> — есть, а слова нет. Потому что все путались в терминах — было ясно, что есть что-то массовое, а что-то немассовое, что ему, массовому, противопоставить — непонятно. То ли «высокое», то ли «элитарное». Всё выходило вкривь и вкось — только большие финансовые батальоны где-то за стенами этих залов делали своё неспешное дело.

Культурные люди говорили о «массовом» ощупывая своего воображаемого слона. При этом, ощупывая хобот, они вдруг обнаруживали, что держатся за хвост. Джаз перемещался из массового в элитарное поле, одна и та же мелодия Beatles была то массовой, то элитарной, то, превратившись в звонок на телефоне — неизвестно какой.

В общем, простор был несказанный.

Сейчас прежние разговоры поутихли — и вопрос о том, добро или зло Интернет, вызывает некоторую скуку. Как возмущённо кричал один мой товарищ: «Добро или зло? Бутылки емкостью пол-литра — добро или зло?» А я помню ещё давние дискуссии в советских газетах о том, что телефон убивает живое общение, и неизвестно, что из этого выйдет, если мы перестанем писать открытки и бегать к почтовым ящикам.

Есть культура и культтовары, есть спрос — причём это спрос на удивительные вещи. Например, на то, чтобы почувствовать себя элитой, и тогда покупаются книги и времяпровождение, которое будет на это указывать. Есть спрос на знание — массовое и немассовое, есть спрос на то, чтобы почувствовать себя массой — и тогда на рынке появляются товары для удовлетворения этого спроса.

Можно вложить безумные деньги в какое-то мифическое зомбирование, но радикальное изменение общественного спроса никаким государствам или тайным обществам недоступно.

Итак, в публичном разговоре о массовой культуре возникает несколько опасностей.

Первая — в том, что все ощупывают слона, называя его разными именами. Слона зовут ухом и хвостом. Слона зовут хобот и нога. Это происходит не от лени, а оттого что свойства этого слона не таковы, что можно его отделить от окружающего мира. Не в том дело, что он очень большой, а в том, что невозможно сказать, где кончается этот слон и начинается ландшафт с газелями и попугаями. Можно каждый раз договариваться о терминах между собой — но через десятилетие они теряют смысл. Но это не повод прекратить изучение.

Вторая опасность в том, что для спокойного разговора об этом слоне требуется некоторое мужество.

Я бы даже сказал — отчаяние.

В новом веке литератор чувствует, что почва уходит у него из-под ног. Исчезает общественный интерес к нему, если, конечно, он не известен какими-то особыми драматическими обстоятельствами биографии. Он, этот вымирающий вид, был сформирован прежним миром иерархии — где «массовому» противостояло именно «элитарное». Но тут пришло голосование рублём и большие батальоны статистики — и оказалось, что литература вовсе не главное из искусств.

Тогда человечество высоко ценило грамотность (вообще огромное количество литературных шедевров было создано в те времена, когда многие люди не умели читать и писать), а ныне человечеству это уже не так нужно. Поэтому формулированию мыслей о массовом искусстве мешает ужас производителя — и он часто вносит в рассуждение свою панику. Одно дело, погибать с верой, что просто не дожил до победы, которая обязательно случится, пусть посмертная, но слава найдёт героя, «моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черёд». Заниматься своим делом, когда все отказались от вина, и люди с бокалами смузи смотрят на винодела (или там архаического филофониста с его тёплым ламповым звуком) с некоторым снисходительным смущением.

Поэтому часто вместо того, чтобы мужественно погружаться в бездну со своим «Титаником», играя на скрипке или описывая происходящее, производитель или описатель литературных процессов начинает взывать к обществу, требуя скидок и места в шлюпке с женщинами и детьми. Он вдруг требует что-то от издателей или обращается к Правительству.

Не в том беда, что это недостойно, а в том, что это мешает точности наблюдений.

А это немного, что осталось важным.

04.09.2017

Враг мой — язык (о трудности понимания чужого языка)

Мне как-то рассказывали про фашиста, пришедшего учить иврит. Тут русский язык шутит известную шутку с определениями — нацист, националист, фашист. Это пример неточных определений.

Дело происходило в далёком городе, нравы там царили простые, и, в общем, всякое могло приключиться.

Бритоголового человека спрашивали, зачем это ему.

Он же, не стесняясь, отвечал, что когда всех евреев уничтожат (а в этом он не сомневался), то кто-то должен будет работать с архивными бумагами, то есть владеть языком, когда никого не останется.

Это был бы прекрасный сюжет, если он так действительно думал. Не отдавать приказы об уничтожении, а именно хранить язык. Это практически сюжет для романа. Одинокий нацист, изгнанный в итоге товарищами, читает священные книги среди пустыни. Он говорит на иврите с небом, а потом делает себе обрезание острым камнем.

Впрочем, это было в «Марсианских хрониках» у Брэдбери, и, кажется, в сказке о Драконе. Победитель недолго наслаждается победой и сам превращается в побеждённого. Или побеждённый воскресает внутри него.

Но с языком врага — непростая история — он один из инструментов войны.

Язык — это оружие, и сильнее многих.

Один мой знакомец говорил, что напрасно знание языка считается проявлением симпатии к его носителям.

Оберштурмбанфюрер СС Адольф Эйхман, по слухам, прекрасно знал идиш и иврит. С этим тёмная история — было мнение, что он в своё время брал уроки у реформатского раввина в Берлине, а будучи пойман, читал текст «Шема» наизусть. Но дело не в многочисленных легендах, а в том, что банальное зло вовсе не безъязыко.

Альфред Розенберг родился в Ревеле (нынешнем Таллинне со всеми его удвоениями), а потом окончил МВТУ, получил диплом инженера. В качестве его знания русского нет сомнений.

Ясно, что это разные пути: впитать в себя язык с детства, а другое — выучить в зрелом возрасте.

И сейчас мы предполагаем, что человек, который затрачивает немалый труд, чтобы впустить в себя слова чужого языка, вольно или невольно испытывает эмпатию к самому народу.

Но язык учат не всегда для того, чтобы читать поэзию в подлиннике. Часто его учат, чтобы знать язык врага. Это было во все времена — знать язык врага, и лучше хранить свой внутренний язык от чужого.

У Аркадия Гайдара есть такой очерк «Война и дети». Он вышел в «Комсомольской правде» 21 августа 1941 года. Жить Гайдару остаётся два месяца — 26 октября его убьют в бою с настоящими, невыдуманными фашистами, не теоретиками, а практиками освоения восточных земель.

А пока он пишет: «Перед боем на берегу одной речки встретил я недавно парнишку.

Разыскивая пропавшую корову, чтобы сократить путь, он переплыл реку и неожиданно очутился в расположении немцев.

Спрятавшись в кустах, он сидел в трёх шагах от фашистских командиров, которые долго разговаривали о чём-то, держа перед собой карту.

Он вернулся к нам и рассказал о том, что видел.

Я у него спросил:

— Погоди! Но ведь ты слышал, что говорили их начальники, это же для нас очень важно.

Паренёк удивился:

— Так они же, товарищ командир, говорили по-немецки!

— Знаю, что не по-турецки. Ты сколько окончил классов? Девять? Так ты же должен был хоть что-нибудь понять из их разговора?

Он уныло и огорченно развел руками:

— Эх, товарищ командир! Кабы я про эту встречу знал раньше…»[385]

Есть другая история — про американцев. Во Второй мировой войне четыре сотни индейцев навахо служили в морской пехоте радистами, занимаясь естественным шифрованием. Язык был недоступен врагу, и понятен только соплеменнику у другой рации. Поверх родного языка они использовали ещё особый код — но это уже отдельная история.

Во время фестиваля «Эшколот» (проходившего при поддержке фондов Genesis и Авихай) меня привели в Кнессет — там шла речь о войне и мире языков, в частности, внутри парламента. Помимо того, как строят обычные представители службы по работе с общественностью (они всегда ловко сообщают одни и те же правильные вещи), была произнесена важная фраза — если человек, хочет, чтобы его услышали, то он говорит на том языке, на котором его поймут.

Коммуникация проста и понятна.

Если хочется, чтобы враг тебя услышал, учат его язык, и это тоже верно во все времена.

Тайный язык всегда нужен в противостоянии — в пятнадцатом веке появилась знаменитая «Книга бродяг» — Liber Vagaborum. В конце этой книги, изданной в Базеле, был приведён словарь, в котором примерно четверть слов была еврейскими. Воры и бродяги воевали с властью, и естественно, придумывали свой секретный язык.

Не менее знаменитый язык офень, превратившийся просто в «феню», наполнился еврейскими словами больше века назад, да так, что эти слова хлынули из него в русский, и закрепились там навсегда.

Я, кстати, отвлёкся тогда и стал вспоминать другие истории из семинаров «Эшколот» — то, как звучат еврейские считалки, прорастающие из заклинаний. Тогда я слушал об играх, а древние игры — это особый язык друзей, которые отгораживаются от внешнего мира — взрослых или просто чужих.

Это свои секретные языки, через создание которых проходит едва ли не каждый ребёнок — и даже без особой тяги к филологии.

Но на фестивале меня привели ещё и в мемориальный кабинет Бен Иегуды, «отца современного иврита» еврейского Даля. Кабинетом была комната с частью мебели и книг в современном здании. И тут я сообразил, что перед индейцами навахо стояла та же задача, что перед евреем, пытавшимся придать новые силы своему языку.

Жизнь ушла вперёд, и вокруг людей появилось огромное количество новых, неописанных предметов.

И индейцам, в языке которых не было всех тех слов, что обозначали радиостанции и радары, самолёты и парашюты, пришлось сконструировать полтысячи новых обозначений. Они придумали что сочетание «железная рыба», то есть «беш-ло» будет соответствовать подводной лодке, пикирующий бомбардировщик звался «гини» (ястреб), истребитель — «да-хе-тих-хи» (колибри), а крейсер — «ло-тсо-яззи» (маленький кит).

Вражда двигает языки вперёд, одновременно уменьшая количество их носителей.

Но всё-таки есть эмпатия, возникающая посредством языка. Она прорастает, как трава сквозь брусчатку, если её не выпалывать специально.

Русский человек Белоусов жил в Самаре и решил выучить древний язык, прочитав Библию. Он усвоил язык «из воздуха», то есть из непосредственного общения, свободно владел и идишем, и ивритом. Белоусов уехал в Израиль с женой-еврейкой и преподавал родной язык евреям. При этом писал стихи на идиш и умер в 2004 году — непонятно, применимо ли слово «эмиграция» к нему.

Слово «эмпатия» тоже странное, его употребляют, часто интуитивно вчитывая в него смысл.

Есть другое слово — «сочувствие», именно «сочувствие» не в смысле «сострадания». Оно точно описывает состояние человека, входящего в чужой язык. Сперва ты входишь в него, как в реку, преодолевая сопротивление воды, потом испытываешь страх, но вот река подхватывает тебя, и ты плывёшь в этом бесконечном движении языка.

11.10.2017

Стакан (о стакане как онтологической детали русской культуры)

Лишь край граненого стакана

Моих сухих коснется уст,

От Бреста и до Магадана

Я вспомню Родину на вкус.

Всеволод Емелин

По осени разные издания, теперь уже больше сетевые, начинают поздравлять граждан с Днём гранёного стакана. Впрочем, больше с этим усердствуют радиоведущие — перед ними лежит список забавных новостей и шуток, которыми нужно перемежать песни и рекламу, и шуток всегда не хватает. Гранёный стакан для них — прекрасная тема, потому что это про алкоголь, а алкоголь у нас порождает массу обрядов, суеверий и легенд — как чокаться, каков порядок тостов, как лечиться от похмелья, понижать градус или не понижать, фронтовые сто грамм, Менделеев придумал водку, а скульптор Мухина — гранёный стакан.

Гранёный стакан — деталь удобная, потому что он вообще был унифицированной ёмкостью.

Но интересен не он, а его почитание.

Много лет подряд он был главной мерой — на кухне и в быту. Двести грамм, пятая часть литра — в него сыпали крупу и муку. Стакан был мерой оплаты — «за стакан».

Алкоголики воровали эти стаканы из автоматов с газированной водой. В них наливали компот в пионерском лагере. В стаканах на подоконнике росли луковицы, выбрасывая к солнцу зелёные пальцы. Любопытствующие соседки прикладывали стакан к стенке (лучше — рядом с розеткой) и подслушивали разговоры соседей. В таких стаканах звенела железнодорожная ложечка, а бывалый пассажир говорил, что есть поезда с гранёными стаканами в подстаканниках, но вот лучше те, где в подстаканниках живут стаканы тонкого стекла.

Но тонкое стекло требовало именно подстаканника, а толстый гранёный друг был удобен в носке — положи его в карман, так не раздавишь.

Уже состарились те, кто, не глядя, разливал по «сто семьдесят граммов на брата» (скучные люди в этом месте говорили, что по 166,6 — но не учитывали разный уровень водки в пол-литровых бутылках).

Вокруг гранёного стакана, как вокруг автомата Калашникова, выстроена целая культура разговоров, и все они, будто литургические тексты — неизменны.

С говорящих перед микрофонами радиостанций спрос невелик, а вот тысячи собеседников и собутыльников повторяют одни и те же истории — не на службе, без оклада.

Вот они, ещё не вполне познакомившись, но уже пропустив и по первой, и по второй, задают, наконец, древний вопрос:

— Сколько у гранёного стакана граней?

Это в пьесе Венедикта Ерофеева «Вальпургиева ночь или Шаги Командора» герой говорит: «Наша запущенность во всех отраслях знания… подумать страшно! Я, например, у очень многих спрашивал: сколько всё-таки граней в граненом стакане? Ведь у каждого советского стакана одинаковое количество граней. И представь себе — никто не знает. Из ста сорока пяти опрошенных только один ответил правильно, и то невзначай. Пока не поздно, я думаю, не начать ли в России эпоху Просвещения?…»[386].

Так вот, надо сказать, что ответа на стеклянный сфинксов вопрос не знает никто.

Это науке и религии неизвестно — потому что стаканов было множество. Все они были разными, в том числе и по составу и прочности — сохранились советы домохозяйкам, как самостоятельно закалить стакан — вскипятить его в кастрюле с водой, а потом дать медленно остыть. Такие же истории рассказывали про прочую посуду, украденную с заводов несунами до последней стадии закалки — в этих легендарных история стаканы вдруг сами рассыпались на множество осколков.

Однако на этом пути мы можем узнать много нового, если только не потеряли ещё живой интерес.

Но наш обыватель каков? Случилась у него в голове связка «Стакан» — «Мухина». И как он заслышит сочетание «гранёный стакан», так сразу захлопает глазами и выпалит: «Мухина!». «Му-хи-на!» А после того остолбенеет. Раньше ему говорили: «Птица!», и радовались, как безошибочно угадывают отзыв — «Курица!». А на «Поэт!» всегда получишь: «Пушкин!»

Так вот, никаких документов о роли Мухиной в судьбе гранёного стакана не наблюдается — только воспоминания родственников и ворох разной достоверности газетных статей, в которых журналисты выпучивают глаза не хуже обывателей.

Меж тем стакан сперва звали «маленковским», и ныне молодые люди переспрашивают: «малиновским»?

Григорий Максимилианович Маленков недолгое время после смерти Сталина был Председателем Совета министров — примерно в те времена, когда гранёный стакан распространился повсеместно — в рабочих и студенческих столовых, в буфетах и на домашних кухнях. Но где он, Маленков? Истончился, доказывая ещё раз, что вождей со сложными отчествами быть не может.

А Мухина — осталась.

Образ советского гранёного стакана возник с унификацией производства в середине XX века. То есть, если раньше человек помнил, что в разных столовых и рюмочных, в трактирах и кабаках была разная посуда, то тут в каждое заведение общественного питания, а то и в каждый дом пришли миллионы и миллионы схожих стаканов.

Стаканы с разным количеством граней известны в стеклоделии давно. Был, по слухам, стакан Ефима Смолина, который царь Пётр Алексеевич хватил оземь, да тот стакан, на радость мастеру, и не разбился. (Или, наоборот, разбился, а Государь крикнул не то «Стакану быть!», не то «Стаканы бить!») — и началось. Эта история входит в обязательный набор всех рассказчиков — начиная от просвещённых алкоголиков и кончая экскурсоводами в Гусь-Хрустальном.

Вот контр-адмирал Виктора Ананьевич Дыгало пишет нам: «Ещё задолго до официального появления кают-компании на кораблях 1-го и 2-го ранга Российского флота имелись наборы отличной столовой и винной посуды, „дабы не ударить лицом в грязь, буде придется принимать иностранных гостей“. Составной частью этих наборов, изготовлявшихся бессчётными купеческими мануфактурами, были, естественно, стеклянные стаканы — малопрозрачные, тёмно-зелёного бутылочного тона, которые расписывались эмалевыми красками, и более дорогие, декорированные тонкой гравировкой прозрачные бесцветные кубки Императорского хрустального и стекольного завода. Вся эта посуда во время штормов билась в неимоверных количествах, ибо зафиксировать её гладкие формы на столе было почти невозможно. Правда, помогла русская смекалка: моряки во время качки застилали столы мокрыми скатертями (это применяют и сейчас), однако круглые по форме стаканы и кубки скатывались со стола и бились даже в этом случае. От удручающих трат казну избавил один из мастеров Императорского стекольного завода, который изготовил первый в России граненый стакан. Апробацию новшества российский император произвел самолично, откушав из него полынной водки. Он нашел, что „стакан осанист и по руке в пору“. От своих нынешних собратьев первый русский гранёный стакан отличался большой вместимостью, толстыми стенками и зеленоватым оттенком. Возможно, это обстоятельство привело к тому, что в народе, несмотря на постоянное обновление разговорного языка, водка сохраняла за собой былинное название зелена вина — что ни налей в такой стакан, все в нем казалось зелёным. Но главным достоинством этого стакана была его высокая прочность: даже при падении со стола на палубу он очень редко разбивался»[387]. Предполагается, что и на других флотах в то время была масса гранёной посуды — хотя прочность тут связана скорее с закалкой, чем с тем, что стакан не свалится со стола при шторме — на боку он, что ли, должен лежать в штатном положении?

Дело в том, что гранёные рюмки и стаканы упоминаются среди продукции Измайловского завода 1676 года[388]. Гранёный стакан можно увидеть даже у Веласкеса. Да и археологи обнаруживали такое чудо: «Хотелось бы упомянуть еще один фрагмент стакана: его тулово покрыто гранями, как у современных граненых стаканов, но грани нанесены шлифованием. Происходит он из надежно датированного слоя XVIII в.»[389]

Когда сентябрьским днём кто-то начинает петь про мухинский стакан, то оппоненты тут же вынимают из рукава картину Петрова-Водкина с угрюмым псом, двумя варёными яйцами и гранёными чайником (это на самом деле самовар) и стаканом образца 1918 года. Петров-Водкин рисовал гранёные стаканы неоднократно — в последний раз, кажется, в 1938 году. Но художники писали их и раньше — ещё до революции, ещё те, добротные мальцевские стаканы.

Странным образом 1943 год стал урожайным на новые стандарты — от введённых в армии погон, промежуточного патрона 7,62×39 Елизарова и Сёмина до прочих невоенных предметов. Этому году приписывают и стандарт на гранёный стакан — по дате его производства 11 сентября на Гусь-Хрустальном заводе. Да только сам стакан с гранями делался и раньше — незадолго до войны существовали посудомоечные машины для больших общественных столовых. Внутри них гранёный стакан входил в специальные гнёзда. Кстати, вместо Мухиной, иногда авторство отдают инженеру Славянову — но мутная вода расследований тоже утекает в песок.

Внутри стандартного рассказа о гранёном стакане вспоминают даже Казимира Малевича, видимо, приписывая изобретателю чёрных квадратов всё простое и угловатое.

Но стандарт на стаканы — кажущийся, потому что на каждом стеклоделательном заводе СССР порядки были свои. Технологи подчинялись директорам, а те — своим областным, республиканским начальникам, в другие времена — руководству совнархозов, а когда ветер перемен унёс совнархозы — новым министерским начальникам, и во всей этой кутерьме технологи проявляли многогранную самодеятельность.

Разговор о количестве граней надо начинать и вовсе с того, что в старых стаканах была гранёной внутренняя поверхность, а не только внешняя.

Крепость же самого стакана не в гранях, а в варке стекломассы при температуре 1500 °C, двойном обжиге, и, как утверждали, добавках свинца, приближающих стекло к хрусталю. Прочность калёных стаканов имела, правда, и оборотную сторону — уж если они бились, так громко и будто взрываясь.

Было множество гранёных стаканов — малогранные архаичные, затем гранёные стаканы с ободком сверху, потом гранёные стаканы с неполным гранением — до середины, со сложно профилированными гранями.

Обычно считают стандартом двухсотграммовый десятигранник с ободком (его ещё называют «губа» или «Марусин поясок» — если налить всклянь[390], то к объёму добавится пятьдесят грамм). Однако коллекционеры, будто отчаянные грибники, обнаруживают на барахолках, как лисички на поляне россыпи девяти—, тринадцати—, шестнадцати— и двадцатигранников.

В невозможности ответить на пьяный вопрос о количестве плоскостей есть какая-то жизненная правда. Недаром, именно с помощью стакана Владимир Ильич Ленин объяснял смысл бытия: «Тов. Бухарин говорит о «логических» основаниях. Всё его рассуждение показывает, что он — может быть, бессознательно — стоит здесь на точке зрения логики формальной или схоластической, а не логики диалектической или марксистской. Чтобы пояснить эту, начну с простейшего примера, взятого самим тов. Бухариным. На дискуссии 30 декабря он говорил: «Товарищи, может быть, на многих из вас споры, которые здесь происходят, производят впечатление, примерно, такого характера: приходят два человека и спрашивают друг у друга, что такое стакан, который стоит на кафедре. Один говорит: „это стеклянный цилиндр, и да будет предан анафеме всякий, кто говорит, что это не так“. Второй говорит: „стакан, это — инструмент для питья, и да будет предан анафеме тот, кто говорит, что это не так“. Этим примером Бухарин хотел, как видит читатель, популярно объяснить мне вред односторонности. Я принимаю это пояснение с благодарностью и, чтобы доказать делом мою благодарность, я отвечаю популярным объяснением того, что такое эклектицизм в отличие от диалектики. Стакан есть, бесспорно, и стеклянный цилиндр и инструмент для питья. Но стакан имеет не только эти два свойства или качества или стороны, а бесконечное количество других свойств, качеств, сторон, взаимоотношений и „опосредствовании“ со всем остальным миром. Стакан есть тяжелый предмет, который может быть инструментом для бросания. Стакан может служить как пресс-папье, как помещение для пойманной бабочки, стакан может иметь ценность, как предмет с художественной резьбой или рисунком, совершенно независимо от того, годен ли он для питья, сделан ли он из стекла, является ли форма его цилиндрической или не совсем, и так далее и тому подобное»[391]…

Эта цитата входит в нормативный список русского алкогольного разговора о гранёных стаканах — одна беда, переписчики и пересказчики опускают в ней кавычки и ленинские слова мешаются с бухаринскими, а подрастающее поколение и вовсе уверено, что вождь мировой революции написал как-то эссе «Диалектика гранёного стакана».

Стакан у нас долго объяснял всё и служил для вокругалкогольных игр — с ним была придумана масса застольных фокусов. К примеру, если наполненный доверху стакан грамотно бросить на пол так, чтобы он ровно стукнулся дном, то возникал кумулятивный эффект: жидкость из него струёй била в потолок. Военнослужащие люди отжимались, поставив ладони на перевёрнутые стаканы — и проч., и проч.

Так что вокруг универсальной ёмкости сложилась масса традиций помимо счёта граней, который работает просто как тест на трезвость.

История гранёного стакана — это история про культ вещи. Человеческая природа подталкивает к тому, чтобы искать сакральное в простых предметах — и гранёное чудо лучший объект. Оно доступно и таинственно в тоже самое время.

Во всякой культуре должна быть своя Чаша Святого Грааля — и нам она выпала ребристая.

Чтобы вещь была пригодна для культа, она должна быть небольшой, полезной в хозяйстве и овеяна славой былых времён.

Вот он вам, гранёный стакан.

Простая вещь.

18.10.2017

Пустяки или Дело житейское (о плане монтументальной пропаганды имени Гоголя и других памятниках)

…Вот ведь пользуются же! И привыкли. Поплакали, и привыкли.

Ко всему-то подлец-человек привыкает!

Фёдор Достоевский, «Преступление и наказание».

Между 15 марта и 8 апреля 1918 года (более точная дата неизвестна), вождь мирового пролетариата Ленин разговаривал с народным комиссаром просвещения Луначарским, и из этого разговора выросло то, что позднее назвали «Ленинским планом монументальной пропаганды». Мы знаем об этом разговоре со слов самого Луначарского, из его заметки «Ленин о монументальной пропаганде»[392]. Луначарский сразу оговаривался, что «прямых или косвенных указаний Ленина на роль искусства» практически нет, и поэтому его воспоминание так важно (Луначарскому принадлежит довольно много малопроверяемых рассказов о таких ленинских оценках — например, знаменитая фраза о кино, как о главном искусстве).

По Луначарскому Ленин начинает свой разговор так:

«— Анатолий Васильевич, — сказал мне Ленин, — у вас имеется, вероятно, не малое количество художников, которые могут кое-что дать и которые, должно быть, сильно бедствуют.

— Конечно, — сказал я, — и в Москве, и в Ленинграде имеется немало таких художников.

— Дело идет, — продолжал Владимир Ильич, — о скульпторах и отчасти, может быть, также о поэтах и писателях. Давно уже передо мною носилась эта идея, которую я вам сейчас изложу. Вы помните, что Кампанелла в своем „Солнечном государстве“ говорит о том, что на стенах его фантастического социалистического города нарисованы фрески, которые служат для молодежи наглядным уроком по естествознанию, истории, возбуждают гражданское чувство — словом, участвуют в деле образования, воспитания новых поколений. Мне кажется, что это далеко не наивно и с известным изменением могло бы быть нами усвоено и осуществлено теперь же».

Луначарский замечает, что он «По правде сказать, я страшно заинтересовался этим введением Владимира Ильича. Во-первых, действительно вопрос о социалистическом заказе художникам остро меня интересовал. Средств для этого не было, и мои обещания художникам о том, как много они выиграют, перейдя от службы частного рынка на службу культурного государства, естественно, повисли в воздухе». Дальше Ленин говорит, что наш климат вряд ли будет благоприятен фрескам, а вот у скульпторов (и поэтов) куда больше шансов. Он предлагает «В разных видных местах на подходящих стенах или на каких-нибудь специальных сооружениях для этого можно было бы разбросать краткие, но выразительные надписи, содержащие наиболее длительные коренные принципы и лозунги марксизма, также, может быть, крепко сколоченные формулы, дающие оценку тому или другому великому историческому событию <…> Еще важнее надписей я считаю памятники: бюсты или целые фигуры, может быть, барельефы, группы», оговариваясь, что всё это будет на скорую руку, временно. Впрочем, «Важно, чтобы они были сколько-нибудь устойчивы по отношению к нашему климату, не раскисли бы, не искалечились бы от ветра, мороза и дождя. Конечно, на пьедесталах можно делать вразумительные краткие надписи о том, кто это был».

Луначарский пишет, что «был совершенно ошеломлен и ослеплён этим предложением», но «Осуществление, однако, пошло немножко вкривь и вкось». Памятники были не всегда удачны, московских Маркса с Энгельсом называли Кириллом и Мефодием, его огорчило «нечеловеческое изображение» Перовской футуристами, Бакунин был «до такой степени страшен, что многие говорили, что будто бы даже лошади при виде его кидаются в сторону», ну, и в конце концов, он надеется, что социалистическая архитектура будет глубоко органической и включит в себя «живые человеческие элементы», станет «органически сопряжённой с площадями, тупиками, скверами, углами и т. д.»

В общем, для Ленина памятники были далеко не пустяки.

Что из всего этого вышло, хорошо известно.

Советская власть довольно быстро научилась делать памятники, устойчивые к климату нашего Отечества, не раскисающие от дождя и снега, в остальном по-прежнему всё шло немножко вкривь и вкось.

И это подводит нас к прекрасной истории с монументальной пропагандой автомата Калашникова.

Долгое время москвичи ругали скульптора Церетели за множество его произведений, что плодились, как кролики.

При этом некоторые из его творений мне и сейчас кажутся ужасными, некоторые вовсе не ужасными, а какие-то скучными и типовыми.

Скульптора Церетели было принято ругать, и москвичи ругали его как погоду, понемногу привыкая к бронзовым человечкам, как к погоде (не самой худшей в мире, кстати).

Разные люди рассказывали мне (не берусь утверждать то, что это точный анализ), что идеальный скульптор сейчас — это производитель работ полного цикла. Представим себе, что к чиновнику, который желает потратить какую-то сумму казённых денег, приходит гений с непонятной скульптурой высотой в полметра, и предлагает поставить её на площади. Просвещённый чиновник (представим, что он действительно просвещённый) догадывается, что она неплоха, но тут перед ним возникает конкурент гения. Он предлагает не только макет, но и обязуется изготовить саму скульптуру в полный рост, осуществить архитектурную привязку, построить постамент, настелить газоны, поставить лавочки, одним словом, сдать всё под ключ. И (тут я понимаю чиновника) при неявной ценности обоих проектов, он делает простой выбор.

Так ли это было с Церетели, доподлинно мне неизвестно, тем более, хоть он и пришёл на открытие памятника советскому оружейнику, в коллективном сознании москвичей он всё же отошёл на второй план и занимается наполнением своей «Аллеи правителей» во дворе Музея военной формы одежды РВИО в Петроверигском переулке… Стоп, за время написания этого текста жизнь меняется стремительно, и только что Церетели анонсировал новую статую Христа высотой в 33 метра.

Теперь его заместителем в этом пресловутом общественном сознательном (или бессознательном) оказывается скульптор Салават Щербаков. Скульптор этот очень плодовитый, но по-настоящему на слуху у коллективного разума стал в связи с памятником князю Владимиру. В Москве сейчас есть несколько памятников его авторства — кажется, восемь, и многие из них сделаны при содействии Российского военно-исторического общества (РВИО). Общество это, беспросветно прекрасное. Но будто злой колдун сглазил всё то, что известно о самых ярких проектах этих, безусловно, честных и патриотичных людей. То они уставят разными бюстами так называемый «Сквер полководцев», что впору туда водить непослушных детей. То на памятнике «Прощание славянки» обнаружится немецкая винтовка «Маузер» вместо русской мосинской.

И, наконец, теперь на памятнике оружейнику Михаилу Калашникову, вернее, рядом с ним, на панно, где изображены разные модификации его автомата, люди увидели проступающий чертёж немецкой штурмовой винтовки.

Это было настолько восхитительно, что как-то сложно даже комментировать.

Разве только словами героев знаменитого мультфильма — «Нашёлся к шарику горшок». Уж столько разные люди объясняли, что произведение Хуго Шмайссера StG44 только внешне схоже с автоматом Калашникова, уж сколько было по этому поводу поломано копий, и тут, будто в потухавший огонь, плеснули ведро керосина.

В то, что какой-то помощник скульптора отважился заложить Easter Egg в скульптурную композицию, мне верится с трудом, скорее всего, это издержки бригадного метода (Ну, может, конечно, кто-то из работников на подхвате решил рискнуть — но в таком хлебном деле в это поверить невозможно).

Внимательные люди говорят, что это не StG44, а вальтеровское (или какое-то ещё) опытное изделие 1942 года, но тут надо опустить завесу скорби над техническими подробностями. Даже когда злополучный чертёж выпилили болгаркой, уже ничего не исправить.

Памятник перешёл в разряд городских легенд.

Монументальное искусство так устроено, что, будучи делом хоть прибыльным, всё время подвергается безжалостному народному суду. Вот оно, на площади, а не спрятано в частной коллекции. Оно живёт среди нас.

А русский человек, по известным словам Гоголя — уж припечатает, так припечатает. Народная память зла, мало какой из памятников избежит меткого народного названия.

Но надо сказать, что всё это написано вовсе не из желания как-то обличить скульптора — множество людей делает и без меня. Пишут вот, к примеру, что его памятник на воинском мемориале под Белгородом удивительно похож на такого же солдата в Кирове, только в первом случае это памятник военным разведчикам, а во втором — конкретному человеку Григорию Булатову. Я эти памятники видел только на фотографиях, и всякий читатель может вынести мнение сам, помимо меня.

Есть куда более интересная тема — сам язык памятников, их внутренняя геральдика. Этот язык у нас утрачен (нет, нельзя утверждать, что он у нас всегда соблюдался, но всё же). Известен символизм народного, легендарного типа: если лошадь опирается только на задние ноги, всадник погиб в битве. Если лошадь подняла одну переднюю ногу, всадник был ранен в бою, а если все четыре копыта на земле, герой умер в собственной постели. Это довольно зыбкое правило: например, Николай I вечно пришпоривает коня напротив гнезда петербургских депутатов, тот машет передними ногами в воздухе, а Государь умер, как считают, на своей скромной койке. Опять же, существует байка, как с помощью сварки за ночь кобылу под Юрием Долгоруким переделали в коня, ибо воину не полагается ездить на кобыле, пусть даже бронзовой. Ну и тому подобное далее.

В наши времена уже было мало претензий к тому, что там, где воевал танк Т-34, ставили на постамент позднюю версию Т-34-85. Однако бюрократическое сито, не пропускавшее всякую живую мысль, или пропускавшее её с трудом, всё же часто срабатывало и в области смешной халтуры.

Теперь этого инструмента нет — и наше доброе РВИО, которое вообще похоже на особый тип царя Мидаса, не может и вовсе провести никакой фильтрации.

Интересно ещё и другое — как устроено поточное и бригадно-обезличенное производство там, где мы привыкли видеть штучное. Мы подразумеваем, что есть памятник, и у него — автор. Памятник прекрасен, и тогда автор получает заслуженные лавры. Но в этом случае совершенно непредсказуемым образом начинает работать пословица «У победы много отцов, а поражение всегда сирота». Виноватым всегда оказывается какой-то стрелочник или подмастерье.

Трагедия в том, что в случае скандала с каким-нибудь казённым проектом, в нашем богоспасаемом Отечестве совершенно не выработана культура оправдания. Можно было бы загодя придумать какие-нибудь устойчивые формулы про климат, внезапно выпавший снег или что-то ещё.

Но тут сущая беда, и мы должны были бы быть благодарны скульптору и Военно-историческому обществу за нестройный хор показательных аргументов.

Вот скульптор поясняет: «Это очень маленькая фоновая вещь. Я даже удивляюсь, как ее разглядели. Мы ее брали из источников. И там, где мы её брали, написано „Автомат Калашникова“. Что-то из интернета», — это вообще восхитительная честность, потому что объясняет (как мне кажется, совершенно верно объясняет) появление немецкого танка «Тигр» на праздничных плакатах к 9 мая, гитлеровских солдат на поздравительных открытках ветеранов и всё такое прочее.

В таком случае даже у стрелочника есть шанс выкрутиться, потому что Интернет — что-то вроде беса. Он и попутал. А Интернет у нас признанный бес, он всё время русского человека искушает, и в случае Интернета нет на русском человеке вины.

При этом ещё раньше, когда музыкант Макаревич выказывал претензии к общему виду памятника, скульптор ловко парировал: «Никакой танцор или певец не будет слушать мнение скульптора, как он станцевал или спел. Это профессия, и не надо в неё лезть. Даже мы, профессионалы, себя скромно ведём и не абсолютизируем всё как истину в последней инстанции. Может, у него другие вкусы. Многим памятник нравится». От слов «Это профессия, и не надо в неё лезть» два шага для непробиваемого аргумента «А сам-то так сможешь?» — на что обычно отвечают, что не нужно быть курицей, чтобы судить о том, тухлое яйцо или нет. Теперь, он, правда, ещё говорит: «Прессе должно быть наплевать на эту ошибку». Примерно также говорил персонаж другого мультфильма: «Пустяки, дело ведь житейское». И действительно, постоянно переделываемые памятники создают образ нового, по-настоящему пластичного искусства.

А в том ведомстве, министр которого произнёс чудесную речь на открытии памятника «культурному бренду», предлагают «адресовать вопросы в Российское военно-историческое общество или автору скульптуры Салавату Щербакову».

В самом Военно-историческом обществе говорят не менее прекрасные слова: «Важно понимать, что военно-историческое общество является заказчиком памятника, и у нас пожелание к оружию было только одно — к той модели автомата, которую держит в руках Михаил Тимофеевич. Всё остальное — полёт творческой фантазии скульптора и его помощников, поэтому пусть разбираются, они сейчас будут исправлять эту ошибку», причём исполнительный директор общества делает не менее чудесный вывод: «И благодаря ошибке, сделанной по вине скульптора, каждый желающий видит, что StG и автомат Калашникова — это совершенное разные автоматы, и обвинять М. Калашникова в заимствовании категорически неверно». Ему вторит и министр: «В этом есть один большой плюс — теперь точно каждый знает, что даже на схеме АК и немецкая штурмовая винтовка — это разные типы стрелкового оружия».

Жизнь богаче наших представлений о ней, она богаче выдумки, всё в ней, как в прекрасной, но ныне забытой рубрике журнала «Крокодил», которая называлась «Нарочно не придумаешь».

В наших оправданиях, что ни слово, то войдёт в пословицы и поговорки.

III

Что из всего этого следует?

Во-первых, то, что история из области монументального искусства внезапно перетекает в сферу литературы и превращается в совершенно гоголевский сюжет. В нашем отечестве, с его сложным климатом, всё имеет тенденцию превращаться в литературу, и чаще всего в Гоголя или Лескова.

Во-вторых, человеку спокойному, не то что бы очень возбудимому, предоставлена для обсуждения модель, в которой отображается вся общественная мифология. Памятник по определению вещь символическая, сосредоточие знаков и смыслов, он вовсе не житейское дело.

Когда только стало известно о том, что на Оружейном переулке будут ставить памятник творцу советского стрелкового оружия, то люди чересчур либерального склада говорили, что омерзительно видеть памятник конструктору смерти. Вторые, чуть менее либеральные (а пуще того — либертарианцы) тыкали первым в нос памятником американскому человеку Самуэлю Кольту. Малолиберальные люди в необходимости памятника не сомневались, но сходились со всеми предыдущими в том, что памятник похож на могильный и не отвечает их представлениям о прекрасном. Но уж как появился тот самый бронзовый чертёж, так общество консолидировалось — вот она волшебная сила искусства! Мало я знаю случаев такого единодушия, вызванного многопудьем бронзы.

В-третьих, (тут будет мысль, которую непонятно как назвать — оптимистической или пессимистической) — городские жители ко всему привыкают — и к узким тротуарам, а потом — к широким, они привыкают к трамваям, а потом к их отсутствию. Они привыкают к исчезновению троллейбусов, как раньше привыкли к исчезновению кондукторов в троллейбусах. Парижане привыкли к Эйфелевой башне. Москвичам непонятна ненависть поэтессы Цветаевой к доходным домам того времени:

Домики с знаком породы, С видом её сторожей, Вас заменили уроды, — Грузные, в шесть этажей[393]

Сейчас бьются за их сохранение — шестиэтажных уродов теснят пятнадцатиэтажные. Да и шестиэтажный куда милее высотой потолков. Ещё живо некоторое количество москвичей, что пережило ленинский план монументальной пропаганды.

Если верить великому пророческому фильму французского режиссёра Бессона «Пятый элемент», то город будущего будет на сто этажей вниз, сто этажей вверх и всюду будут сновать летающие такси. Где там домик прабабушки в уличках старой Москвы, где шестиэтажный урод? Да где там памятник человеку с непонятным предметом в руках?

Но есть ещё и, в-четвёртых: история с памятником знаменитому оружейнику не трагичная, а смешная. И основным её фигурантам должно быть не по себе именно из-за того, что наблюдателю она кажется смешной.

25.10.2017

Выкликание буревестника (об интеллигенции и революции)

Пожирает всё кругом:

Зверя, птицу, лес и дом.

Сталь сгрызёт, железо сгложет,

Крепкий камень уничтожит,

Власть его всего сильней,

Даже власти королей.

Дж. Р. Толкин. «Хоббит или Туда и обратно».

Много лет назад, будучи подростком, я читал в журнале «Знание — сила» статью о теории вероятностей и комбинаторике. Это была очень хорошая статья, но автор её был популяризатор науки, а не предсказатель. Оттого в тексте вышел прекрасный образ: там говорилось, что так как Вселенная бесконечна, где-то там, вдалеке, найдётся всё — в том числе (тут следовало перечисление) и, тут автор делал паузу — даже «Праздничные призывы к столетию Великой Октябрьской социалистической революции».

Смысл этой фразы был понятен, отдавая поклон пострадавшим за теорию множественности миров, говорилось, что там есть и то, что предстоит нам в будущем.

Когда я подрос, то обстановка вокруг стала совсем другой, а уж теперь мало кто помнит, что за странный обряд связан с этими призывами. Дело в том, что накануне праздника 7 ноября во всех главных газетах, на первой полосе печатали «Призывы ЦК КПСС по случаю <…> годовщины Октябрьской революции». До 1943 года они назывались «Лозунги ЦК ВКП(б)». Два раза в год (потому что призывы печатались ещё и накануне Первомая), всякий мог прочитать список этих речёвок из нескольких десятков позиций вроде: «Работники химической промышленности! Улучшайте технологию производства, расширяйте ассортимент и повышайте качество химических продуктов! Больше минеральных удобрений и других химических продуктов для народного хозяйства!» или «Советские профсоюзы! Шире развертывайте социалистическое соревнование за выполнение и перевыполнение пятого пятилетнего плана! Распространяйте опыт новаторов производства! Проявляйте неустанную заботу о дальнейшем повышении материального и культурного уровня жизни рабочих и служащих! Да здравствуют советские профсоюзы — школа коммунизма!»

В моём детстве это уже были звонкие, но бессмысленные слова. Время вымыло из лозунгов ярость и отчаянную решимость прошлого. Это уже были просто заготовки для транспарантов.

И вот что наличествовало на другом краю Вселенной — этот список кричалок из не наступившего времени.

Интересно, что тогда, в семидесятые, я был уверен в блоковской неумолимости будущих событий — всё обязательно так и произойдёт. И повторится — аптека, улица Горького, парад, демонстрация.

Блок, кстати, написал своё стихотворение про ледяную рябь канала и «всё будет так» 10 октября 1912 года. «Живи ещё хоть четверть века» — через четверть века был 1937 год, и всё было не совсем так.

Сейчас, в год столетия, этот юбилей, который я, читая старую статью, считал бесконечно отдалённым, оказался на расстоянии вытянутой руки.

Лозунги вместе с призывами исчезли куда-то — может быть, их публикует какая-то партийная пресса, но я этого не наблюдаю.

Но по поводу юбилея говорится очень много, и я вижу, как вокруг самого события возникает целое облако мифов. Не то, чтобы я сам знал правду, но когда посмотришь фильм «Ворота Расёмон» или прочитаешь рассказ «В чаще», то уже не удивляешься этой многоголосице.

В романе Андрея Белого «Петербург» есть печальный герой — муж одной петербургской дамы. Он офицер, подпоручик и дома как бы в гостях. Он где-то заведует провиантом, рано уходит, поздно приходит и не вполне принят в обществе своей жены, только скромно кивает на слова «„революция — эволюция“: молодые светские люди про себя его называли армейчиком, а учащаяся молодежь — офицером-бурбоном (в девятьсот пятом году Сергей Сергеич имел несчастие защищать от рабочих своей полуротою Николаевский Мост)». В этой фразе «имел несчастье защищать» описание множества предреволюционных мыслей, которые, оторвавшись от людей, образуют странное облако.

Вот идёт скучная жизнь, полная несправедливостей (и она действительно наполнена несправедливостями), и очень хочется, чтобы провалилась она куда-то, и всё началось заново.

Я как-то писал роман на заказ, а поскольку контроль за мной был слаб, я сделал его центонным, вдобавок насовав туда тревожащих меня мыслей. Люди там жили и выживали после непонятного катаклизма (это известный сорт романов, которые называются неприлично-коряво «про постапокалипсис», что не термин, а тест на трезвость. И вот в этом романе один из героев говорил: «Сразу после Катаклизма множество людей — из тех, кто спасся — было в эйфории. Для них это было освобождение. Ведь раньше они мучились, переживали, суетились. В их жизни было начальство, семьи (где часто счастья никакого не было), и, главное, соображение о том, что они — неудачники. Они недостаточно зарабатывают, у них не сделан ремонт, недостроена дача… И тут — бац! Всё исчезло. Конечно, жизнь теперь была не сахар, и болеть стали больше, но те, кто по-настоящему болел, быстро вымерли.

А вот те, кто пришёл в такое упрощённое состояние, чувствовали себя очень комфортно. Это был второй шанс для неудачников — и, главное, никакого офисного рабства. Ведь у нас масса людей занималась не своим делом — просиживала штаны в конторах, с нетерпением ждала пятницы, чтобы радостно напиться, пить всю субботу и воскресенье, сносить упрёки нелюбимых жён или мужей, с ужасом думать, что дети непослушны, попали в дурную компанию, понимать, что годы уходят, а ничего не сделано. Узнавать с завистью, что сверстники разбогатели, уехали за границу и вообще — успешнее тебя. Нервные мучения всегда тяжелее физических — к физическим ты привыкаешь или умираешь, в зависимости от их тяжести. А тут, после Катаклизма, в одночасье, разом успех стал осязаем. Успех — это то, что ты жив, что ты получил пайку.

Это новое Средневековье, о котором так долго говорили. Ну, ты не знаешь, но поверь, что говорили. И это гораздо более простая цивилизация, чем была. В ней есть все те же связи начальник-подчинённый, но теперь это хозяин-работник. Марксизм — ты не представляешь, вообще, что такое марксизм, но поверь, моё поколение всё было на нём воспитано, так вот марксизм снова стал настоящим, мир — понятным. Вот они, вот мы. Вот еда, а вот одежда»[394].

Революция — дело людей молодых, не обременённых прочными обязательствами перед семьёй и службой. Крестьянин мало желает перемен, ему хватает перемен погоды. Хороший мастеровой опасается беспорядка, а вот именно простой горожанин становится главной подготовительной силой революции. Это уж потом в неё включатся крестьяне и мастеровые.

В 1905 году редкий интеллигент не жертвовал на что-то революционное. На слуху у нас известные имена, вроде студента Шмита, который получив в наследство фабрику на Пресне, отдал огромные деньги на то, чтобы вооружить рабочую дружину. Сестра его дала денег на бомбы. На это дело шли деньги Рябушинского и Морозова, который, между прочим говорил: «Я не дон Кихот, конечно, и не способен заниматься пропагандой социализма у себя на фабрике. Но я понимаю, что только социалистически организованный рабочий может противостоять анархизму» или «У нас везде все неладно, — на фабриках, на мельницах, а особенно в мозгах. Консерватизм, некультурность, непорядки. Требования рабочих законны. Революция неизбежна… Ленинское течение волевое и вполне отвечает объективному положению дел десятков богатейших людей»[395]. Савинков потом вспоминал, что на оружие жертвовали американские банкиры. Горький ездил по Америке, занимаясь, помимо прочего, сбором средств. Собирали деньги гимназисты и студенты, даже врачи и профессора.

Интересен именно этот феномен — деньги собирали даже не те, кто потом будет воевать в гражданской войне, но и те, кого просто выведут к оврагу в качестве заложников. Тех, кого сожрёт революция в самом начале или оставит на потом. В этом было какое-то упоение, из рода того, что описано Пушкиным — «и бездны мрачной на краю».

Человеку свойственно испытывать восторг от предгрозовой погоды.

В старых статьях и книгах сохранился настоящий опыт выкликания революции. Он присутствует всегда — не всегда, правда, получая такой размах.

Я знал одного хорошего человека. Знал я его мало, но успел полюбить, потому что он и вправду был хорош. На дворе стоял 2008 год, и вот он написал в своём блоге: «Боженька, Боженька! Сделай, пожалуйста, так, чтобы <…> Охуенный Экономический Кризис, чтобы все эти сыторожие менеджеры и аналитики снова пошли на бульвары пить дешёвое пиво, чтобы всякие борзые понаехалитуты свалили в свои Кислодрищенски и Учкекены, потому что им нечем платить за жильё. Чтобы Успешные Предприниматели опять стали челноками, а Колумнистки гламурных изданий — уличными минетчицами. Боженька, сделай, пожалуйста, так, чтобы этот <…> свинячий мир возомнивших о себе насекомых рухнул. Боженька, ради такого я даже готов поголодать с полгодика. Ну пожалуйста». Запись эта собрала в те дни почти две тысячи комментариев и множество ссылок с типовой эмоцией «да за это палец с левой руки не жалко».

Рассказана эта история к тому, что желание бури присуще хорошим людям, — что сто лет назад, что ныне. Не потому что они разрушители, а потому что они хотят лучшего мира. Более того, эта эмоция удивительно похожа на брожение умов столетней давности — тогда Господь смилостивился и удовлетворил коллективные просьбы. Случился и кризис, и многое другое, что перевернуло мир.

В этом месте хорошо процитировать уже забытую повесть Фазиля Искандера «Кролики и удавы», среди прочих аллегорических персонажей, есть некий Поэт, прообраз которого читателем вполне угадывался: «В характере Поэта причудливо сочетались искреннее сочувствие всякому горю и романтический восторг перед всякого рода житейскими и природными бурями.

Кстати, Король пришел к власти благодаря одной из бурь, которые неустанно воспевал Поэт.

— Это не совсем та буря, которую я звал, — говаривал Поэт, в первое время недовольный правлением Короля…

Одним словом Поэт ужасно любил воспевать буревестников и ужасно не любил созерцать горевестников. Увидит буревестника — воспоёт. Увидит горевестника — восплачет. И то и другое он делал с полной искренностью и никак при этом не мог понять, что воспевание буревестников непременно приводит к появлению горевестников. Бывало, не успеет отрыдать на плече горевестника, а уже высмотрит из-за его поникшего плеча взмывающего в небо буревестника и приветствует боевую птицу радостным кличем.

Он был уверен, что его поэтический голос непременно взбодрит буревестника и напомнит окружающим кроликам, что кроме любви к свежим овощам, есть у них высшее предназначение — любовь к буре. Кролики иногда прислушивались к его голосу, сравнивая любовь к овощам с любовью к высшему предназначению, и каждый раз удивлялись, что любовь к овощам они ясно ощущают в своей душе, а любовь к высшему предназначению они чувствуют очень смутно, точнее, даже совсем не чувствуют.

В старости Поэт все так же восторгался при виде буревестника, но, ослабнув зрением, стал за него иногда принимать обыкновенную ворону. И Король, чтобы Поэт не конфузился перед рядовыми кроликами, велел приставить к нему глазастого крольчонка-поводыря, чтобы тот его вовремя останавливал.

Кстати, крольчонок этот оберегал Поэта и от всяких колдобин и ям, когда они гуляли в пампасах, потому что Поэт все время смотрел на небо в поисках буревестника и не замечал вокруг себя ничего.

— Разразись над миром… — бывало, начинал Поэт, но тут его перебивал глазастый крольчонок:

— Дяденька Поэт, это не буревестник, это ворона!

— Ах, ворона, — отвечал Поэт, несколько разочарованный. — Ну, ничего, призыв к буре никогда не помешает!»[396]

Но мы опять отвлеклись, а надо о жизни Поэта и Короля рассказывать по порядку. К тому же вся эта история, в сущности, гораздо грустнее, и надо соответственно снизить тон.

С одной стороны, «Он над тучами смеется, он от радости рыдает!», а с другой стороны, никто не думал, как это всё обернётся.

«Песня о Буревестнике», обязательный элемент советской школьной программы (она сейчас напрасно из неё исключена), как известно, была написана после разгона студенческой демонстрации у Казанского собора в Петербурге 4 марта 1901 года. Это часть не менее аллегорического, чем повесть Фазиля Искандера, рассказа «Весенние мелодии», в котором все птицы символизируют различные социальные позиции — вплоть до знаменитых гагар. Собственно, сама «Песнь…» принадлежит молодому представителю семейства вьюрковых, отряда воробьинообразных — Чижу.

В результате 17 апреля Горького арестовали, а затем выслали из Нижнего Новгорода. Проводы писателя вылились в массовую демонстрацию. В мае журнал «Жизнь» был закрыт.

В книге Олега Волкова «Погружение во тьму», где он рассказывает о своей лагерной жизни, есть рассказ инженера Ивана Сергеевича Крашенинникова, который сообщал, что «сел за великого пролетарского писателя». То есть, объяснял сам Крашениников: «Как сформулировано в обвинении, за его дискредитацию. Это я так неудачно свои именины отпраздновал. Были гости, все свои, между прочим: друзья по работе, старые приятели. Зашел заговор о Горьком… Нечистый и дернул меня сказать — не нравится мне, мол, его язык: вычурный, много иностранных слов… Да еще приплёл Чехова, назвавшего „Песню о Буревестнике“ набором трескучих фраз. А в газетах только что протрубили, на все лады размазали слова Корифея, — голос инженера сошёл на еле внятный шепот, глаза шарят вокруг, — „Девушка и смерть“-де — переплюнула „Фауста“ Гете!.. Кто-то за моим столом смекнул — шмыг куда надо и настучал. Меня через день загребли».

Эта ссылка на Чехова восходит к рассказу Сереброва-Тихонова[397], который, ещё будучи студентом, записал в имении Морозова слова Чехова в ответ на его, Сереброва похвалы «Буревестнику»: «Извините… Я не понимаю… — оборвал меня Чехов с неприятной вежливостью человека, которому наступили на ногу. — Вот вам всем нравится его „Буревестник“ и „Песнь о соколе“… Знаю, вы мне скажете — политика! Но какая же это политика? „Вперед без страха и сомненья!“ — это еще не политика. Куда вперед — неизвестно?! Если ты зовешь вперед, надо указать цель, дорогу, средства. Одним „безумством храбрых“ в политике ничего еще не делалось.

От изумления я обжегся глотком чая»[398].

В конце двадцатых и начале тридцатых Горький напишет свои знаменитые статьи, которые сейчас напоминают сгусток угрюмого казённого ужаса. Он похож на Фауста, у которого за спиной стоит Мефистофель.

Буревестник подманен, он клюёт свою кровавую пищу за окном. Жизнь кончается в золотой темнице.

Горький будет писать это странным, барабанным языком — будто сочиняет не главный писатель страны, а превращённый человек. Одна из его знаменитых фраз сначала выглядела по-другому — её переделали для заголовка в «Правде». В «Известиях ЦИК СССР и ВЦИК», что вышли в тот же день заголовок выглядел как «Если враг не сдаётся, — его истребляют». Так было в тексте: «Внутри страны против нас хитрейшие враги организуют пищевой голод, кулаки терроризируют крестьян-коллективистов убийствами, поджогами, различными подлостями, — против нас всё, что отжило свои сроки, отведённые ему историей, и это даёт нам право считать себя всё ещё в состоянии гражданской войны. Отсюда следует естественный вывод: если враг не сдаётся, — его истребляют»[399].

Это сцены какого-то странного и страшного спектакля, будто в свете прожекторов идёт какая-то игра с тенью. Горький тогда написал много чего другого — и программные статьи о литературе и образовании, и заметки в защиту писателей от РАППа, и очерки о новых людях, но в памяти остались именно эти статьи «„Механическим гражданам“ СССР» и «Ещё о механических гражданах» (1928) и прочие. При этом писатель был удивительно точен. Между делом он описывает то самое брожение мыслей накануне революции: «Картины голода солдат, развала армии, бездарности командования — всё это возбуждало у гуманистов сладкую надежду: скоро — конец, Романовы уступят, у нас будет настоящая конституция, мы будем губернаторами»[400]. Что при этом думал писатель — мы не узнаем никогда, было ли это игрой или убеждениями — непонятно. Статьи остались как памятник — мрачный, будто поднятый со дна корабль.

Но не он один звал буревестника — все его звали, все хорошие люди. И я был бы среди них.

02.10.2017

Встреча у костра (о Блоке и Маяковском)

А был ли мальчик?

Максим Горький, «Жизнь Клима Самгина»

Есть гражданский иконостас, который был явлен советским людям на фронтонах сотен школьных зданий, которые строились по типовым проектам в тридцатые — сороковые годы прошлого века.

Там слева были обычно Ломоносов и Пушкин (в зависимости от конструкции фасада — пару составляли Пушкин и Толстой, а Ломоносов отвечал ещё за точные науки), а справа — Горький и Маяковский.

Новая идеология не отказывалась от прошлого, а встраивала его в школьное здание.

Горький был патриарх, Маяковский — продолжатель.

Эта пара принадлежала правой стороне здания, правильному времени революции и «послереволюции».

Но между ними обнаруживалось некоторое зияние. Что-то там отсутствовало — не в реальной истории, а в её интерпретации. А там был умирающий Блок, похожий на умирающего сокола — у него окончилась славная охота, внутренняя работа, а теперь ещё что-то в рифму. И вот сокол умирает на уступе скалы, исчезает — а вместо него остаётся Маяковский. Усталый Блок как бы передавал Маяковскому поэзию, будто Пушкин передавал свой перстень, переходящее знамя революционной идеи. Нет смысла говорить, насколько грубо это обобщение.

Но нам интересно другое — то, как передают друг другу знамя революции птицы-герои горьковского строя. Одной из самых поэтических деталей передачи перстня остаётся встреча в холодном Петербурге на улице Маяковского и Блока.

Впервые она упоминается в некрологе Блока «Умер Александр Блок», напечатанный 10 августа 1921 года. Маяковский писал: «Творчество Александра Блока — целая поэтическая эпоха, эпоха недавнего прошлого.

Славнейший мастер-символист Блок оказал огромное влияние на всю современную поэзию.

Некоторые до сих пор не могут вырваться из его обвораживающих строк — взяв какое-нибудь блоковское слово, развивают его на целые страницы, строя на нем все свое поэтическое богатство. Другие преодолели его романтику раннего периода, объявили ей поэтическую войну и, очистив души от обломков символизма, прорывают фундаменты новых ритмов, громоздят камни новых образов, скрепляют строки новыми рифмами — кладут героический труд, созидающий поэзию будущего. Но и тем и другим одинаково любовно памятен Блок.

Блок честно и восторженно подошел к нашей великой революции, но тонким, изящным словам символиста не под силу было выдержать и поднять ее тяжелые реальнейшие, грубейшие образы. В своей знаменитой, переведенной на многие языки поэме „Двенадцать“ Блок надорвался.

Помню, в первые дни революции проходил я мимо худой, согнутой солдатской фигуры, греющейся у разложенного перед Зимним костра. Меня окликнули. Это был Блок. Мы дошли до Детского подъезда. Спрашиваю: „Нравится?“ — „Хорошо“, — сказал Блок, а потом прибавил: „У меня в деревне библиотеку сожгли“.

Вот это „хорошо“ и это „библиотеку сожгли“ было два ощущения революции, фантастически связанные в его поэме „Двенадцать“. Одни прочли в этой поэме сатиру на революцию, другие — славу ей.

Поэмой зачитывались белые, забыв, что „хорошо“, поэмой зачитывались красные, забыв проклятие тому, что „библиотека сгорела“. Символисту надо было разобраться, какое из этих ощущений сильнее в нем. Славить ли это „хорошо“ или стенать над пожарищем, — Блок в своей поэзии не выбрал.

Я слушал его в мае этого года в Москве: в полупустом зале, молчавшем кладбищем, он тихо и грустно читал старые строки о цыганском пении, о любви, о прекрасной даме, — дальше дороги не было. Дальше смерть. И она пришла»[401].

Спустя десять лет после предполагаемого события Маяковский, в седьмой главе поэмы «Хорошо» о городе, «в котором на улицах разве что одни поэты и воры», как «виденьем кита туша Авророва», и «непрерывная буря».

Он видит солдата, греющего в пламени костра ладони, и понимает, что этот солдат — Александр Блок.

Блок из поэмы «Хорошо» смотрит на костры и говорит: «Очень хорошо, а кругом тонет Россия Блока. (У Маяковского там много водных сравнений — Петербург тонет, как подводная лодка, тонет Россия, «Незнакомки» и дымки севера идут на дно, как обломки консервов. И Блок, с лицом «скупее менял, мрачнее, чем смерть на свадьбе», говорит: «Пишут из деревни… сожгли… у меня… библиотеку в усадьбе».

Блок ждёт шагающего по воде Христа — но «Христос являться не стал».

Умирающий сокол передаёт Маяковскому (которого нужно сравнить непонятно с какой птицей) знамя революции.

Этот образ был закреплён даже в живописи — есть довольно известная картина Соколова-Скаля «Поэты» 1957). Маяковский и Блок подсвечены снизу костром. Блок молча греет раскрытые ладони над пламенем, Маяковский читает ему стихи — за ним сила и будущее. У художника Самохвалова Блок вообще вооружён винтовкой (других поэтов вокруг нет — только солдаты и матросы, Блок тут в роли одухотворённого певца, в стане русских красногвардейцев. Это — «Александр Блок в рабочем пикете» (1964). Там тоже пламя костра, красный свет снизу, сзади «туша Авророва» и вокруг — двенадцать. Одним словом — полночь. У Льва Баяхчева на картине — это центральная часть триптиха «Поэты революции. (Слушайте революцию!) Александр Блок и Владимир Маяковский» (1962) поэты лишены костра, лица мрачны, чуть не испуганы, а сзади — не «Аврора», а Петропавловская крепость, к которой, забыв завет Пушкина[402], поэты обернулись спиной. (Кстати, есть картина Геннадия Соргина, которая называется также — «Поэты революции». Там к паре Блок-Маяковский добавлен Есенин. И это такой же символический ряд, как на школьном фасаде: Блок стоит сзади, он остаётся в прошлом. Есенин неловок, смотрит, смущённо улыбаясь, вниз. Только Маяковский, который чуть в стороне от них, смотрит прямо в глаза зрителю. Они находятся на балконе, ночь революции кончилась, и наступил её день, за их спинами начинает кривиться и падать колокольня, старый мир, уже населённый чёрными фигурками вооружённых людей. Переходящее знамя там уже в руках Маяковского — после ночной встречи у костра.

Парадокс в том, что непонятно, была ли собственно, эта встреча или нет.

Мы знаем о ней только от Маяковского, причём он рассказывает её как раз после смерти Блока, когда тот не может на это отреагировать.

В записных книжках Блока об этом ничего нет (впрочем, эти записные книжки не целостны).

Известно письмо Алянского[403] Чуковскому от 1-11 мая 1960 года, где говорится: «Была у меня встреча, которая тоже взволновала меня. В первый день заседания в Пушк<инском> Доме мне сказали, что со мной хочет встретиться Л.А. Дельмас[404]. Сначала я испугался, что увижу развалину, которая прошамкает неизвестно что. Я изд<али> увидел Любовь Александровну, а когда в перерыве она подошла ко мне, я был приятно поражен. Она уже седа, но ещё стройна и в глазах сверкает огонек. Она быстро, быстро заговорила, вспомнила с подробностями нашу последнюю встречу, которая была 39 лет назад, пожаловалась на то, что вытащили откуда-то плетеные кресла Люб<ови> Дм<итриевны> и поставили их в кабинет Ал. Ал., где они никогда не стояли (и это верно). И что вообще все они врут.

— Встреча Ал. Ал. с Маяковским у костра была при мне. Мы вечером проходили вместе через площадь. Ал. Ал. издали увидел Маяковского, показал его мне, и мы вместе подошли к нему. Блок сказал Маяк<овскому>: „А ведь мою библиотеку в деревне всю сожгли“, на что Маяковский сказал что-то невнятное, и мы с Ал. Ал. сразу отошли. Больше ничего не было сказано, а теперь Бог знает что придумали. Зачем врать — заключила рассказ Люб<овь> Алекс<андровна>. Все это было очень живо рассказано, и я поверил ей. Да и рассказ её больше похож на правду, чем рассказ Маяковского»[405].

Но верить ли блоковской «Кармен»? Точно ли та же встреча описывается?

Может, и встречи никакой не было?

Колдовство какое-то.

Шкловский в «Сентиментальном путешествии писал: «Сам же Блок принял революцию не двойственно. Шум крушения старого мира околдовал его…

Для Блока все это было грозней. Но земля притягивала камень, и полет превращался в паденье. А кровь революции превратилась в быт.

Блок говорил: „Убийство можно обратить в худшее из ремесел“.

Блок потерпел крушение дела, в которое он вложил свою душу.

От старой дореволюционной культуры он уже отказался. Новой не создалось.

Уже носили галифе. И новые офицеры ходили со стеками, как старые. Катьку посадили в концентрационный лагерь. А потом все стало как прежде.

Не вышло.

Блок умер от отчаяния»[406].

Корней Чуковский в статье «Александр Блок» пишет: «Вся лирика Блока с 1905 года — это бездомность и дикий, всеразрушающий ветер.

Бездомность он умел изображать виртуозно, бездомность оголтелую, предсмертную. Есть она и в „Возмездии“, в третьей главе, где „баловень дворянского дома“, только что похоронивший отца, скитается ночью над Вислой.

Он великолепно умел ощущать свой уют неуютом. И когда наконец его дом был и вправду разрушен, когда во время революции было разгромлено его имение Шахматово, он словно, и не заметил утраты. Помню, рассказывая об этом разгроме, он махнул рукой и с улыбкой сказал: „Туда ему и дорога“. В душе у него его дом давно уже был грудой развалин.

Это свое имение он смолоду очень любил. „Много места, жить удобно, тишина и благоухание“, — писал он когда-то о Шахматове, приглашая туда одного из друзей.

И вот вскоре после Октября он ликует, что революционный народ вместе с другими дворянскими гнездами уничтожил и это гнездо.

— Хорошо, — сказал он при мне Зоргенфрею и улыбнулся счастливой улыбкой»[407].

Блок получает сочувственное письмо по поводу Шахматова от искусствоведа Михаила Бабенчикова[408], искренне преданный Блоку человек, попробовал выразить ему сочувствие, и услышал в ответ: «Поэт ничего не должен иметь — так надо». Письмо Бабенчикова на ту же тему сохранилось с пометкой Блока: «Эта пошлость получена 23 ноября».

Мышление по принципу «чем хуже, тем лучше». Исходя из того, что «поэт ничего не должен иметь». Блок поддерживает декрет новой власти о монополизации государством литературного наследия писателей после их смерти и на анкетный вопрос газеты «Новый вечерний час» отвечает: «Ничего не могу возразить против отмены права литературного наследования. У человека, который действительно живет, то есть двигается вперед, а не назад, с годами, естественно, должно слабеть чувство всякой собственности. <…> Когда умру — пусть найдутся только руки, которые сумеют наилучшим образом передать продукты моего труда тем, кому они нужны». Блок следует здесь максималистскому примеру Льва Толстого, отказавшегося от авторского права, — правда, с той разницей, что блоковскую позицию разделяет его жена. Эффектный жест, но насколько верна эта позиция в отношении писательского сословия в целом? Сологуб и Мережковский, отвечая на ту же анкету, решительно протестуют, они мыслят более социологично.

Блок не обращает особенного внимания на наступающую бедность, на приближение голода. Он отдается стихии, по его собственному выражению. В морозные дни начала января 1918 года политические бури в его сознании сливаются с природными катаклизмами. 3 января, когда Учредительное собрание призывает к антибольшевистской демонстрации. Блок записывает: «К вечеру — ураган (неизменный спутник переворотов)»[409].

После этого Блок пишет на письме красным карандашом: „«Эта пошлость получена 23 ноября 1917 года по случаю сообщения „Петербургского листка“ о „разгроме имения Блока“» (ф.55 оп.1 д.139)[410].

Это сообщение известно, оно очень короткое: «Разгром имения поэта А.А. Блока.

В Клинском уезде, Московской губ. разгромлено и разграблено имение поэта А.А. Блока „Шахматово“. Грабители изрубили всю мебель и уничтожили все рукописи, найденные в кабинете поэта. Передают, что с окрестным населением у обитателей имения были всегда исключительно хорошие отношения.

Разгром объясняется анархическими настроениями среди крестьянства»[411].

Наталья Грякалова и Евгения Иванова в своей публикации о записных книжках Блока приводят в первозданном, так сказать, виде, знаменитое письмо Николая Лапина, бывшего работника в Шахматово: «Ваше превосходительство Милостливая Государыня Александра Андреевна Именье описали Ключи у меня отобрали хлеб увезли оставили мне муки не много пудов 15 или 18. в доме произвили разруху Письменный стол А. Александровича открывали топором все перерыли безобразие хулиганства не описать у библиотеки дверь выломали [Кто что делал] Это не свободные граждане а дикари человеки звери от ныне я моим чувством перехожу в непартийные ряды пусть будут прокляты все 13 номеров борющихся дураков лошадь я продал за 230 руб.

Я наверно скоро уеду если вы приедите то пожалуйсто мне собщите заранее потому что от меня требуют чтобы я доложил о вашем приезде но я нежелаю на Вас доносу и боюсь народного гнева есть люди которые Вас желеют и есть ненавидящие я таперь не приму отних ничево <три слова зачеркнуты, одно стерто. — Е.И.> Со всем уважением Николай Лапин 1917 года ноября 10 Пошлите поскорей ответ.

На отдельном листке:

На рояли играли курили плевали надевали бариновы кепки взяли бинокли кинжал ножи деньги медали а еще не знаю что было мне стало дурно я ушол.

в ящики есть письмо оно написано до события и потому в ней написано [что] о благополучии во именьи»[412].

Нина Берберова в книге «Александр Блок и его время» приводит это же письмо (но в оригинальном виде, со множеством ошибок у Грякаловой, оно выглядит ещё отчаяннее), и продолжает: «Блок на письмо не ответил. Никто из них больше не бывал в Шахматове, в 1918 году пожар уничтожил дом вместе с книгами и архивами. Двоюродный брат Блока, бывший здесь в 1920 году проездом, не узнал эти места: все заросло колючим кустарником»[413].

Но в 1917 году имение было только разграблено, библиотека сгорела несколько позднее.

Шахматово со всеми службами сгорели в июле 1921 года.

Во время гипотетического разговора с Маяковским в 1917 году Блок это мог предчувствовать, но оставим такое обстоятельство в области фантазий.

Наталья Грякалова и Евгения Иванова пишут, разбирая записные книжки Блока: «Есть и целые сюжеты, которые получили совершенно иное звучание благодаря материалам, найденным в процессе подготовки нового издания. Например, в сознании многих поколений искусственно поддерживался миф о том, как легко пережил Блок утрату Шахматова, которую он якобы готов был рассматривать как жертву на алтарь революции. Этот советский «„шахматовский миф“ обязан своим рождением Маяковскому»[414] <…> Эта легенда получила большое распространение, её с радостью подхватили советские блоковеды.

Зная то огромное место, которое занимало Шахматово в жизни всей бекетовской семьи, зная, что именно здесь прошли детство и юность Блока, что Шахматово было в его жизни единственным имением, которое он мог бы называть своим (ведь не случайно, получив наследство отца, он выкупил у сестры матери — Софьи Андреевны принадлежавшую ей часть имения и стал его единственным фактическим хозяином), — зная все это, как-то трудно поверить в подобную легенду. <…> Вряд ли могло оставить его равнодушным сообщение о разрушении дома, в перестройку которого Блок вложил столько сил, как и сообщение о гибели библиотеки, собиравшейся несколькими поколениями его семьи. <…> 14 апреля Блок записывает: «Письмо к тете от Муси Менделеевой. На Боблово наложили контрибуцию в 15 000, а Ваня сидит в клинской тюрьме <…> Потом ночью — сны: Шахматово, даль с балкона, наша семья, немецкое наступление от Глухова, мы выбираем минуту, когда уйти и что взять (еда. Полотенца!)», и 6 мая: «На Шахматово „наложена контрибуция“ — 5000». На контрибуции все упоминания о планах спасения Шахматова прекращаются — средств заплатить ее у Блока в тот момент не было, их еле хватало на более чем скудное пропитание ему и его семье. Но память о Шахматове всегда была с Блоком, 14 июля он записал: «Весь день — в Царском Селе у Р.В. Иванова с Сюннербергом. Парки. „Белая башня“, где пахнет Шахматовым». В день пятнадцатилетия свадьбы, 30 августа Блок вспомнил: «Дневники Любы, где все наше, пропали в Шахматове». 22 сентября записано: «Снилось Шахматово — а-а-а…», и 12 декабря: «Отчего я сегодня ночью так обливался слезами в снах о Шахматове?». А вот запись 21 декабря, опубликованная в урезанном виде: «Какие поразительные сны — страшные, дикие, яркие: Луначарский в окне на дереве; покидают Петербург и Шахматово. Не расскажешь». Сравни с опубликованным текстом: «Какие поразительные сны — страшные, дикие, яркие… Не расскажешь». Итак, хотя в записях о Шахматове пропущено совсем немногое, но их совокупность и некоторые новые материалы, опубликованные в последние годы, заставляют посмотреть на этот сюжет другими глазами, увидеть в нем одну из самых трагических потерь Блока, принесенных революцией. Фраза в статье «Памяти Леонида Андреева», написанной осенью 1919 года, может служить постскриптумом к «шахматовской» теме: «Ничего сейчас от этих родных мест, где я провел лучшие времена жизни, не осталось; может быть, только старые липы шумят, если и с них не содрали кожу»[415].

Есть такое неловкое слово «легитимитизация». Оно имеет несколько значений, а в гражданском праве означает доказательство права гражданина на получение платежа, совершение какого-либо действия.

Одним словом, Маяковский легитимизирует своё право на знамя революции и, заодно, на голос поэзии.

Сокол умер, он исчез среди петербургской воды. Пришло время других птиц.

10.10.2017

Песнь о ней (о романе Виктора Пелевина «iPhuk»)

…Фаол сказал: «Да, я думаю, что сущность любви не меняется от того, кто кого любит. Каждому человеку отпущена известная величина любви. И каждый человек ищет, куда бы её приложить, не скидывая своих фузеляжек. Раскрытие тайн перестановок и мелких свойств нашей души, подобно месиву опилок…»

— Хветь! — крикнул Мышин, вскакивая с пола. — Сгинь!

И Фаол рассыпался, как плохой сахар.

Даниил Хармс, «Власть»

Пелевин В. iPhuck. — М.: Издательство «Э», 2017. — 416 с.

У меня есть любимый анекдот, который я всегда рассказываю в сентябре.

Это история про автора гимна Сергея Михалкова, которому кто-то из коллег-поэтов говорит: «Но стихи-то дерьмо!», а Михалков отвечает: «Д-д-дерьмо-то д-д-дерьмо, а слушать будешь стоя». Вот так и в сентябре, с началом дождей и душевных переживаний городского человека о погоде выходит новая книга писателя Пелевина. Причём не то, чтобы её читают стоя, помыв руки и ноги (такие люди, безусловно, есть), а все вовлечены в разговоры о ней.

Даже в такой форме: «Ну, на дворе 2017 год, как можно ко всему этому серьёзно относиться?!» или «Не буду больше об этом никогда». Нет, будете — стоя, сидя, неважно как. Да и фекальные эпитеты я на месте наблюдателей приберёг бы для кого другого.

Собственно, это и есть первый и главный вывод — Пелевин стал онтологической деталью жизни.

Тут надо оговориться, что я принадлежу к тому поколению, которое ещё в школе заучивало про два основных вопроса философии (не всегда называя их онтологическим и гносеологическим) и с тех пор приобрело уважение к учёным словам[416]. При этом некоторых людей бесит «загадка его популярности». Тут нет ровно никакой загадки — люди очень любят ритмичные действия и вообще, всякую периодичность. К примеру, просмотр известного фильма «Ирония судьбы или С лёгким паром!» (Он, этот фильм, тоже онтологическая деталь нашего существования). Книги писателя Пелевина выходят чем-то, что оценивается совершенно иначе, нежели условный писатель Тургенев и не менее условный писатель Платонов. Это явление, а не литература. Что-то вроде явления атмосферного, подобного осеннему дождю. Мы можем, конечно, представить себе ценителей осеннего дождя, которые созваниваются и говорят: «Сегодняшний дождь — прекрасен! Плотный, упругий! Вот вчера дождь был куда менее удачен».

Так и Пелевина ругают как погоду. Он явление онтологическое, как в осенний дождь.

Надо быть последовательным снобом, чтобы избежать этого (всё равно, что не думать о белой обезьяне). Честный обыватель хочет найти себе в какую-то нишу — потому что последовательный снобизм пошл и неловок, как люди, гордящиеся тем, что никогда не смотрят телевизор. Другая крайность тоже незавидна, и неприятны любители острот, которые тебе пересказывают пелевинские бон мо два раза в день (да и я сам был грешен). Вот примерно так же, как я наблюдаю ведущего телепрограммы на федеральном канале, который с натугой говорит слово «хайп», и у меня впечатление, что ему перед эфиром велели: «Скажи про хайп, это надо, будешь модный». За Святое Писание романы Пелевина выдают совсем уж маргиналы, гораздо чаще говорят: «тонко подметил» ровно в смысле: «Помните, как это сказано в [одном онтологическом явлении] — „Мы перестали лазить в окна к любимым девушкам“. Как это тонко и грустно сказано!»

Так вот, я попытаюсь придумать третий путь для честного обывателя, который чурается крайностей, и вместе с тем, имеет некоторый запас любопытства и терпения, чтобы читать внимательно популярные книги. Вот перед ним модный роман — что из него можно извлечь?

Можно извлечь много полезного, причём не обязательно полюбив автора, книгу, стиль и остроты.

Это несколько тем для персонального обдумывания или разговора с друзьями. Чем не хорош повод? Не хуже любого сообщения в прессе об очередной акуле в формалине.

Во-первых, вот перед нами книга, посвящённая современному искусству (на самом деле это не так, она посвящена одному из пресловутых «основных вопросов философии»), и становится поводом для честного обывателя порассуждать, как оно (искусство) устроено. Что вообще является искусством, а что нет. Как работает общественная конвенция признания.

Ну вот, к примеру, Ирина Антонова пишет: «А в мире и сейчас, и в обозримом грядущем осталась только реальность как стена, как груда кирпичей, которую нам и показывают, говоря: вот это искусство. Или показывают заспиртованную акулу, но она вызывает только отвращение, она не может вызвать другое чувство, она не несет ничего возвышенного, то есть идеала. Как выстраивать мир вокруг отсутствия идеала?.. Я не пророк, но мне ясно: то, что сейчас показывают на наших биеннале, это уйдет. Потому что консервированные акулы и овцы — это не художественная форма. Это жест, высказывание, но не искусство.

Пока есть — и он будет длиться долго — век репродукций, век непрямого контакта с художественным произведением. <…> Постепенно люди отвыкнут от прямого общения с памятниками. К сожалению, несмотря на туризм и возможность что-то посмотреть, новые поколения все больше будут пользоваться только копиями, не понимая, что есть огромная разница между копией и подлинным произведением. Она зависит от всего: от размеров, материала, манеры письма, от цвета, который не передается адекватно, по крайней мере, сегодня. Мазок, лессировка, даже потемнение, которое со временем уже входит в образ, мрамор это или бронза, и прочее, прочее — эти ощущения окончательно утеряны в эпоху репродукций. <…>Чтобы содержание искусства было доступно людям будущего, надо смотреть на великие картины, надо читать великие произведения — они бездонны. Великая книга, будучи перечитанной на каждом новом этапе жизни, открывает вам свои новые стороны. Я пока знаю тех, кто перечитывает великие книги. Их ещё много. Но все больше будет людей, кто никогда не станет перечитывать ни Пушкина, ни Лермонтова, ни Гете, ни Томаса Манна. Понимание поэзии тоже уходит. Думаю, в будущем только редчайшие люди будут наслаждаться строками „На холмах Грузии лежит ночная мгла…“»[417].

Ну, понятно, что бывший директор Музея им. Пушкина — человек старых взглядов на искусство, и для некоторых честных обывателей вправду, консерватизм — последнее прибежище.

Но что интересно, упоминаемая «акула в формалине» Демьена Херста, по правилам называемая «Физическая невозможность смерти в сознании живущего» (1991) имеет свою интересную историю. Вот поймали тигровую акулу, засунули её в аквариум с формалином, и продали как предмет искусства за $50.000. Потом акула протухла, у неё отвалился плавник, и вышел некоторый конфуз. Тогда с акулы сняли шкуру и натянули её на каркас — она превратилась в чучело акулы в формалине. Потом чучело продали за уже $12.000.000 — и всё это вызвало тогда (и сейчас вызывает) массу вопросов. Теперь это не совсем та акула, но по-прежнему остаётся объектом искусства. Что произойдёт, если заменить часть арт-объекта? Или даже весь? Есть ли китайские арт-игрушки, точно такие же, как настоящие, только не приносящие всплеска духовности?

Все эти разговоры восходят к старой книге Лема «Сумма технологии»: «К чему, собственно, стремится любитель искусства, готовый всё отдать за подлинного Ван Гога, отличить которого от мастерски выполненной копии он может, лишь прибегнув к услугам целой армии экспертов?»[418] И вообще — при известном совершенстве копирования, где возникает (или кончается) то, что вызывает восторг, что собственно делает арт-объект источником эмоции?

Ну, конечно, к услугам читателя новой книги Пелевина пресловутые бон мо — парадоксальные остроты. Дело не в том, что они смешны, а в том, что они становятся деталью общественного языка и можно сэкономить на объяснениях.

Эти романы очень похожи на новогодние ёлки, в которых ствол и ветви сюжета — необязательное приложение к игрушкам и хлопушкам острот. Но разве это беда? Есть такие книги, в которых и одного интересного слова не найдёшь.

Во-вторых, читатель может подумать о сексуальности будущего мира. Секс и семья — это то, что хуже всего подаётся футурологическому описанию. Телевизионная связь и летающие такси нащупываются всеми, а вот семейные отношения чрезвычайно трудны для писателя. Я, по крайней мере, знаю всего пару романов, в которых было что-то интересное.

Тут я сделаю личное отступление — в своё время у меня попросили рассказ для сборника фантастических рассказов про избыточно толерантное общество. У меня нашёлся один такой (правда, совсем не по теме). С этим сборником вышел форменный скандал в благородном семействе. Множество просвещённых людей топало ногами, говоря, что на них подуло смертным холодом из окна Овертона, сам доктор Геббельс написал эти чудовищные тексты, вот они гонения на тех и на этих, и проч., и проч. Так вышло, что благородная общественность знала из оглавления чуть ли не единственного автора, то есть меня, а остальных фантастов не различала ни на слух, ни на вкус, ни на цвет, оттого приходила ко мне с укоризною и разными нехорошими словами в разные аккаунты социальных сетей. Я, впрочем, тоже рассказов этого сборника не читал (кто-то сразу же стащил мой авторский экземпляр), и могу подозревать, что под обложкой никто не нашёл бы даже подобия условного Платонова и условного Тургенева. Но я имел дело с десятком людей, вовсе меня не читавшими, — им чтение было без надобности, как и лемовскому коллекционеру живописи.

Всё это рассказано к тому, что Пелевин в своих последних романах даст большую фору несчастным малотиражным фантастам в смысле беспощадной толерантности, в том числе в общественно-сексуальной сфере. Там и электронные манекены для любовных утех, и строгая толерантная цензура, — я уж не буду пересказывать подробностей. А благородная общественность по-прежнему остаётся всё тем же полым предметом, который и описывает Пелевин.

В-третьих, честному обывателю предлагается порассуждать о том самом философском вопросе, а, может, даже о двух. Поскольку все, кто хотел, прочитали этот роман, уместно будет сказать о сюжете. Ведь о чём идёт речь: полицейская программа общается с преступным искусствоведом, попадается на крючок и уничтожается внутри суперкомпьютера. Потом оказывается, что всё это дело другой программы, которая мстит преступному искусствоведу, а робот-полицейский, чудом восстановивший искусственный интеллект задёргивает занавес на кладбище домашних игрушек (буквально). Это чрезвычайно интересная тема о соотношении материального мира вокруг нас и нашего сознания; о том, что раньше, в зоне вульгарного марксизма, мы с лёгкостью оперировали результатами чужих споров. Теперь материалисты оказались в меньшинстве, а земля — плоской. Бытовые представления об объектах напрямую столкнулись с новыми технологиями. Вернее, в тот момент, когда эти технологии пролезли в быт, то оказалось, что мир честного обывателя не готов к работе с новыми объектами — с тем, что понятия «копии» и «оригинала» теперь другие, что иногда принципиально неизвестно, где находится что-то (например, программа), и нет физических границ у каких-то объектов, которые прямо влияют на нашу жизнь. Честному обывателю проще схватиться за упрощённую мистическую конструкцию, как за спасательный круг в море неопределённости. И проч., и проч.

Но, есть ещё в-четвёртых.

III

Наконец, это песнь о ней. В смысле о той части человеческого тела, которая находится ниже спины, и про которую пели детские песню «жопа есть, а слова нет». Тут чрезвычайно высокая плотность рассуждений о жопе (это слово, кажется, не попало в список нормативно-запрещённых в публичном пространстве слов, но я его пишу без особой охоты — давно отмечено, что нет ничего смешнее этого слова, набранного типографским шрифтом, или просто красиво набранного — а это мешает меланхолическому разговору, внося в него ненужную живость). Избыточные шутки о ней, этой онтологической детали, том, что жеманные люди называют «анальной фиксацией» — несколько утомительны. Честный обыватель начинает роптать, но ему нужно успокоиться — тут у писателя такой художественный приём. Все употребляют это слово как артикль (наряду с другими артиклями русского непечатного языка), надо простить это и писателю, потому что снижение — один из главных его приёмов (некоторые говорят, что единственный — но это не так).

Пелевин очень давно строит повествование на парадоксе и на буквализации метафоры. Если существуют «оборотни в погонах» — так вот это будут волки и лисы, превращающиеся в людей. Если существует культ мёртвых героев, то в пехотном училище имени Матросова будут учить бросаться на пулемёты, а в лётном имени Маресьева — ампутировать ноги курсантам. Если есть тема высокого переживания от искусства, то она заменяется картельным сговором, который определяет, что считать искусством. Ну и если есть выражение «написанное жопой» (наверное, есть), то Пелевин так это выносит на блюде читателю.

Одним словом, эта книга — совершенный повод.

Не для восторгов, а для плодотворного, чуть ироничного размышления.

А что, у нас были какие-то другие идеи?

13.10.2017

Одёжка (о профессиональной одежде писателя)

Ветерок, надев крылатку…

Илья Резник, «Звёздное лето».

Под телогрейкой у меня было только казенное нательное белье — гимнастерку выдавали года два назад, и она давно истлела.

Варлам Шаламов, «На представку».

Был какой-то период, когда писатели стали настоящими законодателями моды.

Нет, не совсем высокой моды, а именно ввели за руку (за рукав) в культуру какой-то стиль. То есть некоторое время они были властителями дум не только прямым книжным способом, с помощью печатного слова, но и всем своим видом. То есть поэт был как бы шоуменом, выходил на прогулку, как на подиум, и по «чайльд-гарольдовскому плащу», можно было понять, что на дворе — время романтизма.

Как одет писатель — таково и его послание народу.

Причём этот вид был продолжением их внутренней идеи.

Человечество по достоинству славило Льва Толстого, но удивительным образом дало его имя одежде, которую писатель никогда не носил.

Долгое время русская литература замещала нам учебники философии, истории, ещё десятка разных общественных дисциплин. И даже стиля. Оттого все знают, что у русских писателей есть какая-то запоминающаяся одежда, нарисуй её — и писателя дальше рисовать не надо.

К примеру, крылатка и цилиндр (Что такое «крылатка» никто не помнит, рисуют чёрный плащ с особого типа воротником. Впрочем, тут уместно обратиться к справочникам, которые нам сообщают, что крылатка «бытовое название „николаевской шинели“, а также введённого в 1901 году плаща-накидки морских офицеров; из черной прорезиненой ткани, с широким отложным воротником и капюшоном, застегивавшимся у горла на крючок, а на груди — с помощью цепочки, цеплявшейся за бляшки в виде львиных морд»[419]. «Николаевская шинель», в свою очередь, была офицерской шинелью «с длинным стоячим и длинным висячим воротниками; могла носиться внакидку или в рукава. Хотя такие шинели были введены в 1801 году, в 1841-м висячий воротник был удлинён и получил вид пелерины. „Николаевская шинель“ носилась не только офицерами, но и вообще всеми государственными служащими и дворянством»[420].

Человек в мундире со шнурами сразу выходит Лермонтовым.

Маяковский требует цвета — и жёлтая кофта, принадлежавшая на самом деле Чуковскому, замещает всё остальное.

Все придумали себе стиль — он не всегда совпадал с реальностью, но человеческая память безжалостна. Внутри неё Есенин лишён цилиндра, а Горький — тюбетейки. Он вечно в плаще и шляпе.

Толстовский стиль был самым знаменитым — в белой рубахе и для пущей фантастичности — босиком.

Однако в молодости будущий писатель был чрезвычайным модником, и, более того — человеком строго стиля. Есть такая история казанских времён: молодой писатель Толстой увидел некоего господина без перчаток. Николай Николаевич, его старший брат, даже сделал ему замечание — так скривился молодой Толстой. Много лет спустя, князь Голицын (в изложении краеведа и мемуариста Мошина) рассказывал, что, когда создавался роман «Война и мир», граф «никакими странностями своего костюма не отличался; одевался он изысканно, изящно, хотя и несколько небрежно, что называется, никогда не был прилизан. В манере графа держать корпус и в его твердой красивой походке сказывалась военная выправка»[421]. Всякий любопытствующий может приехать в Ясную Поляну, и увидеть там полушубок из романовской овцы, прорезиненый плащ, сапоги и прочие прочные вещи, которые дожили до наших дней да переживут и нас.

Но главное, там висит на шкафу рубаха, которую он носил, перепоясавшись кожаным ремнём. Я назвал бы её блузой, но ещё эти рубахи Толстого похожи на косоворотки. Косоворотка, однако, имела ворот сбоку — для того, чтобы во время работы в поле из разреза не выпадал нательный крест. Эти толстовки, которые шили сами (жена и одна из работниц) и есть настоящие толстовки. Это слово можно найти чуть не во всех мемуарах первой половины прошлого века, и это именно рубахи. Они были символом простоты и принадлежности к крестьянству (правда, потом их носили советские хозяйственные работники). Но надо помнить, что на толстовских шёлковых рубахах были перламутровые пуговицы, а на обычных, из фланели — пуговицы попроще. Писательская одежда всегда противоречива, как писательская идея.

Совпадение их названия с молодёжным продуктом, оснащённым капюшоном, случайно. Одно из вероятных объяснений, что униформа рэперов и отрада студентов делается из толстой плотной ткани.

Но главное в другом — толстовский стиль удобен. Это не просто символ простоты, а знак удобства.

Причём это символ национальный, русский.

Правда, реальность всегда сопротивляется неестественному символу. Один из славянофилов, Константин Сергеевич Аксаков, отрастил бороду и стал появляться на улицах Москвы в мурмолке и зипуне. Мурмолка, кстати, это не искажённое «ермолка», а бархатная круглая шапка с отворотами и плоским верхом — такие носили русские бояре.

Гоголь, узнав об этом, с некоторой скорбью писал в Россию: «Меня смутило также известие твоё о Константине Аксакове. Борода, зипун и прочее… Он просто дурачится, а между тем дурачество это неминуемо должно было случиться… Он должен был неминуемо сделаться фанатиком, — так думал я с самого начала»[422].

Но сам Аксаков относился к этому серьёзно: «Фрак может быть революционером, — а зипун — никогда. Россия, по-моему, должна скинуть фрак и надеть зипун — и внутренним и внешним образом»[423], — писал он в 1849 году.

В общем, Константин Сергеевич, по словам Герцена, «оделся так национально, что народ на улицах принимал его за персиянина…»[424]

Причём экстравагантное возвращение к истокам было свойственно не только московитянам. Украинский писатель и историк Пантелеймон Кулиш ходил по улицам в казацкой одежде: «Когда Кулиш (вслед за С. Н. Носом, не доходившим, впрочем, вроде бы до таких крайностей, предпочитая включать в свой костюм лишь элементы казацкого) летом 1860 г. в Чернигове обрядился в казацкий наряд и в таком виде появился на улице, то местные мальчишки бежали за ним с криком:

— Турчин! Турчин!..

Словом, повторилась история Конст. Аксакова в Москве»[425].

Другая история случилась в Коктебеле в начале прошлого века. Там жил хороший поэт Волошин.

Писатель Вересаев описывал его так: «Сам Волошин был грузный, толстый мужчина с огромной головой, покрытой буйными кудрями, которые придерживались ремешком или венком из полыни, с курчавой бородой. Он ходил в длинной рубахе, похожей на древнегреческий хитон, с голыми икрами и сандалиями на ногах. Рассказывали, что вначале этим и ограничивался весь его костюм, но что вскоре к нему из деревни Коктебель пришли населявшие её крестьяне-болгары и попросили его надевать под хитон штаны. Они не могут, чтобы люди в подобных костюмах ходили на глазах у их жен и дочерей»[426].

Это, правда, в большей мере анекдот.

Сам Волошин эти разговоры не любил, и одному корреспонденту так и рассказывал: «Уже двадцать лет, как я живу в Коктебеле. Эта пустынная долина стала за последние пять лет заселяться людьми и сплетнями, отсюда и легенда о моих костюмах. Хитонами их назвать никак нельзя — это длинные блузы ниже колен византийского (т. е. русской рубахи) покроя. Так как я люблю ходить босиком, и из-под рубашки видны только голые ноги, то приезжих весьма интересует вопрос: есть ли под рубахой штаны?» Действительно, это будоражило интеллигентов не меньше, чем ныне — правила ношения шотландского килта. И Волошин отвечал дальше: «Если это может успокоить встревоженное общественное мнение литературной России, я могу Вам ответить: да, я ношу под рубахой штаны. Поражаться нужно, как, зачем и почему это может интересовать кого-нибудь?..»[427]

В другое время писатели надели ватники — по большей части, на войне, а некоторые — в лагере. Правда, были те, кто сперва носил зелёные армейские ватники, а потом чёрные ватники заключённых.

Галина Вишневская, описывая то, как в 1969 году Солженицын поселился на её с Ростроповичем даче, отмечает: «…в шесть часов утра приехал Александр Исаевич, оставил свои вещи, а сам уехал в Москву поездом… Заходим в дом, и я хозяйским глазом вижу, что ничего не изменилось, никакого нового имущества нет. Лишь на кровати в спальне узел какой-то лежит… Что же за узел такой? Оказывается, это старый чёрный ватник, стеганый, как лагерный, до дыр заношенный. Им обернута тощая подушка в залатанной наволочке, причем видно, что заплаты поставлены мужской рукой, так же, как и на ватнике, такими же большими стежками… Все это аккуратно связано веревочкой, и на ней висит алюминиевый мятый чайник»[428].

Употребление слова «ватник» в качестве ругательного потерпело поражение.

Так бывает — людям придумывают обидное прозвище, а они его не чураются и носят с некоторой гордостью. Прозвище часто происходило от одежды, а иногда от её отсутствия — как с весёлым и страшным словом «санкюлоты». Русский человек помнил, что это что-то про штаны, но это как метаморфозы со словом déshabillé в значении домашнее платье.

Ватник — действительно дешёвая и удобная одежда — я сносил множество этих стёганых курток разного цвета. Они грели меня в дождь и снег. Попробуй, посиди у экспедиционного костра в пуховой куртке — искры тут же превратят её в решето. Нет, ватник тоже не огнеупорен — но это ему и положено. Шаламов писал об этом так: «Одет он был как „огонь“, как говорят блатные — и всегда метко, клочья ваты торчали из телогрейки, из брюк, из шапки»[429].

Но теперь, слава Богу, мы живём в свободной и прекрасной стране, где восторжествовал закон и мода.

Главенство литературы, впрочем, отменили, и мало кого интересует, что носят писатели. Работа у них давно выходит за рамки письменного стола, — для заработка им нужно выходить в люди.

Некоторые из них придерживаются классических костюмов, другие следуют стилю Оскара Уайльда, третьи полюбили камуфляж. Современная полевая форма, кстати, весьма удобна в носке. Она придумана для того, чтобы в ней умирать, а уж когда живёшь, точно ничего не жмёт и не тянет. К ней не нужен галстук, а мне давно казалось, что право не носить его — признак успеха.

Но вернёмся к Волошину. Поэт выстраивал вокруг себя причудливый мир, и в этом мире на крымском берегу продолжали жить античные и прочие боги. Волошин и сам был похож на божество этих мест, и одежда его вполне этому следовала.

Удобная, она была и идеологической — вот она, свобода, внутри жестокого века.

Волошин бродил по холмам на берегу и писал свои стихи и картины.

Но, как только проходит время, убеждаешься в том, что аксаковский зипун и мурмолка, хитон и косоворотка побеждают сами книги. Мало кто, кроме специалистов читает аксаковский труд «О внутреннем состоянии России» или там «О русском воззрении», а вот про мурмолку помнят люди, далёкие от литературы.

Хитон Волошина заслоняет его стихи в глазах нетрезвых отдыхающих.

Яркий образ — на то и яркий, что затмевает всё.

Я не помню заметного писателя, что выходил бы к людям в косоворотке, — на сценах и в телевизоре мелькают писатели в современных пиджаках. Последними фотографировались в ватниках Солженицын и Бродский.

Каковы идеи, таковы и наряды.

16.10.2017

Ящик с инструментами (об обучении у других писателей)

Как-то один мой товарищ-писатель задал своим коллегам вопрос, какие книги на них повлияли. Опрос этот был частный, внутренний, не публиковался в журналах, но мне кажется, что результатами имеет смыл поделиться. Прошло уже лет десять, а то и пятнадцать, но в моём списке мало что изменилось. Тонкость в том, что это были не «любимые книги» (что само по себе бессмысленно), не «нужные книги» или «книги, которые обязательно нужно прочитать к тому или другому возрасту». Нормальный человек должен с некоторым презрением относиться к таким спискам. Иногда мне кажется, что мир, умирая время от времени, обновляясь, заново начинает вспоминать своё прошлое по списку: «Во-первых, во-вторых и в-третьих…».

Это не список книг, каким-то образом ранжированный по значимости, а ящик с инструментами, которыми я тогда пользовался. Всякий писатель норовит что-то украсть у своих мёртвых, а то и живых предшественников. Ворованными должны быть не изделия, а инструменты — писательские отвёртки и молотки. Долото и свёрла.

Слово «творчество» я ненавижу не хуже героя романа Анчарова «Самшитовый лес»: «„Фердипюкс“ — это слово такое. Им Сапожников предложил заменить слово „творчество“. Поскольку слово „творчество“ помаленьку начинает терять всякий смысл и ощущается только престижем и похвалой. И сказать про какое-нибудь дело, что оно не творческое, значит оскорбить всех в этом деле участвующих и отвратить к нему стремящихся.

Вот Сапожников и предложил заменить слово „творчество“ словом „фердипюкс“ ввиду его явной противности. Чтобы тот, кто не умеет или не хочет делать кое-что без предварительного чертежа, не стремился бы к этому занятию только из-за клички „творец“. Это же ясно! Одно дело сказать про человека, что он на творческой работе, а другое — объявить во всеуслышание, что он занимается фердипюксом. Кому это приятно? Фролову это было неприятно, и он как-то сразу скис»[430].

Но в борьбе со словами-определениями я решил понимать под списком инструментов неполный набор книг, которыми я пользовался и пользуюсь до сих пор. Удивило меня и то, что большинство этих книг (за исключением трёх) стоят кучно на соседних полках. Нет, не все из них я прочитал именно в указанных изданиях — но всё же они тут, рядом.

Виктор Шкловский. «Сентиментальное путешествие»[431].

Это одна книга, в которой три произведения, но именно «Сентиментальное путешествие» — тот текст, от которого я много для себя взял. В нём горит вечный огонь отчаяния и одиночества на фоне исторических событий. Я читал «Сентиментальное путешествие» именно на фоне исторических событий (правда, не в этом издании). Не так далеко была война, распад империи, я катался, как колобок по стране, похожей на начавшие движение льдины — как и полагается. Один из важных уроков «Сентиментального путешествия» в том, что настоящая трагедия должна быть написана просто.

Там есть абзацы, похожие на заклинания.

Вот они: «Но бывает и худшее горе, оно бывает тогда, когда человека мучают долго, так что он уже „изумлён“, то есть уже „ушёл из ума“ — так об изумлении говорили при пытке дыбой, — и вот мучается человек, и кругом холодное и жёсткое дерево, а руки палача или его помощника хотя и жёсткие, но тёплые и человеческие.

И щекой ласкается человек к теплым рукам, которые его держат, чтобы мучить.

Это — мой кошмар»[432].

Юрий Тынянов. Первый том трёхтомника[433].

«Восковая персона» — вещь, стоящая как бы в тени остальных, более популярных текстов Тынянова. Но в нём липкое время, вязкое время, время, которое как кисель наполняет комнаты и дома. Очень важный текст, потому что он говорит о том, что история текуча и судьба течёт сквозь пальцы.

Вениамин Каверин. Второй том шеститомника[434].

В этой книге был «Скандалист» — роман, написанный на спор, в котором прототипы с раздражением узнавали себя в персонажах, был для меня самоценен. Но ещё там был напечатан «Художник неизвестен». Судьба героини этой повести, попавшей под колёса авторского замысла, незавидна. Её не положат на рельсы, не разорвут на части степными кобылицами и не бросят в ковыль. Шея лебедя, сломанный цветок на асфальте, будто во рву некошеном… «Она лежит, сломав руки, полная теней. Как невод, они опутывают весь перекрёсток. Они качаются на присевших домах, в перекошенных ромбах окон. В пустынных перспективах пригорода они проходят с угрюмой важностью одиноких, они падают на платок, сдвинувшийся при падении с глаз, на закушенные от усилий губы… А она лежит такая, как будто это был полёт, а не падение, и она не разбилась, а умерла от высоты. И кажется, что последний близкий человек только что повернул за угол — и скрылся… Цвета: светло-зелёный, чёрный, глубокий синий. Кое-где, очевидно с намерением, оставлен грунт. Фигуры выписаны отрывистыми мазками. Картон — что придаёт отпечаток некоторой деревянности в фактуре. Масло. 80Х120. Художник неизвестен»[435]. Это школа лаконичного письма двадцатых годов, когда, кажется, ещё не всё решено и не всё кончилось.

Константин Вагинов. Полное собрание сочинений[436].

Три романа Вагинова-Вагенгейма — вот настоящий, и оттого призрачный Петербург, который скукоживается, как тень поутру. Маяковский считал, что Петербург Блока тонул шумно и на виду, тонули незнакомки и запахи, многие люди, не предчувствуя своей судьбы, приплясывали на берегу наблюдая исчезновение этого «Титаника». Они украли у Блока фразу «Жив океан!», думая, что она всё объясняет. А вот Петербург-Петроград Вагинова не тонул, а растворялся в воздухе Ленинграда — это было медленное, но верное движение. И Вагинов — хороший учитель в описании исчезающих вещей.

Исаак Бабель. Избранное[437]. Я не любил «Одесские рассказы», хотя мне хватало ума отделить текст от набухшего коммерческого пузыря этого стиля. Бабелю просто не повезло — в его «Одесские рассказы» вчитали романтику. Меж тем никакой романтики, особенно в духе радио «Шансон», там нет. Это рассказы о жестокости, ставшей привычной. Но вот «Конармия», как было сказано по другому поводу, вошла нарезом по моему сердцу. Она, кстати, предсказала весь инструментарий честной военной прозы. Из «Конармии» взят мой любимый эпиграф «Летопись будничных злодеяний теснит меня неумолимо».

Меж тем Бабель делает то, что потом взял на вооружение Павич — набивает каждую строчку метафорами до отказа, как бурундук свою нору — орехами.

Петроний Арбитр. «Сатирикон»[438].

Помимо прочих свойств этой книги, хорошо описанный историками и филологами, в ней есть очень важный для современного писателя опыт того, как рваное повествование и лакуны создают великий текст. Он неумышленно обрывочен, но по нему можно научиться, как дообрывать рассказ нарочно. Недосказанность созидательна, а все империи повторяются в звуках жующих и отхлёбывающих.

Генри Мелвилл. «Моби Дик»[439].

Это великий роман, и зачем он нужен, объяснять, в общем, не надо. Там ворох смыслов, движение всё убыстряется и убыстряется, и вот уже, как привязанный к мачте матрос, ты орёшь: «…….», и вот оно — бездны мрачной на краю. Кстати, читая «Шпиль» Голдинга, я ощущал параллель с романом о ките и человеке — в ветхозаветном стремлении любой ценой выполнить свою задачу. У Голдинга строят собор, похожий на скелет кита, и настоятелю говорят, что фундамент не выдержит, здание трясётся, но он строит и строит, проламываясь через жизни каменщиков и судьбы паствы — чтобы ощутить толчки и дрожание под ногами, когда остались последние метры шпиля. И это очень важный инструмент, которым почти невозможно пользоваться, до того он сложен в деле — этот инструмент рождает из убыстряющегося темпа повествования завораживающий феномен самоотречения.

Эрнст Хемингуэй. «Райский сад». Сам не знаю, отчего так вышло — отчего называю в этом списке именно его, а не привычный «Праздник, который всегда с тобой». С Хемингуэем, я думаю, есть некоторая опасность — он химическим образом действует на мужчин средних лет, потому что помимо прочего он пробуждает вирус сентиментальности, который в каждом из них дремлет, и прочее — Хемингуэй вообще часто даёт советы писателям, которыми нельзя воспользоваться.

Но этот роман был чем-то личным — пришлось ко двору. «Райский сад» я использовал, чтобы писать об обречённости любви — я намеренно говорю об этом так, потому что вчитываю дополнительные смыслы в эту незаконченную книгу, уже после смерти писателя собранную воедино.

Хемингуэй перепортил у нас столько писателей, сколько, может быть, не перепортил Набоков. Причём, как под Хемингуэя, так под Набокова писать очень легко.

Есть история про Литературный институт, случившаяся до войны. Ещё в тридцатых все бредили Хемингуэем, и вот кто-то, кажется, Луговской (не помню, впрочем) пришёл на семинар с какой-то книгой и начал зачитывать текст:

«Она спросила:

— Сколько у нас времени до отхода поезда?

— Два часа, — ответил он.

— Давай зайдём в ресторан, — предложила она.

— Давай, согласился он. — У меня есть пятьдесят франков.

— Я буду кофе, — попросила она.

— А я выпью рюмку коньяка, — ответил он…»

— Кто написал?! — спросил условный Луговской.

Все заорали: «Хеммингу-e-эй»!

— Чёрта-с-два! — сказал Луговской. — Немецко-французский разговорник!

При этом Хемингуэй — очень сложный писатель, а ведь часто он кажется простым. Он такой же загадочный, как фраза из Библии «время жить и время умирать». В этом Хемингуэй, а вовсе не в цитате из «Фиесты», которую никто не помнит, но она постоянно приходит в убогие мозги разных людей: «Пиво оказалось плохим, и я запил его коньяком, который был ещё хуже». У Хемингуэя в романе «Иметь и не иметь» есть место, когда жена главного героя — не очень молодого человека без руки, занимается с ним ночью любовью. Потом он засыпает, потому что он контрабандист и на следующий день ему нужно заниматься своим опасным делом. На следующий день его убьют, но об этом не знает никто. А пока жена говорит ему, спящему, о своей любви. Хемингуэй написал это так, что очень хорошо представляешь себе эту женщину, то, какая она. А потом другой персонаж, писатель, сочиняет сценарий, сидя у окна. Он видит на улице безобразно толстую, расплывшуюся женщину. Писатель воображает, что это жена героя его будущего сценария. «Вот она, похожая на броненосец», — думает писатель, — «а вот он, её муж, который ненавидит свою безобразную жену и засматривается на еврейку-социалистку, выступающую на митингах». Дальше Хемингуэй пишет просто: «Женщина, на которую смотрел писатель, была Мария, жена контрабандиста Гарри Моргана».

Вот как пишет Хемингуэй.

Оказалось очень полезным анатомировать «По ком звонит колокол» — это ведь вещь с очень важным описанием времени — оно там то убыстряется, то замедляется. И Хемингуэй там это время сделал неотвратимым, то есть создал впечатление его физического давления. Ну и блестящий финал, конечно.

Джон Фаулз. «Волхв»[440].

Этот перевод много ругали за то, что «Волхв» переведён на язык московской литературной жизни. Мне, впрочем, это совершенно не помешало. Мы тогда были незамутнены и неизбалованны. Но у Фаулза здесь можно научиться не только игре с классическими сюжетами и возможности показать свою образованность (которая всякому писателю приятна). Манипуляция читателем, вот что там интересно — манипуляция путём игры с героем, с которым читатель себя невольно отождествляет.

Десятый том Библиотеки фантастики[441]. Пользуясь тем, что речь идёт не о текстах, а о книгах я упомяну три рассказа — один Шекли, «Страж-птица» — он настолько хрестоматийный, что и пояснять не надо, и два совсем других.

Это «Тихий вкрадчивый голос» Роберта Сильверберга[442], про человека, который покупает загадочную шкатулку, которая тихим голосом предостерегает его от несчастий. Он счастливо избегает отравления в ресторане, удачно играет на бирже, и, отложив поездку, минует гибели в упавшем самолёте. Но потом приходят сведущие люди, и всё возвращается на свои места. Он снова оказывается на лондонской улице и проходит мимо ларька со шкатулкой. Сам рассказ не особенно выдающийся, но в нём хороша именно последняя фраза — «Он расплатился за номер, взял такси до лондонского аэропорта и сел в самолёт, отправляющийся девятичасовым рейсом».

И, наконец, Джордж Элби[443] «Вершина». Это история про менеджера, который совершает стремительную карьеру в загадочной Корпорации, которая занимается буквально всем — и с каждым шагом по служебной лестнице он поднимается на новый этаж здания-пирамиды. Наконец, умирает глава Корпорации, и герой поднимается на прежде недосягаемый пятнадцатый этаж — а там пустота, на полу лежат обрывки газет и дохлые мухи, в мутном окошке видно часть города и пустынные равнины Миннесоты, над которыми кружится снег: «До самого горизонта насколько хватал глаз, лежала посиневшая от холода земля. И надвигались еще большие снегопады, еще более суровые холода. Потому что лето — это всего лишь каникулы, антракт; реальностью, постоянным спутником была зима; зима всегда царила в нескольких милях к северу, ожидая своего часа, чтобы вернуть себе то, что принадлежит ей по праву. Словно глубокое море синела оплетенная белыми жилами земля, и жилами её был лёд».

Вот и всё. На этом рассказ и заканчивается.

Да больше ничего и не нужно.

23.10.2017

Референты (о том, кому довериться, фильме «Майерлинг» и экскаваторщике Васильцове)

История фильма «Матильда» потом будет анализироваться социологами, культурологами и прочими людьми сомнительных профессий.

Но уже из трейлера было понятно (и тут я не одинок), что для нас переснят фильм «Майерлинг», правда, без Катрин Денёв и Омара Шарифа, но с балалайками.

Сразу надо оговориться, что в природе существует несколько фильмов «Майерлинг», но самый известный из них — именно с Денёв, Шарифом снят Теренсом Янгом в 1968 году. Янг, кстати, снял ещё «Доктора No», «Из России с любовью» и «Шаровую молнию», став первым режиссёром Бондианы. И вот он сделал фильм про конец 1880 годов и любовь австрийского кронпринца Рудольфа и баронессы Марии Вечоры.

История эта реальная, не в меру романтическая в пересказах и довольно кровавая в реальности. До сих пор непонятно, как произошло двойное самоубийство в замке Майерлинг в двадцати километрах от австрийской столицы, и самоубийство ли это было. Сначала думали, что баронесса отравила кронпринца, а потом отравилась сама, потом решили, что всё же принц совершил самоубийство, появилась версия с пальбой (во время войны, когда советские гаубицы били по Вене, склеп Марии Вечоры пострадал, а когда её перезахоранивали, никакой дырки в голове не нашли). Однажды, на скучной конференции, я по недоразумению забрел на другую секцию и прослушал увлекательный доклад какого-то историка из Вены. Докладчик гнул линию про то, что во всякой имперской структуре должна быть такая загадка — у вас, типа, царевич Дмитрий, а у нас вот это — национальный миф, вроде убийства Кеннеди.

То ли баронесса умирает после неудачного аборта, а ветреный любовник, не в силах вынести этого, кончает с собой. То ли пару убивают венгерские террористы, то ли спецслужбы (плевать на анахронизм) зачищают позорную страницу австрийской монархии — в общем, простор для творчества.

Ему — тридцать, ей — семнадцать, он женат, весь мир против них, любовь есть, счастья нет, все происходит бездны мрачной на краю, заложники правил и света убивают себя, как престарелые Ромео и Джульетта (Вечора, впрочем, была молода). Пропала гречанка, пропала любовь.

Чем не конструкция «Матильды»? Только у нас все гуманнее — погиб только Николай, да и то позднее.

Если бы я был фантастом-альтернативщиком, то в моем романе Алексис с детьми уезжала бы в Данию, а Николая с Ксешинской расстреливали бы вместе с Гумилевым — после Кронштадтского восстания, разумеется. Какой-нибудь депутат подал бы на меня в суд, а в награду за скучное разбирательство я получил бы славу и тиражи.

Но фильм «Майерлинг» вообще не для нормального человека. Он для человека страдающего, с раненой душой или для женщины трудной судьбы. Ведь драму о любви наследника престола показывали в СССР в дубляже, и советский зритель умудрялся вчитывать и всматривать в этот сюжет совершенно удивительные смыслы. Был такой поэт-диссидент Виктор Некипелов[444] — он написал целое стихотворение, одноимённое фильму, который и смотрят герои Некипелова:

Ты готова к побегу: идем, я готов, чтобы прямо из зала кино убежать, взявшись за руки, между рядов и нырнуть с головой в полотно…

Стихотворение кончается так:

Но когда мы покинем неправый наш свет, пусть те скажут, кто знал наш тайник: «Нет, они не исчезли, не умерли, нет — наконец-то ушли в Майерлинг!»[445]

Одним словом, романтическая костюмированная драма с наследником престола (какое бы имя он не носил) — вещь совершенно беспроигрышная, но всё сказанное выше — только преамбула к моему рассуждению о референтах и реферировании.

Довольно долго было принято издеваться над образом экскаваторщика Филиппа Васильцева, который писал в «Литературную Газету»: «Газеты пишут про какого-то Пастернака. Будто бы есть такой писатель. Ничего о нём я до сих пор не знал, никогда его книг не читал… это не писатель, а белогвардеец… я не читал Пастернака. Но знаю: в литературе без лягушек лучше»[446]. В знаменитом афористичном виде эту фразу никто так ни разу не и произнёс — даже Анатолий Сафронов, который на писательском собрании в 1958[447] году рассказывал о беседе с чилийским писателем Дельмасом в городе Вальпараисо. Дельмас говорил советскому литературному чиновнику, что Пастернак — враг, а Сафронов отвечал, что не читал «Доктора Живаго», и читать не собирается, но разговор поддерживал. Потом оказалось, что и экскаваторщик этот вроде вымышленный, и сама фраза обкатана народом, но в связи с премьерой фильма «Матильда» эта позиция заиграла новыми красками.

Люди ортодоксальные говорили, что смотреть ни в коем случае не стоит, потому что это скверна и оскорбление святынь. Люди либерального толка, в пику первым, говорили, что обязательно пойдут и посмотрят. Но сомнения грызли их душу — они как раз подозревали, что им покажут романтическую (зачёркнуто) монархическую клюкву, и не слишком ли это большая цена за протестный поход в кинотеатр.

Случались передо мной и люди, которые хотели посмотреть этот фильм, чтобы самим вынести суждение — хорошо это или нет, и из-за чего целый народный депутат развил такую бурную деятельность.

Дело, разумеется, не только в бывшем прокуроре, ставшем в промежутке персонажем японских комиксов, а в яростных политических, исторических и религиозных спорах. Желание прикоснуться к их источнику естественно, вроде как посетить исток реки. Вроде ничего интересного, ручей, мостик, а всё же есть чувство, что понял что-то важное.

Или чувство разочарования.

Но одно дело — поставить себе целью увидеть истоки Миссисипи, Амазонки, Янцзы и Волги, а другое — посетить истоки всех рек. Это невозможно, да и не нужно.

Так вот, я скажу, что придуманный кем-то экскаваторщик не так уж не прав (в первой части своего суждения, без вывода, разумеется), и стратегия: «Не нравится мне этот Карузо, мне Рабинович его напел» не так уж провальна. Нет, она провальна в том смысле, что не нужно требовать политических решений по тем вопросам, в которых ты не понимаешь. И печальна — если ты не нашёл правильных референтов.

Ведь одно дело, когда твой приятель Рабинович просто выпил лишку и пел в застолье, а совсем другое, если он большой музыкант (с Рабиновичами это часто бывает), вокалист не хуже Карузо, и устроил тебе целую лекцию (хоть и в подпитии, тут ничего страшного).

Но в том случае, когда происходит отсечение ненужных действий, будто ответ на назойливый телефонный звонок: «Спасибо, ваши скидки, ваш выгодный кредит и пластиковые окна меня не интересуют», это стратегия выигрышная. Для этого не нужно поставить новое окно или сходить в банк: хватит мнения друзей-референтов.

С книгами и кинематографом — тоже самое. Сама посылка следовать за общественным интересом — ложная. Разве если тебе социологически не важен сам общественный интерес. Купи мотыля и иди на реку. Зачем тебе знать про нобелевского лауреата, ты и о прошлых забыл сразу.

Одним словом, сейчас в искусстве случилось перепроизводство всего. Поэтому идея не пробовать всё самому, а обратиться к референтам — мне кажется прекрасной. Только референта нужно выбрать с умом, человека ответственно и надёжного. А лучше двух.

Беседа с ними может оказаться плодотворнее потребления самого предмета искусства.

30.10.2017

На луне как на луне (о воспринятии книги Николая Носова потомками)

«Современные философы — это подобие международной банды цыган-конокрадов, которые при любой возможности с гиканьем угоняют в темноту последние остатки простоты и здравого смысла».

Виктор Пелевин. «ДПП из НН»

Мазин В., Погребняк А. Незнайка и космос капитализма. — М.: Издательство Института Гайдара, 2016. — 320 с.

История маленького человека в большой шляпе остаётся по-прежнему актуальной. Не так давно, один блогер заявил, что его вызвали в прокуратуру по поводу цитаты из носовской книги, якобы разжигающей экстремизм. Но тут, как всегда, дьявол в деталях — это информационная волна всё катится, обрастая словом «допрос», что как бы куда сильнее многих слов. Сообщения от блогера не очень внятные, при этом прокуратура, говорят, тут же отперлась и сказала, что никакой проверки по поводу Незнайки не проводит, но в народных умах эта связка уже возникла. Дело-то в том, что обыватель обычно не критичен к информации, а засовывает её к себе в голову сообразно со своими представлениями о мире, страхами и надеждами. Книги же о Незнайке вообще таковы, что в них можно вчитать всё что угодно, как потом не бегай и кричи: «банан — это просто банан».

Но тут нужно сделать небольшое отступление: есть мнение, что всё главное человечеством уже написано, и единственное, чем имеет смысл заниматься — комментировать прежние книги. Причём те, что были вроде палой листвы под ногами — доступны и обобществлены народным сознанием.

Вот доктора наук Лекманов и Лейбов комментировали «Приключения Васи Куролесова» Юрия Коваля. А теперь на подходе комментарий к «Приключениям капитана Врунгеля» Некрасова. Не раз комментировались романы Ильфа и Петрова, но кроме научного (или популярного) комментария есть такой жанр «рефлексия». Это не установление чёткой взаимосвязи между желанием автора и тем, что вышло у него на бумаге (или превращение исторической реальности в литературный образ), а опись частных ощущений читателя.

Есть знаменитая трилогия писателя Носова о Незнайке, что давно и прочно вошла в культурный фонд страны.

Незнайка давно стал брендом (Шишков, прости!). Причём мир коротышек всё время проверялся обыденным миром людей на зуб. Во-первых, Незнайку хотели отнять у Носова и отдать предыдущему поколению, не смущаясь тем, что Незнайка в детской книге Хвольсон ходит во фраке и цилиндре, помахивая тросточкой. Незнайка же — простой парень, не окончивший пока школу рабочей молодёжи, разве что яркая одежда выдаёт в нём стилягу. Носова потом дописывали, шли разные суды, которые доказывали, что персонаж является общественным достоянием примерно с тем же усердием, что Чебурашка оным не является. Немцы, по слухам, напечатали книгу о жизни Нихтферштейкина в Блюменштадте. (Не знаю уж, чем там дело кончилось). Был ещё один молодой человек, который чуть не в восемь лет написал книгу о приключениях Незнайки в Каменном городе. Права малолетнего писателя, кажется подтвердили суды. Но все эти утомительные истории, в которых сам чёрт ногу сломит, рассказаны только потому, что они подтверждают неотъемлемость Незнайки от культуры нашего Отечества.

Памятен известный скандал, когда Незнайку сделали символом российской экспозиции на ЭКСПО, причём его имя было переведено, как «маленький невежда», что вызвало гнев тогдашнего временного российского президента.

Одним словом, образ Незнайки требует осмысления, и какие-то попытки к этому постоянно предпринимаются.

Правда, попытки не всегда удачные.

Я, как давний любитель Носова, пристально за этим процессом наблюдаю, и не отказал себе в покупке книги «Незнайка и космос капитализма».

Это очень интересное издание — вполне петербургское, то есть несколько герметичное. Причём сотканное как раз на рефлексии — люди создали очень красивый томик, большинство суждений внутри которого построены на ассоциациях сюжета и поведения героев Николая Николаевича Носова с, как теперь модно говорить, «актуальной философией». С этой современной философией сложилась удивительная ситуация — все припоминают ей вышеприведённую фразу из Пелевина, философы как бы особенно не обижаются на профанов, а жизнь продолжает катиться по своим делам, по-прежнему необъяснённая.

Дело в том, что это сочинение полно отсылок к Фуко и Лакану, причём на каждой странице.

Я помню давнишнее чтение книги Руднева «Винни-Пух и философия обыденного языка» (1994). Тогда профанические люди гоготали над пассажами типа: «Пух представляет собой выразительный пример циклоида-сангвиника, реалистического синтонного характера, находящегося в гармонии с окружающей действительностью: смеющегося, когда смешно, и грустящего, когда грустно. Циклоиду чужды отвлеченные понятия. Он любит жизнь в ее простых проявлениях — еду, вино, женщин, веселье, он добродушен, но может быть недалек. Его телосложение, как правило, пикническое — он приземистый, полный, с толстой шеей»[448].

Вот авторы пишут про лунный капитализм: «Жулик по имени Стрига, чтобы лучше объяснить основы лунного капитализма, переходит от теории к практике. Он убеждает Незнайку продать ему шляпу за пятнадцать сантиков, чтобы купить на них картошки. Стрига забирает шляпу, дает Незнайке деньги, но тут же их забирает Вихрастый, чтобы через охранника купить картошки. При этом десять сантиков он незаметно кладёт себе в карман, следуя незаконному закону лунного капитализма, известному как откат, а на оставшиеся пять покупает у полицейского картошечки. Дело в шляпе»[449]. Сдаётся мне, что это вовсе не откат, а попил — и так всё в этой книге. Скажу осторожно, что разница между откатом и попилом есть, и она принципиальна. Об откате можно было бы говорить, если наличествовала конкуренция между охранниками, и охранник, продав картошку по завышенной цене, тайком отдал бы десять сантиков (скажем) Вихрастому за его выбор. Здесь же ситуация иная.

Аналогично и со всем остальным — есть удивительный мир вокруг, и есть герметичная философия. Иногда они пересекаются, и ты видишь, что некая философская метафора очень точно описывает удивительный мир. Но чаще всего происходит иначе — читатель или зритель заворожён гиканьем и свистом, и ему наплевать на здравый смысл, ему нравится сам звук этих слов, их журчание.

Отдельная история с этой книгой — это иллюстрации Ирены Куксеникайте. Возможно, это совершенно прекрасный человек и одарённый художник, но её рисунками нам явлен очень странный опыт. Это опыт того, когда герметическое поведение вдруг становится доступным вовне, и те его свойства, что нравились «внутри» проходят испытания в этом «вовне» у людей пристрастных. Нет, я далёк от интонации «Мне не смешно, когда маляр безродный мне пачкает Незнайку Генриха Валька» (хотя адепты этой книги, помнящие иллюстрации не только Валька, но и Лаптева, вероятно, возмутятся). Это действительно интересная история — когда современный примитивизм собирается побить старую школу — с понятным результатом. А тут (как всегда, когда объектом становится детская классика, давно вошедшая в кровь и костную ткань нескольких поколений) это вызывает больше эмоций, чем ожидается.

И что же — стану я ругать эту книгу?

Нет, не буду.

Этот удивительно интересный пример герметической (опять это слово) книги, внутри которой сразу несколько поводов для размышлений.

Первый — о комментировании классики.

Об этом сказано «во первых строках этого письма к читателю».

Второй — о том, как весёлая наука превращается в пародию на науку и обратно. Это очень важная тема, потому что очень часто веселье публики вызывает не то, что академический инструмент работает на поле обыденности, а просто пресловутый разрыв шаблона. Наука, дескать, должна об отвлечённом, а тут она говорит, о том, что близко. Разрыв шаблона чрезвычайно привлекает аудиторию к любому высказыванию, по крайней мере, увеличивая количество просмотров. Механизм тут одинаковый — показывают ли в балагане грудастого монаха под видом бородатой женщины, приходит ли старуха к профессорской квартире посмотреть на говорящую собачку или вдруг обнаруживается, что Саша Грей написала пару книг и основала музыкальную группу в стиле индастриал. То есть смысл и анализ замещаются парадоксом. Но об этом можно говорить вечно.

Третий — о вечности национальных образов и величии носовской трилогии.

А на эту тему и сказать нечего — все и так всё знают.

31.10.2017

История с математикой (о Владимире Маканине)

В первый день ноября умер писатель Маканин.

Когда умирает писатель, самое важное — не ритуальное выражение скорби по изменению пейзажа, а обращение к его книгам. Даже не к биографии, а именно к книгам.

Это кажется немного жестоким, но память о книгах главнее прочей памяти. Чтение важнее памятника.

А к писателю Маканину у меня было личное отношение. Он вызывал у меня уважение своим образованием. Я начал читать его и полюбил, ещё учась на физическом факультете, но это не было корпоративным университетским уважением, и даже не тривиальной фанаберией представителей точных наук (есть такое отвратительное недоверие в этой среде к гуманитарным профессиям и заведомая фора тем из своих, кто ими занялся) к гуманитариям. Я немного представлял себе, как работает человеческий фильтр мехмата, и понимал, что эти фильтры вовсе не избавляют от безумств, а только структурируют их.

Хотя, конечно, от обычной безалаберности они избавляли.

К тому же я видел в науке нескольких людей, что приехали в столицу из маленьких городков с непонятными, быстро забывающимися именами, и сделали себя сами. Они собрали себя по частям, будто конструктор, и превратились в больших учёных или толковых начальников. Сейчас-то такими бывают предприниматели, а вот стать математиком или физиком, проведя детство в бараке (такие случаи я тоже видел) куда интереснее.

Я очень любил раннюю прозу Маканина, и, более того, я стал пользоваться её, как инструментом, воровать у Маканина приёмы.

Там он очень точно (можно сказать, с математической точностью) работает с деталями. Он двигает их, как шахматные фигуры, и они становятся в какую-то сразу, может, непонятную, но ведущую к победе, позицию.

Вот в рассказе Маканина «Отдушина», что я читал ещё студентом, есть одна деталь, через которую видно целое поколение. Рассказ этот вошёл во все учебники, и множество людей талдычило о духовности и прочих важных вещах, размахивая цитатами из него. Но, не отменяя общественных восторгов, в этом рассказе, есть один эпизод — вполне успешный математический учёный прогуливается по коридору со своим старшим товарищем. И «любимый профессор тем временем рассказывает о гимнастике йогов. О том, как полезно пить кипяток поутру. О том, как важно отлаживать глубокое дыхание в позе лотоса. А поза змеи гарантирует интенсивную и бесперебойную работу пищеварительного тракта. Стрепетов слушает и даётся диву: что это за поколение, они умеют увлекаться чем угодно. Веры в старом смысле нет, однако способность верить ещё не кончилась и не сошла на нет, отсюда и чудаковатые»[450][451]… То есть в этом абзаце для меня была заключена история многих моих знакомых старшего поколения, и я так же, как и герой, вслушивался в эту речь, социализм был незыблем, время остановилось, и слышно было только глубокое дыхание в позе лотоса.

Есть другая история с романом «Асан» о войне на Кавказе. Она приключилась давно, дело было не в спорах о том, хорошо или плохо это написано, а в том, что этот текст — своеобразный эксперимент: общество подсознательно рассчитывает на актуальность и документализм, а ему честно говорят: «Нет, я там не был, не доехал, только как-то был в Моздоке». Оппоненты говорят: «Наконец-то мы имеем не мемуар, а роман», а очевидцы им говорят: нет, это было не так, и то не эдак, и вот это неправдоподобно, и то, и вот это. То есть «Асан» был очень интересным полигоном для размышлений, но не только о войне как таковой, а о восприятии некоего события. Роман всё более и более, из-за этих комментариев очевидцев, переходил в мифологическую плоскость. Хочется того историкам, или нет, Отечественную войну двенадцатого года народ будет воспринимать по Толстому, книга которого далека от истории. Что произойдёт с нашей войной на Кавказе, будет ли роман Маканина главной книгой о ней — покажет время.

Позднюю прозу Маканина я не то чтобы не любил, а относился к ней с инерционным уважением. Но надо понимать, что писатель вообще ничего не обязан — он не обязан писать одинаково нравящиеся тебе книги, не обязан как-то «развиваться» или «совершенствоваться». То есть, если тебе кажется, что он не соответствует твоим ожиданием, то «это факт твоей биографии».

Впрочем, книги ушедших можно снова открыть, проверить ощущения, что я и советовал бы вместо любого надрывного ритуала прощания.

Потому что нет никакого прощания, пока сохраняется способность к чтению.

Вот в повести «Голоса» есть такое место, вот просто перечитайте, и всё: «Если же говорить о днях за днями и представить себе, кто же они такие и как они выглядят — любящие нас, то каждый может нарисовать себе картинку с сюжетом. Картинка совсем несложная. Нужно только на время уподобиться, например, жар-птице: не сказочной, конечно, жар-птице, а обычной и простенькой жар-птичке из покупных, у которой родичи и любящие нас люди выдёргивают яркие перья. Они стоят вокруг тебя и выдергивают. Ты топчешься на асфальте, на серой и ровной площадке, а они топчутся тоже и проделывают своё не спеша, — они дёргают с некоторым перерывом во времени, как и положено, впрочем, дёргать.

По ощущению это напоминает укол — но не острый, не сильный, потому что кожа не протыкается и болевое ощущение возникает вроде бы вовне. Однако прежде чем выдернуть перо, они тянут его, и это больно, и ты весь напрягаешься и даже делаешь уступчивые шаг-два в их сторону, и перо удерживается на миг, но они тянут и тянут, — и вот пера нет. Они его как-то очень ловко выдергивают. Ты важно поворачиваешь жар-птичью голову, попросту говоря, маленькую, птичью, куриную свою головку, чтобы осердиться, а в эту минуту сзади вновь болевой укол и вновь нет пера, — и теперь ты понимаешь, что любящие стоят вокруг тебя, а ты вроде как топчешься в серединке, и вот они тебя общипывают.

— Вы спятили, что ли! — сердито говоришь ты и хочешь возмутиться, как же так — вот, мол, перья были; живые, мол, перья, немного даже красивые, но штука в том, что к тому времени, когда ты надумал возмущаться, перьев уже маловато, сквозь редкое оперенье дует и чувствуется ветерок, холодит кожу, и оставшиеся перья колышутся на тебе уже как случайные. „Да что же делаете?“ — озлённо выкрикиваешь ты, потому что сзади вновь кто-то выдернул перышки, сестра или мать. Они не молчат. Они тебе говорят, они объясняют: это перо тебе мешало, пойми, родной, и поверь, оно тебе здорово мешало. А сзади теперь подбираются к твоему хвосту товарищи по работе и верные друзья. Они пристраиваются, прицеливаются, и каждый выжидает свою минуту… Тебе вдруг становится холодно. Достаточно холодно, чтобы оглянуться на этот раз повнимательнее, но когда ты поворачиваешь птичью свою головку, ты видишь свою спину и видишь, что на этот раз ты уже мог бы не оглядываться: ты гол. Ты стоишь, посиневшая птица в пупырышках, жалкая и нагая, как сама нагота, а они топчутся вокруг и недоумённо переглядываются: экий он голый и как же, мол, это у него в жизни так вышло.

Впрочем, они начинают сочувствовать и далее соревнуются в сочувствии — кто получше, а кто поплоше, они уже вроде как выдергивают собственные перья, по одному, по два, и бросают на тебя, как бросают на бедность. Некоторые в азарте пытаются их даже воткнуть тебе в кожу, врастать, но дарованное перо повисает боком, криво, оно кренится, оно топорщится, и в итоге не торчит, а кое-как лежит на тебе… Они набрасывают на тебя перья, как набрасывают от щедрот, и тебе теперь вроде бы не голо и вроде бы удобно и тепло — все же это лучше, чем ничего, всё же сегодня ветрено, а завтра дождь; так и живешь, так и идёт время.

Но вот некая глупость ударяет тебя в голову, и ты, издав птичий крик, начинаешь судорожно выбираться из-под этой горы перьев, как выбираются из-под соломы. Ты хочешь быть, как есть, и не понимаешь, почему бы тебе не быть голым, если ты гол. Ты отбегаешь чуть в сторону и, голый, в пупырях, поеживаясь, топчешься, дрожа лапками, а гора перьев, играющая красками и огнями, лежит сама по себе, ты суетишься поодаль, и вот тут они бросаются все на тебя и душат, как душат птицу в пупырях, голую и посиневшую, душат своими руками, не передоверяя этот труд никому; руки их любящие и теплые; ты чувствуешь тепло птичьей своей шеей, и потому у тебя возникает надежда, что душат не всерьеёз — можно и потерпеть. Конечно, дышать трудно. Конечно, воздуха не хватает. Тебе непременно необходимо вздохнуть. Твоя куриная башка дергается, глаза таращатся, ты делаешь натужное усилие и ещё усилие, — вот наконец воздух всё же попадает в глотку. Но, увы, с другой стороны горла: они, оказывается, оторвали тебе голову»[452].

03.11.2017

Сто лет (о юбилее Октябрьской революции)

Праздники похожи на дорожки между газонами.

Есть известная метода — сперва посмотреть, как будут ходить люди, а потом уже проложить асфальт или накрыть дорожку плитами.

Что ни делай, хоть кол на голове теши — всё равно на том газоне, что стоит на пути прохожих, появится вытертый длинный след от сотен ног.

С праздниками ровно тоже самое.

Есть праздники, сконструированные искусственно, а есть те, что проросли из глубины времён или вовсе — из какой-то общей беды.

С Днём народного единства вообще конфузная история — все признавались, что его учредили, чтобы создать противовес давней традиции празднования седьмого дня в ноябре.

И как всегда, когда что-то делается в суматохе, газон вышел красивым, да только народная тропа ему поперёк. Всякий досужий человек, обратившись к Википедии (или какому-нибудь более авторитетному источнику), может узнать, что «В XVII веке разница между юлианским и григорианским календарями составляла не 13, а 10 дней», а наши прекрасные депутаты решили, что она была тринадцать, придумали искусственную дату, причём привязал её не к польской капитуляции, а к освобождению Китай-города.

Разве что сама Государственная дума находится рядом, но это повод сомнительный.

Как и в случае с Днём России — праздником странным, до конца непонятным.

Правда, начнёшь говорить об этом, так втянешь голову в плечи, потому что умы возбуждены и повсюду сеансы психотерапевтического выговаривания.

В прежние (мои) годы, в каждый сезон было по празднику.

Новый год был праздником штатским, а 7 ноября — государственным (Советские праздники соответствовали христианским, в коих 9 мая было отдано Пасхе, в моё время уже такой не запретной, а немного даже фрондёрской. Однако лето оставалось без праздника (два главных выпало на весну — Первомай и День Победы). Так или иначе — 1 января был День Перехода, 1 мая — День Весны, 9 мая — День Избавления от смерти, а 7 ноября — День Урожая.

Теперь государство вместе с танками переехало на весеннюю часть года (по мне, так лучше б оно переехало на лето, где День России не близко, но рядом с усекновением главы Ивана Крестителя, или Ивану Купале — кому что ближе). Но государство, как единый организм, думающий какую-то свою думу, понимает, что 12 июня праздник неукоренённый, ненамоленный, и лучше устроить парад в мае.

Но в этом тонкость: в тот момент, когда заявится на праздник государство, отфыркают дизеля парадных машин (это при том, что я, как всякий мальчик любил парады), как начнут произносить речи, потащат куда-то двухметровые фанерные цветы-гвоздики, так всё народное прячется по дворам (я застал домино за столами). Причём это народное — неистребимо — примерно так, как талая вода. Как начнут сыпать казённый щебень в колодец, всякие чувства потихоньку переливаются куда-то в другое место — вдоль по водоносным пластам.

Нет, бывают намоленные дни — такие, как 23 февраля. Никаких оккупантов не изгнали, историки говорят, что и вовсе ничего не произошло, ан нет — Штирлиц печёт картошку в камине, миллионы школьниц дарят своим одноклассникам открытки и ручки за 35 копеек. И хоть и РККА след простыл, и Советская Армия куда-то подевалась, а праздник остался. Ну, бывает — рассказывали, что и печатные иконы мироточат. (У людей религиозных с праздниками никакого сомнения нет — и в этом выгода жёстких конструкций).

Но пока в новых праздниках нет мистики, это просто повод к застолью — вот в чём дело. И неважно, где оно — под крышей осенью и зимой, или на речке летом.

Есть репортажи с народных гуляний, есть чиновники в галстуках, а мистики нет.

А вот у казённого 7 ноября мистика была, и для меня она заключалась не в параде, а в его репетиции, что происходила дней за пять — тогда никакой дневной репетиции никто не мог помыслить, и всё это (как и многие важные события) происходило по ночам.

Впрочем, я в выгодном положении — я всё это описал в одном романе и сейчас можно сэкономить время:

«Мальчик проснулся от дребезга стекол в книжных полках. Они дрожали тонко, чуть слышно, но он сразу понял, что пора. Он проскользнул по темному коммунальному коридору и быстро натянул куртку в прихожей.

Тёмный двор принял мальчика в себя, мальчик знал его наизусть, и поэтому безошибочно нашёл ущербное место в заборе, перелез и выбежал через сквозной подъезд на широкую улицу.

Там, в скудном свете фонарей, двигались танки. Впрочем, сейчас перед мальчиком перемещались другие, неведомые ему машины — огромные, приземистые, с диковинными толстыми пушками, лежащими на броне, как на животе у толстяка.

Их сменили другие — юркие и быстрые, с узкими гусеницами.

Асфальт превращался в белый порошок, и мальчик ощущал на своих губах запах этой асфальтовой пыли, гари и чада двигателей.

„Вот сейчас они тренируются, — думал мальчик, — сейчас они идут на Красную площадь, а когда они поедут обратно — не знает никто.

И я тоже никогда не видел, как они едут обратно“. Стоял ноябрь и у мальчика были каникулы. Он считал дни, оставшиеся до праздников, а затем — до школы. Этих дней он насчитывал мало, и ещё одним свидетельством приближения праздников были танки, идущие по ночным улицам.

Они чадили и сотрясали улицу, дома, стоящие на ней и дома рядом, а мальчик глядел на них, не отрываясь.

Вдруг что-то произошло с ним. Он уже не стоял на холодной ночной улице, не кутался в курточку, а сидел на броне одной из тех грозных машин, что шли только что перед ним.

Он ощущал под собой горячее ревущее железо, чувствовал дорогу — горную и каменистую, по которой двигался танк»[453].

7 ноября традиционно было днём плохой погоды — и когда эти машины возвращались обратно, зеваки стояли по щиколотку в мокром снегу. Летали между гусениц потерявшие своих хозяев воздушные шарики.

Но дневные танки были мирными, в отличие от тех, ночных.

Народный праздник протаптывается медленно.

Не сказать, что те, кто при мне садился за стол в большой комнате, думали о революции и коммунизме, хотя среди них были настоящие коммунисты. Но праздник был как тропа между буден.

За окном падали липкие серые хлопья городских осадков, быстро темнело. Кто-то решал логическую загадку: «Отчего, чтобы получить 25 октября и старого стиля, мы отнимаем тринадцать дней от 7 ноября, а чтобы получить Старый Новый год нам нужно прибавить тринадцать дней?»

Поставили на стол банку рижских шпрот — потому что, чем не повод?

Поглядит на это расстрелянный бакинский комиссар со стены, да и вздохнёт: за это и боролись.

В общем, простая человеческая жизнь всегда побеждает.

И четыреста лет назад, и сто — всегда так было.

06.11.2017

Яйцо

Ну а перстень — никому.

Осип Мандельштам

В прошлый раз я говорил о парадоксальной истории про преемственность в русской поэзии (на самом деле, в русской литературе вообще).

Мифология русской литературы построена именно на этой преемственности, и парадокс в том, что Маяковский, который, казалось бы, должен был просто спихнуть Александра Блока с пиратского корабля современности, придумывает разговор, а, возможно, и саму встречу с Блоком.

И всё это для предания легитимности своему пути.

Началось всё со знаменитых перстней Пушкина — причём в особой мифологической оптике эти предметы то сливаются в один, то распадаются на перстень-печатку с еврейскими буквами (или сердоликовый перстень) — переданный Жуковскому, изумрудный — переданный Далю, перстень (или кольцо) с бирюзой, подаренный Данзасу и тому подобное.

Самый известный из них — перстень-печатка (оттиски сохранились, и там написано на иврите: «Симха, сын почётного рабби Иосифа, да будет благословенна его память») — подарок Воронцовой. Перстень перешёл Жуковскому, его сыном подарен Ивану Сергеевичу Тургеневу. Потом его долго выпрашивали обратно у Полины Виардо, и, наконец, передали в Пушкинский музей, и всё для того, чтобы 23 марта 1917 года в газете «Русское слово» было напечатано: «Сегодня в кабинете директора Пушкинского музея, помещавшегося в здании Александровского лицея, обнаружена пропажа ценных вещей, сохранившихся со времен Пушкина. Среди похищенных вещей находился золотой перстень, на камне которого была надпись на древнееврейском языке, и свинцовая пуля в золотой оправе, найденная в кармане жилетки Пушкина 27 января 1837 года. Приняты меры к розыску похищенных вещей»[454].

Тут, конечно, всё хорошо — и то, что это, судя по всему, копия, а перстень мог быть украден раньше, и что перстень крадут именно в марте семнадцатого года. И то, что в Российской империи с чуть ли не самой большой еврейской общиной, надпись долго считают арабской, и что люди специально встречаются с каким-то арабистом, чтобы перевести её, и множество прочих детективных деталей.

Но это всё хорошо для приключенческого сюжета с налётом мистики.

Нам интересна именно передача сакрального предмета как права на княжение. Перстень не похож на корону, но носить его, несомненно, сподручнее.

В некогда очень шумно знаменитом романе Владимира Сорокина «Голубое сало» эта передача символического права имеет пародийный вид. Там Ахматова умирает после того, как разрешается плодом в виде чёрного матового яйца, чуть меньше куриного.

Сперва приходит мальчик Роберт, но проглотить яйцо не в силах. «Четвертого мальчика вырвало на туркменский ковер. Пятый рухнул навзничь, гулко стукнувшись головой о край ванны. Впавшего в истерику шестого кулаками успокаивал швейцар. Седьмая наложила в шерстяные рейтузы. Восьмого и девятого бурно рвало. Одиннадцатого снова бил швейцар» Ахматова при этом кричит: «Неужели засохнет живой корень?!»… «Наконец в заблёванную, пахнущую кровью и мочой спальню вошли последние трое: двое мальчиков вели под руки худенькую девочку с изуродованными полиомиелитом ногами, засунутыми в уродливые, скрипящие ботинки.

— Кто? — спросила ААА.

— Белка, — ответила бледная девочка.

— Женя, — пробормотал белобрысый горбоносый мальчик.

— Андрюха… — с трудом разлепил маленькие узкие губы другой.

— Почему все?

— Непричастная, можно, мы втроем? — девочка прижала малокровные руки к груди и забормотала, захлебываясь своим страхом: — Одному… одному великое наследие принять надо, это конечно… это святое… но друг… друг рядом… друг и гад, друг и гад… ведь мои друзья… друзья мои… уходят… и друг ведь рядом… друг… он не уйдет… легко принять за остроту ума… если… если… если…»

Ничего не выходит — никто не может даже приблизится к священному яйцу, и подростков выгоняют:

«— Никого! Во всей империи — ни одного восприемника!

— Что же будет, господи? — простонала маленькая дама.

— Разорвется цепь златая. — ААА бессильно посмотрела в потолок. — Будете прыгать по земле, как блохи, и не знать, что такое звёзды…

Дверь скрипнула, приотворившись, и в спальню вполз маленький толстый мальчик.

— Что? — открыла глаза ААА.

— Он в тряпках прятался, — запоздало пояснил швейцар.

Мальчик встал. Он был рыжим, с отвратительным красным лицом; большие водянистые глаза близко сидели возле толстого мясистого носа; из отвислых мокрых губ торчали неровные зубы.

— Кто ты, обмылок? — спросила ААА.

— Иосиф, — ответил мальчик неприятным фальцетом.

— Откуда?

— Из Питера.

— Чего тебе надо?

Мальчик без признаков страха посмотрел на яйцо, шмыгнул носом:

— Я хочу.

ААА и маленькая дама переглянулись. Большая дама перестала скулить и замерла. Швейцар напряженно подглядывал в дверную щель.

Яйцо матово чернело на маленьких женских ладонях.

Мальчик подошел, опустился на колени. Его уродливое лицо нависло над ладонями. Он открыл большой, как у птенца, рот и проглотил яйцо.

— Свершилось! — произнесла ААА сдобным, как филипповская булка, голосом и облегчённо вытянулась на мокрой от крови кровати. — Подойди.

Мальчик подполз к кровати на коленях.

ААА положила ему на рыжую голову свою тяжелую грязную руку:

— Те, кто пытался, будут просто рифмовать. А ты станешь большим поэтом. Ступай.

Мальчик встал и вышел из спальни»[455].

Он выбегает из дома, и всё те же Белка, Женя и Андрюха смотрят на него и понимают, что произошло.

«— Все… — бессильно опустила худые руки Белка. — Иосиф сожрал.

— Блядь! Как везет этому рыжему, — закусил губу Женя.

— Не завидуй другу, если он богаче… — упавшим голосом пробормотал Андрюха, провожая Иосифа тоскливым взглядом.

— Боже, за что мне… за что мне все это… — захромала Белка.

— Поехали ко мне портвейн пить, — двинулся за ней Женя.

— Я не смогла… это все… это все… нет! Господи! Это все не со мной! — Белка обхватила лицо руками. — Это сон какой-то! Это все не со мной происходит! Я сплю!

— Успокойся, ну что ты… — взял ее за локоть Женя.

— Может, это… и не так важно… — бормотал, идя за ними, бледный Андрюха. — Надо… поверь в себя… начни с нуля…

— Мы сильные, Белка, — обнял ее Женя, — мы сами сможем.

— Боже, какие вы мудаки! — вырвалась она и захромала быстрее. — Сами! Они — сами! Вы не понимаете! Не понимаете, что случилось сегодня! Вы даже не понимаете этого! И никогда не поймете!

Слезы брызнули из её глаз. Рыдая, она шла по улице Воровского, громко скрипя ортопедическими ботинками. Редкие прохожие смотрели на неё.

— Белка, послушай… — поспешил за ней Женя, но Андрюха остановил его:

— Оставь её. Пошли выпьем…

Они двинулись к Садовому. Сзади раздался свист. Друзья обернулись. К ним подошел очень высокий парень в модной спортивной куртке с надписью «ATLANTA», с португальской сигариллосс в красивых и наглых губах. В руках он держал потёртый спущенный мяч для регби на толстой резинке. Парень лениво, но умело бил по мячу ногами в китайских кедах, мяч метался на резинке во все стороны, пугая прохожих.

— Здорово, чуваки! — усмехнулся краем рта парень.

— Здорово, Васька, — уныло вздохнул Андрюха.

— Дай закурить, — прищурился Женя.

— Последняя. — Васька забросил мяч за спину. — Ну как?

— Иосиф сожрал, — выдохнул Андрюха.

— Во бля! — замер Васька. — Кто б подумал? А что ж Боб?

— Твой Боб просрался, — сплюнул Женя, устало потер лоб. — Блядь, голова болит.

— Погоди, погоди, погоди, — забормотал вдруг Андрюха. — Можно вот ещё… вот еще что…

— Чего? — сонно спросил Женя.

— Грабить и убивать.

Женя и Васька переглянулись. Андрюха напряженно молчал, глядя себе под ноги. В глазах его показались слёзы, потекли по серым щекам, закапали на мостовую.

— Да ну, чуваки… — повел спортивными плечами Васька. — Я вам давно говорил: надо лабать джаз. А все остальное приложится.

— Засунь себе в жопу сакс, мудило! — выкрикнул Андрюха и, всхлипывая, пошёл прочь»[456].

Но дело в том, что сам этот мотив — мотив встречи с тем, у кого есть магический перстень, и через эту встречу передача самого главного — не дара, а права представительствовать, повсеместен.

Есть знаменитая история про визит Беллы Ахмадулиной к Набокову.

Набоков для выросшего в СССР, но тяготеющего к непрерывной линии русской литературы писателя, был чем-то вроде хранителя её тайного перстня, кольца всевластия. Но передача материальной реликвии была не обязательна — для легитимации было достаточно просто визита.

Одни умерли на чужбине, кто-то погиб в войнах, другие расстреляны в тюрьмах, а кто-то превратился в неприятного купленного старика. Вот Набоков был другим — он жил в отдалении, будто друид из сказок. Визит Ахмадулиной к нему в 1977 году сразу оброс огромным количеством достоверных, малодостоверных и вовсе не достоверных слухов. Говорили даже, что она напечатала в «Литературной газете» первое интервью со знаменитым писателем (с увеличением исторической дистанции уже приходится объяснять в чём невероятность такого интервью в конце семидесятых).

Сама поэтесса спустя двадцать лет опубликовала текст «Возвращение Набокова», который начинается с пения: «В седьмом часу утра рука торжественно содеяла заглавие, возглавие страницы и надолго остановилась, как если бы двух построенных слов было достаточно для заданного здания, для удовлетворительного итога, для важного события. Плотник, возведший стропила поверх еще не зримой опоры, опередил тяжеловесные усилия каменщика, но тот зряче бодрствовал, корпел, ворочал и складывал свои каменья, его усталость шумела пульсами в темени и висках, опасными спектрами окружая свет лампы и зажигалки». Причём разговор с Набоковым подобен разговору с Богом: «Я сказала: „Когда я писала Вам, я не имела самолюбивых художественных намерений, просто я хотела оповестить Вас о том, что Вы влиятельно обитаете в России, то ли еще будет — вопреки всему“. Набоков возразил: „Вам не удалось отсутствие художественных намерений. Особенно: этот, от всего уставший, начальник“. Я бы не удивилась, если бы впоследствии Набоков или Вера Евсеевна мельком вернулись к этой встрече, исправив щедрую ошибку великодушной поблажки, отступление от устоев отдельности, недоступности, но было — так, как говорю, непоправимым грехом сочла бы я малое прегрешение пред Набоковым. Он доверчиво спросил: „А в библиотеке — можно взять мои книги?“ Горек и безвыходен был наш ответ. Вера Евсеевна застенчиво продолжила: „Американцы говорили, что забрасывали Володины книги на родину — через Аляску“. Набоков снова улыбнулся: „Вот и читают их там белые медведи“. Он спросил: „Вы вправду находите мой русский язык хорошим?“ Я: „Лучше не бывает“. Он: „А я думал, что это замороженная земляника“. Вера Евсеевна иронически вмешалась: „Сейчас она заплачет“. Я твердо супротивно отозвалась: „Я не заплачу“.» «Мы простились — словно вплавь выбираясь из обволакивающей и разъединяющей путаницы туманно-зелёных колеблющихся струений»[457].

Потом появляется рассказ Сергея Довлатова «Жизнь коротка»[458], в котором вся эта история получает пародийное освещение. У Довлатова главной фигурой становится писатель Левицкий, автор книг «Далекий берег», «Шар», «Происхождение танго»… В гостиницу, где живёт семидесятилетний эмигрант, приезжает дама «Регина Гаспарян сидела в холле больше часа. Правда, ей дали кофе с булочками. Тем не менее все это было довольно унизительно. Могли бы пригласить в гостиную. Благоговение в ней перемешивалось с обидой». Она привезла ему в подарок тонкую книжку «Издательство „Гиперборей“. Санкт-Петербург. 1916 год. Иван Левицкий. „Пробуждение“» — первая книга стихов Набокова называлась «Горний путь».

Женщина оставляет ему рукопись: «Это мои последние рассказы. Не лучшие, увы. Хотелось бы… Если это возможно… Короче, ваше мнение… Буквально в двух словах…» Тут есть параллель с известной историей про то, как Набоков, прочитав «Школу для дураков» Саши Соколова пишет: «„Школа для дураков“ — обаятельная трагическая и трогательнейшая книга», чем как бы санкционирует существование нового писателя.

У Довлатова, впрочем, всё кончается иначе: «Левицкий поцеловал ей руку:

— Спасибо. Боюсь, мои юношеские стихи не заслуживали ваших хлопот.

Он кивнул и направился в сторону лифта. Регина, нервно закуривая, пошла к вертящейся двери.

Левицкий поднялся на третий этаж. У порога своего номера остановился. Вынул из конверта рукопись. Оторвал клочок бумаги с адресом. Сунул его в карман байковых штанов. Приподнял никелированный отвес мусоропровода. Подержал на ладони маленькую книжку и затем торжествующе уронил ее в гулкую черноту. Туда же, задевая стенки мусоропровода, полетела рукопись. Он успел заметить название „Лето в Карлсбаде“. Мгновенно родился текст: „Прочитал ваше теплое ясное „Лето“ — дважды. В нем есть ощущение жизни и смерти. А также — предчувствие осени. Поздравляю…“»[459]

Пушкин соединяет в истории своей инициации пафос и иронию: в январе 1815 года в Лицей приезжает Державин. Он очень стар, утомлён и спит на экзамене[460]. Дельвиг хотел поцеловать ему руку, но услышав вопрос о расположении нужника, оставляет эту мысль. Голос Пушкина дрожит, Державин хочет его обнять, но юноша уже убежал и найти его невозможно. «И в гроб сходя, благословил» — это общая формула инициации, которую не нужно путать с ученичеством. Преемственность и постоянный контакт всегда виден, в области благословления его можно додумать самому.

В рамках советской литературы такой визит был визитом к Горькому или встречей с Горьким.

Такая встреча описана в десятках мемуаров «Юношу девятнадцати лет, едва взявшего в руки перо, Горький встретил как старший друг, и с тех пор я неизменно чувствовал, что могу опираться на его руку»[461]. «Было мне немногим больше двадцати одного года, когда в тихой парикмахерской на Малом проспекте Васильевского острова прочитал я добрые слова, сказанные Алексеем Максимовичем Горьким про меня. Добрые, но осторожные. Помнится, была там такая фраза: „Если малый не свихнется, из него может выйти толк“»[462], — вспоминает Юрий Герман, а потом долго рассказывает, как машина везёт его на дачу к Горькому, где и совершается инициация.

Похвала Горького (а он хвалил многих) становилась защитной грамотой (об этом несколько раз пишет Каверин), она не всегда оказывалось той самой бумажкой («Окончательная бумажка. Фактическая. Настоящая. Броня»[463]), о которой мечтал профессор Преображенский, но точно могла быть аргументом в полном интриг мире советской литературы.

А вот сейчас это время кончилось.

Перстень — неизвестно где.

Авторитета, который благословил бы начинающего, да так, чтобы это не было «фактом его личной биографии» тоже нет.

Время переменилось. Не то чтобы писателю не нужно доказывать легитимность своего существования, просто это делается иначе.

Яйца перестали быть дефицитом, и от этого измельчали и не в цене.

Идеальная книга (о новом спросе на книгу)

К радости обладания книгой примешивался страх, что её украдут, и опасение, что она все-таки не бесконечна. Эти волнения усилили мою всегдашнюю мизантропию. У меня ещё оставались друзья — я перестал видеться с ними. Пленник книги, я почти не появлялся на улице. Я рассматривал в лупу потертый корешок и переплёт и отгонял мысли о возможной мистификации. Я заметил, что маленькие картинки попадаются страниц через двести. Они никогда не повторялись. Я стал отмечать их в записной книжке, и она тут же заполнилась. Ночью, в редкие часы, когда не мучила бессонница, я засыпал с книгой.

Хосе Борхес, «Книга Песка».

Есть такая особенность возраста: достигнув определённых лет, я обнаружил, что с трудом читаю современную художественную литературу. Здесь не содержится жалоба на упадок, нет — книги мемуарные, исторические, многие мои знакомые читают с прежним интересом.

А вот то, что трогало раньше — история о чьей-то печальной жизни, нравственных исканиях, падениях и взлёты даже не оставляет равнодушным, а вызывает отторжение. Зачем это мне? Эти чужие судьбы, это ненужное знание о чужих ошибках и чужом раскаянии?

В связи с этим возникает вопрос: какой должна быть идеальная книга? Не то чтобы одна и сразу идеальная, а каково направление литературы, образцы которого живут дольше, и оказываются прочнее.

Такое впечатление, что это литература познавательная. И идеальный роман — тоже роман познавательный, который читателю продают вместе с сюжетом бонус: кулинарные рецепты, географические сведения и популярный пересказ достижений науки. Был такой писатель Сальгари (1863–1911), итальянский вариант Жюля Верна. Он был чрезвычайно плодовит, но не сказать, что счастлив. Сальгари написал около двухсот книг, но всю жизнь бедствовал и под конец, за шестьдесят лет до Мисимы, сделал харакири в Турине. У Умберто Эко, в комментариях к «Имени Розы», есть такой пассаж: «Существует риск впасть в „сальгаризм“. Герои Сальгари бегут по лесу, спасаясь от погони, и налетают на корень баобаба. Тут повествователь откладывает в сторону сюжет и начинает ботаническую лекцию о баобабе. Теперь это воспринимается нами с какой-то нежностью, как недостаток милого человека. Но делать так всё-таки не следовало»[464]. Действительно, тот же метод у Жюля Верна выглядит, как старая паровая машина — извинительно-винтажно.

Но такая познавательность утомляет, жизнь жёстче, времена переменились, и читать «Википедию» становится не в пример интереснее. У хорошего поэта и математика Владимира Губайловского есть статья о «Википедии», которая так и называется «Новая книга человечества»[465]. Там речь идёт об апологии коллективной энциклопедии — да, она имеет неизбежные недостатки, но неоспоримые достоинства перевешивают.

И действительно, всякий внимательный читатель, не доверяя слепо написанному, может извлечь даже из русской «Википедии» важную информацию. Тщеславные переписчики биографических статей, сами того не замечая, проговариваются в стиле изложения. Дутые величины остаются дутыми — и для этого не нужно иметь опыт чтения советских газет, по которым тогда внимательный гражданин мог предсказать имя будущего вождя, тревожные новости международной политики и экономические катастрофы. Лексикон до сих пор определяет суть энциклопедического высказывания. Уже давно это называется словом «дискурс». Оно прекрасно тем, что позволяет травить тех, кто делает в нём неправильное ударение.

Справочник — вот идеальная книга. Словарь, энциклопедия — в какой форме неважно.

Энциклопедия, по определению, пересказ окружающего мира, сведение беспорядка и разнообразия к алфавитному порядку. Она — родственник карты, а читатель интуитивно тянется к карте, а не к рельефу. Географических объектов слишком много для того, чтобы посетить их самостоятельно — поэтому читатель пользуется пересказом. Энциклопедия пересказывает человеческое знание и сама превращается в книгу для чтения. Две вещи делают энциклопедию идеальной книгой — масштабирование знания и список. Ведь знание в ней упорядочено списком. Именно в энциклопедии возможно бесконечное чтение с точным балансом между expected и innovated (ожидаемым и новым). То есть мы можем раскрыть любой том и продолжить чтение, будто войдя в реку.

Я вырос в тени Большой Советской Энциклопедии, что только кажется метафорой. Рядом с кроватью стояли синие с золотом тома её второго издания. Они были похожи на те внушительные здания сороковых годов прошлого века, которые так популярны теперь у риелторов.

Ни первое (красновато-коричневое) издание, последний том которого вышел в 1947 году, ни третье (ярко-красное), закончившееся в 1979-м, не идут ни в какое сравнение со вторым — как сталинские высотки с бетоном, с соломенным наполнителем двадцатых и брежневским панельным домостроением. В этом втором издании главным редактором был сперва знаменитый академик Сергей Вавилов, а потом — радиофизик Борис Введенский.

Я читал эти монументальные тома, как художественную литературу — статью за статьей, подряд, в кровати и за столом, иногда в туалете (справа там шла труба стояка с холодным потом на масляной краске), иногда в ванной (где страшно было уронить в горячую воду тяжёлый том) — это было сквозное чтение от статьи к статье. По страницам текло время — от 15 декабря 1949 года, когда был подписан к печати первый том, к пятидесятому, тому «СССР», и дополнительному пятьдесят первому, который был наполнен реабилитированными писателями и генералами (один и тот же год смерти видных военных и государственных деятелей наводил на мысль о какой-то загадочной эпидемии). Завершало всё несколько ежегодников (1957–1961) и два тома указателей.

Иногда из книги выпархивал бумажный прямоугольник «Типография Гознака. Брошюровщица № 7». Непонятный Гознак был похож на какого-нибудь Сытина, представлялся живым и был именно «Гознаком», а не «Госзнаком».

Самое интересное в Советской Энциклопедии второго извода было то, что её здание менялось в ходе постройки. В третьем томе «упадочнические стихи А. насыщены религиозно-мистическими и эротическими мотивами <…> После длительного перерыва А. Выступила со стихами лишь накануне и в годы Великой Отечественной войны (напечатанными в журналах „Звезда“ и „Ленинград“), которые показали, что она по-прежнему стоит на позициях буржуазно-аристократического эстетства и декадентства», в четвёртом томе не скрывали, что Барбье переводил с французского О. Мандельштам, который к 31 августа 1950 года давно смешался с дальневосточной землёй.

В 38 томе, подписанном в печать 15 декабря 1955 года, была прекрасная статья, которую легко привести полностью: «Сахаров Андрей Дмитриевич (р.1921), советский физик, академик (с 1953), В 1942 окончил Московский ун-т. С 1945 работает в Физическом ин-те Академии наук СССР. Работы С. относятся к области теоретич. физике. Соч.: Соч. С.: Генерация жесткой компоненты космических лучей, „Журнал экспериментальной и теоретической физики“, 1947, т.17, вып.8; Взаимодействие электрона и позитрона при рождении пар, там же, 1948, т.18, вып.7; Температура возбуждения в плазме газового разряда, „Известия Акад. наук СССР. Серия физическая“, 1948, т.12, № 4». Фотографии, разумеется, нет — так что «великий без фамилий» (по выражению Роберта Рождественского) тут превращается в фамилию без лица. Королёв, не имеющий собственной статьи, упоминается в 36 томе в статье «Реактивный двигатель», как конструктор планера, на котором установили ЖРД в 1940 году.

Одни лица возникают, будто на традиционной фотографии в ванночке с проявителем, другие — исчезают, будто провалившись в никуда. Некоторые ссылки из начала пятидесятых ведут в пустоту — пропали вожди, стали ненужными зарубежные друзья и лучше не вспоминать о неудавшихся начинаниях.

Так, один академик превратился в лягушку. В начале пятидесятых был арестован академик, кардиолог Зеленин. Учёный он был известный, и не только своими «каплями Зеленина», после ареста перестал заслуживать статью в главной энциклопедии страны. Поэтому, чтобы не образовалось белого пятна на странице, стремительно возник новый вид лягушек. Всякий досужий читатель может открыть шестнадцатый том и прочитать там о «Зелёной лягушке»: «…прудовая лягушка (Rana esculenta), — бесхвостое земноводное из рода настоящих лягушек (см.). Длина тела до 10 см. Окраска сверху чаще всего травянисто-зелёная с редкими тёмными пятнышками, снизу — желтоватая или белая. Распространена на большей части территории Европы; в СССР обычна в зоне смешанных лесов и в лесостепи, а также в прилежащей части степной зоны. Населяет небольшие заросшие водоёмы: пруды, лесные болота и т. п. Питается насекомыми и другими мелкими беспозвоночными. Зимует на дне непромерзающих водоёмов».

Эта статья неотличима от прочих, но зоологи знают, что «зелёная лягушка» обязана своей таксономией не видовым отличиям, а печальным обстоятельствам своего времени. Зеленин, к счастью, был выпущен и дожил до 1968 года.

Иногда в тома, которые получали подписчики, вкладывали суровые записки с указанием, как переделать историю собственными руками. Самая знаменитая из них связана с двадцать первой страницей пятого тома. По её поводу небольшой листок сообщал: «Подписчику БСЭ. Государственное научное издательство „БСЭ“ рекомендует изъять из пятого тома БСЭ 21, 22, 23 и 24 страницы, а также портрет, вклеенный между 22 и 23 страницами, взамен которых Вам высылаются страницы с новым текстом. Ножницами или бритвенным лезвием следует отрезать указанные страницы, сохранив близ корешка поля, к которым приклеить новые страницы». Действительно, подписчики БСЭ получили специальное письмо в большом конверте, внутри которого шумел и плескался «Берингов пролив». Статья о нём оказалась даже больше, чем текст о Тихом океане. В 1954 году был обвинён в измене Председатель Госплана Китая Гао Ган (по официальной версии, он покончил с собой). И его постигло то же бритвенное лезвие.

Именной указатель поздних лет сообщает об Иосипе Броз Тито начиная только с 42 тома. Он, разумеется, присутствует во Втором издании и раньше, но как-то неловко было напоминать, в каком виде. Вот в статье «Албания» то и дело говорится, о «предательской националистической клике Тито», о «югославский фашистах», ну и прочие обидные слова. Югославский вождь сперва значился кровавым убийцей, а потом становился славным партизаном, и на грудь ему возвращался орден «Победа».

В дополнительном томе появились и калмыки, которые являлись фигурой умолчания на букву «К».

Но главное не события, а тот самый стиль — постепенное чтение энциклопедии. Она стала настоящей «Книгой Песка» для меня, и, значит, наверняка для кого-то ещё. Большая Советская Энциклопедия вовсе никого не обманывала, она честно фиксировала стиль сороковых, а потом — пятидесятых: в речевых оборотах, рисунках и фотографиях со следами ретуши, в следах ножниц или бритвенного лезвия, во всём.

Ощущение стиля времени не забывается никогда, в отличие от событий и дат. Некоторые слова были страшны, но уже похожи на остывшее железо, потерявшее своё назначение. Другие были пусты, потому что из них выветрился смысл, как спирт исчезает из открытой бутылки.

В моём детском мире семидесятых время оставалось линейным, устоявшимся в своём медленном течении, а вот в энциклопедии время текло неравномерно, река на букву «Л» то подрывала берег, то кружилась в заводях. Это время могло переменить не только русло, но и направление. Во всех словах чудился скрытый смысл, но, удивительным образом, статьи были понятны — и я, уже первокурсником, читал объяснения физических явлений не в учебнике, а в синем томе энциклопедии. Рисунки (а не фотографии) зверей и птиц удивительно хороши, и я понимал, что эту энциклопедию делали тысячи прекрасных людей, быть может, лучших специалистов страны. А раздел «Крылатые слова и выражения», ещё долго ещё служили мне единственным справочным средством по латыни.

Всё это рассказано к тому, что Второе издание оказалось идеальной книгой.

Это была художественная литература — в меру наличия вымысла и иносказаний. Это были захватывающие сюжеты и прекрасные иллюстрации. Мир менялся, и поменялся, наконец, так, что новая энциклопедия невозможна.

А вот как раз «Википедия» — возможна и жизнеспособна. Всякое вмешательство в текст Второго издания было санкционировано сверху — специальным уведомлением или листком с опечатками. Вмешательство в «Википедию» поощряется самой её сутью. Энциклопедия была отделена от непрочного мира синей картонной бронёй, «Википедия» не имеет границ, как облако дыма над прежним Отечеством.

Оно колышется, постоянно меняя очертания, обрастая десятками миллионов правок.

Почему естественно сравнение «Википедии» со Вторым изданием? Потому что это своего рода идеальные борхесовские книги — только принадлежащие разным временам. Но обе являются не точным отражением мироздания, а его художественным пересказом — в этом смысле особый опыт чтения даёт просмотр статей о минувших войнах в национальных сегментах, посвящённых одному и тому же сражению.

Второе издание остаётся удивительным памятником, потому что это последний опыт фиксации мироздания. Это предельный случай художественного текста.

Теперь время течёт не водой, а песком. Приходят познавательные книги, появляются новые Сальгари, просветители пишут тексты на стыке беллетристики и справочника.

Но изменился сам институт чтения как времяпровождения.

Однажды это подтвердил мой сын, который много лет назад обвёл взглядом ровные ряды корешков в комнате, произнёс:

— Знаешь, папа, я не буду читать твои книги. В них нет счастья.

Слово он своё сдержал.

20.11.2017

Надзирающий за устойчивостью (об Андрее Балдине)

Неправда, друг не умирает,

Лишь рядом быть перестаёт.

Он кров с тобой не разделяет,

Из фляги из твоей не пьёт.

Константин Симонов

У Балдина метафоры рождались из любой подручной вещи. Мы сидели в Ясной Поляне, и Андрей вдруг уставился в миску, что стояла на скатерти между нами.

Миска была в форме рыбы.

Ближе к хвосту лежали полдюжины маслин.

— Это — икра, — угрюмо сказал Балдин, всматриваясь.

Его занимало взаимное расположение маленьких предметов и движение словесных материков. Он делал открытие за открытием и создавал особое, не географическое, а географическо-поэтическое пространство вокруг себя.

Он был — надзирающий за его устойчивостью. Так переводят напрямую слово «архитектор».

Балдин был, конечно, настоящий архитектор, но, как всегда, в России оказался чем-то большим. Он придумал, как связать такие непрочные понятия, как слово, уносимое ветром, и быстро меняющуюся географическую карту. Он придал всему этому остойчивость, как кораблю и пустился в путешествие.

При этом он вёл путевой журнал, огромное повествование с иллюстрациями, откуда можно было выдрать страницу и, засунув в бутылку, кинуть в море.

Это оказалось невиданной продуктивности путешествием длиною в жизнь, потому что странник подмечал все детали. Он заглядывал в окна к знаменитым писателям, смотрел, как ложится их почерк на белый лист. Он смотрел на пейзаж глазами Карамзина, Толстого и Чехова, и позволял читателю тоже поглядеть в дорожное окно кибитки или поезда.

А литература наша, будто земная кора, подвижна и текуча, она сама скользит по глубинному океану, а к тому же по ней можно плыть, по берегам её передвигаться — разными способами, с разной степенью риска.

Специалист по устойчивости был ещё и великим иллюстратором — не только других, но и себя самого. Это удивительное превращение, вернее, возвращение к тому времени, когда путевой отчёт пестрел рисунками. Он сам всматривался в чужие рисунки, обладая навыком переводчика с одного рисовального языка на другой: «Придя домой, на листе рукописи, как обычно, среди виньеток и зачеркиваний, Пушкин нарисовал портрет усопшего англичанина Георгия. Срисовал из книги. Портрет отличается от привычных пушкинских зарисовок: все они в профиль — этот в три четверти. Важное различие; во-первых, один этот поворот показывает, что рисунок сведён с образца, во-вторых, так в обычно „плоские“ росчерки Александра характерным образом вторгается искомое нами пространство: поворачиваясь в три четверти, Байрон „отрывает“ физиономию от листа, выставляет нос в воздух. Романтик Георгий оказывается „реалистическим“ образом опространствлен. Пушкин, стремясь подчеркнуть это выставление бумажного героя вон из страницы, наводит на нём светотень, причём не просто штрихует лоб и щеки Байрону по кругу, но различает грани на лице героя. Пушкину удается „архитектурный“ рисунок (специалисты меня поймут). И, хотя линии его медленны, видно, что руку вёдет не мысль Александра, но желание совпасть с образцом, гравированным портретом из томика Байрона, все же общее впечатление — изъятия героя из бумаги на свет божий — остается. Пушкин сам себя извлекает из бумаги в мир больший. Он пишет, отбрасывая тесные, непоместительные отрывки, бракуя сцену за сценой именно из-за их ощутимой неполноты, „вырезает“ из себя прежнего и „плоского“ вещь, прежде не виданную: текст в пространстве. Рисовал Александр хорошо; и без этих предположений Байрон в три четверти легко мог у него получиться».

Надо сказать, что все хорошие путешественники понимают толк в изобразительном искусстве. Так повелось ещё с тех пор, когда не существовало фотографии, и рисунок в путевом журнале был одним из главных свидетельств о том, как устроен мир за горизонтом. В хорошо подготовленных экспедициях всегда был штатный художник — для фиксации чужих берегов и плясок туземцев.

А надзирающий за устойчивостью Балдин зарисовывал слова.

Как-то мы отправились в путешествие — три хороших человека и я, примкнувший к ним, как Шепилов. Более важного пути в своей жизни я не припомню, а Балдин был тогда нашим предводителем.

На наших остановках он был похож на капитана, ступившего на берег. Земля вокруг нас была оснащена людскими постройками, фонарями и табличками, но рядом с предводителем она закручивалась спиралью, разбиралась и вновь собиралась правильным образом. Балдин не приказывал, а предлагал сделать несколько шагов, и вдруг за рощицей у бензоколонки обнаруживались истинные облако, озеро, башня.

Он как-то говорил: «Я — художник. Я не стремлюсь издать написанную книгу. Для меня важна экспедиция». Тут важно именно слово «экспедиция» — в том самом значении, в каком его употребляет Даль: «посылка, отправка кого вдаль, и самая поездка, для ученых и других исследований». Иногда кажется, что в путешествиях прошлого и приключенческих романах главные люди — те, что движутся по свету с оружием, отдают приказы и распоряжаются командой. Нет, главный человек экспедиции движется с подзорной трубой или лупой, как Паганель. Именно он придаёт экспедиции смысл. Если вспомнить знаменитый роман, то именно Паганель видит то, что не замечают другие.

Но дело было ещё и в том, что Надзирающий за устойчивостью был поэтом, отправившимся в путешествие. К его текстам вполне был применим мандельштамовский оборот: «Орнамент строфичен. Узор строчковат», мысль была графична. Ведь вокруг путешественника постоянно меняется пейзаж, а его перемена всегда вызывает сравнение. А сравнение вызывает к жизни метафору.

Смерти нет — исчезает ли в белом безмолвии шхуна «Святая Анна» с экспедицией Брусилова, видит ли Пушкин арбу, везущую чёрный ящик, её нет, а есть только вечное движение путешественника. В этом мире архитектор Балдин сидит в своей мастерской метафор в окружении причудливых машин. Среди них удивительный Буквоскоп, хронометры и вовсе невиданные механизмы со множеством шестерёнок и пружин. Всё это тикает и позванивает, шуршат карты и чертежи, в иллюминаторе несётся над волнами бумажное облако русской литературы, стучит внизу пароходная машина.

Это — жизнь.

04.12.2017

Идеальная героиня (о новом и старом женском образе)

…прекрасное есть жизнь; прекрасно то существо, в котором мы видим жизнь такою, какова она должна быть по нашим понятиям

Николай Чернышевский, «Эстетические отношения искусства к действительности».

Когда разговор заходит об идеальном описании идеальной женщины, обычно вспоминают о каком-то конкурсе среди американских журналистов и победившем на нём абзаце. (Надо сказать, что эти американские рейтинги — та же мифология, начнёшь искать первоисточники и заблудишься в бесчисленных пересказах литературных анекдотов вплоть до знаменитого «Продаются детские ботиночки. Почти не ношеные», который символизирует всего Хемингуэя).

Собственно, легенда говорит, что лучшее описание женщины было именно у Хемингуэя: «Брет — в закрытом джемпере, суконной юбке, остриженная под мальчишку, — была необыкновенно хороша. С этого все и началось. Округлостью линий она напоминала корпус гоночной яхты, и шерстяной джемпер не скрывал ни одного изгиба»[466].

Это естественный результат той самой «теории айсберга», которая отдавала картину на откуп читательскому воображению.

Так и в любом идеальном описании — человек сам выдумает подходящее ему. Никакой универсальной красоты не бывает, и любители свиных хрящиков не остаются внакладе.

В так называемой массовой культуре героиня раньше была призом, она сидела в замке и только смотрела в окно — скачет к ней рыцарь, или просто стадо овец гонят по пыльной дороге.

В истории о рыцарях круглого стола, вернее, в её нынешней безбожной трактовке, любовь Ланцелота бездомна, как кошка под дождём. Это любовь к прекрасной жене своего начальника или же любовь к женщине в замке, которую охраняет дракон.

Жена вождя неприкосновенна, даже если она сама снизойдёт до тореадора — тут и заключён конфликт.

Тристан спит с женщиной на одном ложе, между ними лежит меч, но меч оказывается бессилен перед чувством.

Все эти конструкции теперь переделаны, потому что потребитель массовой культуры — обычный человек. А обычному человеку нужно совместить свои желания с предложенными обстоятельствами.

Современных мужчин много ругали за пассивность. За то, что диван протёрт до дыр, они не помогают по дому, кастрюли не вычищены, а семейный доход прирастает уже из двух источников.

Поэтому героиня стала трансформироваться.

Она спустилась из башни, приручила дракона, стала носить короткие платья и научилась стрелять.

Ну и вовсе не высокой стала цена анатомической девственности.

Это повышает ценность приза, что достаётся главному герою. В конце концов, они оба, поцарапанные, но не искалеченные, обнимаются.

Тут повисает вопрос анекдотической старушки после просмотра порно: «Прекрасный фильм, только не поняла: потом они поженятся?»

Самое трудное начинается как раз после свадьбы, и читатель это знает. Поэтому обладание вовсе не свадьба, а вот эта победа, когда исцарапанные герои смотрят, обнявшись, на горящее и взрывающееся логово дракона или сидят, закутанные в одеяла, на подножках карет с иностранной надписью «ambulance».

Но тут есть ровно два пути, причём это не спор феминизма с традиционализмом в смысле семейных ценностей. Это спор семейных ценностей и ценностей внесемейных — что больше потрафит потребителю.

И тут интересно то, что любовные романы-лавбургеры, написанные женщинами (не всегда) для женщин и про женщин, от лица женщин клонят к абсолютной ценности патриархальной семьи, а вот криминально-приключенческие романы наоборот, феминистичны. Любовный роман — это роман сопереживания, роман длительности. Примерно про это писал Барт: «В инциденте меня удерживает отнюдь не его причина, а структура…»[467]. Сюжет построен на проволочках, история отсроченной свадьбы предназначена именно к переживанию, а не извлечению детали. Ольга Вайнштейн как-то давно писала: «Техника бесконечных отсрочек, amour interruptus, повторяется как в поэтике любовного сюжета, так и в характере чтения розовых романов. Привычка „глотать“ романы и непрерывно покупать новые, надеясь на удовлетворение и зная, что оно невозможно, сходна с поведением героини, всё время поддерживающей желание героя искусным сопротивлением»[468].

Лавбургер наследует кредо сентиментализма, выраженное Руссо: «Разум может ошибаться, чувства — никогда». Поэтому так часты в лавбургерах формульные фразы типа «её тело превратилось в желе» и «её тянула неодолимая сила». Тело «умнее» разума героини, а её обречённость на счастье — очевидна. Чувство монолитно, неразделимо, как в сентиментальном романе, и развитие его линейно. Между героями может возникнуть ссора, которая приводит к разрыву, паузе в отношениях на несколько лет, но чувство не исчезает — оно только крепнет. Одна из самых распространённых моделей повествования — встреча двух бывших супругов с последующим примирением.

Когда-то считалось, что героиня современного лавбургера социально соответствует герою — например, в одной давней статье есть такой пассаж: «Женский роман старается произвести… знаковую революцию: если, допустим, героиня служила у героя секретаршей, то она может сочетаться с ним браком (нет, существенней: отдаться ему) не раньше, чем уволится со службы и займет какое-нибудь выдающееся положение, например, вдруг весьма популярной певицы… Героиня тщательно оберегает свою независимость и самоценность. Её собственные поступки принадлежат исключительно ей как личности»[469].

Это, разумеется, не имеет никакого отношения к реальному пространству лавбургера. Там на первом месте, совсем иные ценности. Что касается пересказываемого автором сюжета, то имеется в виду роман Эммы Дарси (Emma Darcy) «Pattern of Deceit»[470] — в русском переводе вышедший как «Женщина в сером костюме». В этом произведении героиня отказывается от карьеры, чтобы нести обязанности жены влиятельного бизнесмена и матери наследника. В другом романе в финальной сцене происходит следующий диалог: «Кроме того, я хотела бы слить наши издательства в одно. Мне вовсе не хочется соперничать с тобой, ни в чём… <..> Его тон не допускал возражений…»[471] Ну и в итоге герой высказывает желание, чтобы его жена первый год брака принадлежала только ему (в смысле — не занималась бизнесом).

Другая героиня заявляет: «Мне осталось быть актрисой ещё только одну неделю. — Она была абсолютно серьёзна, когда смотрела ему в глаза. — Больше всего, на свете я хочу стать твоей женой, Кайл. После этого я распрощаюсь со своими актёрскими амбициями. Это мой последний фильм. Отныне и навсегда я отдаю предпочтение реальности — реальности нашей любви»[472].

Идеал именно в создании гармоничной семьи традиционалистского толка. Так же гармоничны собственно сексуальные отношения — они могут привести к нежелательным (по началу) последствиям, но героине они всегда нравятся. Удовольствие становится символом правильности.

А вот с расхитительницами (неловкое слово) гробниц всё иначе.

У них мышечное веселье, путешествия и пулевая стрельба. И уже не поймёшь, кто круче, — начальница полицейской группы или её приятель-менталист, женщина-детектив или её дураковатый помощник-писатель.

Идеальной героиней был бы, конечно, такой персонаж (здесь нет феминитива), в котором один читатель видел героиню лавбургера, а другой — женщину, обученную стрельбе по-македонски. То есть это доведённый до совершенства принцип Хемингуэя, когда в героиню можно вчитать-всмотреть любые качества.

Но кажется, никому пока не удалось.

11.12.2017

Идеальная биография (о новом каноне описания человеческой жизни)

По пути Пятачок рассказывал Винни-Пуху интересные истории из жизни своего дедушки Посторонним В. Например, как этот дедушка лечился от ревматизма после охоты и как он на склоне лет начал страдать одышкой, и всякие другие занятные вещи.

Алан Милн. «Винни-пух и все-все-все»

В связи с окончанием литературного сезона, который иногда ещё называют премиальным, стали много говорить о том, что биографический жанр теснит «настоящую литературу», и нужно выделить ей отдельный загончик. Я это всё наблюдал на примере сперва советских, а потом российских фантастов, которые жили в странном гетто — за большую литературу их Советская власть не признавала, но зато, в качестве литературы приключенческой, несерьёзной, позволяла всякие вольности и большие тиражи. Фантастам не нравилось, что они живут в гетто, а когда рухнули останки самовластья, оказалось, что ворот в гетто нет, выходи кто хочет. Но через некоторое время выяснилось, что снаружи волчья конкуренция, кризис, у всех падают тиражи, а настоящие фантасты своими книгами про попаданцев и космодесантные крейсера в вакууме заслужили репутацию людей безумных. И в итоге стали отстраивать своё гетто наново, обновляя занавески и половики.

Когда говорят о «настоящей» литературе, так жди беды — разговор получится кривой и унылый. Это потому что собеседник не то чтобы хочет что-то выяснить с тобой на пару, а занимается психотерапевтическим выговариванием. Когда говорят: «Это — не литература», то, на самом деле, имеют в виду мысль: «Эта книга мне не нравится». Другого смысла эта фраза не содержит.

Литература — всё. И романы про любовь жены чиновника к офицеру с трагической развязкой, и странствие босых путешественников со странными спутниками с последующей плавкой ювелирных изделий в магме, и история про то, что честь нужно беречь смолоду на фоне народного возмущения — всё это литература. И про попаданцев — тоже литература, только, как правило, плохо написанная. И мемуары — литература, а многие из них фантастичнее всяких фантастов. И биографический жанр — тоже литературы.

Вот написал академик Тарле книгу про Наполеона, а один абзац из неё оторвался и пустился в самостоятельное плавание.

Это вот про что: «Правительственная и близкая к правящим сферам парижская пресса от крайней самоуверенности перешла к полному упадку духа и нескрываемому страху. Типичной для её поведения в эти дни была строгая последовательность эпитетов, прилагавшихся к Наполеону по мере его наступательного движения от юга к северу. Первое известие: „Корсиканское чудовище высадилось в бухте Жуан“. Второе известие: „Людоед идет к Грассу“. Третье известие: „Узурпатор вошёл в Гренобль“. Четвёртое известие: „Бонапарт занял Лион“. Пятое известие: „Наполеон приближается к Фонтенебло“. Шестое известие: „Его императорское величество ожидается сегодня в своём верном Париже“»[473].

Правда, потом оказалось, что Тарле берёт структуру этой истории у Дюма, а ещё раньше она обнаруживается в книге де Планси «Анекдоты XIX века». Дюма же ссылается на газету Le Moniteur universel, и неравнодушные люди, заинтересовавшиеся историей, поглядели даже сами статьи того времени — благодаря тому, что эта задача в цифровой век несколько упростилась. Оказалось, что никаких таких заголовков в газете, конечно, нет, но анекдот гиперболизирует реально существовавшую тогда (существующую всегда) трусость и подхалимство. Я наблюдал за этой историей со стороны, и думал как раз о том, как много даёт исторический или мемуарный жанр для тонкости стиля и таланта описания, одним словом, как много в нём значит интонация.

Почему-то кажется, что «настоящая литература», это обязательно скучный роман о страданиях души не очень молодого, но ещё бодрого интеллигента, его конфликтах с женой и начальством, а также каким-нибудь последующим просветлением (или гибелью — что одно и то же).

Неправда, это удел такого нового гетто «настоящей реалистической литературы», которое сейчас отстраивается погорельцами. И они начинают говорить, что авторы биографий просто паразитируют на известности своих невымышленных персонажей, а уж их-то унылые страдающие герои куда больше нужны людям.

Любовь в старости к справочникам (в противовес художественной литературе) имеет удобство в том, что не нужно испытывать эмпатию. Человек устаёт сопереживать дальним, у него и на ближних-то не остаётся. Всякая история с эмоциональными персонажами романа начинает напоминать обязательный ужин с родственниками — утомительный и ужасный.

Меж тем, хороший исторический или биографический роман вещь не такая уж редкая (редкая вещь — это хороший комментированный исторический роман). И новые хорошие биографии пишутся и будут писаться (как и плохие), но, положа руку на сердце, кто скажет, что читателю должно любить выдуманную жизнь, а биографический жанр не то что вторичен, а даже младше по званию? Нет, я раньше встречал таких людей, да только их всё меньше.

Всё литература, всё. Читатель сам проголосует ногами, и не только читатель дураковатый, но и читатель умный.

Просто требования к биографическому жанру немного иные, вовсе не облегчённые. Они жёстче (как жизнь из старого анекдота). Самое интересное, что биография не может быть скучной. Я много их рецензировал, когда служил в газете — и часто наблюдал прекраснодушных авторов, что искренне любили своего героя и медленно покрывали его бронзовой фольгой, приводя к виду цилиндра. Это были совершенно одинаковые истории лётчиков-истребителей, фамилии которых можно было поменять местами; директоров заводов, которым можно было сменить отрасль, и читатель этого бы не заметил; и писателей, жёны которых были интереснее их книг. Авторы не были халтурщиками, они любили своих подопечных, но не понимали, что хвалить — не значит «рассказать». Дело даже не в беллетристике, а в эмоциональном описании, — часто эмоциональность принимается за художественность.

Некоторые из авторов были заслуженными людьми, докторами наук, и превращали свою диссертацию в книгу, но это превращение редко бывает простым, а родовые признаки сухой науки начинают скрестись за страницей-стеной, как страшный кот из рассказа Эдгара По.

Второй чертой идеальной биографии оказывается точность. Причём это не унылая протокольная точность (для этого существуют сноски и ссылки, а также приложения в конце книги). Точность — это внимательное отношение к факту, проверка байки или цитаты. То, что кажется очевидным, расхожая фраза, на которой строится отношение к человеку, почти всегда оказывается блефом.

Также важно, что биография должна иметь объявленную степень беллетризации.

Третья особенность биографической книги — в том, что для неё нет негодных героев. То есть построение содержательного высказывания о значении человеческой жизни, а смысл жизни вообще материя тёмная, и не всегда поддающаяся описанию. Вот, кстати, чем легче писать биографию писателя, потому что можно для спасения занимательности перейти к его книгам и персонажам.

Можно написать хорошую книгу о Гитлере (памятуя о принципе Годвина, я припас это сравнение напоследок), а можно отвратительную — о Ганди (и наоборот). Про дурных людей, кстати, писать тяжелее — хороший автор такой книги становится похож на следователя, который откидывает простыню над телом убитого ровно на столько, насколько это нужно для опознания, не сбивается на рыдания, сдерживает собственный крик, он ведёт расследование, а не мстит.

Мстить-то всегда легче, для этого не надо много ума, и на месть мёртвым всегда большой спрос.

И, наконец, последнее, но, может, и главное: биография всегда существует в контексте времени. Тут две стороны: в связке прошлого и настоящего всегда происходит перетягивание на свою нынешнюю сторону мёртвых. Начинается «залоговые аукционы приватизация мёртвых писателей (неважно, впрочем, кого)» (когда один писатель как бы перешёл в собственность одного лагеря, а другой — другого). А потом происходит борьба с судьбой образа: пойди поборись с судьбой. Апелляция к мертвым имеет корни в быту — «Видела бы тебя твоя бедная мать!» и «Был бы жив отец, он бы тебе». То есть в биографическом жанре безмолвные (мёртвые) соратники всегда призываются на помощь, и чем они безмолвнее, тем лучше.

Вторая сторона фактора времени, в том, что оно текуче и меняет всё — этику, эстетику и бытовые привычки. В добротных советских фильмах отрицательные герои обычно объясняли: «Время было такое», а положительные их одёргивали, отвечая, что это не оправдание. Меж тем, оказывается, что это, может, и не оправдания, но правила человеческой жизни меняются, и их трудно понять издали. Пушкин имел крепостных, и, судя по всему, совершал harassment над крепостными девками, прекрасные писатели оказывались домашними тиранами, или же произносили людоедские речи, а уж про политиков я и говорить не буду. Мотивы, которые писатель сумеет донести до читателя, важнее цензуры над поступками героя. Мелкие детали, та самая моторика жизни, которая обновляется каждое поколение, — как люди мылись, что ели, на чём ехали на службу и в гости, как спали на войне и дома — всё это главнее парадной любви к герою.

Кстати, кто он, Наполеон? Он ли придумал новую систему боя, хвалить ли его за то, что он так проредил население Франции, и отчего она всё равно его любит? В конце концов — корсиканское чудовище или французский гений?

В общем, много что интересного в хорошей биографической книге.

18.12.2017

Идеальные мемуары (о новом каноне самоописания)

…люди, развивающие свое материальное производство и свое материальное общение, изменяют вместе с этой своей действительностью также свое мышление и продукты своего мышления. Не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание[474].

Маркс К., Энгельс Ф. Фейербах. Противоположность материалистического и идеалистического воззрений.

Много лет меня не оставляло одно недоумение — это было именно чувство, распределённое по времени. Я издавна полюбил фразу «Я отдал бы все декреты Конвента за одну приходно-расходную книгу парижской домохозяйки».

Смысл её понятен — декреты времён французской революции много раз опубликованы, переведены на многие языки, а вот бытовая история того времени нам известна мало. При этом именно быт мотивирует людей на множество отчаянных поступков.

Была такая история 1953 года, приключившаяся в Берлине. Там произошли народные волнения, причём всё началось с мармелада. Нет, как всегда, причины этого были объективными, экономика Восточной Германии испытывала трудности, было объявлено о повышении норм выработки, за два месяца до событий произошло подорожание практически всех продуктов и общественного транспорта, аресты забастовщиков, но на поверхности один повод — подорожание пластового мармелада наверняка вызывал чрезвычайное раздражение советских руководителей. Ишь, мармеладу им!

«Но первоначально информация о недовольстве немецких рабочих была в Москве проигнорирована: рабочий класс Германии, мол, в любом случае жил лучше советского и, как следствие, просто не мог быть недоволен политическим режимом. Такая изначальная установка привела к тому, что к событиям 17 июня 1953 г. руководство Советского Союза оказалось просто неподготовленным.

В целом информированность Кремля о настроениях немецких рабочих оставляла желать лучшего. Взрыв негодования, спровоцированный повышением цен на мармелад, в первый момент вызвал недоумение. Не только в Москве, но и в советских представительствах в Берлине не подозревали или игнорировали то, что мармелад составляет чуть ли не основную часть завтрака немецкого рабочего.

Во многом именно „мармеладный бунт“ и явился началом кризиса 1953 г.»[475].

Но надо вернуться от приходно-расходных книг берлинских домохозяек, к домохозяйкам французским. Ну и к декретам Конвента. Итак, повторяя эту фразу, я думал, что к ней нужно приписать спереди: «Один французский историк говорил…» — и иногда я добавлял — «…из Анналов», потому, что понятно было, что именно там всё было построено на этом принципе.

Время от времени я отчаивался найти автора, но в самом начале, то есть лет двадцать назад, всё же не терял надежды. В ту пору я был знаком с историком Бессмертным[476] (занимавшимся, помимо прочего бытовой историей Европы) и спросил его о загадочной фразе в частной беседе, и Бессмертный отвечал, что да, слышал это, но не знает автора. Прошло время (я бы даже сказал — годы), историк, несмотря на свою фамилию, скончался, переменилось многое, и вот как-то на совместном выступлении один прекрасный писатель мне сказал, что видел эту фразу за подписью Марка Блока — то есть в «Апологии истории», программной книге всё тех же «Анналов». Круг замкнулся, но для очистки совести я перечитал книгу — и ещё раз убедился, что таких слов там нет.

Более того, я допускал, что Блок или Февр, а то какой-нибудь их ученик, могли произнести её в интервью — ищи-свищи эти отлетевшие в мир слова.

Но нет, ни отечественное, ни английское, ни французское гугление этой фразы (даже при замене синонимами) ничего не давало. Я понимал, что проблему могли создавать идиомы — у нас могли употребить слова «приходно-расходная книга» вместо чего угодно. Более того, прямой поиск приводил меня к себе самому в разных неинтересных статьях.

Понятно было, что эти слова — экстракт школы «Анналов».

Потом я вспомнил, что читал их совсем в другом месте и в совершенно отечественном тексте.

И звучало это так: «Моя кухонная (прих. — расх.) книжка стоит „Писем Тургенева к Виардо“. Это другое, но это такая же ось мира и, в сущности, такая же поэзия.

Сколько усилий! бережливости! страха не переступить „черты“! и удовлетворения, когда „к 1 числу“ сошлись концы с концами!»[477]. Это было написано в 1912 году (письма к Виардо вышли в 1900-м), и тогда я подумал, что какой-то отечественный человек преобразовал слова Розанова, приспособив их к историческому методу.

При этом сорок лет назад, в 1977 году Лев Успенский писал в газетной статье: «Для будущего историка, для писателя последующих лет, да и для каждого, кто будет жить через столетия, жить через столетия, свидетельство солдата может оказаться не менее ценным, чем воспоминания маршала, а записные книжки литератора также любопытны, как и приходно-расходная книга современной домохозяйки»[478]. Это, впрочем, было оправданием частной мемуаристики вообще: Успенский справедливо говорил о бытовой истории, которая в государстве канона отходила на второй план. Мемуаров, написанных маршалами (или написанных за маршалов) было множество — и большая их часть была отполирована, как парадные сапоги. Книги отличались только фотографией перед титульным листом, да и эти фотографии — только набором орденов на кителях.

Впрочем, в другом недавнем тексте рубежа веков значилось: «Один из французских историков эпохи Реставрации заметил, что книга записи расходов парижской домохозяйки наполеоновских времен может рассказать больше, чем тома государственных архивов и исторических трудов»[479].

Это несколько запутывало — но таково свойство всякого bon mot, которое живёт в облаке общественных представлений.

Но мысль остаётся верной — частная история самая интересная.

Документированная Большая История хороша своей хронологией, пониманием динамики процессов, в которые вовлечены миллионы людей. Неправда, что ангажированность сводит на нет усилия историков — в конечном итоге мы имеем настоящую науку, годную для описания.

Но частные мемуары — это список Шиндлера не только для самого маленького человека, но для обстоятельств жизни человечества.

Каждый день нас окружают не только великие идеи и высокие устремления. Когда объелся за ужином, Яков запер дверь оплошно, то главным становится быт, устройство жизни. Привычки бытия, желания маленьких и больших людей, а цари ходят пешком в разные места не иначе, чем их подданные.

В этой мемуарной линии нет ценза на жизненный успех и величие.

Но что делает такие мемуары идеальными?

Во-первых, близость к читателю. Сопереживать идеям куда сложнее, чем людям. К тому же идеи прошлых веков часто оказываются довольно кровожадными.

Во-вторых, многое значит честность и ум самого воспоминателя. Все мы хотим вспомнить, больше, чем случилось, все хотим приблизиться к историческим событиям. Триста человек несут бревно на субботнике вместе с Лениным. Виктор Шкловский гениально перерабатывал свой личный опыт и рассказы товарищей, что казалось, будто он был участником всего. Получался не достоверный рассказ — а большая литература. Военные же воспоминания во все времена сгущают краски, и делают стариков героями.

В-третьих, приближает к идеалу мемуарную книгу комментаторская работа. Комментатор поддерживает пожилого человека под локоть, встречается глазами с читателем, как бы говоря: подождите пару минут, сейчас будет что-то странное, но потом вам расскажут важную деталь, которая позволит вам многое понять.

Но главное, что мемуары — самый демократический жанр. Не всякий писатель сумел написать роман. Искусство драматургии доступно не каждому автору рассказов и романов. А вот написать мемуары может любой — и депутат, и домохозяйка. Вот сквозь её пальцы течёт просеянная мука времени, вот гудит на плите чайник: голод, войны, приход и расход, рождения и смерти, всё есть на этой кухне.

25.12.2017