О феномене Соляного Амбара на его малой родине и ключе амбара и ко многим общественным явлениям и человеческим судьбам он думал давным-давно… В предпоследний год «перестройки» завлаб академического института по имени Александр, взял в руки и раскрыл только что вышедший в издательстве «Советский писатель» томик с романом «Соляной амбар» со стола своего аспиранта, и решил вскользь пролистать странички с неизвестным ранее названием знакомого феномена. Зачем читать всю книгу из-за хронической нехватки времени на текущие неотложные дела? Зачем хлебать полную кастрюлю дымящегося перед тобой наваристого украинского борща, если можно пригубить пару-тройку ложек и определиться мысленно, стоит ли давать волю аппетиту, насыщать организм материальной ли, духовной ли пищей во время обеда или пиршества духа?

Наугад открыл страницу ближе к началу книги. Сначала было что-то невероятно близкое из трепетного каждой живой человеческой душе времён далёкого, чудно-памятного, светлейшего детства. «Это сквозь сон детства – то, как впервые возникло ощущение света; угол комнаты; кусок света, первый оставшийся в памяти, он поистине пробрался на подоконник, сел заиграл. Мать – нечто громадное, тёплое, растящее, охраняющее, беспрекословно любимое. Отец – он уходит куда-то в неизвестное и приходит оттуда, принося право на жизнь. Затем первый снег за окном и первая весенняя оттепель. И я уже множество понятий – тепло, холодно, свет, мрак. Затем растут пространства – двор, около дома, переулок, – и расширяются живые предметы, кроме мамы, папы, бабушки начинают определяться соседи-люди и соседи-звери, и звери понятнее людей. Ещё неясно, что такое в точности – живые существа… И множество уже обретено запахов…»

Александру был невероятно близка тема дома детства, с тогда ещё живыми всеми существами, мамой, папой, бабушкой, дядей и он стремительно наугад открыл страницу уже за серединой книги «Соляной амбар», где лирический герой романа, юноша Андрей Криворотов отправился к своему закадычному другу Леопольду Шмуцоксу, рассказывавшему Андрею свои жуткие тайны. Причём во время этого рассказа, что немаловажно для дальнейших умозаключений, Леопольд стоял у печи, а тень Андрея, метавшегося по комнате, бегала от лампы по потолку, изображая черта. И рассказ Леопольда был безумно странен и страшен не только для Андрея вначале 1910-х, но и для Александра в 1990-м:

«Да, я хочу застрелиться, потому что со мной случилась страшная вещь, которую определить не могу и с которой бессилен справиться. Я люблю свою мать. Нет, подожди. Ты любишь Лелю Верейскую, которая об этом даже не знает, – но ты ее любишь, как идеал, – и ты же пристаёшь к своей горничной Насте. Я никогда не любил никаких Лель, я никогда не приставал к женщинам, потому что мне это омерзительно и совершенно не нужно… И вот, как ты любишь Лелю и свою горничную, и как Иван Кошкин любит девок из публичного дома, так и я люблю свою маму, только гораздо сильнее. Я люблю ее больше жизни, больше всего на свете и гораздо больше самого себя. Мне стыдно и позорно. Я молюсь на свою мать, как на бога, самое лучшее, все лучшее – она, – но не раз, точно случайно, я входил в ванную, когда мылась мама, – она меня не стыдилась, я больше не делаю этого, потому что боюсь, что у меня разорвется сердце… И я готов убить отца из ревности и от ненависти, – и я убил бы его, если бы не знал, что у него от Марфина Брода до Москвы, везде рассованы содержанки, и он оставляет мать в покое…»

«– Постой, погоди, давай обсудим здраво! – кричал Андрей и не находил слов. – Ну, ты… ну, я… – и бегал по комнате, гоняя свою тень и тряся головой, точно хотел стряхнуть свои мысли. – Ну, ты… – разлюби… Впрочем, ерунда!.. ну, я…»

«Мне надо застрелиться, – говорил Леопольд, – потому что ничего иного я не могу придумать. Я не могу посягнуть на мать, я не могу убить отца… А может быть, могу сделать и то, и другое, – потому что мечтаю о маме и о том, как я убью отца. Я думал, – я ничего не понимаю… Всю жизнь самым близким человеком мне была мама, и я сейчас ничего не могу ей сказать, потому что я не смею оскорбить ее… И я оскорбляю ее, потому что я целую ее не как мать, а как любовницу…»

Какая-то невзрачная мыслишка царапнула мозг Александру: «Нечто подобное ты уже слышал… Возможно, читал в далёкой прошлой жизни о героях с другими именами… Леопольд?.. Точно, никакого Леопольда там не было, был кто-то другой, бесконечно запутавшийся, заплутавший… заблукавший… Вряд ли достойный жалости или, тем более, понимания и сочувствия к личности потенциального самоубийцы… Или случится реальное самоубийство этого Леопольда?.. Или убийство отца, как в античной Эдиповой трагедии?..»

Александр решился всё же с каким-то внутренним душевным напрягом пролистнуть ещё несколько станиц, хотя ему, обожавших своих родителей, маму и папу с самого раннего детства, было неприятно погружаться в круговорот, во временной колодец «Эдиповых комплексов» юнцов Леопольда и Андрея, героев странного исповедального романа. И грустно сморщившись, с явным недовольством собой, не понимающего с каких-то незапамятных пор позу своего земляка Бориса Андреевича Вогау со знаковым псевдонимом «Пильняк», но по инерции подглядывающим без всякого желания за самобичеванием героев, прочитал:

«Андрей стряхивал мысли с волос и говорил: «– Постой, погоди, давай обсудим заново. Это же нарушение естества – любить свою мать. Понять этого не могу. Ты прости, ведь это же мерзость и вообще противно, даже эстетически, кроме того – против естества… Это уж – сверхницшеанство… Впрочем, ерунда!.. ну, я…»

«– Мне надо застрелиться, – долбил Леопольд и плакал.

На парадном привычною рукой зазвонил герр Шмуцокс. Андрей, по уговору с фрау Шмуцокс, не должен был попадаться на глаза герру, через кухню он пошел срочно домой. Прощаясь, он целовал Леопольда, мазал слезы и шептал на ходу: «– Постой, погоди… Ну, ты дай мне слово, что не застрелишься, пока мы не обсудим все, как следует… Впрочем, ерунда!..

– Дай неделю на рассуждение…»

Можно было бы закрыть на этом месте книгу… Но Александр уже вспомнил, как давно, четверть века тому назад слышал или даже читал нечто подобное, но совершенно запамятовал, чем там дело кончилось. Потому – для определённости – решил пролистать ещё пару страничек «Соляного Амбара». Зачем? Затем, чтобы начать когда-нибудь искать ключ Соляного Амбара к жизни и смерти, революции, социализму с человеческим лицом, капитализму с лицом уродства будущего… И вот что он прочел дальше, морщась и мрачнея:

«Герр Шмуцокс наутро уезжал в Москву.

Перед сном в спальне, надевая длинную немецкую ночную рубашку, герр Шмуцокс сказал жене рассудительно и негромко:

– Я полагаю, Марихен, что у нашего мальчика настало время… ну, разреши мне присмотреть на фабрике какую-нибудь здоровую и красивую русскую девку, ее можно будет отправить на освидетельствование к доктору Криворотову, – и пусть наш мальчик… у него уже настало время…

С фрау Шмуцокс произошла истерика, как только что у сына.

Андрей, ушед от Шмуцокса смятенный делами друга, пошел на Откос, чтобы проветрить мозги. Луна светила простором, мороз разбрасывал алмазы по снегу и шелестел шагами Андрея. Тень Андрея сиротливой собачкой вертелась у ног Андрея, – такою же сиротливой, как мысли Андрея. Андрей на самом деле ничего не понимал и мучился. Смерть друга ему казалась реальною, он не хотел смерти друга, он физически чувствовал приближение смерти в его компанию и испытывал страх смерти, такой же гнусный, как этот его вечерний с Леопольдом разговор. Это было так же страшно, как кошачьи глаза в амбаре. Здоровым телом, мурашками по позвонку он чувствовал противоестественность и мерзость. Тишина комнаты Леопольда, разговоры – здесь на Откосе – казались Андрею страшными, как капли осеннего дождя у бродяги за воротником. Андрей целовал Леопольда – и здоровым телом ощущал, что ему противно целовать этого красивого юношу, точно Леопольд – гнилой внутри. Страшнее, чем поцеловать бы Валентину Александровну, пудреную лягушку. Кроме всего прочего, Андрей чувствовал на себе ответственность за друга, – и ему хотелось играть роль героя, чего он не замечал, конечно.

Андрей долго стоял на Откосе, смотрел в снега за Подол и повторял вслух:

– Должен застрелиться. Нет. Должен застрелиться. Нет…

Андрей заснул у себя в чулане, не раздеваясь, и проснулся наутро в головной боли, в придавленности, в ощущениях страшного и нечистоты, когда лучше и не просыпаться, – в тех же ощущениях, как первое утро Чертановской школы. Он проснулся с решением, как тогда в Чертанове о новой жизни – да, пусть Леопольд стреляется – но в подсознании он ощутил, как и в Чертанове, что этого не будет, не бывает, его не послушают, а дружба – дружба кончена. Тошнотно увидеть Леопольда и очень любопытно с ним поговорить еще раз на столь необыденные разговорные темы. С фрау Шмуцокс было условлено еще вчера, когда она приходила к Андрею, что наутро он не пойдет в гимназию, герр Шмуцокс уедет с десятичасовым поездом в Москву и он, Андрей, придет к фрау Шмуцокс в половине одиннадцатого, когда никого не будет дома. Андрей пошел мыться, мылся холодной водою, полагал, что промораживает мозги. Домашним он сказался нездоровым, отец, доктор Иван Иванович, посмотрел его язык, пощупал пульс, определил:

– Да, небольшой налетец на языке. Прими касторку.

В половине одиннадцатого, пробираясь задними переулочками, чтобы не заметили случайно гимназические надзиратели, Андрей пришел к фрау Шмуцокс. Он готовил речь, – и сказал совсем не то, что заготовил. Вдруг к ужасу своему он рассказал все, как было на самом деле, – говорил и ужасался тому, что говорил, – ужасался и злился, потому что ужасался, – захлебывался и говорил бессвязно, все по очереди.

Закончил он злобно:

– Я предаю друга, мне нельзя теперь с ним встречаться, я дал честное слово, что все будет втайне. Ему надо застрелиться и больше ничего, и пусть стреляется. Это касается именно вас. Я снимаю с себя ответственность за его смерть. Он любит вас, как женщину, он подглядывал за вами в ванной, он ревнует вас к Карлу Готфридовичу. Прощайте! – вам тоже надо застрелиться. Прощайте. Ему надо застрелиться!.. – пусть стреляется!..

Андрей стоял посреди комнаты, когда говорил это. Он выбежал вон из комнаты, шмыгая носом, всовывал ноги в калоши и никак не мог всунуть. Фрау Шмуцокс не заметила, как убежал Андрей. Она опомнилась, когда Андрей хлопнул парадной дверью. Она побежала за ним и догнала его у калитки на улицу, крикнула, как кухарка:

– Вы никогда, никому не смеете говорить об этом!..

Она спохватилась, она съежилась, она сказала лирически:

– Да-да, Андрюша, это очень страшно. Никогда не говорите, никому не говорите об этом… Знайте, – я ваш друг, если даже вы потеряете дружбу Лео…

Голова фрау Шмуцокс поникла, плечи ее опустились. Она улыбнулась, как улыбаются во сне. Брови ее опали в бессилии – и сразу же собрались в строгости и решимости. Раздумье сменило улыбку – и опять пришла улыбка, как во сне. Андрею показалось, что фрау Шмуцокс совершенно голая, – он крикнул:

– Мария Адольфовна! на улице мороз, вы раздетая, идите домой!..

Фрау Шмуцокс подняла голову в гордости, неизвестно зачем поднялась на цыпочках, – крикнула почти озорно:

– Никогда, никому, Андрюша!..

И фрау Шмуцокс громко хлопнула калиткой, оставив Андрея на улице, Андрей ощутил себя мусором, выметенным за калитку.

…Доктор Иван Иванович заметил дня через два, что сын его Андрюша явно похудел, и в сумерки подсел к Андрею для душевного разговора. Он поговорил о гимназии и вообще о жизни, – «жизнь – это борьба», говорил Иван Иванович, но жизнь есть также «постепенное развитие», – затем Иван Иванович заговорил о сущности дела:

– Я замечаю, сынок, – сказал Иван Иванович, – что твои настроения связаны с фотографией, которая висит около твоего стола… Ну, с фотографией барышни Верейской… Я опускаю то обстоятельство, что ты сын лекаря и имеешь гордость русского разночинца, а она феодальная княжна, феодально воспитываемая, то есть вы не пара друг другу. Я хочу говорить о другом, о любви. Любовь есть естественная потребность организма. Когда ты не голоден, естественно, ты не хочешь есть, – то есть ты хочешь есть, когда в этом потребность. Так и любовь… Ты не сердись на меня, сынок, я бы снял эту фотографию со стены, чтобы она тебя не волновала…

На масленице были балы, спектакли и вечеринки. К концу масленицы любопытство у Андрея по поводу того, что делается в доме Шмуцоксов, взяло верх над всем остальным, – и к этому времени прошла неделя, оговоренная Андреем и Леопольдом на раздумье перед самоубийством. В гимназии был бал.

Андрей остановил Леопольда в пустом коридоре и сказал заговорщиком:

– Сегодня ровно неделя…

– Какая? – спросил Леопольд.

– После нашего разговора…

– Какого? – спросил Леопольд.

– Ну… о самоубийстве…

– Ах, да, – сказал Леопольд и взял Андрея под руку. – Давай условимся никогда больше об этом не говорить. И это должно остаться тайной для всех.

Леопольд пошел в танцевальный зал.

В тот вечер нашла на Камынск – последняя, предмартовская – метель, сыпала снегом, выла ветрами, заметала дороги, дома, улицы. Бал закончился в час ночи, великий пост уже начался час тому назад. За Леопольдом приехали сани с медвежьим пологом, кучер ожидал его в раздевальной с кенгуровой шубой.

Дом Шмуцоксов выл трубами и чердаком в метельной ночи, крепко натопленный. Дом пребывал во мраке. По крыше, по стенам бегал, плакал, кричал ветер. Леопольд приехал, когда дом уже спал. Он быстро прошел в ванную и затем к себе в комнату. Дом заглохнул. Из спальни, со свечою в руке, без пледа, в ночном халате, вышла фрау Шмуцокс. Она обошла дом, все комнаты, кухню, заглянула в каморку к кучеру и дворнику, в каморку к женской прислуге. Она плотно прикрыла двери из кухни в коридор, из коридора в столовую. Движения ее были действенны. В столовой потухла свеча. Скрипнула половица на пороге в комнату Леопольда. От кровати Леопольда светился огонек папиросы. Огонек полетел в угол к печке.

– Иди сюда, мама…»

Александр определился и вспомнил, когда он читал нечто подобное у Пильняка, слушал рассуждения на тему «революционного» инцеста сына и матери, любовников – с Эдиповым комплексом трагедии – одного пожилого интеллектуала. Это был рассказ «Нижегородский откос», написанный писателем в декабре 1927 года, который он прочитал сразу же после «Повести непогашенной луны», в самом конце августа 1964 года.

Их, пациентов палаты ЦКБ в отделении типа «Ухо, горло, нос» оказалось трое. Когда Александр прибыл туда в самом конце студенческих каникул перед осенним семестром на втором курсе инженерно-физического вуза, чтобы «раз и навсегда» удалить себе гланды, мешающих учебе и спорту, в палате, куда его определили медсестры, уже находились студент третьего курса мехмата МГУ Юрий и неказистый старичок, профессор-гуманитарий, оба очкарики.

Юрия заселили в эту палату буквально за час-другой до прихода туда Александра. Соседи его были из одного и того же университета имени Ломоносова, но когда Юрий поинтересовался, какой факультет и кафедру представляет старичок, тот нечленораздельно пробурчал что-то неопределенное. Мол, раньше был на одной кафедре, потом его вызвали консультантом на Старую площадь, потом в Комитет, а потом вернули в стены «альма матер» на другой факультет и другую кафедру. Шифровался старичок-профессор. Да и профессор-доктор ли?

Только Юрий с Александром ни разу до операции и после операции не дошли до больничной библиотеки, чтобы взять себе интересующие книги или толстые журналы с шумными «оттепельными» произведениями. Больше вполголоса трепались в весёлой тёплой компании с такими же студентами и симпатичными студентками в холле отделения на роскошных кожаных креслах. А у старичка на его личной тумбочке пациента возвышалась внушительная стопка книг и журналов, которые старичок читал с утра до ночи, не удосуживаясь до задушевных бесед с молодыми коллегами, избравшими стезю в области точных наук в ведущих московских вузах.

Однако через день-другой, узнав, что Александр волею судьбы и случая родился в Можайске и оттуда его род по линии отца, хотя в паспорте у него стоит место рождения в дачном поселке Быково, по тогдашней прописке его матери, профессор неожиданно спросил:

– Александр, вы читали самое скандальное произведение вашего земляка, – и показал глазами на «Повесть непогашенной луны» Пильняка.

– Нет, Борис Леонидович.

– Хотите прочитать?

– Конечно, когда такой случай выпадет. Пробовал его читать – не мое.

– А потом я а вам дам второе забытое, но не менее скандальное произведение земляка, если найду это нужным, приглядевшись к вам…

– Как вас понимать?

– Так и понимайте, «Нижегородский откос» вашего писучего земляка ещё более скандален применительно к пониманию перманентной революции и социальных трансформаций…

– Даже так?

– Даже…

Перед тем как дать Александру для почтения «Повесть», Борис Леонидович спросил его, что он, вообще, раньше читал из произведений своего земляка.

– Только «Голый год».

– Это его самая первая знаменитая вещь, наделавшая шума в писательском мире сразу после октябрьской революции.

– К сожалению этот «Голый год» отбил у меня охоту читать другие вещи. – Александр хотел рассказать, что кроме «Голого года» в их Можайском домике бабушки, в юношеской библиотеке дядюшки и отца были какие-то другие книги Пильняка, вряд ли «Повесть», скорее сборники рассказов. Только резкий на суждения дядька не советовал «заморачиваться на чтении контрреволюционной литературы. – Я же сказал не моё… и даже не на вкус отца и дяди, которые во времена своего студенчества покупали книги земляка Пильняка для своей домашней библиотеки ещё до войны…

– Любопытно… Тогда я вас приглашаю на вечернюю прогулку вокруг нашего корпуса… Расскажите, о своих ощущениях от прочтения «Голого года»… Между прочим, сколько вам тогда лет было…

– Уже, четырнадцать… Честно, говоря, я сверил тогда свои ощущения с авторитетным для меня мнением дядьки… Именно он купил книгу «Голый год», в свои семнадцать лет на первую свою курсантскую стипендию, когда только что поступил в военную строительную академию Куйбышева…

– И что сказал ваш уважаемый дядюшка про знаменитый труд земляка?

– Что эту вещь написал тайный мизантроп, а сам роман – редкая контрреволюционная халтура…

Они долго шли спокойным прогулочным шагом по тротуару, наконец, Борис Леонидович вдруг рассмеялся и весёлым голосом, со смешком в горле, сказал:

– А вы знаете, у вашего дядюшки губа не дура, между прочим. Примерно так же отзывался о своём сверстнике-прозаике Пильняке, поэт Есенин… Если этот роман написан в 1920-м, издан в 1921-м, то в трехлетний промежуток до своей гибели в декабре 1925-го, Есенин в кругу своих единомышленников так отозвался о Пильняке и его нашумевшем романе. Мол, тот в свои 27 лет, халтурщик, каких свет не видывал, к тому же злобный мизантроп, спекулянт, делающий на своей тёмной прозе большие деньги… Как-то в пьяной компании, с неоспоримыми лидерами – Пильняка в прозе и Есенина в поэзии – Пильняк на глазах Есенина встал в позу вождя-очкарика, императора литературы, откинув голову и задрал ногу на стул для манифеста. И заявил: «Искусство у меня вот где, в кулаке зажато. Всё дам, что нужно и что угодно. Лишь гоните монеты. Хотите, полфунта Кремля отпущу». А Есенин, не протрезвев, потом громко возмущался по поводу литературных императорских претензий собрата по перу: вдумайтесь только «полфунта Кремля» и добавлял нелицеприятно: «Ах, говно собачье, «полфунта Кремля», и, сильно гневаясь, ударял о стол дном пивной бутылки… Каково?.. Надо понимать так, что отдавая должное стихам Есенина, Пильняк ни в грош не ставил деревенскую прозу поэта, «Яр», «У Белой воды», «Бобыль и Дружок». Впрочем, Есенин и Леонова с его «Брусками» обзывал компилятором… Но это неважно, а что вам, Александр, больше всего запомнилось в «Голом годе» и что отшатнуло от дальнейшего чтения Пильняка?..

– И запомнилась, и смутила жуткая картина «метельной» взбаламученной октябрьской революцией и войной Русской земли… Не то что напугало и ошеломило, а как-то напрягла и выбила из колеи дремучая безнадёга в деталях истории вырождения и распада дворянского рода…

– …Ордыниных, – подсказал Борис Леонидович и продолжил. – Да, метель подчеркивает потаенный смысл революции, не только у Блока, но и у Пильняка, только последний показывает не «метение» зимней природной метели, а «революционного смятения», метущего и мятущегося ужаса…

– Как-то отвратило, что он революцию с ведьмой-метелью сравнил… А дядюшка-фронтовик, обучивший меня боксу и самбо, мне популярно объяснил без околичностей, что без этой революции-ведьмы, кухаркины дети неграмотных родителей из семьи стрелочника, они с отцом, не поступили бы никогда, после бесплатного обучения в средней школе, в инженерные вузы.

Борис Леонидович усмехнулся и, покачивая головой, что-то вспоминая, сказал после затянувшейся во время чинной прогулки паузы:

– Я помню этот емкий опасный образ ведьмы-революции у Пильняка в романе, где речь идёт о событиях голодного 1919-го года, знакового «голого года», сокрушившего все привычные для русской души устои и уклады спокойной, безопасной жизни… Вот цитата из романа: «Слышишь, как революция воет? Как ведьма в метель!»

– Спасибо, что напомнили про «вой революции», что воет, «как ведьма в метель». Странно было услышать от вас про филиппики Есенина, а вот панегирик вашего тёзки своему соседу по Переделкино Пильняку мне близок. В 1931-м Пастернак посвятил Пильняку стихи с дарственной надписью: «Другу, дружбой с которым горжусь». Вы мне дали цитату про ведьму-метель, позвольте и мне процитировать Пастернака…

– Пастернак, что, ваш любимый поэт?

– После Есенина, Лермонтова и Тютчева… и других, в десятку любимых точно входит ваш тёзка. Итак, Пастернак Пильняку: «Иль я не знаю, что в потёмках тычась, вовек не вышла б к свету темнота, и я – урод, и счастье сотен тысяч не ближе мне пустого счастья ста? И разве я не мерюсь с пятилеткой, не падаю, не подымаюсь с ней? Но как мне быть с моей грудною клеткой и с тем, что всякой корысти косней? Напрасно в дни великого совета, где высшей страсти отданы места, оставлена вакансия поэта: она опасна, если не пуста».

– Вы считаете это стихотворное посвящение абсолютным шедевром, Александр?

– Конечно, нет… «Не мерюсь» – ляп для профи, это из лексикона начинающего стихотворца, но про «вакансию поэта» сильно сказано. И рифма классная для профи «тычась – тысяч», но она здесь в единственном числе, остальные рифмы точны, но банальны… Ведь тот же ваш тёзка высказывал устно претензии к Матусовскому претензии, что тот «украл» у него рифму «Искоса – высказать». Помните в «Подмосковных вечерах»: «Что ж ты милая, смотришь искоса, низко голову наклоня, трудно высказать и не высказать то, что на сердце у меня». К тому же в народной песне дичь стоит в виде слова для рифмы «наклоняя – дня». Надобно бы сказать – наклонив…

– Вы, Александр, явно заслужили после разъяснения мне того, на что я никогда не обратил бы внимание, прочтения «Повести о непогашенной луне». Как прочитаете, мы обсудим с вами её во время нашей очередной вечерней прогулки после ужина, если погода и врачи позволят…

Разумеется, эту «Повесть» Александр одолел за полночи на своей больничной койке в палате при приглушенном свете настольной лампы, прикрытой полотенцем. И в тот же вечер удостоился компании тёзки знаменитого поэта для обсуждения прочитанного. К ним хотел присоединиться Юрий, но профессор вежливо отшил того, мол, у нас один запланированный разговор – не для непосвященных. Беседу начал издалека:

– В этой знаковой, опасной для власти повести, догадываетесь, наверняка Александр, современники Пильняка увидели недвусмысленную аллюзию гибели на операционном столе председателя РВС, военкома Фрунзе… Смерти, якобы инспирированной вождём, генсеком Сталиным…

– Ну, это понятно… Только задаёшь себе вопрос – какая разница, было ли это сделано по приказу сверху или без всякого приказа, случайно ли, в силу плохо ли, неверно ли понятой исторической целесообразности… И оттого эта повесть выглядит как пасквиль и оправдание зла при яркой луне…

– Вот вы о чём… В лапидарном предисловии Пильняк хитроумно использует литературный приём «скрытой тайнописной подсказки читателю», когда просит того не искать в повести подлинной исторической правды в действе и судьбах героев. Пишет с присущим ему замутнением исторической оптики: «Фабула этого рассказа наталкивает на мысль, что поводом к написанию его и материалом послужила смерть Фрунзе осенью 1925 года. Лично я Фрунзе почти не знал, едва был знаком с ним, виде его мельком раза два. Действительных подробностей его смерти я не знаю. Всё это я нахожу сообщить читателю, чтобы читатель не искал подлинных фактов и живых лиц». Но потом при других обстоятельствах его опалы вынужден будет признаться, что соответствующую информацию о покорности командарма Гаврилова, вынужденного из-за партийной дисциплины покорно лечь под нож лучших хирургов страны для операционного излечения или удаления язвы, получил от критика Воронского и Гамбурга, сподвижника Фрунзе….

– Гамбург – это старинный товарищ Фрунзе Попов, с которым командарм встретился в вагоне поезда?..

– Вряд ли.

– Но роль Попова и его дочки Наташи по-своему мистическая в свете того, что Гаврилов (Фрунзе) почему-то захотел повидаться с другом Поповым и Наташей… Дальше Гаврилов сажает Попова в свою машину и выжимает полный газ, с риском для жизни обоих при луне. А потом Гаврилов ложится на операционный стол к лучшим хирургам Кремлевки, профессорам Лозовскому и Кокосову… Но почему-то введенный хлороформ не действует, хирурги долго не могут начать полостную операцию Гаврилов, наконец, засыпает, хирурги начинают оперировать командарма, после нужного разреза хирурги видят, что язвы не было или язва зажила… И вдруг у пациента пропадает пульс, нарушается и прекращается дыхание, Гаврилов обречен…

– В вашем голосе чувствуются скептические нотки…

– Как без них, Борис Леонидович. Не верю писателю, по почину Станиславского, лажу вижу, исходя из своего скромного операционного опыта потребления хлороформа. В повести меня ввела в ступор убийственная фраза: «Организм командарма, не принимавший хлороформа, был отравлен хлороформом». О действии хлороформа на пациента узнают задолго до операции даже в сельских больницах… А тут Кремлевка… Значит, лажа сотворена писателем, либо лажу на блюдечке с голубой каемочкой преподнесли злопыхатели Воронский, Гамбург и сотоварищи-троцкисты…

– А где вы увидели мистику в повести?

– Развитие мистического сюжета на этом месте очевидной лажи не завершается… После государственных похорон Гаврилова (Фунзе), лёгшего под нож согласно приказу «негорбящегося человека» из «дома новый первый», Попов получает письмо с того света от командарма, написанного тем ещё накануне операции с предчувствием смерти. В этом странном письме командарм пишет Попову, о своей уверенности, что он скоро умрёт и предлагает старому товарищу, одному без женщины воспитывающему малолетнюю дочь Наташу, создать семью со своей вдовой… Я специально упростил сюжет с влиянием на жизнь и смерть человека непогашенной луны, светящей отражённым солнечным светом… Насколько мне известно, луна не действует на мужчин, а вот женщины с их месячным циклом крови подвержены лунному влиянию… Я не всё продумал, но у меня ночью возникли мысли, почему маленькая Наташа дует на луну за окном комнаты отца Попова, пытаясь быстрей «погасить» луну, несущую тайное зло всем, в том числе, отцу, ей – лунные чары опасны в цепи неистребимого зла…

– И когда же случится избавление от лунных чар очарованного человека?..

– У меня было мало времени для размышления, но меня смутили и лунные чары, многое озадачило и огорчило в стилистике и концепции повести земляка… Вроде явный выстрел в «негорбящегося человека» из «дома новый первый», но какой-то корявый, неловкий, когда пуле, пистолету не веришь, уж больно всё это бутафорское, шутовское…

– Зато, Александр, знайте, что сбежавший за бугор личный секретарь Сталина Бажанов в запрещенном у нас фолианте написал: «Пильняк в своей книге «Повесть о погашенной луне» с едким подзаголовком «Смерть Командарма» прямо указал пальцем на Сталина», мол, вождь убил Фрунзе. Считается, что идея написания этой повести была подсказана Пильняку критиком-троцкистом Воронским, как последователя Троцкого, Воронского с женой репрессируют, мужа расстреляют, жену после лагеря отпустят и реабилитируют. Критик Воронский даже откажется от посвящения ему повести после того, как майский номер «Нового мира» будет конфискован, а повесть майским постановлением Политбюро 1925 года была признана «злостным и клеветническим выпадом против ЦК и партии». Самое смешное, что журнал был в продаже два дня, какие-то номера были раскуплены, а потом вновь набрали пятый номер «Нового мира», где редакция принесла читателям извинения, признав появление «непогашенной луны» ошибкой. На месте погашенной луны появилось какое-то солнечное произведение, убей бог, не вспомню, какое… Воистину девочка Наташа дунула и погасила негасимую очаровывающую луну, святящую отражённым светом солнца… Вроде нет чар лунных… Вопрос, насколько новое солнце вместо луны оказалось не фальшивым, а истинным… Надо найти тот номер «Нового мира» с заменой луны на солнце и проверить свои подозрения о подмене смыслов в нашей университетской библиотеке или профессорском зале Ленинки…

– Видите, я случайно подвиг вас на новеллку о луне и солнце… Но у меня будет повод развить этот сюжет о влиянии лунных чар и солнца на судьбы людей…

– Вам это надо будет сделать после почтения ещё одной вещицы вашего парадоксального земляка… – Он сморщился и дёрнул щекой, но это вам может не понравиться, мягко говоря… Не всем ведь захочется побыстрей, без соответствующего жизненного опыта вляпаться в грязь странных литературных импровизаций с элементами фрейдизма и безумных Эдиповых комплексов… Посмотрим, стоит ли вам читать, поглядим, как карта завтра-послезавтра ляжет… Однако, вы азартный молодой человек… Ночью проснулся я, а вы читаете, настольную лампочку куртуазно простынёй завесили…

– Полотенцем, Борис Леонидович… Извините, что ваш сон прервал… А ещё меня одна фраза из «Повести» потрясла, о городской душе, замороженной луной после смерти героя: «Гудки гудели долго, медленно – один, два, три, много – сливаясь в серый над городом вой. Было совершенно понятно, что этими гудками воет городская душа, замороженная ныне луною».

– Отлично, Александр, вы черпаете в сюжетах вашего земляка силу образа… Нашему храпуну-соседу Юрию я ничего не предложил бы читать по ночам – не в коня корм… А вам можно, раз чувство интереса к тайнам бытия есть, и пытливого младенческого азарта не потеряли – для развития интеллекта… Азарт – великая сила для мышления и порыва светлой вольной мысли… Развивайтесь… Успехов…

Это случилось уже после операции Александра, когда ему вырезали злополучные гланды, и он благополучно вернулся в студенческую компанию в холле отделения для продолжения новых весёлых розыгрышей и импровизаций на волнующие всех темы жизни общества строителей коммунизма в стенах и за окнами ЦКБ. Компания их расширилась за счёт поступление в отделение приятеля Юрия, студента МГИМО Эдика, живущего в одном и том же с Юрием доме на Кутузовском проспекте, и ещё одной высокой стройной девушки Иры. Когда стали знакомиться, оказалось, что все они, как и большинство членов компании из любителей-ценителей стихов Есенина. Вот и зарубились на тему, кто больше знает его стихов и продекламирует их тут же, «не отходя от кассы».

Конечно, это было своего рода провоцирующим элементом, только когда доходила очередь читать стихи до Александра, тот с видимым удовольствием читал практические незнакомые компании творения поэта из «Москвы кабацкой». Когда его просили сделать анализ, прокомментировать прочитанное, то он с явной шутовской подначкой заинтригованного общества пояснял, что урбанистические кабацкие вирши дают весьма наглядное представление о любопытных бытовых и психологических представлениях образа жизни хулиганов, пьяниц, воров и проституток послереволюционной стихии двадцатых годов. В конце концов, в истории русской поэзии появились странные, мастерски сделанные вирши, в которых с отменной узнаваемой художественной правдивостью и искренностью кабацкий хулиганский угар возводился на пьедестал.

Он, уже объявленный победителем соревнования, зачитал практически весь цикл «Москвы кабацкой» и готов был читать дальше, удостоившись аплодисментов девушек из двух палат отделения. Но девушки чуть ли не одновременно отошли к себе для каких-то процедур, а в оставшемся мужском обществе неожиданно вспыхнула дискуссия: как утвердить простую и высокую нравственную максиму личности при построении коммунизма, здание которого должно быть воздвигнуто к 1980 году.

Сосед Юрий произнёс несколько велеречиво:

– При построении коммунизма каждая уважающая себя самодостаточная, творческая личность должна биться за свои убеждения и жить в соответствии с собственным и доминирующим общественным мировоззрением…

– …развивая свои природные способности и таланты на благо общества при переходе от социализма к коммунизму, – добавил Эдик. – Трансформируя своим примером социалистический принцип «всем по способностям и труду» на коммунистический принцип «всем по способностям», независимо от результатов труда – ведь всё общее…

– А если нет, и не будет у личностей в будущем способностей, не то что великих, но и маленьких – никаких, что тогда? – Раздался из дальнего угла холла знакомый Юрию и Александру голос Бориса Леонидовича.

Они все повернули головы на голос и наткнулись на его насмешливый снисходительный взгляд. Первым вышел из оцепенения Юрий и, чётко расставляя акценты в слова спича, подобного математической формулы, произнёс, как отрезал:

– Без развития способностей каждого члена, общество будет деградировать и перестанет развиваться всецело…

– Особенно, если член маленький и плохо встаёт на тётенек и девочек, – еле слышно шепнул на ухо Александру шустрый разбитной Эдик с явным желанием услышать сочувствующий смешок.

Но Александр промолчал и не отреагировал на выпад Эдика, занятый своими мыслями о развитии способностей людей будущего. Его мысли прервал голос Бориса Леонидовича, вставшего со своего кресла в углу, и неторопливо возвращающегося через холл в палату.

– Мне понравилось, как вы читали «Москву кабацкую», Александр. Я даже мысленно вам аплодировал, разделив восторг дам по поводу услышанных от вас хулиганских виршей… Но пару виршей классика почему-то не отложились в моей памяти, хотя весь цикл «Москвы кабацкой» я знаю наизусть…

Александр на это замечание быстро вскочил с кресла, подошёл к профессору, сопровождая его до палаты, и около двери, застопорившись, тихим срывающимся голосом сказал:

– То были мои школьные стихи, выполненные в стилистике Есенина, извините за мистификацию…

– А зачем вам нужна эта мистификация? – спросил с очевидным удивлением профессор, уже взявшись за ручку двери.

– Так, из детского тщеславия, доказательства себе, в первую очередь, что могу писать вирши не хуже классиков… Это из пошлой ученической поры, когда хотелось самоутвердиться.

– Только стилизацию вашу никто не напечатает…

– Сейчас и подобные стихи Есенина никто не напечатает… И мои стихи не для печати, это сугубо устное творчество… Многие стихи подобного образа я даже не переносил на бумагу…

– Хотелось завладеть вниманием девичьей благодарной публики – не так ли?

– Не без этого… Но вы не выдавайте меня с потрохами девицам, тому же нашему соседу Юрию…

Борис Леонидович усмехнулся, отрицательно покачав головой, мол, не выдам, и тут же предложил:

– Во время «тихого часа» прочитайте коротенький рассказ из книги, которую я уже положил на вашу тумбочку. Там в нужном месте закладка. Есть тема для нашей вечерней прогулки… И о развитии человеческих способностей поговорим, меня это почему-то в настоящий момент больше всего интересует… Договорились?..

– Договорились, – кивнул головой Александр и пошел назад для продолжения прерванной беседы с ребятами-студентами.

Только он уютно расположился в кресле, вытянув ноги, как к нему обратился Юрий:

– Слушай, старик, мы с Эдиком в твоё отсутствие и в отсутствие Иры решили тебя предупредить, что можем привлечь тебя по статье за совращение малолетних…

– Как это понимать?

– А так, что ты читал запрещенные стихи Есенина несовершеннолетней школьнице – вот как надо понимать… И попытался отвратить от пути истинного юного строителя коммунизма, совратить… Эдик уверяет, что она перешла то ли в десятый, то ли в одиннадцатый класс, правда, уже при третьем размере бюста…

– Наслушается запрещенных стихов Есенина о проститутках, и сама пойдёт по кривой дорожке ранней половой жизни, – нагло хохотнул Эдик, – сама юной валютной шлюхой заделается… Будет в милиции и КГБ писать объяснения, что её Есенин и Александр совратили хулиганскими стихами о ночных бабочках в кабаках…

Александр размышлял, стоит ли оправдываться, что стихи Есенина даже с обсценной лексикой, замененной в книгах многоточием, никто не запрещал, тем более, сейчас, во время «оттепели», когда многие запреты прошлого пали, развеялись, как дым. Но его мысли прервал весёлый голос Эдика.

– Не парься, старик, пошутили мы. Никто тебя за совращение малолетних стихами наказывать не будет. Тем более, малолетка Ира уже совращена мной физически…

– Как это?.. – выдохнул Александр.

– А так, сначала развращена этим летом на моей даче, в отсутствие предков… Они за границей сейчас… А потом и совращена… Она уже не девушка… Я её сделал женщиной в неполные шестнадцать лет… Нормальный возраст, между прочим, для начала интенсивной половой жизни…

– Тили-тили тесто жених и невеста с поломанной целкой, – пошутил Юрий, но тут же осекся, встретив гневный испепеляющий взгляд Александра.

Тот нарочито медленно поднялся из кресла и, сжав кулаки, подобравшись, выдохнул в лицо Эдику:

– А зачем бахвалиться тем, что лишил чести невинную девушку? Это неприлично, не по-джентльменски… За это раньше офицеры подлецов канделябрами били, а теперь…

Он увидел, что к ним легкой походкой приближается Ира, и оборвался на полуслове.

– Ну, говори, что теперь делают с такими, как я, – злобно прошипел Эдик. – Не увиливай, любитель Есенина.

Александр тяжело вздохнул и ответил:

– А я и не увиливаю… Вот сейчас только Иру спрошу для начала, что с тобой, козлом, делать?

Александр стремительно взял Иру за руку, привлек к себе поближе и, как можно спокойнее и увереннее спросил ее:

– Это правда, что ты школьница?

– Правда.

– Сколько тебе лет?

– Пятнадцать.

– В какой ты класс перешла?

– В одиннадцатый.

– Когда тебе исполняется шестнадцать лет?

– В ноябре.

– А теперь скажи, Ира, что мне делать со студентом МГИМО Эдиком, сдавать в милицию или набить ему в твоем присутствии морду за публичное бахвальство им про изнасилования тебя?

– …Добровольное согласие было… – растерянно вякнул, покрасневший, как рак, Эдик. – …по доброй воле сторон был секс с малолеткой…

– Подлец ты Эдик и достоин пощечины…

При этих словах Иры чуть ли не одновременно, чёртиками из табакерки, выскочили из своих кресел и Эдик, и Юрий. Александр угрюмо переглянулся с застывшим от изумления Юрием и обратился к Эдику:

– Пощечины мало, Ир, его надо наказать по-мужски… Скажи, только «да» и я его отправлю в глубокий аут, как часто это делал с нарушавшими кодекс приличия подлецами в канадском хоккее… Ну!

Но Ира дёрнула Александра за руку и потянула за собой из отделения, подальше от негодяя Эдика и его друга Юрию.

– Возьми меня под руку… Я могу упасть и разбиться, как фарфоровая статуэтка… Идём прогуляемся по лесопарку… Мне требуется свежий запас сил, чтобы прийти в себя и восстановиться…

– Конечно…

Уже в лесопарке она остановилась и спросила:

– Ты, действительно, мог его нокаутировать?

– Если бы ты сказала «да», я бы его надолго отправил бы в аут… Но ведь ты не сказала «да»…

– Дура я, испугалась… И за тебя, и за себя, и за Эдика…

– Ты его любишь?

– Любила… Но это в прошлом после сегодняшнего инцидента и урока мне на всю оставшуюся жизнь… Слушай, почитай мне Есенина, только не из «Москвы кабацкой», а о любви, о нежности, природе, покое… Ты же знаешь такие стихи, я уверена…

Он читал ей стихи Есенина и свои стихи, старые и новые импровизации, во время долгой неспешной прогулки по лесопарку, забредая в самые дальние его закоулки и потаенные волшебные места… Они не пошли на обед, их искали сестры… Но они пришли только к ужину… Озлобленный Юрий почему-то был уверен, что Александр, назло своему сопернику Эдику, другу с мехмата МГУ, наверняка, трахнул Ирку, раз ему без боя уступил свою юную любовницу Эдик. А Ира только раз поцеловала его в щеку на прощание и прошептала «спасибо», они даже не обменялись домашними телефонами, и больше Александр никогда Иру не видел…

Зато Александр успел после ужина проглотить рассказ Пильняка, чтобы детально обсудить его во время второй прогулки по лесопарку с Борисом Леонидовичем. Тот сразу спросил чуть ли не первом шаге в хмельное преддверие осени:

– Прочитали? Потрясены, Александр?

– Прочитал и потрясён, Леонид Борисович, причём настолько, что, мне кажется, надолго потерял дар речи…

– Этот речевой дар вам сегодня не понадобится. Слушайте и запоминайте, я буду говорить. Насколько я понял, у вас превосходная память и хорошо развит мыслительный аппарат…

– Не жалуюсь…

– Тогда постарайтесь услышать и понять в моих речах то, что мне самому не понятно… Я недаром заострил ваше внимание на способностях, даре-таланте и коммунизме… Догадываетесь, что я был в числе группы разработчиков новой программы строителей коммунизма… А потом меня подсидели и выкинули из разработчиков, не исключено, только за то, что я категорически был против конкретных цифр и сроков, а программу утопили в цифрах по требованию Хрущева и алкаша Засядько… Засядько уже на том свете, троцкиста Хруща в ближайшие месяцы скинут люди Шелепина, Семичастного, поставят бровастого добряка Лёню с образованием ниже табуретки, и даром компилятора благих идей из светлого ничто ниже плинтуса… Загонят страну в тупик вместо коммунизма, а потом в ходе партийно-государственных интриг социализм с человеческим лицом вместо коммунизма на вершине общественного развития опрокинется в бездну капитализма с рожей кретина… И всё это через диалектику одинарного и двойного отрицания… И вот здесь вам пригодится опыт вашего земляка Пильняка осознать драму русской семьи, считайте, драму страны и революции через природную стихию с Эдиповым комплексом, когда сын благородных родителей по воле свыше или дьявола убивает своего отца, чтобы вступить в кровосмесительную связь с матерью… Слушайте, запоминайте и размышляйте на революционную тему смены общественных укладов через Эдипов комплекс, отражённый в рассказе «Нижегородский откос». Впрочем, сюжетная линия рассказа: «любовь сына и матери, переступившая через человеческие нормы и дозволенные границы» была известна в античной и средневековой литературе задолго до теории психоанализа Зигмунда Фрейда… Вам надо с карандашиком в руках пройтись по тексту трагедии матери Натальи Дмитриевны Клестовой и её сына Дмитрия Клестова, противоестественная плотская любовь к матери которого доводит сына до мыслей о самоубийстве… А ведь поначалу рассказ повествует о счастливой, казалось бы жизни русской интеллигентной семьи: перед читателем добропорядочный муж, заботливая жена, венная мужу и посвятившая своё существование единственному сыну… И вот любопытная характерная черта присутствия дьявола в семье… «Неопознанное и непонятное» дьявольщины входит в эту «хорошую семью», считай страну… Всё чаще грустит о чём-то ей самой неведомом Наталья Дмитриевна на знаменитом русском Нижегородском откосе… Тайные предчувствия омрачают юную душу сына Дмитрия, до сих пор в бурлении страстей вопросов пола обходившие «грязные» стороны жизни… Одна деталь для вас от Пильняка: отец объясняет плотские муки сына с позиций материалиста-естественника, предлагает жене нанять горничную, чтобы у сына с ней случился плотский контакт и сексуальный опыт сына отодвинул всего его душевные и плотские катаклизмы. Намекну на первую подсказку Пильняка: идея подложить под сына горничную вызывает бурный протест матери Натальи Клестовой. Намекну на вторую подсказку Пильняка: отец Натальи Клестовой и её сын носят одно имя, Дмитрий… Может, это вам пригодится, Александр… Вы улавливаете ход моих мыслей?..

– Да, конечно, я вас внимательно слушаю, образно говоря, даже мысленно конспектирую…

– Прекрасно, идём дальше… Чем в лес дальше и дольше, тем в лесу партизаны толще… И этот партизан, единственный друг Дмитрия Клестова, Сергей узнаёт тайну любви Дмитрия к матери Наталье, тот делится с другом мыслями о скором самоубийстве, причём материализация мыслей витает в воздухе, пахнущем самоубийством… Потрясенный этим ужасом друг Сергей рассказывает о возможности самоубийства её сына матери Наталье Дмитриевне… Та на откосе решает любой ценой спасти несчастного сына… А теперь самое главное в кульминации: драму любви матери и сына Клестовых символически и одновременно кощунственно можно соотнести и сопоставить с событиями русской революции, причем не 1905 года, а октябрьской 1917 года, стихия которой представляется Пильняком для богатеев ужасом, а для бедняков огромным счастьем, причем для коварного повествователя Бориса Андреевича видится через увеличительное стекло греховной плотской связи… Каково?.. Природное и историческое обрамление опасной самоубийственной семейной драмы и знамение первобытных стихий жизни, природы и революции… Беззаконная противоестественная связь матери и сына обнаруживает странное, если не опасное родство с печальными просторами Руси, России, открывающимися с Нижегородского откоса, с глухими лесами. «И леса эти по сие число первобытны» – по мистическому определению Пильняка. И первобытность природы человека и «Эдиповы комплексы» революций и общественных трансформаций получает свою метафизическое историческое воплощение в жизнь: сын Дмитрий, совокупившийся с матерью Натальей Дмитриевной, сражается на стороне красных на фронтах войны, против отца, бьющегося с сыном на стороне белых… Туманно Пильняк намекает, что гибнут в схватке красных и белых и отец, и сын… В какой только последовательности, вот в чем вопрос… Возможно за революцией 1917 года пришел новый революционный террор 1937 года… А там, глядишь, за сроком построения коммунизма в 1980-м придется новый виток революции или контрреволюции через десяток лет… Помяните меня, вспомнив, эдак в 1990-м или 1991-м…

– Попробую… На 1990-1991-й пророчествуете…

– А к этому времени, глядишь, и издадут последний метафизический роман Бориса Пильняка, который он то ли завершил, то ли поставил реперную точку перед самым своим арестом за «поддержку троцкистов» и «шпионаж» осенью 1937-го и расстрелом весной 1938-го… Наверняка, все материалы допросов Пильняка издадут… Читай, что написано, и между строк читай и записи допроса, и метафизического романа…

– А какое название романа-то?

– Рабочее название последнего романа было знаменательное – «Соляной Амбар»…

– Был такой в Можае, видел его… Снесли, не так давно, между прочим, тоже неспроста по-вашему…

– Неспроста… Всё неспроста… А ключ Соляного Амбара, вам, Александр, надо найти, ко многим судьбам и явления нашего могучего, но многострадального Отечества… И последний пассаж «Откоса», отчасти, второстепенный и, отчасти же, ключевой… Вам пригодится… Сами определите, у меня интеллекта не хватило решить историческую загадку, кто погиб первым отец или сын в революционной схватке белых и красных… Так вот после гибели мужа и сына, когда не ясно, но гибели, дом Натальи Дмитриевны через десять лет навещает оставшийся живым Сергей Березин (тоже знаковая фамилия не от мертвой осины, а от живой березы), и встречает там 46-летнюю старуху, почти что спятившую с ума, потерявшую ощущение реального времени… Самое жуткое, что в сумасшедшую старуху в 46 лет превратилась женщина, не видящая ни солнца, ни луны, сожженная «нестерпимым счастьем» своей чудовищной противоестественной страсти…

– Помните девочку Наташу, дунувшую на негасимую луну, и очевидно, погасившую ее…

– Да, конечно, в «Повести о луне».

– Сумасшедшая Наталья Дмитриевна дунула и на негасимую луну, и на негасимое солнце…Она живёт в полной тьме, но хитроумный Пильняк пытается если не оправдать своих революционных грешных героев – мать, сына, отца – то хотя бы удержать думающего читателя от их безоговорочного осуждения за порогом их гибели или на краю тёмной бездны…

И он неожиданно подал руку Александру со словами:

– Разрешите вас поблагодарить…

Александр недоуменно пожал плечами, удивлённо вскинул брови и не нашел ничего лучшего, как побурчать вопросительно:

– В смысле?..

– Вы поступили как бесстрашный джентльмен, постояли за честь девушки Иры, не побоялись двух здоровяков осадить Юрия и этого хмыря из МГИМО с его высокопоставленным папашей из госноменклатуры… – и вдруг спросил, сверкнув любопытными глазами. – Вы что боксёр-профи?..

– Откуда вы это взяли?

– Сосед Юрий так сказал… А я всегда к нему подозрительно и неодобрительно относился… Он мне похвастался, что лег в ЦКБ в наше отделение удалить гланды лишь для того, чтобы откосить от картошки ребят МГУ в студенческом отряде. Потому его и на наши вечерние прогулки не приглашал.

Александр расхохотался и сказал, утирай слёзы смешинки, попавшей в горло:

– Ваш тонкий намёк при толстых обстоятельствах я понял… Так знайте, я лег в ЦКБ вырезать гланды, отработав летом в каникулы почти месяц в студенческом отряде на строительстве объектов хозяйства в Зеленограде… От сельхозработ на картошке никогда не отказывался, даже поступив на первый курс инженерно-физического института, три недели отпахал на подшефном ЗИЛе на производственной практике… Хотя мог бы тогда на удаление гланд лечь, на чем настаивали родители… И главное, я не профи-боксер, скорее сильный любитель, прошедший отменную практику кулачных стычек в хоккее с шайбой с детства… Два-три боя за матч, но у меня перед здоровяками тафгаями всегда было реальное огромное преимущество в природной спринтерской скорости… На короткой дистанции в 20–30 метров меня никто в школе, даже перворазрядники и мастера спорта, мужики матёрые не могли обогнать…

– А чего же не дали себе реализовать свой талант в спорте?

– Спорт высших достижений для меня закончился в неполные 16 лет, когда получил страшную травму позвоночника при прыжках в высоту… Когда поступал в институт, больше всего боялся, что меня, абитуриента, отсекут по медицинским показателям из-за стеноза позвоночного канала, как потом выяснилось… Это на ваш мехмат и физфак, все гуманитарные факультеты МГУ очкариков, носящих очки с диоптриями под минус десять берут, а у нас с потерянным зрением, здоровьем строго, все нездоровые неудачники – адье…

– Любопытно, а как вы почувствовали, что пора прекращать рваться в спорт высших достижении?..

– Боли в спине быстро прошли, в юности, все, как на боевом псе, заживает… Но результаты перестали расти, раньше, для примера, каждый месяц прибавлял по несколько сантиметров в прыжках в высоту, длину, сбрасывал десятые доли секунды в спринте, десятки секунд и минуты в лыжных гонках… Как-никак уже в 14–15 лет отправил в небытиё старинную русскую пословицу: «Выше своей головы не прыгнешь». Прыгнул… А потом из-за жуткой травмы развитие в большом спорте накрылось медным тазом – но ведь есть другие области науки, изобретательства, литературы, поэзии истории…

– Развивайтесь, Александр, и развейтесь… Цель – ничто, движение к ней, развитие на пути интеллекта, души – всё… Успехов и удачи вам в развитии во всем, где посчитаете нужным развиться… Прорвитесь, в том числе, в теме разгадки феномена вашего некогда знаменитого земляка-писателя, погибшего в сорок с небольшим, с его узлом проблем и загадок для революционного развития судеб общества и личностей…

Александр для организации встречи тогда предварительно созвонился с Сержем Жагиным. С радостью узнал, что на то воскресенье в конце мая Серж собирается в Можайск к матери, вот и пригласил того в пустующий бабушкин дом, хорошо знакомый старинному другу детства и юности, когда-то он был в этом большом доме желанным гостем. А ныне этот дом пребывал в запустении: любимую бабушку похоронили два года назад. Отметили с родичами и «девять дней», и «сороковины», а год памяти бабушки Анастасии, приходящий на день Николы Зимнего, в 1989 году отмечали уже без её старшего сына Александра Васильевича, скончавшегося в июле того же года.

Серж Жагин хорошо знал всех можайских родичей Александра, а его дядюшке-фронтовику профессору Александру Васильевичу сдавал даже зачёт и экзамен по начертательной геометрии во всесоюзном заочном политехническом институте, учась по его учебнику для вузов и даже слушая его телевизионные лекции по учебной программе Центрального Телевидения. Серж высоко ценил спортивные и исследовательские дарования Александра, а тот отдавал должное его успехам мастера-профи в фотоделе. Серж стал классным мастером-фотографом, уже закончив ВЗПИ и поработав какое-то время инструктором в Можайском райкоме партии, стал фотокорреспондентов и завотделом в «МК», главном перестроечном печатном органе страны.

На встрече в бабушкином доме Серж обещал передать другу детства и юности фотографии его любимых родичей, Анастасии Николаевны и профессора Александра Васильевича, сделанные профессионалом своего дела на Бородинском поле, куда Александр возил всех их на своих «Жигулях» в середине 1980-х. Александр же пообещал презентовать другу вышедший в издательстве «Высшая школа» в 1989 году свой университетский учебник «Моделирование интегральных микро– технологий, приборов и схем». И заинтриговал первого фотокорреспондента Москвы и Московской области показом уникальных материалов по их некогда знаменитому земляку Пильняку, которые могут пригодиться Сержу, как в его творческих планах, вообще, так и при организации личных фотовыставок и художественных презентаций.

В обещанное время Серж постучал, как детстве, в окошко бабушкиного дома с тротуара Коммунистической (бывшей Боголюбской) улицы для вызова Александра. Они по-дружески обнялись, как будто давным-давно не виделись и соскучились друг по другу с памятного празднества Рождества-1985 года в городском ресторане с рождественской елкой, где советское шампанское рекой текло.

За прошедшие с рождественских празднеств шесть с половиной лет Серж, оставаясь внешне прежним, «вечно молодым и темпераментным» стал другим человеком по заматерелой уверенности в себе профессионала высшей пробы: высокий, без единого седого волоска и ранних пролысин-залысин, без намёков на полноту, жизнерадостный, пышущий здоровьем, полный сил и амбиций «хозяин жизни». К тому же в умопомрачительном модном костюме заграничном костюме с дорогущим галстуком на белоснежной рубашке.

Они смеялись, поднимая друг друга, словно мерили вес игрока в футбол и хоккей, как признака соблюдения спортивной формы, тузили нежно друг друга, давая волю своим воспоминаниям соревновательной юности, искренне радовались долгожданной встрече. Потом уже в большой комнате оба моментально посерьезнели, когда Серж увидел на столе в большой комнате откупоренную бутылку пятилетней марочной массандровской мадеры с хрустальными рюмками и фруктами для фуршета.

– Помянем Анастасию Николаевну и Александра Васильевича, – произнес торжественно и печально Серж, – царствие им небесное, прекрасным русским людям.

Не чокаясь, пригубили мадеры. Неторопливо несуетно разговорились о вечном и текущем…

– Между прочим, когда-то твой дядька меня сразил своим классными рисунками и фотографиями. Я его уговорил тогда подарить мне вместе со своим знаменитым учебником и задачником. Эти книги с его дарственной надписью мои коллеги оценивают как произведение искусства… Там чертежи начерталки сделаны на уровне шедевров… Я для тебя приготовил фотографии дяди и бабушки…

– А я для тебя, старик приготовил свою книгу для студентов-физиков, вышедшую в канун скоропостижной смерти дядюшки… Прими с искренним уважением… Теперь в твоей домашней библиотеке будет две книги от нашего старинного Можайского рода, двух Александров…

Они обменялись подарками. При виде фотографий отменного качества исполнения своих родичей у Александра защемило сердце.

– Загадываю желание, имея два вузовских учебника от двух Александров, спасибо тебе, старый, порадовал меня, профессор…

– Пока исполняющий обязанности профессора, – немного стушевался Александр. – Но скоро утвердят в упомянутом тобой звании…

– Я от кого-то из наших общих московских знакомых слышал, что твой дядюшка Александр Васильевич, уже будучи тяжело больным, к тому же многолетним профессором, завкафедрой ВЗПИ, вышел на защиту докторской диссертации и защитил ее… Боец, молодец…

– Было такое… – Александр подливая крымской мадеры в рюмку Сержа, заметил. – Ты, пей и радуйся Массандре побольше моего. Я-то скоро за руль сяду… Поедем в Бородино – за историческим открытиями…

– Знающие люди в той же Москве и нашем Можайске утверждали, что в вашем роду первым доктором ты стал, Николаевич, а дядюшку Васильевича твоя защита докторской вдохновила на трудовые подвиги со своей блестящей защитой… – Серж разрумянился, ему «захорошело». – Первый раз пью такую классную пятилетнюю массандровскую мадеру…

– Тогда тебе придётся загадывать вторично желание на исполнение загадываемого… Но по моей знаковой исторической подсказке… Ты мне должен помочь в одном любопытном деле нашего с тобой знаменитого земляка Бориса Андреевича Пильняка…

– Слышал, всегда готов помочь твоим историческим изысканиям… Помню твои и Витюшкины лекции по русской истории в глиняном подвальчике во дворе этого дома… У меня есть несколько редких фотографий Пильняка, так по мелочи… Говори предложение своё для моего загада счастливого…

– Через какое-то время я организую в Можайске научно-культурный благотворительный Фонд… Так вот предлагаю тебе войти в узкий круг правления, своего рода политбюро…

– Принимаю предложение, сочту за честь служить задачам фонда, исполнять поручения и решать задачи как доверенный член ПБ, под началом старинного друга, председателя Фонда…

– Не спеши, фонд я планирую открыть через три-четыре года… А тебе отдельное задание по материалам дела Пильняка при его аресте… Меня, а теперь и тебя будет интересовать абсолютно все… А ключ к судьбе земляка и ко многим тайнам революции и трансформации общества в этих книгах и рисунках Ивана Лаврентьевича Горохова.

С этими словами Александр пододвинул со стола к Сержу книгу «Соляной амбар», вышедшую в 1990-м в издательстве «Советский писатель», скопированные листы формата А4 с рассказом «Нижегородский откос» и два листа с фотографиями рисунков И.Л Горохова «Улица Огородничья. Соляной склад» и «Соляной склад ночью», нарисованных в 1914-м году.

– Да это же рисунки Соляного амбара, а в амбаре и за стенами амбара мы когда-то прятались в детстве в играх войну и в прятки…

– С этим Соляным Амбаром связана не только тайна Пильняка, но и первой и второй революции… Обратил внимание на дату рисунков?

– Да, конечно, начала Первой Мировой войны…

– Давай выпьем за разрешение тайны и ключа Соляного Амбара… В нужных местах книги и скопированной рукописи рассказа находятся мои знаковые закладки с пометками… Коротко ознакомься… Возьмёшь эти материалы с фотокарточками с собой для продолжения знакомства… Кое-что я поясню во время путешествия в Бородино – туда и оттуда… Материалы будут у тебя на коленях… Работа, старик, началась, еще до открытия и функционирования нашего фонда…

– Но моя роль – какова…

– В машине объясню… Мне пить за рулем нельзя… А у тебя нет табу на этот счет… Мадера или коньяк?.. Как годится для тонуса мысли и воображения?

– И мадера, и коньяк… Нет, всё же марочный армянский коньяк…

– Пожалуйста, Серж, лишь бы дело сдвинулось с мёртвой точки… Тут уже не без мистики…

И Александр подробно рассказал Сержу о пророчестве своего соседа по палате отделения «Ухо, горло, нос» в ЦКБ-1964 о том, что в нынешнее перестроечное время явится обществу роман расстрелянного писателя. И по иному заиграют красками и рисунки художника-передвижника И.Л. Горохова, и что-то даст исследователям анализ и сравнение романа «Соляной амбар» и рассказа «Нижегородский откос», потянут за собой новые исторические открытия знаковой любопытной тайнописи опасных революционных и контрреволюционных времён 1990-х и 2000-х на стыке веков и тысячелетий…

Перед загрузкой в машину, полистав час-полтора предоставленные материала, с непременным возлиянием пятилетней мадеры, Серж пожаловался:

– Здесь чёрт ногу сломает… Без пол-литра коньяка не разберёшь…

– Старый, коньяк всегда в твоём распоряжении… А про чёрта твоё замечание более чем актуальное… Сам Пильняк писал: «Прошу не мешать мне видеть своего черта». Вот что я вычитал из дневника нашего земляка, в жилах которого текла, немецкая, русская и еврейская кровь: «У меня была прабабка Матрена Даниловна, в Саратове на Малиновом мосту, – так у нее на веревочке был привязан черт, она ему ставила молоко в цветном поддоннике, черт этого молока не пил, потому что прабабка святила его святой водой, – она этого черта видела и мне показывала. Я его не видел, а она была честной старухой, хорошей и доброй – так пусть Толстой, Маяковский, Замятин – каждый видит своего черта, уважаю их умение видеть, прошу не мешать мне видеть своего собственного черта, это и есть современная литература». Много дальше будет чертовщины, но это наш с тобой проект, в который я никого из членов фонда посвящать не буду… Только наш проект, замешанный, к радости или сожалению, на чертовщине, исторической дьявольщине революций и контрреволюций…

– Страшно, аж жуть…

– Не без этого, Серж…

– Я пошутил, вспомнив Высоцкого…

– Напрасно, шутить и страшиться поздно… Я тебе уже в машине начну читать лекцию об «Эдиповом сюжете» в «зеркале русской революции и контрреволюции», а ты листай данные тебе материалы и соотноси это с картинами Ивана Лаврентьевича… Нам надо найти ключ Соляного Амбара…

– А вдруг я тебе не помощник? – сказал Серж, садясь рядом с водителем в машинку. – Вдруг не оправдаю доверия помощника по раскрытию исторических загадок и нахождения исчезнувших тайнописных кодов времени?..

– Я тебя назначил не помощником своим, а соработником по поиску ключа Соляного Амбара… С твоими-то связями среди можайского и московского начальства, а также из художественного и артистического мира, где бродят маньяки гетеросексуалы, бисексуалы, просто гениальные пидоры… И всё это при твоей дикой сексуальной творческой энергетике…

– И правильной нормальной сексуальной ориентации, как и у тебя, заметь, дружище… Не возражаешь, если мы к одной барышне Танюшке заскочим… Может, возьмём с собой в Бородино на прогулку, раз хозяин-барин мадерой и коньяком угощает… Уважаешь меня и мой выбор?..

– Разумеется, я тебя знаю давно и уважаю, как старого родовитого можаича, которого знали и уважали моя бабушка, дядька, отец – можаичи… О Танюшке наслышан только от нашей общей знакомой Светы, у которой ты был свидетелем на свадьбе с Игорем Гороховым на свадьбе, наслышан, но не видел красотку-ню, с твоих знаменитых художественных фотоэтюдов…

– Ню как ню, не хуже и не лучше других ню с пятым номером бюста, как у Светочки, которую обессмертил своим рисунком Игорь Горохов, воспроизведя в живых красках роскошную голую натуру пышногрудой супруги на не менее знаменитой своей выставочной картине «В бане».

Танюшки дома не оказалось… И они уже за разговорами и подначками мчались по пустынному шоссе от закрытого Никольского собора с изъятой оттуда святыней к Бородинскому полю. Серж листал роман и рассказ Пильняка с заметками на закладках и вполуха слушал лекцию Александра о своеобразном «Зеркале русской революции и контрреволюции» – за считанные дни до начала «августовского путча-91».

У правого поворота на Шевардино Серж попросил Александра остановиться с каменным серым от ужаса лицом и зачитал признание Дмитрия Сергею из «Откоса» с преамбулой «Это же вынос мозга от скорби и отчаяния».

«– Да, я хочу застрелиться, потому что со мною случилась страшная вещь, которую определить я не могу и с которой я бессилен справиться. Я люблю свою мать. Нет, подожди. Ты вот любишь Лелю, – и ты же живешь со своей горничной, и ты ходил в публичный дом. Я никогда не любил никаких Лель, и никогда не сходился с женщинами и никогда не сойдусь, потому что мне это омерзительно и совершенно не нужно. И вот, так, как ты любишь Лелю и свою горничную, и девку из публичного дома, – так я люблю свою мать, и люблю ее больше жизни, больше всего на свете и гораздо больше самого себя. Мне стыдно, мне позорно. Я молюсь на свою мать, как на бога, все прекраснейшее в мире – она, все чистое и священное. Но ночами я стою у двери в спальню отца и матери, и я подслушиваю все звуки, идущие оттуда, – и я готов убить отца от ревности. И дважды, точно случайно, я входил в ванну, когда мылась мама; я больше этого не делаю, потому что боюсь, что у меня разорвётся сердце от ее красоты».

– А теперь открой эту страницу с моей закладкой, – требовательно сказал Александр. – Видишь, в «Соляном амбаре» нечто подобное говорит Леопольд Шмуцокс Андрею Криворотову, альтер эго Пильняка, этим я сравнением я приблизил себя и тебя к одной из разгадок судьбы нашего земляка-писателя и разгадки тайны февральской революции 1917-го… Вот открой страницу из эпилога «Нижегородского откоса» по моей закладке и зачитай…

Серж Жагин прочитал громко и обречённо:

«Двадцать седьмого февраля в тот год закачалась, чтобы пасть в три дня, Российская империя… В письме Натальи Дмитриевны остался листок без начала и конца. – «Над Россией, над Нижним, нал моим домом – тишина метели. Сегодня пришло письмо: муж Кирилл умер в Константинополе. Сын Дмитрий по-прежнему на красных фронтах. Кирилл – знал ли он, что я ушла от него – с сыном, с моим и его сыном? Та тишина, которая в доме, – она к тому, чтобы мне думать о моей жизни. Милый, старый мой друг! – всю жизнь мне казалось, что я счастлива жизнью! – но настоящее, громадное счастье, необъяснимое счастье было у меня только однажды, оно пришло ко мне, когда я должна была спасать от самоубийства сына. Я не боюсь слов – я стала любовницей сына, и мне выпало такое счастье, которое редко выпадает людям, потому что вечность, все, что дает человеческая любовь и человеческая жизнь, все замкнулось в моем сыне, ставшим моим любовником. Это нестерпимое счастье. Муж Кирилл умер в Константинополе. Сын дрался против отца. Я сегодня узнала о смерти мужа. Я хожу около окон, заиндевевших морозом, я жду любовника сына, повелителя…»

Жагин тяжел вздохнул и громко икнул, выдохнув со стоном, идущим из глубины души:

– Абзац… Кошмар паралича сознания – обрушилось сознание… У меня весь хмель сошел… Придется из горла твоим армянским марочным коньяком воспользоваться, чтобы прогнать кошмар, навеянный чтением рассказа нашего с тобой земляка… – Сделал несколько мощных глотков, задумался, ожидая хмельного опьянения и спросил. – И этот мотив любовников сына и матери, Эдипова комплекса в «Соляном амбаре» продолжит свое развитие и отразится на судьбе Пильняка и революции 1917-го, и контрреволюции 1937-го, судя по твоим пометкам на закладках – не так ли?..

– Так, – сказал с потаенной печалью Александр. – И мотив этот перенесется жутким образом на контр-контрреволюции 1990-х, в наши дни потрясений народных, так-то вот, друг ситный Серёга, в жутко интересное и опасное время нам выпало с тобой жить и осознавать трагедийные повороты истории…

– Так, я продолжу зачтение мистического эпилога из «Откоса» через многие годы:

«Агроном Сергей Александрович Березин был проездом в Нижнем Новгороде. Он зашел в дом своего гимназического своего друга Дмитрия Клестова. Был май, когда полошится и полошит людей и гулами Волга… Дверь долго не отпирали. Дверь отперла старуха с пледом на плечах. Это была Наталья Дмитриевна. Она сразу узнала Сергея.

– Это вы, Серёжа, – сказала Наталья Дмитриевна. – Революция уже кончена? Вы знаете, Дмитрий не вернулся с фронта, я думаю, он погиб.

Окна в гостиной не были выставлены. Наталья Дмитриевна прошла к окну и стала к спиной у Сергею Александровичу. После золотого дня в комнате было темно, и на фоне окна был виден только силуэт Натальи Дмитриевны. Она смотрела в окно, голова ее была опущена, руки ее были опущены, плечи ее поникли. В комнате была зимняя тишина и пахло затхлью. И теперь – не третий уже, как некогда, а Сергей Александрович знал, что у окна стоит женщина в очень большой печали, в горе – в таком горе, которое она осознала навсегда.

– Вы единственный знаете, Сережа, что Дмитрий был моим мужем, – очень тихо сказала Наталья Дмитриевна».

Жагин хлебнул армянского коньяка и горестно покачал головой:

– Я там не дочитал абзац из эпилога… И так всё муторно и жутко… Введи в курс, профессор, как плыть дальше? Как сюжет Эдипов перетечёт в роман «Соляной амбар»?

– Принципиально важно, что «Эдипов сюжет» безумно волновал воображение Пильняка, раз он включил комплекс Фрейда в свой последний, неопубликованный при жизни роман. То, что он появится на переломе эпох, меня пророчески предупредил один старый профессор, писавший программу строителей коммунизма, лежавший со мной в одной палате в ЦКБ. Его удалили из разработчиков программы, а потом и из жизни, чтобы не путался под ногами, при дворцовом перевороте, когда власть переходила от Хрущева к Брежневу… А Борис Леонидович, как я полагаю, принадлежал к группе заговорщиков под началом Шелепина, потом задвинули и Шелепина, и Бориса Леонидовича… Но пророчество осталось: выбор своего пути молодым поколением России в эпоху между революциями и переворотами, и контрреволюциями, условно говоря… Ведь революцию 1917-го уже обозвали переворотом в преддверии контрреволюции 1989-1990-1991-х, когда уже рухнул социалистический лагерь и скоро рухнет социализм в СССР, а там, глядишь, и Страна Советов… И меня предупреждал об этом старый профессор Борис Леонидович из 1964-го за несколько месяцев до бескровного дворцового переворота в Кремле…

– Пророк?..

– Да, пророк… Он уже тогда намекал открытым текстом на трагическую подоплеку событий… Как только не издевались при «развитом брежневском социализме» над тезисом Сталина, что по мере становления и упрочнения социализма всё острее станет классовая борьба. А Куусинен и Хрущев изъяли их программы термин «диктатура пролетариата», нет диктатуры сначала, потом нет яркого феномена пролетариата, а есть сфера услуг, и в итоге нет классовой борьбы, как исторического факта…

– А если поближе к тексту «Соляного амбара»… Конечно, трудно сразу врубиться в его проблематику… Ну, хотя бы в тезисах, Александр, чтобы я под кураж обратил внимание на главное, не утонув во второстепенных деталях…

– Смотри, Серж, в «Соляном амбаре» лирический герой – это Андрей Криворотов… Обрати внимание на фамилию «Кривой рот», он несёт проклятие кривого рта от отца-врача, атеиста из поволжских немцев… Итак Андрея Криворотов – это Борис Вогау…

– То, что Пильняк псевдоним писателя-земляка Вогау я знал еще со школьных времён, когда мы с тобой побратались по-настоящему, между прочим…

– Проехали твой выпад, едем дальше… Но первым наброском Андрея Криворотова, или Вогау-Пильняка стал твой тёзка Сергей Березин из «Нижегородского откоса». Понял?..

– Понял, – бодро сказал Серж и отхлебнул из горла бутылки коньяка. – Но где фишка-то… Жду и не дождусь поворота, фишка подброшена в воздух с мистическим Эдиповым сюжетом…

– А ты обратил внимание на мою закладку в «Соляном амбаре» с появлением Леопольда Шмуцокса, сына всесильного богатея, текстильного короля, заводовладельца, к тому же из Марфина брода…

– Нашего «Марфина брода» в трёх километрах от горы Николки и собора?..

– Символически в «Соляном амбаре» Пильняк берёт знакомые ему с можайского детства топонимы…. Важно другое, любовная драма с Эдиповом сюжетом Фрейда развернется в семье Шмуцоксов, где сын станет любовником матери, фрау Шмуцокс… Обрати внимание на ход моих мыслей: Борис Вогау с немецкими корнями… А любовная связь матери и сына в немецкой семье Шмуцоксов в «Соляном амбаре», а раньше такая кровосмесительная связь была в семье Клестовых… Птица Клест, выводящая своих птенцов на русской неприхотливой земле в самые сильные морозы, считалась образцом чадолюбия, высокой любви птицы-матери к детенышу-птенцу…

– А немецкая фамилия Шмуцокс как переводится, – спросил Жагин, – как-то жутко, чувствую…

– Правильно чувствуешь жуть и грязь, старик, хорошо фишку словил после подбрасывания ее в воздух. Шмуц – это грязь, сор, Окс – это бык… Итого: «Грязный Бык», вот кто Леопольд и его папа-фабрикант из нашего чистого пасторального Марфина Брода… Скотская природа фамилии ее носителей говорит о многом… В романе любовники, мать и сын Шмуцоксы, жертвы Эдипова комплекса, покидают чуждую им Россию… Но я специально для тебя не хочу открыть сразу всю картину зловещего Эдипова сюжета для сына, любовника матери Леопольда Шмуцокса… Есть мистика глубочайшая, поверь мне на слово… Здесь не только банальный адюльтер матери и сына немецкого происхождения… Вспомни, Эдипов сюжет в семье Клестовых, в революцию 1917-го года отец и сын сражаются друг против друга… Я потом тебе покажу перенесение трагедии Шмуцоеса на Пильняка.

– А «Грязные Быки» сражаются друг против друга?

– Они формально на периферии романа «Соляной амбар», но немец Леопольд Шмуцокс-Быков мелькнёт в конце романа со своей зловещей тайной, бросающей тень на Андрея Криворотова-Вогау, то есть Пильняка… И ты мне поможешь расшифровать эту тайну, если по своим каналам достанешь материалы допроса Пильняка в НКВД во время его ареста и перед расстрелом, ведь он признался в помощи Троцкому, троцкисту Радеку, другим троцкистам… Но признался ли он в шпионаже в пользу Японии или Германии – вот в чём вопрос?.. А теперь вспомни главную теорию революции Черного Демона Революции Троцкого…

Серж надолго задумался, долго и сосредоточенно хлебал из горла марочный армянский коньяк, и вдруг сильно, с бешенным азартом победителя хлопнул себя по лбу:

– Вспомнил, теория перманентной революции Троцкого…

– Вот эту идею перманентной революции и, добавим, контрреволюции обыграл Пильняк в романе «Соляной амбар» и в рассказе «Нижегородский откос», включив туда иносказательно движитель Эдипового сюжета в судьбах своих героев в революционные времена, в судьбах революций и контрреволюций на стыке переломных эпох… веков и миллениумов, как сейчас…

После долгого молчания и мучительного обдумывания любопытных исторических парадоксов Жагин спросил:

– А откуда, Александр, у тебя фотографии картин Ивана Лаврентьев, соляного амбара нашего с тобой детства – от Светы Гороховой или от Игоря Горохова?.. Неужто из времён нашего рождественского праздника, почти шесть лет назад?

– Да, от Светы и Игоря в память о Рождестве-1985, перед самой моей защитой докторской диссертации…

– Но тогда нашу дружную компанию, вывалившуюся из ресторана «Подмосковье» Игорь послал на хер, во время очередного запоя… Меня – свидетеля на его свадьбе – да и жену Светку выставил на посмешище, перед тобой, между прочим…

– Главное, что на Рождество, на следующий день я получил две фотографии картин Ивана Лаврентьевича «Улица Огородничья, соляной склад» и «Соляной склад ночью» – не от Игоря в его запой, а от его жены, объяснившая мужу нечто важное для разгадки тайны «Ключа Соляного Амбара».

– И у тебя тогда возник проблеск прикосновения к тайне Соляного Амбара с большой буквы?..

– Я же все время думал о пророчестве моего соседа-профессора в палате ЦКБ, в предчувствии переломных событий 1990-х, а тогда ближе к марту 1985-го власть в стране переходила от покойного старца Черненко, восстановившего в партии исключенного из нее Молотова, до Кагановича и Маленкова должна была очередь дойти, до полной реабилитации Сталина, но к власти пришел молодой брехливый антисталинист Горби, ставленник Андропова, а масон Андропов ставленник масона Куусинена, отменившего диктатуру пролетариата… В сухой остаток, Серж, ищи материалы допроса арестованного в 1937-м Пильняка с признание в помощи троцкистам и в шпионаже в пользу японцев и немцев, прочие «пикантные» материалы по нашему земляку… Мы должны обрести с большой буквы Ключ Соляного Амбара к тайнам Революций и контрреволюций на стыке веков и миллениумов, к тайне жизни и смерти создателя романа «Соляной Амбар»… Ведь в «Соляном Амбаре» собраны и соль, и сор земли русской…

– Слушай, можно я в твоём гостеприимном доме, как раньше, переночую, в таком поддатом состоянии и мать огорчу в Ямской, да и Танюшке я в таком виде пьяного импотента не сгожусь для… Не возражаешь, я на хорошо знакомом мне издавна диванчике прилягу до раннего утречка, не раздеваясь…

– Не вопрос, отдыхай…

– И знай, я тебе верный союзник в святом деле поисков Ключа Соляного Амбара… ты меня заинтриговал серьёзно…

Перед тем как лечь спать, Жагин повторил просьбу, которую он несколько раз высказывал до этого:

– Ты должен мне дать роман, копию рукописи рассказа и фотокарточки амбара на две-три недели… Я должен все внимательно прочитать и осознать вкупе с твоими закладками и замечаниями на них…

– Я сам собирался продолжить работу, Серёг…

– Не дашь – обижусь…

– Ладно, только не обижайся по пустякам… Просто я хотел обмозговать сразу же по выезду из Можая: почему на картине Горохова «Соляной склад ночью» нет луны, а тени есть при отсутствии зажженных фонарей… По идее, луна должна быть слева, причём сильная луна, как в полнолуние…

– Луна?..

– Это главный образ Пильняка, сильный свет непогашенной луны, странный и явно не спонтанный, продуманный лунный образ… Загадай, Серёг, чтоб луна тебе приснилась для развития нетривиальных мыслей…

– Что я девушка, чтобы мне луны и месяцы снились, чтобы вести свой тайный календарь месячных для регулирования бурной половой жизни… Спокойной ночи, старик, пятилетняя массандровская мадера и марочный коньяк были феноменальны…

– Спокойной ночи… – сказал Александр, идя в дядюшкину комнату на его кровать, твердо решив загадать на ночь своё заветное желание разобраться с луной на картине мастера.

Он долго ворочался, размышляя об отсутствии луны на картине мастера 1914 года, ведь эту картину И.Л. Горохова Пильняк непременно видел, раз лунный образ его преследовал и нашел отражение во многих его произведениях. «Надо внимательнейшим образом перечитать заново «Соляной Амбар» и увидеть, как там луна высвечивает амбар, может, вообще, не стыкуется с амбаром. Может, зря я поддался на просьбу Жагина отдать ему на большой срок романа, копии рассказа, фото? Ведь можно оборвать свою мысль поисков в рабочей текучке, ковать железо надо, когда то горячо, а не холодно… Но всё же надо загадать на ночь на луну писателя и художника, можаичей, по определению… Ведь надо думать и о судьбе дома – продавать или не продавать его быстро?» – так думал Александр, ворочаясь на дядюшкиной кровати, слыша сладкое похрапывание Сереги на диване из большой комнаты.

В окно угловой комнаты бабушкиного дома светила яркая луна, как бы подмигивая Александру: чего загадывать на обозначенную луну писателя Пильняка и необозначенную луну художника Горохова, когда я здесь рядом, прямо за окном, только потяни руку и прикоснись ко мне?.. Он и правда, попытался прикоснуться во сне под утро к луне, только не «физической луне» за окном угловой комнаты, а к нарисованной луне, причем на очень малом по размерам рисунке рисовальщика дядюшки-фронтовика, и этот рисунок где-то над потолком в чердачном хламе…

Они проснулись ранним, наверно, одновременно. Серега быстро засобирался к себе, отказываясь от завтрака и даже стакана утреннего чая. Вчера, ложась спать, он позвонил матери, предупреждая, что заночует у друга. Когда он восторженно сказал, в каком хорошем доме он собирается заночевать, и у какого старинного друга детства, которого он не видел тысячу лет, он легко получил добро на ночевку. Но о раннем утреннем отбытии из этого хорошего дома вроде не шло речи в ночном разговоре с матерью…

– Чего-то голову ломит с небольшого бодуна… Наверно, не надо было мешать мадеру с коньяком… На повышение градуса всё работало в пользу организма… А потом я после коньяка не удержался от стаканчика мадеры, и при понижении градуса организм дал сбой… Раньше не сбоил… Помнишь, как я на танцах лабал?

– Помню, конечно… Неплохой оркестр был и солист Серж был заметен – и трезвым и поддатым…

– Мы всегда до и после танцев для поднятия куража и его сохранения потребляли сухостоя с портвешком…

– Может, сейчас поправиться надо?

Поскольку Жагин надолго задумался над неожиданным и нетривиальным предложением, то Александр решил рассказать ему новеллку Леонида Борисовича о Засядько, с которым он много работал во время генерации текста программы КПСС – строителей коммунизма. Ведь в то время Засядько Александр Федорович резко пошел вверх: из министров угольной промышленности СССР стал правой рукой предсовмина Хрущева, замом предсовмина и одновременно председателем научно-экономического Совета министров СССР. И всё это в 48 лет, постоянно вступая в схватки с зелёным змеем, после нескольких инфарктов…

Серж ждал решения Александра и совета «поправляться или не поправляться?» Он подошел к стене и стал внимательно, близко наклоняясь, разглядывать картину дядюшки, потом улыбнулся и произнёс весело:

– Узнал мелкую каллиграфическую подпись Александра Васильевича на картине маслом… А ведь он был классный рисовальщик… Просто блеск… Он и на лекциях четкие сложнейшие геометрические фигуры воспроизводил запросто и красиво… Круги и эллипсы одним движением, не прерываясь – чудо… Но рисунки – это ведь не хобби, а искусство…

– Да, у него был потрясающий период творчества после возвращения с фронта, когда он доканчивал вуз, аспирантуру, много тогда рисовал… Карандаш, пастель, акварель, масло…

– А чего ж он бросил?.. Ведь с таким уровнем мастерства надо было бы олимпы покорять…

– Какая наблюдательность – заметил уровень мастерства… олимпы… он и так в своем деле олимп покорил…

– Да, учебник и задачник у него шедевры с эстетической точки зрения, это точно… И оптимист неисправимый по жизни был…

– Серж, мой почивший сосед по палате ЦКБ, который призвал издалека найти ключ Соляного Амбара, предсказав появление романа Пильняка из небытия именно в наши переломные времена начала 1990-х, рассказал мне эпизод из жизни такого же оптимиста Засядько, которого Сталин решил назначить заместителем наркома угольной промышленности. Тому тридцать два года, работник великолепный – с видами на наркома – но вождь знал о его слабости в сильной алкогольной зависимости. Вот и решил вождь самолично убедиться, насколько тот успешно борется с зелёным змеем. В Кремле выставил перед Засядько – для плодотворной беседы перед предложением ответственного поста – пару бутылок водки, откупорил одну, налил молодому шахтеру стакан и предложил выпить. Тот с пожеланием крепкого здоровья вождю Страны Советов выпил, не закусывая. Вождь налил второй стакан водки. Засядько с той же здравицей осушил второй стакан. Сталин долил остатки водки из первой бутылки в стакан шахтера, и стал откупоривать вторую бутылку. Засядько остановил вождя: «Не надо открывать и торопиться». Полстакана с той же здравицей осушил и добавил с белозубой улыбкой: «Не бойтесь, товарищ Сталин, Засядько дело не пропьет, Засядько свою норму знает. Лишнего нет, посуда чистоту любит. Засядько готов к работе и выполнению ваших поручений, Иосиф Виссарионович».

– Намёк понял, не из упёртых пессимистов: утром советуешь не поправляться, постараюсь остаться оптимистом по жизни, не вступающим в борьбу с зеленым змеем… С ним бороться дело безнадежное… Насколько я знаю, Засядько не дожил до 53 лет, злоупотребляя алкоголем, и забил программу построения коммунизма к 1980 году лишними цифрами громадья планов… А зря… – сказал весело Серёга. – Забираю материалы, отвечаю за сохранность, что надо мне для работы, скопирую. Позвоню. До встречи.

– Отлично. Счастливо.

И сразу же после ухода Жагина Александр с электрическим фонариком полез на бабушкин чердак, куда не лазил давно с самого малолетства. Почему-то он верил в исполнение обещаний мистического сна, в котором зримо и явственно держал в своих руках живописную миниатюру грунтованного картона своего дядюшки. Кто мог нарисовать этот чудный лунный пейзаж Можайского Соляного Амбара при полной луне слева в верхнем углу от амбара, как не его удивительный дядюшка, отменный рисовальщик и высокий профессионал начертательной геометрии?..

Он сразу увидел две перевязанные стопки книг и тетрадок в сильном свете фонарика. Он не хотел разочарования – ничего не найти, упереться в какие-то ненужные бумаги. Закрыл глаза, вспоминая всё последовательность сна: с какой стороны заходил к стопке от раскрытого лаза… Всё вспомнил и шагнул вперёд – он не мог ошибиться, не имел права на ошибку – и тогда он открыл глаза и безошибочно определил – здесь Мистическая Луна…

Ножом он перерезал веревку и под двумя-тремя ученическими тетрадками на одном дыхании и при сильных глухих ударах сердца вытащил чудесную картонку мистической живописной миниатюры: Соляной Амбар ночью, подсвеченной полной луной в левом верхнем углу рисунка.

Почему-то вспомнил заключительные слова странного персонажа из романа Пильняка, в котором тот признавался времени, как на духу, что он опоздал за революцией, хотя всегда хотел быть с нею», с явным намёком, что это сам его земляк отчаянно пытался войти в ту революционную реку, водами которой он однажды и непоправимо пренебрёг. Но воспалённый мозг из-за самого удивительного факта, что он во сне на дядюшкиной кровати получил совет лезть на чердак и найти нужную ему для прорыва мысли волшебную миниатюру Соляного Амбара, освещенного полной яркой луной, позволило автоматически воспроизвести заключительный текст романа, где герои этого текста для Александра практически мало значили.

«Древний старик Никита Сергеевич говорил счастливым юношей:

– Все лучшее, все честное, все подлинно человеческое, что было в моей жизни, – это было тогда, когда я приближался к революции. Это было дважды. Но я никогда не был вплотную с революцией, – мне казалось, что я недослушан ею, и это неверно, потому что я опаздывал за нею. Я хочу жить!.. И сегодня, сейчас…

Никита Сергеевич крикнул счастливо:

– Анна, Климентий, Григорий Васильевич, – вы слышите меня?!.. Только с революцией, только с вами…»

Александр поморщился в чердачной пыли, которую он поднял своими решительными передвижениями к цели – найти лунный наладонник, катонную миниатюру дядюшки с его красивой мелковатой подписью! – и подумал с отчаянием и потрясением. «Имя и отчество старика совпадают с именем и отчеством лысого вождя-троцкиста, авантюристически вставшего во главе коммунистической партии, обещавшей построение коммунизма на одной шестой части планеты и не выполнившей своё обещание на смех и грех всего мира. Только с перманентной революцией в стране и мире? Куда, зачем? Но вместе?!.. С революционерами Анной Колосовой, Климентием Обуховым и чертановским учителем Григорием Васильевичем Сосниным?.. И все это с предощущением обвала, конца последних времён, апокалипсиса с концом света от тектонических сдвигов бытия, тектонической нравственно-социальной катастрофы с элементами Эдиповых сюжетов кровосмесительного Фрейдизма?.. Разбираться и разбираться во всём надо… Но есть мистическая природная подсказка с лунным пейзажем Соляного Амбара под полной луной, и этот фантастический пейзаж детства, сотворенный твоим любимым дядюшкой, который знаком тебе с раннего детства, формирует колорит и национальный характер и передает наши тайные мысли, тайнопись души и сердца, настроение и чистую любовь к жизни – для осознания и нахождения Ключа к прошлому, настоящему и будущему… Только почему дядька-фронтовик, из поколения победителей Великой Отечественной войны не показал мне рисунок?..»

О физическом соляном амбаре знал, возможно, это было его одним из любимых мест в старом довоенном Можае, знал и любил картину земляка-художника Ивана Лаврентьевича «склад ночью в лунном свете», близко был знаком с сыном художника-передвижника, тоже художником Иваном Ивановичем Гороховым, брал у последнего уроки живописи в кружке местной школы… Какая-то ниточка к тайне времён: и к сути переломных революционных эпох с их потрясением обществ и человеческих судеб… И дядька хотел своим видением огромной, яркой, тревожной луны на пейзаже со знаковым для древнего Можайска символом – Соляным амбаром чуть ли не 16 века! – что-то высказать именно своё Александру (сказавшему еще в ранней юности ему, что Пильняк с его «повестью непогашенной луны» явный контрреволюционер и закоренелый троцкист-антисоветчик) после своей ранней смерти при обилии множества творческих планов на оставшуюся жизнь в переломную эпоху крушения социалистического мира, отказавшегося от построения коммунизма в 1980 году…

Странная любовь к Божьему миру старины: сочетания древнего вечного каменного Соляного Амбара и Луны с отражением света грядущих перемен и тревоги за эти перемены не давали покоя Александру до самого его отъезда из бабушкиного дома детства. А ведь даже судьба этого дома его детства находилась под вопросом – подавать его или нет? Ведь старый дом и старинный яблоневый и вишневый сад требовал хозяина, а его не находилось после смерти бабушки и дядюшки. Наконец, он решился на финальное действие: снял стекло, подложил в правом углу пейзажной картины дядюшки катонную миниатюру Соляного Амбара с тревожной яркой луной, и закрыл снова картину в рамке стеклом. «Пусть луна сторожит дом и будоражит мои мысли независимого исследователя издалека, в моих путешествиях по миру, приближает от ускользающей истины Ключа Соляного Амбара».

А потом был августовский путч 1991 года… И почему-то сразу после него объявился Серёга Жагин, передавший с дикими извинениями за задержку материалов, взятых у Александра в Можайске…

– Ты же видишь, что творится… Мир на глазах рушится… Ещё не совсем пал, но треснули его несущие конструкции?..

– Что ты, Серж, имеешь в виду?..

– А то, что своим указом предатель Горби партию аннулировал… И то, что КГБ эту провокацию, контрреволюцию организовал, расшатав устои на окраинах, в той же Прибалтике… Они уже отделились, практически, от СССР, Литва первой …

– Вот я в Литву и лечу на днях, в Палангу на международную конференцию, что институт физики полупроводников Литовской академии проводит…

Он уже не врубался в детали, только посоветовал:

– Озирайся по сторонам, чтобы не шлёпнули партизаны из-за угла…

– Почему шлёпнуть должны, тем более из-за угла?

– Они за гибель своих в январе у телецентра на русских все окрысились… Слышат русскую речь, и реагируют остро и быстро…

– Но пока официальные языки конференции – английский и русский – их не отменяли… Мою просьбу помнишь – о материалах допроса Пильняка?..

– Конечно, возможно, теперь всё будет проще с новым руководством спецслужб… Между прочим, я с редакционным удостоверением зав. отделом фотоиллюстраций много чего наснимал во время путча… Если понравятся снимки новому руководства Кремля, могут наградить…

– Ты, что в защитники Белого Дома заделался?..

– Нет, я просто выполнял работу фотокорреспондента, за которую могут расстрелять в худшем случае, и наградить в лучшем случае, если это будет выгодно и интересно победившей стороне… – Серж задумался, почесал репу и как-то горько признался. – Мне кажется, последний роман Пильняка после августовского путча потерял актуальность… Революционеры 1905-го и 1917-го года какие-то у нашего земляка деревянные, не живые, со стёртыми лицами… Несколько раз перечитывал подряд и нашего Можайска в Камынске не узнавал… Какие у нас в Можайске Подол, Откос, жилой Кремль, где живут богатеи, наконец, где знаменитый публичный дом, где теряли невинность многие гимназисты… Да и мужской и женской гимназии, где помимо французского изучали ещё греческий язык и латынь, никогда в Можайске не было… А раскол эпох и конец света в 1917-м хорошо показан земляком – это меня пробило… При пустых полках в московских продовольственных магазинах, при отпуске товаров по талонам, при дикой раскручиваемой инфляции – что ещё будет, страшно, аж жуть…

– Вот я и решил взять с собой в Палангу томик Пильняка с его «Соляным амбаром», тоже перечитаю с конца света…

– От идеи организации фонда в Можайске в свете текущих событий значительной паршивости ещё не отказался?..

– Нет, Серж, но немного сдвинем это мероприятие… Просто я не мог предположить, что прогнозируемые события контрреволюции и распада Страны Советов начнутся так быстро… И это отчасти смущает и взывает к коррекции жизненных планов… Но я всегда буду знать, что ты будешь движителем проекта с фондом и подвижками по Пильняку…

– И без нас будет много любителей в том же Можайске и музей репрессий, тот же «дом Пильняка» устроить, и попытаться от романа «Соляной амбар» ниточку к картине Ивана Лаврентьевича Горохова протянуть…

– Но Ключ Соляного Амбара никто не найдёт, как ни будут расшибать лбы апологеты Пильняка и Горохова… Никто даже проблему поиска Ключа Соляного Амбара не обозначит, ни формулировка загадки Ключа, ни решение разгадки никому не под силу…

– Ты говоришь с такой уверенностью, что тебе уже что-то заметалось в пользу банкомёта, как в удачной карточной игре…

– Серёг, был один добрый светлый знак, но это только предчувствие нахождения Ключа, до решения задачи в полном объёме, чтобы этим Ключом Соляного Амбара открыть многие тайны революций и контрреволюций, и судеб революционеров и контрреволюционеров – ещё работать и работать…

– Хоть намекни, в каком направлении пахать, старый?

– Почитай внимательно «Повесть непогашенной луны» и соотнеси это с апокалипсическими «Голым годом», «При дверях», с главой «Амбара»: «Война – естественное мужское состояние», и просветишься, и получишь импульс энергетики заблуждения и открытия… Снимать даже будешь по-особому…

– Спасибо за совет… Я рад за тебя, если у тебя что-то заметалось в пользу банкомёта, я тоже верю в добрые и зловещие знаки наяву и во сне – светлой и тёмной мистики…

Уже в аэропорте перед рейсом на Палангу Александр стал листать страницы «Соляного амбара», так или иначе связанные с «началом конца света» 1914-го и «форменным концом света» по отцу и сыну Криворотовым, через события февральской революции 1917-го.

И вдруг задал себе элементарный вопрос, чтобы листать страницы начальных глав «Соляного амбара»: почему немцы по происхождению Вогау, в романе носят чисто русские имена: врача Криворотова Ивана Ивановича и сына Криворотова Андрея Ивановича, школяра земской школы и будущего гимназиста?

И с удовлетворение ещё раз отметил свою раннюю и потому уже забытую прозорливость: «У отца и сына Криворотовых «кривой рот», какой может быть только у обрусевших немцев Вогау».

Ведь роман давал подсказку уже на девятой странице через случай в Камынске, давший его жителям чудный провинциальный анекдот о докторе Криворотове, любившем явно не русский, а «немецкий порядок – Ordnung»:

«Сын уездного лекаря доктор Криворотов самым почтенным писателем считал Щедрина. Окончив Казанский университет и унаследовав от волжан любовь к пению, Иван Иванович, отказавшись от чиновничьей карьеры, пошёл работать в земство и сознательно ж – в уезд. Он чтил заветы Пироговских съездов… и любил порядок. В нормальные дни после операций в больнице, в час дня возвратившись домой, пообедав, до вечернего обхода в больнице Иван Иванович ложился почивать с очередной книгой «Русского богатства», «Вестника Европы», толстого журнала.

И каждый раз, когда в неурочный час приходили за доктором, прежде чем выслушать, кричал Иван Иванович на посетителя так, что даже рассказывали по этому поводу анекдот. Пришла будто бы в этакий неурочный час «баба» с кошелкой, молвила:

– Барин…

Доктор Криворотов, в одних чулках, с шалью на плече, с очками на лбу, махая книгой, – заорал на весь переулок:

– Прием от девяти до часа, сколько раз говорить!? На дверях ясно написано, – приём от девяти…

– Да, барин… – молвила «баба».

– Молчать! – ревел доктор. – Я говорю, – разрешите уж и мне высказать мысль, – дайте уж и мне поговорить!.. Пойми, мы, стремясь к культуре и уважая труд, в первую очередь неминуемо должны уважать время…

– Да, ба…

– Молчать!

Доктор начал читать «бабе» лекцию. «Баба» смолкла в покорности. Доктор рассуждал не менее получаса, пока не «устал». «Баба» тогда сказала покорно:

– Барин, касатик, я твоей барыне, как велели, сметанки принесла…

– Ну, так бы и сказала сразу, бестолочь такая!.. – Доктор хлопнул раздраженно дверью и пошел дочитывать намеченное на сегодня».

А вот знаковый отрывок о «кривом рте» его сына Андрея Криворотова:

«Матери впоследствии давали детишкам подзатыльники, вскрикивая:

– Ах, наказание Божие!..

Мир становился всё шире, шире и объемней. Мир становился – русским. В одну из первых очередей дети познали – русских духов. Как в самом раннем детстве с картинок сходила реальность, как теперь с реальности сходили и образовывались за реальностью – духи и главный из них, строгий и главный из них, строгий, злой, непонятный, и троичный – Бог. Когда Андрей Криворотов пошел в земскую школу, шестилетним в первый класс, из-за троичности Божьей его изгнали из школы. Батюшка рассказывал:

– Бог-отец, Бог-сын, Бог-дух святой – един, но троичен в лицах.

Как раз в это время ветеринарной больнице появился, заспиртованный в банке, уродец, теленок с двумя головами, – и Андрей Криворотов спросил батюшку с парты:

– Значит, Бог у нас урод?»

Уже в самолете, летящим на Палангу, Александр внимательно вчитался в последние страницы последнего романа Пильняка, отжимая в сухой остаток судьбы героев в 1914–1917 годах:

«В июле Четырнадцатого года вокруг Камынска горели леса, солнце вставало и опускалось в зловещем дыме лесных пожаров, – и пожары не потухали ни осенью, ни зимой, целые годы, – горела империя… Без лошадей и мужчин бессильны были вспахивать земли, хоть на иных лоскутьях наделов женщины, вместо лошадей, впряглись в плуги и сохи. Стало не хватать ни хлеба, ни картошки. Исчезли серебряные деньги. Исчез чай. Исчез ситец. Исчезли сапоги. Не хватало сахара. Не хватало соли. Исчез керосин…

Иван Иванович Криворотов войной и империей был очень недоволен – даже по лично его касавшейся причине. Считая себя «критически мыслящей личностью» и дожидаясь «разумного большинства», – тем не менее, Иван Иванович, получая жалованья сто пятьдесят семь рублей пятьдесят семь копеек, – рассчитывал в 1920-м году, скопив достаточные деньги, купить себе именьице, разводить йоркширских свиней и жить на старости лет, ни от кого не завися. Это было жизненной мечтою Ивана Ивановича. И с мечтой получалось явно не ладно, несмотря на сверхсильную в пользу войны – по набору солдат – работу Ивана Ивановича. Сразу после войны в казначействе исчезло золото. Иван Иванович по знакомству ходил к заведующему казначейством. Иван Иванович понимал разницу между звонкой монетой и бумагой, – просил заведующего казначейством вернуть его золото, – собирался закопать золото в саду в кубышке… Но золото было затребовано в город Казань на покупку вооружения. Иван Иванович пробовал получить свои капиталы хотя бы серебром, но исчезло и серебро, замененное почтовыми марками на толстой бумаге с изображением императоров разной стоимости. Ивану Ивановичу становилось ясным, – все жизненные сбережения, трудовые сбережения – гибнут, гибнет жизненная мечта. В голову лезли догадки, что – еще в молодости сделана была роковая ошибка – в том именно, что он, Иван Иванович поверил императорскому режиму.

Сын Андрей, который совершенно «отбился от «рук», ничего не признавал в империи и кричал «долой войну!» – сын оказался правым, к недоумению родителя. Родитель ждал было победы над немцами, а с победой дело у царя не выходило. В немногие досуги от военных наборов Иван Иванович садился с карандашом за подсчеты, – оказывалось, если бы он не копил, он мог бы каждый год ездить на отпуск в Крым, на Кавказ, в столицы, даже в Швейцарию. Сын его мог бы учиться музыке и изучать, как следует, иностранные языки, о чём мечтал отец, чего не позволил отец сыну именно из экономии на будущее, и, что, может быть, спасло бы сына от тех «ужасных идей», которые «отравляли» его…

В сложнейшем положении оказался – и, тем не менее, являл примеры оптимизма – Карл Готфридович Шмуцокс, сменивший фамилию на Быков. Сын Леопольд вместе с матерью обучался в Германии и был мобилизован в германскую армию… Первым в Камынске – шифрованной телеграммой – узнал о февральской революции, и он исчез жандармский полковник Цветков. Впрочем, все же Цветков предупредил одного человека в Камынске: Быкова-Шмуцокса. Быков так же, как и Цветков, пытался бежать из Камынска до того, как в Камынск пришла весть о революции, – он задержан был под Уваровском, где незамеченным собирался сесть в вагон. Чемодан Быкова-Шмуцокса был вскрыт: из бумаг Цветкова, из бумаг Быкова явствовало, что не только Быков-Шмуцокс был агентом тайной российской полиции, – но оба они, Щмуцокс и Цветков, были агентами германской разведки».

А перед тем, как получить предложение Уполномоченного Временного правительства принять на себя пост уездного революционного комиссара и всю полноту – над Камынском и уездом – уездной временной власти, к Ивану Ивановичу на одну ночь зайдёт дезертировавший с фронта сын Андрей Криворотов, находящийся на нелегальном положении – по дороге в революционный Питер. Полиция совершит обыск в доме доктора Криворотова в поисках дезертира Андрея, не найдя последнего, но вскользь будет сказано, что Андрея «нет на месте», нет нигде ни в университете, ни на фронте, а вакансия революционера оставлена для него, и эта «вакансия опасна, если не пуста», выражаясь образно словами Пастернака.

Можно предположить, что отца Готфрида Шмутцокса-Быкова арестуют и расстреляют как немецкого шпиона, а призванный в армию Германии его сын Леопольд Шмутцокс, вернувшись домой с фронта после революции в Германии, займёт супружеское ложе отца и продлит греховную страсть с любовницей-матерью. Тем самым фрейдизм и Эдипов сюжет получит новое развитие уже не на российской, а на международной российско-немецкой почве. С исторической точки зрения Эдипов сюжет немецкой семьи можно трактовать так, что война кайзеровской Германии и царской России ускорила буржуазные революции на этих землях в 1917-м и 1918-м годах, соответственно, и повлияла на финальное развитие греховной связи матери и сына с канонической гибелью отца в семейной трагедии (от революционного Рока).

Все на конференции в Паланге было, как всегда, кроме одного: Альгирдас и его коллеги из организационного и программного комитета предоставили Александру право открывать конференцию в качестве первого пленарного докладчика в первый день ее работы. Обычно он после защиты своей докторской с грифом «ДСП» был вторым или третьим пленарным докладчиком после академиков и членкоров местной и большой союзной Академии. А здесь вот такое любопытное «приятное приключение в солнечный, нежаркий день на берегу бурного Балтийского моря с живительным бодрящим, понимающим в этом толк, климатом прибрежной Балтии с песчаными дюнами.

Да, этот климат осенней Паланги всегда бодрил Александра, а на этот раз бодрил по-особенному. Он это почувствовал ещё вчера во время прилёта, когда сразу после расселения в академической гостинице в отдельном номере, как полагалось пленарному докладчику, бросив там рюкзак, побежал купаться. За ним, также бегом, на песчаный берег увязались многие его старые знакомые, участники конференции… Некоторые даже прыгнули за ним в бурное, неглубокое у берега море… А Александр под кураж, то стильным кролем, то стильным брасом, поплыл в глубь бурлящего моря с прорывными мыслями… Какими мыслями? А с самыми светлыми, опережающими время. Просто он знал, что в море, даже холодном, как сейчас, ему всегда думалось светло и весело. Прорывно?.. Да, прорывно и вдохновенно…

Он оглянулся назад, все его коллеги давно вылезли на берег, и махали ему руками, явно беспокоясь о здравомыслии и здоровье рискующего многим отчаянного первого пленарного докладчика. И он поплыл назад, чтобы не огорчать никого, ни союзников, ни оппонентов, лишившихся возможности заслушать прорывный научный доклад – первого из первых докладчиков на международной конференции. Почему-то весело подумалось о том, что августовский путч, помимо всего прочего, ускорит и процессы в науке, в формируемой Российской АН, с выборами в РАН новых членов…

Вечером в баре, «за рюмочкой чая» Альгирдас рассказал Александру о том, что был в числе защитников демократии у телестудии Вильнюса, даже участвовал в схватке с ОМОНом и Альфой, а ещё о том, что Литовская АН выйдет из-под патронажа АН СССР, а их институт физики полупроводников выйдет из-под власти местной академии. Обретёт демократически независимость в научно-технологической сфере, перейдет на «вольные хлеба», видя новые возможности и перспективы мирового научного сотрудничества.

– Ты завлаб и я завлаб в академической системе, – пылко произнес литовский коллега, – но старая система исчерпала себя, а новая только зарождается. Путч ваших консерваторов вбил последний гвоздь в крышку гроба СССР… Нам из нашего демократического далека все видней, чем вблизи из Москвы…

– Возможно…

– У вас в Москве полки в магазинах пустуют, несчастный народ ломится за продуктами и товарами первейшей необходимости… А у нас всего завались… Всё, что можно выкинули на продажу, лишь бы из СССР уйти, освободиться из-под ига соседа… Недаром ваш «идеолог перестройки», член ПБ, твой тёзка Сашка Яковлев наших депутатов и даже наш ЦК Литвы побуждал на разрыв с ЦК КПСС, да и со страной Советов, управляемой из Москвы Горби, что Варшавский пакт и СЭВ распустил, по тайному договору с Рейганом и Бушем… Ты-то не был среди защитников Белого Дома?..

– У меня были более важные дела…

– Какие, Александр, когда судьба Страны Советов, между прочим, решалась?

– Я думал… Пару-тройку идей прорывных сгенерил…

– О, блаженный Александр, – съязвил Альгирдас, – страна рушится, а ты блаженствуешь в научном поиске…

– Не без этого… Правда, многие мои аспиранты и даже студенты были на защите Белого дома… У нас не возбраняется… Меня удивляет, что народ не вышел на поддержку ГКЧП…

– Так ведь академики большой РАН Сашка Яковлев, Арбатов и членкор Шахназаров, отец твоего знакомца Карена, и прочие прорабы перестройки, все птенцы из гнезда Горби потрудились на славу предательства дела Ленина и Сталина…

– Да уж…

– А тебе мои комплементы, учу по твоему университетскому учебнику наших студентов в моём родном универе, где на полставки успешно подрабатываю…

– Спасибо…

– Наши зубры в академии считают, что тебе самое время получить академические корочки и стипендию РАН – когда выборы?

– Где-то в декабре… Пока организовывают то, да сё…

– Я слышал, что звание членкоров отменят, сразу выборы в аки…

– Всё-то ты, Альгис, знаешь… Но есть предложение согласительной комиссии, что окончательное решение на общем собрании Академии по кандидатам, пошедшим конкурс на отделении…

– Я слышал, что ты уже, два года тому назад, баллотировался, от нашего бывшего директора института… Всё впереди, Александр, и лавры победителя…

– …и тернии к звёздам…

– Приятно видеть в твоём лице оптимиста и не замечать пессимистической горчинки в рассуждениях…

После удачного выступления, в перерыве между заседаниями, принимая благодарственные поздравления Альгирдаса и других коллег, Александр шепнул ему на ухо:

– Иногда мне как независимому исследователю открывается Провидением божественная истина научного поиска, причем лавры научного успеха и, тем более, академические коврижки не играют никакой роли в процессе обретения и приближении к истине, и особенно при метафизическом прикосновении к таинству…

– Но лучше дойти до этого при всех регалиях… – также шепотом отозвался Альгирдас. – И при академическом признании…

– А если эти регалии потянут вниз своей тяжестью зависимости от успеха… а крылья независимости не раскроются для рывка с энергией заблуждения в звездные бездны – что тогда?..

– Мне бы твою энергию заблуждения для написания монографии и университетского учебника – на века. Мне бы в 40 с хвостиком аком стать.

«Откуда мы знаем, что на миг, а что на века, – отозвался мысленно Александр и почему-то сразу подумал о Ключе Соляного Амбара, к которому его призвал своим таинственным романом земляк Борис Андреевич, ещё раньше прочтения романа сосед по палате в ЦКБ Борис Леонидович. А потом о чём-то мистическим намекнул и дядька, позволив найти лист его рисунка в полстраницы школьной тетради с Луной в левом углу от Соляного Амбара. – Ведь не случайно же всё это? Какой-то призыв к постижению таинства текущего в неизвестность бытия…»

До конца конференции были ещё три дня полноценных пленарных и секционных заседаний на берегу Балтийского моря в Паланге…

А ему в ту же ночь привиделся странный мистический сон, от которого земля пошатнулась под ногами независимого исследователя с его могучей неуемной фантазией – к чему бы это?.. Дом в Можае обокрали и сожгли?

А приснилось немыслимое. Яркая полная луга, в опасное для сумасшедших женщин время полнолуния, сместилась из левого угла картины дядюшки Александра Васильевича, да и из лунного пространства художника Ивана Лаврентьевича Горохова (без луны, как таковой физически), спустилась буквально поближе к крыше Соляного Амбара, – и заплакала луна горючими кровавыми слезами. Слёзы были не только кровавыми и горючими, они были тёплыми, живыми, как будто упали не от холодного лунного Светила, а от живого страдающего существа.

Было тоскливо на душе и сердце, он знал, что больше от этого потрясения не уснёт. Идти ночью к морю, чтобы окунуться?.. Нет, надо хотя бы дождаться первого просвета утра, чтобы избавиться от наваждения луны… Он знал, что это наваждение и предупреждение об опасности – ему, дому, роду, малой родине, стране Советов, Отчизне с большой буквы?.. Сон в руку – только в какую, правую или левую? с защитным спасительным от ожогов бытия рукавом? или без рукава? по воле предопределения Свыше? иль из тёмных бездн инфернальных сил?..

И он дождался утреннего просветления за окном – и бегом, бегом на море… Заплыть и позабыться в холодных волнах бытия и моря…

Он заплыл в бурное море, похожее на кипящее молоко, ведь он ожидал холода и озноба по коже, но не ощутил ни холода, ни озноба, правда, и эффект кипящего молока быстро исчез, когда его стало сносить в сторону подводным течением. А в упругом течении было два начала – холодное и тёплое…

Дул ветер и морская волна хлестала его по щекам, когда он старался от плавания кролем или саженками переходить на менее энергичный, затратный стиль плавания брассом. К явному удивлению, заплыв уже далеко от берега, он основа почувствовал теплое течение моря, не соответствующее осеннему климату ветреной Паланги. Он повернулся к берегу, чтобы увидеть первых паломников утреннего побережья, желающих освежить горло или душу пронизывающим ветром Балтики.

Но не было никого, кто махал ему рукой, звал быстрее добраться до берега песчаных дюн из опасного для всех холодного моря, которое только в играх ничего не понимающего ума можно по заблуждения принимать не за холодное, а за теплое.

Вот, если он даже нырнет, и долго не будет выныривать, никто не обеспокоится спасать его или сигнализировать черт знает кого о его бедственном положении на дне или близ дна. И вдруг во время ныряния на дно ему с открытыми глазами показалось, что на дне он видит полную луну, как на картине своего дядюшки рядом с хрупким, явно не вечным, каменным, а песчаным образом бело-жёлтого соляного амбара. Он на самом дне дотронулся до холодной луны, при мгновенном исчезновении воздуха из легких. Он почувствовал, как холодная вода вместе с холодной луной душит его…

И вдруг его искрой пробила живая мысль: «Воздуха больше не будет ни лёгким, ни мозгу, если цепляться за дно и образ холодной полной луны на дне-днище». Ещё мгновение, и сил на выныривание, на несколько отчаянных гребков, чтобы подняться вверх со дна не будет, при всем твоем желании что-то изменить в жизни…

С помутненным рассудком он выбрался из морской пучины, где не было воздуха, но была холодная луна на дне, на поверхность моря, где в пространстве всё же был морской воздух… Да, воздух, которым можно было снова наполнить легкие и взбодрить затухающие мысли вялого, не сопротивляющегося смерти мозга…

Он хотел «уйти по-английски», ни с кем не прощаясь, но вовремя одумался: «Надо же и честь знать, предупредить о своём скоропалительном отъезде, ничего никому не объясняя о своём решении кардинально изменить свои планы на три дня».

– Ведь мы же в Ниду вместе собирались, – скажет на прощание Альгирдас.

– Ещё успеем собраться или не успеем – с полной луной на дне вместо плачущей луны на небе кровавыми слезами…

– Какая такая плачущая луна?..

– Это метафора нашего опасного времени, где всё так быстро изменяется, к лучшему или худшему – не поймёшь сразу…

В аэропорту Паланги он быстро поменял билет на Москву, выправил на текущий рейс. Обычно он всегда возвращался через Вильнюс, чтобы ночь побродить по улочкам Старого города, выпивая кофе с рюмками настоек в кафешках для бодрости… «Успеется… в следующий раз… или не успеется… какая разница, если луну не на небе, а на дне моря сдуру нащупал поутру…»

Из Москвы сразу поехал на электричке в Можайск… Для ускорения темпа познания происходящего. У родичей на соседней улице были дополнительные ключи от бабушкиного дома. Вместе открыли дверь дома, вошли…

Дом грабили ночью, даже дважды. Ночные воры сначала со стороны сада высадили окно на терраску, вошли, что-то взяли в темноте. Потому что везде были разбросанные горелые спички. Но первые воры закрыли подвернувшейся фанерой со двора разбитое окно без стекла. Так что новым ворам пришлось разбивать другое окно, уже в спальню бабушки, и тоже со стороны сада. Что вынесли, то вынесли…

Но разбойники сорвали со стены и картину дядюшки, со вставленной туда живописной миниатюрой полной луны в левом верхнем углу над Соляным Амбаром….

Это Александр лицезрел сразу после осмотра залы, отметив большое количество горелых спичек у места на стене, где висела пропавшая драгоценная, нет, бесценная картина дядюшки с луной, умеющей плакать горючими кровавыми слезами и передавать эффект «кровавого лунного плача» на многие сотни километров впечатлительным научным работникам…

Милиция?.. Была и милиция и работники уголовного розыска, знакомые Александру и родичам… Какие-то слова утешения и сочувствия… А мысль Александра была более чем печальна: «Надо продавать дом, пока не сожгли дом без лунной защиты его – сначала на чердаке, а потом на стенке».

По инерции, почти автоматически спросил троюродную тётку Милу и ее мужа:

– Не нашли квартирантов?

– Искали, да что толку… Покупатели дома с садом сначала были на горизонте, а потом и те отхлынули, – сказала Милу.

– А тот отставной офицер, что был на примете у тебя?

– Безденежным был и безденежным умер, – усмехнулся муж Милы, тоже отставник. – Но на память поговорку о себе оставил: лучше член в руке, чем вагина на горизонте… Это к тому, что умер в коммуналке в комнатушке, что была под рукой, а мечта с домом – была на горизонте, мечта, как сочная вагина… Откуда сейчас у простых людей, кроме кооператоров и бандитов, деньги?.. Была у отставника-майора, моего друга мечта о собственном доме с садом… Нет ни друга, и мечты нет, той что была на горизонте…

Последние слова в доме – по существу дела! – всегда запоминаются. Вот и сотрудник уголовного розыска, стоя у стены, где висела картина дядюшки с луной и амбаром, разглядывая недоуменно кучу горелых спичек, спросил Александра:

– А у вас что, электричество вырубили, если воры почему-то не воспользовались выключателем и спички жгли?

Александр объяснил ситуацию, мол, он сам, покидая дом, выкручивал пробки, о том же просил Милу с мужем…

– Зачем?

– В детстве запомнились случаи, когда по непонятным причинам срабатывали выключатели и включали свет ночью – иногда даже с сильными искрами….

– Разве такое может быть? – спросил сотрудник и продолжил размышления вслух. – Из-за вывернутых пробок воры могли устроить пожар, кидая зажжённые спички… А им разве был нужен пожар в жилом доме?.. – И сам себе ответил. – Вряд ли… Но спички мы соберём – улики… Розыскной собаки у нас нет… Денег нет на ее содержание в эти подлые времена, будь они не ладны…

«И в подлые те времена, от света фар машины за окном дома вдруг луна зажглась в жуть без – причины зажечься, отражая свет, как ирреальность мук и бед, – промелькнула напоследок мысль в рифму у Александра. – Сиял в свете луны амбар, высвечивая свар кошмар…»

И дом после кражи моментально продали какому-то подвернувшемуся мужу Милы кооператору, нажившим бабки на кустарном производстве и продаже «варенок – вареных джинсов». На скорой продаже дома настаивала дочь дядюшки Александра Васильевича, двоюродная сестра Александра. Она же и получила деньги от продажи дома от удачливого денежного кооператора.

А потом через месяц – конец страны Советов через акт трех правителей, отменивших старую геополитическую реальность и учредивших новую ирреальность, время рыночных реформ и демократических преобразований с «отпуском цен». Двоюродная сестра Александра обменяла деньги на доллары, а на положенные на сберкнижку деньги от продажи дома родителями Александра можно было при инфляции купить разве что бутылку водки. «Селяви», как говорят в схожих случаях, без утешения душ.

«Но ведь луна над Соляном Амбаром высветила и плакала кровавыми слезами… Значит, было и есть то, во имя чего надо было высвечивать светом метафизики, плача неизвестно о чем горючими кровавыми слезами в последних… подлых… временах…» – эта мысль не давала покоя Александру.

И ещё: почему старинный Соляной Амбар, принадлежащий издревле богатею-купцу Коровкину (можайскому прототипу – купцу Шишкину) стал отправной точкой оживления детских фантазий Пильняка. Ведь прозаик признавался в своей автобиографии о потаённом: «Самые лучшие свои рассказы, повести и романы я написал в Можайске», имея в виду прежде всего горчащие неизбывной свежестью фантазии ребёнка, которые своими метаморфозными сцеплениями с новациями настоящего никогда со временем не уходили из цепкой памяти и образного мышления автора «Соляного амбара». Роман он писал в Переделкино на своей даче, что находилась рядом с дачей Пастернака. Осуществил свою старую задумку написания метафизического орнаментально-революционного романа в начале мая 1937 года, о чем упомянул в письме от 6 мая к своему старому знакомцу, драматургу-прозаику Михаилу Эммануиловичу Козакову, одному из 36 авторов изданной в 1934 году книги «Канал имени Сталина»: «Роман кончил, о сем тебе и докладываю». До ареста Пильняка 28 октября 1937 года оставалось полгода, и ещё полгода – до расстрела 21 апреля 1938 года…

В 1994 году после регистрации своего научно-культурного благотворительного Можайского фонда «Возрождения» и публикации информационных сведений и ряда основных программных положений фонда Александр решил ознакомить с ними ключевых членов правления Сергея Жагина и Вячеслава Лайкова, своих друзей-можаичей из старинных Можайских родов. Жагин предложил встретиться втроем у него в кабинете завотделом фотоиллюстраций подмосковной газеты «Ленинское знамя».

– Ты что, Серёг, ушел с такого же места из знаменитого «эМКа»?

– Да, ушел, точнее ушли… Я уже кожей почуял, что жареным пахнет, когда я стал пробивать себе звание «Заслуженного деятеля искусства России». И пробил. И тогда мне сверху аккуратно намекнули, что за всю историю «МК» никому из членов коллектива не присваивали такое почетное звание в 46 лет.

– Как это понимать?

– Тонкий намек старых завистников, мол, как-то неудобно будет выдворять, под зад коленом, столь молодого завотделом с лаврами «Заслуженного деятеля искусств России». Вот и перебазировался из одного кабинета в другой редакционный кабинет здания на улице 1905 года…

– Название революционное улицы вызывает любопытные ассоциации и своего роду перекличку с революционерами Камынска 1905 года из романа «Соляной амбар» – не находишь?..

– Не без этого, Александр? Ты что подготовил воззвание от лица правления фонда – хочешь мы тоже опубликуем его?..

– Нет, информация о фонде «Возрождение» и с обращением в стихах будет в Можайской районной газете с названием Данте «Новая Жизнь.

– Подъезжай, Славка предупреждён о визите ком мне в указанное время… Но он может соскочить, у главного инженера мебельной фабрики какие-то неотложные дела в министерстве… Будет звонить, насчёт подтверждения своего визита ко мне…

Когда они собрались вдвоем в кабинете Жагина за закрытыми дверями, то до обсуждения дел фонда, Александр вытащил фотографию картины И.Л. Горохова «Соляной склад ночью» и рассказал истории о краже в доме бабушки и похищении живописной миниатюры своего дядюшки Александра Васильевича, с яркой полной луной в левом углу картины.

– Вот почему рассказываю об авторстве художника-самоучки дядьки-профессора… У меня родилась идея одной чудной мистификации… Тебе придется рассказать всем своим многочисленным знакомым о том, что Иван Лаврентьевич Горохов нарисовал еще один вариант картины «Улица Огородничья, соляной склад ночью», причем с полной луной в левом углу… Главная фишка в переоценке дореволюционных ценностей… Мол, цены на мировых аукционах его старых картин художника-передвижника взлетели до фантастических размеров… Но важно довести это до состоятельных людей, ибо покупатели драгоценной картины земляка зависят от н6ечистоплотных людей, то есть воров, которые похитили картину, что та две подписи соавторов, есть затёртая подпись художника-передвижника, а более свежая мелкая подпись его ученика, подрисовавшего в левом углу яркую полную луну.

– Предложение принимается, – заговорщицки подмигну левым глазом, сказал Жагин.

– Прекрасно, но тянуть с этим делом нельзя. Я ещё до нашего разговора с тобой контактировал с Лайковым и настропалил, чтобы он с сегодняшнего дня начал действовать. Непосредственно через денежных чиновников министерства и бизнесменов – запрос от них, ищут… Спрос порождает предложение…

– Замётано, – согласился Серж, – многие ценители искусства откликнутся в качестве потенциальных посредников, да и покупателей самостоятельных тоже.

– И ворьё закопошится, будет искать, предлагать…

– Ты так хочешь найти воров, Александр, – спросил Жагин, – или есть какие-то хитросплетения мистики.

– Не без этого… – С этими словами Александр вытащил из папки брошюру «Русский пейзаж в миниатюрах художника Владимира Никона». – Вот здесь приведены живописные миниатюры моего старого коллеги-математика. Я ему предложил тоже войти в состав нашего фонда. Когда он дал согласие, я рассказа ему об известных картинах соляного склада Ивана Лаврентьевича и утерянной картине с луной в левом углу. Он дал вчера согласие на поиск этой «лунной картины». Владимир даже выразил желание самому нарисовать «лунную миниатюру», но я его малость притормозил коронной аргументацией. Мол, соляной амбар разрушен в середине 1950-х годов, рисовать новую копию с картины художника-передвижника бессмысленно, а вот нарисовать нечто новое по мотивам амбара более продуктивно… Одним словом, он скоро подъедет, и я вас с ним познакомлю, разумеется, в Можайске, хотя бы на открытие закрытого в 1933 году Никольского собора… Но он авторитетный помощник, тоже, как и ты заслуженный деятель искусства России – с видами на народного художника…

– Про деятеля ты нарочно вспомнил?

– Так, автоматически… Не парься…

– Откроем заново масонский собор с древней историей, Александр? Как скоро?

– Откроем! После информации о фонде всё вокруг заходит ходуном, вот увидишь… Неведомые нам даже на сегодня светлые, серые и даже темные силы включатся, работая явно или тайно на открытие собора…

– Ты уверен, так надо?

– Всем так надо, старик, вот в чем фишка… Один собор за всех и все вокруг за одного – на соборной горе Николке…

– Дух захватывает…

– А дальше, Серж, вызволяем из заточения деревянную святыню нашего Николы Можайского из запасников Третьяковки…

– И в Никольский собор чудотворную святыню?

– Как получится, собор то порушен… Со временем, непременно туда… А пока из запасников на всеобщее обозрение – так-то… Слушай, старый, мы с тобой плотно говорили о «Соляном амбаре» и вокруг него, когда ты остался ночевать у меня в бабушкином доме – ещё при социализме… Нет бабушкиного дома, картины там нет – украли… Нет социализма – тоже украли… И вот в капиталистической действительности рыночных реформ и демократических преобразований пробежимся по революционному преображению Андрея Криворотова, со дня его первого появления на собрании революционеров в старших классах гимназии – назад к детству, когда его репетитором при поступлении в гимназию был студент-революционер Леонтий Шерстобитов, убитый в 1905-м на Пресне… Чувствуешь историческую перекличку с улицей твоей редакции?.. Пройдёмся по моим закладкам для выявления романного камынского, считай, Можайского места силы, Соляного Амбара, когда в Никольском соборе еще присутствовал Гений Места Можая деревянный чудотворный Никола с мечом в руках – удивишься несказанно странным видениям Криворотова-Вогау…

А тут же Александр предложил Сергею пробежаться по его закладкам на знаковых страничках романа:

«Тридцатого апреля лил дождь, дул промозглый ветер, закат предвещал дождь и на первое мая, – и в ночь на первое мая отпраздновать рабочий май собрались одиннадцать человек. Если бы не было дождя и если бы кто-нибудь из детишек сидел около поста на тумбах, можно было б видеть, как видел некогда Андрей Криворотов, как в соляной амбар одиночками проходили люди, в темноте их платья сливались с землей, но головы их поднимались над горизонтом… Кроме рабочих из депо в соляном амбаре были две работницы с фабрики Шмуцокса, Григорий Васильевич Соснин и Анна Колосова… И первого мая тогда, на рассвете, вернувшись из соляного амба, Анна писала Климентию…

В конце сентября на собрание в соляном амбаре появился новый человек – гимназист Андрей Криворотов. С того времени, как Андрей перечитал в библиотечной комнате Чертановской школы книги, пролившиеся на него – теперь уже совсем не так, как «гроза» Пятого года – на самом деле весеннею грозой и ставшие для Андрея вторым рождением, – с тех пор не было дня, чтобы Андрей не встречался с Григорием Васильевичем иль Анной. Но так, чтобы об этом никто не знал…»

– Обрати внимание, что здесь речь идет о втором рождении в Месте Силы, в Соляном Амбаре, нашего лирического героя, Андрея Криворотова, или писателя Вогау-Пильняка… Причем это Место Силы даже важнее дома рождения писателя, об этом после… Понял знак – Место Силы, Соляной Амбар для пробуждения сознания, нравственного рождения?..

– Вестимо…

– Идём дальше… Точнее, спускаемся к ранним годам Андрея Криворотова, когда он любил быть, сидеть у Места Силы…

«Андрею было уже четырнадцать… В тот вечер к Андрею пришел Климентий (16-летний)…

– Повесили? – спросил Андрей.

– Повесили… – ответил Климентий.

– Повесили… – повторил Андрей. – Отомстишь?

– Отомщу…

– Послушай, Клим… Помнишь разговоры Леонтия Владимировича, он разговаривал с нам, как щенятами. Помнишь, – переделать соляной амбар в общественный склад, все будут обуты и сыты, как Шмуцокс… Ты знаешь, что теперь пишут в газетах, – и знаешь, – эсеры, меньшевики, большевики… Прости меня, я хочу спросить, – ты веришь, что правда за революцией, что она победит?..

– Не верю, а знаю… Не верю а знаю, и ты смотри, не только победит, но должна победить, иначе быть не может, – сказал Климентий. – Вот видишь мою руку? Я сжал пальцы, они сжались… И победят большевики. Пусть все говорят, что серное называется белым, белое от этого черным не станет. Когда Коперник сказал, что земля вертится вокруг солнца, его сожгли, – но земля-то вертится… Не верю, но знаю. И все, кто знают, не могут, не смеют не верить, – иначе либо идиоты, либо и вернее мерзавцы. Леонтий Владимирович упрощал, говоря с нами, но он вправлял мозги так, чтобы ясно было. Попомни.

– Помнишь, – сказал Андрей, – я ещё готовился в гимназию с Леонтием Владимировичем. После уроков я пришел на тумбы, и мимо меня в соляной амбар пришли Леонтий Владимирович, твой отец, учитель Соснин, еще кто-то. Мост у которого тумбы, находится в низине, амбар на горке – и я долго видел на зеленом небе одну голову Леонтия Владимировича… Так он для меня навсегда и остался в памяти…

Андрей – в форменной шинели и в фуражке с кокардой «К.Г.» – пошел проводить Климентия. Расставание в молодости – это совсем не ощущение потери. Андрей собирался в тот вечер в кино, – товарищи детства распрощались, пожав друг другу руки. Андрей не заметил, что он прощается с Климентием навсегда. Климентий это знал – уже по тому одному, как Андрей его провожал. Был глухой декабрь. И был глухой вечер, в снегах и звездах. Климентий пошел в дом коммуны, к коммунару Никите Сергеевичу».

– А теперь начальные азы коммуны и Соляного Амбара как Места Коммунистической Силы зачитаю с нужных страниц, выборочно, слушай, Серж:

«Все, кто жил в доме коммуны, жили коммуною. Никита Сергеевич не был главным, он был старшим среди равных. Никита Сергеевич говорил: «Дом мой – крепость моя», – но двери в коммуну не запирались. В коммуне всегда кто-нибудь работал… Всегда в воздухе в доме, от чистоты комнат, от звука голосов, которые слышались в доме, исходила бодрость…

Леонтий Владимирович говорил:

– …Ну, и представь себе, что все люди, все человечество будет производить только разумные и нужные вещи, не будут, например, делать пороха и пистолетов и не будут убивать друг друга, люди будут размножаться и делать столы, стулья, штаны, сапоги, дома, шаробаны, дороги. И будут всё делать на фабриках и заводах, где одна машина может наделать столько стульев в один день, сколько и сто человек не наделают, и все будут складывать, ну, в такие огромные сараи, в сто раз больше, чем ваш соляной амбар… Сейчас, например, Шмуцокс верхом катается и гоняет по охотам, и на него работает триста работниц, – он получает, предположим, пятьсот рублей в день, а Клавдия Колосова, Анютина мама, тридцать копеек. Ну-ка, раздели пятьсот рублей на тридцать копеек. А тогда все будут получать поровну. Работал ты сегодня восемь часов, работал я четыре часа, – всякий труд одинаково почетен, что столяра, что математика, – идем мы в тот громадный сарай и берем за свою работу кому что нужно, ты – шкаф, а я – задачу. А кто не работает, тот не ест, как сказал апостол Павел, – за исключением идиотов, которые не виноваты что родились уродами. И так как будут делать только разумные вещи, то вещи будут хорошими, – а также будут разумно трудиться, вещей будут делать ровно такое количество, сколько нужно, лишнего и впрок делать не будут, чтоб не заваливалось. И таким образом людям можно будет работать не двенадцать часов, как у Шмуцокса и ль Кошкина, а восемь, семь, шесть и даже меньше. А остальное время пойдёт на книги, на таблицу умножения, на театры, – и все поумнеют… Не будет ни графов, ни баронов, а будут все равноправными гражданами и товарищами. И будут все, как товарищи, сердечны и честны друг к другу… Будут все знать Пушкина… и почему гремит гром, и почему люди должны быть равноправными. Все будут товарищами, а те, которые не захотят сначала, – ну, тех мы посадим в сумасшедший дом, – и все будут еще более честными и умными, чем мы с тобой… Понял?..»

Сейчас самое бы время обсудить с другом Серёгой, почему на отказались строить коммунизм, посему ограничились развитым социализмом (по Брежневу) и социализмом с человеческим лицом (по Горби), почему на защиту социализма никто не вышел во время «августовского путча»?.. Но это все потом вечером, когда они выйдут на улицу 1905 года из редакции… А пока текущие редакционные дела… Жагин открывает настежь дверь своего кабинета, приглашая всех, кто рвался со своими вопросами к завотделом фотоиллюстрациями «ЛЗ»…

– Ключ Соляного Амбара спрятан глубоко и в речи студента-революционера Леонтия, и в Эдиповых сюжетах перманентной классовой революции – от инцестов семейства Клестовых до инцестов семейства Шмуцоксов… – говорит скороговоркой Жагин, попутно знакомя своих сотрудников с Александром. – Знакомьтесь, профессор…

– Глубоко копаешь, – делает другу комплимент Александр, – но докопаться до сути проблем также трудно, как прилуниться, и добыть из глуби Луны изотоп гелия для термоядерных реакторов будущего…

– Понял, намёк про Луну… – Усмехается Серж. – Это серьёзней проблемы революционного инцеста и теории перманентной революции с её Эдиповыми комплексами… – И излагает набившимся сотрудникам из своих и чужих редакций историю с пропавшей драгоценной картиной «Соляной склад ночью» художника-передвижника. С полной яркой безумной луной в левом верхнем углу.

Кто-то из молодых сотрудников, услышав лакомое возбуждающее словечко «инцест», к тому же с темой «голубой луны» бежит за парой сакраментальных журналов с клубничкой, чтобы предложить их полистать за организованными импровизированными чаевыми посиделками…

За чаем Александр берёт «из любопытства» первый из принесённых журналов «с клубничкой» и тут же брезгливо отшвыривает в сторону: это гомосексуальная порнография – с лесбийской тематикой и мужского гомосекса с грязной педерастией.

– У профессора нормальная сексуальная ориентация, – поясняет Серж, – но у нас свободные нравы творческой среды, сотрудничающей со «Спид-инфо» и прочими изданиями, с частными заказами по гомосексу… Время революционного инцеста Пильняка кануло, как луна в зорьку… Век живи и век учись, не понимая, куда движется искусство женского и мужского ню в своих самых совершенных формах…

– Искусство мужского ню под эгидой «Голубой луны» процветает не только в песенном творчестве Бориса Моисеева, но в заповедных изысканных буржуазных потёмках дикого капитализма, – пошелестел рядом тонкими губами молодой человек, представившийся спецкором, со стертыми чертами лица. – …тем более, с отменой статьи за гомосекс из уголовного кодекса… Но тема инцеста, как бытового, так и бытийного революционного инцеста, не потеряла до сих пор актуальности после безвременного ухода из жизни на полигоне Коммунарка гениального Бориса Андреевича…

«Русские Святыни: «Нет ничего святого…» – Если так, то Смута будет вечно продолжаться и в душах не развеять страх и мрак, где бесы на задворках копошатся. «Нет ничего святого…» – Если так, зачем зря жить с потухшими глазами бессмысленно, бездарно впопыхах мир омывая горькими слезами? «Нет ничего святого…» – Если так, слабы надежды на детей и внуков. Им снова оставаться в дураках, штудируя бесовскую науку. О, труд души любить и верить – будь! О, выстои, душа, перед коварством, но проложи к Святыням Русским путь, чтоб не соваться в пропасть окаянства! О, брат мой, с русским духом, без словес Отчизне посвяти себя отныне и обрети, как истинный творец, трудом Души нетленные святыни».

Эти стихи председателя фонда Александра были опубликованы в номере районной газеты «Новая жизнь» после информации о научно-культурном благотворительном фонде «Возрождение Русской Святыни», его членах и целях работы. Когда Александр принес в дом Вячеслава только что отпечатанные экземпляры «Новой жизни» со своими стихами, то с радостным удивлением заметил, что его ключевые члены после одобрения и поддержки манифеста фонда в стихах решили не сходить со стихотворной тропки. А почему-то стали ее торить в направлении поэтического посвящения Анны Ахматовой «Памяти Пильняка», написанного в трагическом для прозаика 1938 году, чтобы это как-то связать с ключом Соляного Амбара, через появление впервые в романе имени Ахматовой и четырьмя пронзительными утренними постельными строчками Анненского.

Бард и менестрель в одном флаконе Вячеслав Лайков с волнением в голосе зачитал наизусть стихи «Памяти Пильняка»:

«Всё это разгадаешь ты один… Когда бессонный мрак вокруг клокочет, тот солнечный, тот ландышевый клин врывается вот тьму декабрьской ночи. И по тропинке я к тебе иду, и ты смеешься беззаботным смехом, но хвойный лес и камыши в пруду ответствуют каким-то странным эхом… О, если этим мёртвого бужу, прости меня, я не могу иначе: я о тебе, как о своем тужу, и каждому завидую, кто плачет, кто может плакать в этот страшный час о тех, кто там лежит на дне оврага… Но выкипела, не дойдя до глаз, глаза мои не освежила влага».

После долгой многозначительной паузы Лайков разлил по трем бокалам французское «Бордо», произнес тост:

– За великих поэтов, прозаиков и их вдумчивых благодарных читателей. – Пригубив вина, продолжил. – К этому стихотворению Анны Андреевны из цикла «Венок мертвым» я сочинил несколько музыкальных сопровождений под гитару. Все хороши, но лучшая мелодия к этим стихам «Памяти» ещё не услышана из эха вселенной и мной не написана, хотя и прочувствована, в принципе… И я скажу, как покаюсь, почему… Ведь это стихотворение Ахматовой нельзя назвать ни «коломенским», ни «можайским». В нем нет зримых реалий Коломны, которую посетила Ахматова уже после гибели прозаика, чтобы оживить свои впечатления о Пильняке после его старых запомнившихся ей рассказов о Коломне его юности. Насколько мне известно, в Можайске Ахматова не была ни разу, хотя, бесспорно, знала о можайском детстве своего поклонника-прозаика, если не любовника… Когда-то во время своего скоропалительного романа, больше платонического, чем плотского, влюблённые совершили путешествие на автомобиле Пильняка из Ленинграда в Москву… Одно время, по воспоминаниям современников и старожилов Переделкино, поэт Ахматова жила там на даче прозаика… По утверждению Лидии Чуковской, Пильняк даже делал предложение Ахматовой, но та, словно что-то предчувствуя трагическое в судьбе прозаика, не приняла его предложение… Слишком многих мужей Ахматовой, включая первого, гениального поэта Николая Гумилева, поглотил ненасытный страшный Молох революции и контрреволюции, требующий новых человеческих жертв, не понимающих метафизической природы своей добровольной жертвенности…

– В поддержку тоста Вячеслава, своего рода продолжение «диалога в тостах, алаверды, – сказал, сосредоточенный на своих мыслях, Александр. – За поэтическое начало прозы и таинства человеческой жертвенной жизни. Самое метафизически знаковое в бытийной истории с дачей Пильняка, откуда его увели на Лубянку, романом Пильняка с Ахматовой, и последним романом «Соляной амбар», написанном на этой даче к маю 1937 года, следующее. Пастернак переехал со своей дачи по соседству с другом-прозаиком на другую, напротив «поля жизни: жизнь пожить – не поле перейти». А мистика соседства во времени двух поэтов и прозаика заключена в том, что прозаику посвятили свои прекрасные стихи сосед по даче Борис Пастернак и героиня романа «Соляной амбар», возлюбленная Анна Ахматова…

– Героиня романа Анна Андреевна?.. – хмыкнул Лайков. – Вот уж не подумал об этом во время первого прочтения… Позабыл… Точнее, не обратил на это никакого внимания, к сожалению… Каюсь, но на избиении камнями покаявшегося не настаиваю… Но любопытствую…

И тут слово взял с бокалом красного вина Жагин:

– До задания мне от Александра по совместному поиску ключа Соляного Амбара – от пафосного коммунистического революционера Леонтия Шерстобитова к душевному началу лирического героя романа – я как-то совсем не уделял внимание одному фактологическому, как говорится, медицинскому факту. Ахматова, родившаяся в июне 1889 года, была почти на пять с половиной лет старше Пильняка… Разумеется, я тоже знал о романе прозаика и поэтессы, романе более платоническом, нежели плотском… Но Александр заставил меня перечитать «Соляной амбар», обращая внимание на множество его закладок по текста с его же комментариями… И здесь меня ждала тьма потрясений и открытий… От ключа инцеста матери и сына Шмуцоксов с Эдиповым комплексом, и от ключа коммуны-амбара революционера Леонтия перехожу к ключу любви лирического героя, связанным с соляным амбаром, а также с героиней романа Ахматовой и учительницей французского языка в камынской гимназии мадемуазель Валентиной Александровной Глаголевой. Открытие первое: мадемуазель, разумеется, незамужняя дама, к тому же, как выяснилось потом, девственница влюбляет в себя юного гимназиста Андрея Криворотова, который моложе учительницы на те же отмеченные мной пять с половиной лет. Чем не повод выпить за любовь без ограничений возраста и феномен девственности с её божеством Гименом на примере мадмуазель Глаголевой…

– Совершенно выпала сцена и даже факт случайной или преднамеренной девичьей кражи у мадмуазель Глаголевой?.. Совершенно не отразилось в памяти… – сказал, пригубив вина Вячеслав.

– А в «Соляном амбаре» этому не уделено какого-то акцента – полторы или пара строчек романиста-земляка… Зато чисто психологически для лирического героя, альтер эго, Андрея Криворотова-Вогау всё сделано удивительно достоверно и впечатляюще, по крайней мере, для меня… Но это потом…

– Да-да, Серж, если забудешь, я тебе напомню, – сказал, улыбаясь Вячеслав… А пока про перекличку Ахматовой и Глаголевой и разницу в возрасте у ученика и учительницы в пять с половиной лет…

– Конечно… Только, чтобы быть точнее к тексту, пусть Александр корректирует мои импровизации мысли с поправками или дополнениями… Согласен?

– Согласен, Серж… Платонический роман Андрея Криворотова с учительницей французского, мадемуазель Валентиной Глаголевой, даст существенный поворот мысли к ключу Соляного амбара, куда волей судеб и ангела забредет лирический герой Вогау-Пильняка…

– Да, в этом романе училки и школяра и понимании роли соляного амбара в душевный кризис школяра много заключено и выверено в игре мысли нашего знаменитого земляка… – Жагин поднял, руку, призывая к вниманию коллег. – Но теперь всё по порядку… Мадмуазель Глаголевой было всего двадцать два года, она только окончила курсы Берлица в Москве… Именно Валентина Александровна привезла с собою первую весть об Анне Ахматовой, так и написано в романе у Пильняка-Вогау…

– Для чистоты эксперимента, Анна Андреевна старше Бориса Андреевича на пять лет и три месяца, а не на пять с половиной, – заметил Александр во время многозначительной паузы Жагина. – Но это не принципиально, если учесть, что в романе нет даты рождения мадмуазель Глаголевой… Пусть разница в возрасте гимназиста Андрея Криворотова и учительницы Валентины Глаголевой колеблется от пяти лет и трёх месяцев до пяти с половиной лет… Продолжай, Серж, главное, что по роману «должно быть, она была очень одинока, если ее занесло в Камынск и пошла к художнику Нагорному, – а тот расхохотался истерически, когда она заговорила о Гогене, – больше она не ходила к нему».

– Художники, возможно, пригодятся попозже… – Сказал Сергей. – Узловой момент цитирования Криворотовым «постельных» следующий. После зачтения Андреем Криворотовым банальных стихов символиста Бальмонта Валентина Глаголева заметила: «Символисты отживают свой век. Вы читали акмеистов?». – «Кого?» переспросил Андрей и смутился. «Я знаю Ахматову» – сказал стоявший рядом, соперник Андрея, одноклассник-гимназист Иван Кошкин, который скоро, через какое-то время, похитит девство у мадмуазель Глаголевой… Но в тот же день Андрей забрал у Ивана томик Ахматовой, только что вышедший, и зубрил его на ночь. Наутро, не дождавшись большой перемены, Андрей продекламировал перед Валентиной Александровной: «…Но человек не погасил до утра свеч, и струны пели… Лишь утро их нашло без сил на чёрном бархате постели». – «Чьё это?» – спросил Андрей в отместку за то, что он не знал об акмеизме. «Иннокентия Анненского» – ответила Валентина Александровна гордо. Андрей смутился и молвил без храбрости: «А словесник Сега их не знает и считает ерундой». Валентина Александровна усмехнулась, как союзник в презрении к Сега…

А на большой перемене, опять в саду на шуршащих листьях, Андрей рядом с Иваном, на почтительном расстоянии от Валентины Александровны, стал читать Ахматову. «Вы уже знаете наизусть» – спросила Валентина Александровна. «Я давно знал» – сказал Андрей. «Не поэтизируй, не верьте, Валентина Александровна, за ночь вызубрил, чтобы поразить вас!» – сказал лукаво Иван. «А может, и так!» – сказал безобидно Иван… – Сергей щёлкнул пальцами и понизил голос. – А потом мадмуазель Глаголева стала принимать двух гимназистов у себя, предлагая им кофе и ликер, «как джентльмен джентльменов». Но с одним «но»: главным собеседником и внимательным слушателем был Андрей, но особой женской заботливостью мадемуазель Валентины явно пользовался гимназист-отличник Иван Кошкин, «молчаливый ницшеанец» и богатый наследный барин семнадцати лет…

Вячеслав слушал Сергея с огромным вниманием и внутренним душевным напряжением, но в этом месте лёгким жестом прервал Жагина, показывая, что ему есть, что сказать.

– Вот отсюда память сохранила и высветила не всё выпукло и предельно зримо, но семейную интригу семейства Криворотовых и Глаголевой. Отец Иван Иванович сквозь пальцы глядел на, что Андрюша и Ванюша ходят в гости к мадемуазель, пьют кофе, читают стихи и незлобиво зубоскалят насчёт своих преподавателей. А потом отец случайно подслушал, как Иван Кошкин предупредил друга Андрея, что завтра будет письменная работа по французской грамматике. Доктор Иван Иванович был членом педсовета от родителей и посчитал своим долгом выступить против Глаголевой… Детали мутны, но… Все это погнало Андрея на скандал с отцом и в конечном итоге в соляной амбар…

– Дьявол всегда в деталях, старик… Александр мне когда-то подсказал «говорящую фамилию»: Кривой Рот и отца, и сына… Специально перечитал детали интриги на педсовете, скандала отца-сына, таинства покоя и надежды соляного амбара… Сначала, доктор ляпнул на педсовете, мол, ему известны печальные факты, что у Глаголевой собираются гимназисты выпускного класса, ведут крамольные разговоры по поводу остальных преподавателей и выпытывают через «француженку», пользуясь ее педагогической неопытностью, когда, в частности будут письменные работы. Когда Гоголева обвинила доктора во лжи, тот вынужден сказать, что Иван, сын Сергея Ивановича Кошкина, предупреждал сына Андрея, что назавтра будет письменная работа, со слов Валентины Александровны… Только мадемуазель Глаголева в свои 22 года оказалась из «молодых, да ранних», она легко отбоярилась, «инцидент» был замят на педсовете. Но знакомые гимназисты устроили Андрею обструкцию, называя его провокатором и ябедой, отказывая в дружеском рукопожатии… И вот «Кривой Рот» Андрея, оправдывая фамилию кричит в бешенстве отцу: «Ты – предатель и болтун». Когда отец грозно потребовал: «Что ты сказал, повтори», сын «Кривой Рот» спокойно, по складам ответил: «Я сказал, что ты провокатор, болтун и хвастун, был и есть. Убирайся отсюда вон!» А отец «Кривой рот» сдернул со стены фотографию возлюбленной Оли-Лели Верейской, бросил ее под стол и ударил сына посильнее словом непререкаемой власти отца над сыном: «Я полагаю, что в таком случае тебе удобнее убираться отсюда».

Жагин порылся в своей сумке и достал томик с романом «Соляной амбар». Сказал с грустным надрывом:

– Я зачитаю отрывок из романа, который мне особенно по душе и сердцу, вот он:

«И он стремительно выбежал из комнаты, из дома, на улицу, за угол. Как в первый гимназический год, когда становилось грустно, всегда появлялась потребность надеть до-гимназические штаны, – так и сейчас, когда вселенная была пуста, как первый гимназический год, Андрей прятался в детство. Он пошел к Чертанову. По-прежнему у моста валялись забытые тумбы. По-прежнему стоял соляной амбар. Андрей пошел в развалины амбара. Капал дождик. Развалины окон и дверей заросли бузиной. В амбаре было темно и сухо. Гнилые – дубовые – лестницы вели в подвалы. Андрей сел на камень, памятный с детства, отшлифованный временем. Андрей думал о том, что его время расколото надвое: с гимназией и с домом покончено, ни в дом, ни в гимназию путей не было, – надо было начинать новую жизнь, и она начиналась вот сейчас в амбаре… Отец казался – и казалось, что об отце так думал Андрей всегда, – отец казался болтуном и предателем. Идти к Валентине Александровне; объяснять свою невиновность и тем не менее просить прощения казалось бессмысленным, раз жизнь разорвана надвое. Иван – друг детства, – если он мог так поступить, не выслушав объяснений, если он не хотел объяснений, – какой же он друг? – тем паче, что он, конечно, прав, Иван… Сегодня обо всем узнает Оля… Пусть! Все равно, ее фотография порвана. Надо было начинать новую жизнь, и надо было думать о ней. Куда идти? в каменщики? в бродяги?.. Мысли не клеились.

В разваленном окне, из-под бузины глянули два кошачьих глаза… Андрею стало страшно от кошки в амбаре, которая принесла было нежность, так нужную Андрею… За амбаром лил дождь. Андрей реально ощутил, как холодные капли дождя заливаются за воротник бродяги… В пять чесов вечера, уже затемно, Андрей пришел в дом коммунара Никиты Сергеевича, к Анне. Андрей долго стоял у окна Анны в темноте двора. Анна была памятником детства. У Анны все было прямо, честно и чисто, – так необходимы были Андрею чистота и честность!.. Андрей не думал об этом и не задавал себе вопроса, почему именно Анну он хотел видеть… чтобы через нее написать Климентию…

Жагин надолго замолчал, потом с каким-то внутренним усилием тихо промолвил:

– Вот в кризис, конец старой жизни героя, когда все, казалось бы, тупик, и время расколото надвое, герой верит в новизну жизни и выбирает её, идя к старому коммунару Никите Сергеевичу бродягой… И был бы возможен вариант судьбы революционера Леонтия, погибшего на баррикадах Пресни 1905 года, а до этого в соляном амбаре, собиравшем оружие…

– …Отнятое у богатеев, охотников и жандармов Камынска, – подсказал Вячеслав, – и оружие пошло в ход в битвах 1905 года с полицией и царскими войсками…

Жагин продолжил ещё грустнее прежнего.

– Мог бы поехать к черту на куличики по адресу революционера Климентия, жениха Анны, которая дала адрес проживания Клима… Но дальше начальной фразы «дорогому другу Климу» – письмо не ушло… И всё как-то устаканилось, устроилось, доктор Криворотов простил выходку пропавшего на несколько ночей из дома сына… Отец заплакал, увидев сына, нищенски протянул вперед руки… И сын бросился обнимать отца, вот этого старого, несчастного, конечно, очень любимого, единственного, недостатки которого и то любимы… Отец и сын обнялись, плача. Отец сказал сыну, что он, отец считает себя неправым, – и он, отец, сделает все, чтобы исправить отношения сына с классом… А фрагментарная дичь романа, по крайней мере, для меня заключается в следующем. После истории с бойкотом классом Андрея Криворотова, когда погибла его дружба с Иваном, дружба гимназиста Кошкина и учительницы Гоголевой упрочилась. Однажды Иван Кошкин, оправдывая свою фамилию, с ловкостью кошки поднял Валентину Александровну на воздух так, как не подымали ее, должно быть с детства. Руки барчука-богатея Ивана, которые казались ранее бессильными в выхоленности, показались француженке стальными… «Валентина Александровна была девушкой, когда она сошлась с Иваном. Иван знал много уже девушек и женщин, когда он сошелся с Валентиной Александровной».

– А ты чего молчишь, Александр? – спросил Лайков. – Как будто чего-то ожидаешь, как светопреставления…

– Не без этого…

– Так ведь все самое интересное на сегодня рассказано Сержем… А именно: мадемуазель Глаголева была девушкой, когда она сошлась с Иваном Кошкиным. А стервец Иван Кошкин познал много уже девушек и женщин, когда он сошелся с француженкой… – Лайков изумился. – Если не светопреставления ждешь с каменным лицом, то чего? От меня, или Серёги? Стихи твои, председателя-поэта мы с Серёгой одобрили, одобрили единогласно, против и воздержавшихся нет… Так чего ждёшь всё-таки?

– Ах, да… – хлопнул себя по лбу Серж. – Александр, я увлекся. Одним аспектом Ключа Соляного амбара… И совершенно запамятовал про лунный аспект мифологии амбара с лунной темой, полной луной в левом углу… Тdоя мистификация удалась… Объявился первый инвестор поисков Соляного амбара с луной художника-передвижника… Крупный английский финансист, наш соотечественник с двумя гражданствами, осевший в Лондоне, готов купить эту бесценную картину Ивана Лаврентьевича и башлять наличные на ее поиск во всех уголках России и мира… Сейчас я тебе покажу его фотографию… Мои ребята, контакты-фотокорреспонденты подвели его к мне во время фуршета во французском посольстве… И фото есть его, и визитная карточка…

Сначала до фото финансиста Жагин вытащил визитку и передал ее Александру через руки Вячеслава. Тот только хохотнул и пророкотал басом удачливого бизнесмена из нынешних «хозяев жизни»:

– Так ведь и у меня есть такая визитка этого таинственного загадочного финансиста с двумя гражданствами. Тоже этот красавец объявил об инвестициях в поиск драгоценного шедевра… И покупатель, разумеется, потенциальный и реальной картины-мистификации Ивана Лаврентьевича Горохова… Губа у мужика с двумя гражданствами не дура, знает, что покупать и за чем охотиться…

В руках Александра были две одинаковые визитки из коллекции визиток Сергея и Вячеслава. Наконец, до него дошла и фотография финансиста, сделанная собственноручно Жагиным. На Александра глядела физиономия его старинного знакомца по ЦКБ Эдика, которого он чуть-чуть было, в его бытность студентом МГИМО, не направил в нокаут за публичную похвальбу покорителя девичьих сердец и похитителя девств неискушенных созданий женского пола, типа Валентины Александровны Глаголевой из Камынска и Иры, московской школьницы и пациентки ЦКБ. А до того, как сойтись с девицами, и Кошкин Иван и студент МГИМО (нынешний финансист) Эдик «уже познали много девушек и женщин».

И вот настал «Час Че», но какой-то странный, со скрытым коварством именно в двух буквах «Ч». Казалось бы, можно радоваться, «лунная мистификация» сдвинулась с мертвой точки. Но что-то не нравилось Александру в ускоренном развитии событий, когда в ловле на живца мало что зависит от охотников…

В один и тот же день, в один и тот же час неизвестные никому люди должны были показать и Жагину, и Лайкову откуда-то выплывшую картину Ивана Лаврентьевича Горохова с луной в левом углу. Всякое могло быть. И копии, и фотографии могли быть представлены – для дальнейших действий, комбинаций с инвесторами проекта, оценки стоимости и т. д. Сергей обещал сфотографировать предоставленный материал, если найдет это целесообразным. А у Лайкова фотоаппарата не было, вот и вынужден был Александр ожидать у моря погоды в гостях у Вячеслава. Благо, у Александра были дела в редакции «Новой жизни» в связи с выходом его статьи «Бог высоко, а Никола близко» (с подзаголовком «Приглашение к сотрудничеству и сотворчеству), как раз накануне Николы Вешнего 22 мая 1995 года.

В указанный срок вечером никто к Лайкову не пришел. А через полчаса неожиданно пришел сосед Вячеслава и попросил дать ему взаймы не очень большую сумму, Вячеслава это не удивило, но Александру не понравились его бегающие глаза и чрезмерная суетливость соседа. Этого мужика он где-то видел раньше, раз вспомнил манеру соседа держать голову немного книзу и на левый бок, глядя на собеседника исподлобья и настороженно. И всё это с бегающими глазами и заискивающим взглядом наводило на мысль: мужик пришел занимать деньги неспроста. Он что-то знает и этим знанием тяготится.

Когда Вячеслав пошел к себе в кабинет, чтобы вынуть из портативного сейфа, вмонтированного в стенку, деньги, Александр последовал за своим другом и шепнул ему на ухо:

– Задержи его под любым предлогом. Мы с тобой должны узнать цель его визита… Пригласи его выпить с нами чай… Не должен отказаться… А мы с тобой разыграем сцену из «Соляного амбара», когда трое гимназистов, начитавшись Ницше, решили проверить, способны ли они убить случайного человека для так называемого «расстрела совести». Помнишь этот эпизод?..

– Конечно, помню, тем более, по почину Жагина совсем недавно перечитал роман, заинтересовавшись твоей мистификацией с «лунным шедевром» на миниатюре…

– Пистолет есть?

– Конечно, есть.

– Если не заряжен, заряди, придётся стрелять – для убедительности в окно, в небо…

– Понятное дело – в белый свет, как в копеечку…

Вячеславу ничего не стоило уговорить своего визитеры выпить с ними на кухне чашку чая, поскольку он хитро притормозил выдачу денег в долг до завершения чаепития. На глазах подозрительного мужика вынесенные для него деньги переложил в верхний карман джинсовой домашней куртки.

Когда чай уже был разлит по трём чашкам, Александр начал представление издалека:

– …Слав, а помнишь, как в романе гимназисты-одноклассники Иван Кошкин, Леопольд Шмуцокс и Андрей Криворотов пошли ночью неподалеку по дороге на Мафин брод расстреливать свою совесть? Проверить себя, насколько каждый из них способен по жизни нести крест сверхчеловека… Мол, истинная свобода стеснена рудиментарными инстинктами совести… Надо убить первого попавшегося… И гимназисты украли от отцов револьверы, на Козьей горке обучились навыкам стрельбы…

– Да, да в ницшеанской трактовке, – кивнул головой Вячеслав, – после убийства в некий момент истины перестать быть тварью дрожащей, освободиться от комплексов слабодушия, утвердиться в силе свободного духа, освободиться от рабства внутреннего мгновенно… Не выдавливать из себя раба по капле, а в один миг одним выстрелом решить все разом…

– Там гимназистам не повезло, в темноте они определили свою жертву на дороге к Марфиному броду… Вытащили уже револьверы, но мужчина, предназначенный для жертвы, окликнул одного из гимназистов по имени: «Здравствуйте, господин Леопольд». И Шмуцокс откликнулся, приподняв фуражку: «Здравствуйте, господин Клинкер»… И ребята не смогли выстрелить, раз их узнали… Вот и мы сейчас проведем один психологический эксперимент… – Александр незаметно подмигнул Вячеславу и обратился к мужику с бегающими глазками и взглядом исподлобья головы, наклоненной набок. – Вот вас, как звать, например? Вы же не господин Клинкер, что избежал расстрела из револьвера?..

– Нет, не Клинкер, Никита я… Не стреляйте, я Никита…

– Никита – всё вроде побрито, да не выбрито, – тихо, но угрожающе произнес Вячеслав, и с этими словами вытащил пистолет. – Придется тебя проверить, как в романе. Мое ты имя знаешь, посему тебя расстреливать, как в случае гимназистов, нельзя. А имя моего гостя ты не знаешь. Вот и придется нам порешить тебя, исходя из романного контекста… Сойдёшь за мишень, Никита…

– Не должен был знать имя вашего гостя, Вячеслав Иванович, но мне назвали ФИО вашего гостя, как ключевого свидетеля по дорогой картине… Я должен был только удостовериться в приходе его и передать информацию… А кому – лучше не спрашивайте… Не велено говорить…

Вячеслав спокойно открыл окно в весенний сад и, не прицеливаясь, выстрелил вверх из окна коттеджа в воздух. Усмехнувшись, так же спокойно констатировал:

– В белый свет, как в копеечку… Придется все и подробно рассказать тебе Никита, кто послал тебя сегодня сюда ко мне? Зачем, с какой глобальной и локальной целью послал?

Через пару минут Вячеслав и Александр знали то, что должны были знать… По поводу «лунного шедевра» это был только первый контакт через систему посредников и случайных лиц, к числу который относился и сосед Никита с бегающими глазками. Вячеслав деловито спрятал в карман куртки и поинтересовался:

– Тебе, правда нужны деньги в долг?

– Не обязательно… Спасибо за чай, Вячеслав Иванович… За ваши шуточки и прибауточки…

– Да какие здесь шуточки, Никит, дело, куда тебя втравили, не шутейное… Передай, кому надо, я готов встретиться с авторитетными лицами по проблеме исчезнувшей картины и говорить с купцом…

– С купцом? Каким купцом?..

– Тем самым, у кого картина… Обрати внимание, Никит, я употребил вежливый термин «купец», а не невежливое определение «вор».

– Ну, я пошел?.. – переминаясь с ноги на ногу, пискнул подавленный случившимся Никита.

– Иди… – кивнул головой Вячеслав. – Будь здоров и не кашляй. Через день-другой отзвонишься, что и как?..

– Хорошо.

Когда сосед ушел, Вячеслав сказал:

– Почему-то я так и думал, что должно произойти именно так, как произошло.

Через полчаса позвонил Жагин и сказал:

– Мне дали фотографию «лунного шедевра» и назвали сумму, которые купцы хотели бы получить.

Вячеслав положил трубку после короткого разговора с Жагиным по порядку дальнейших действий и заключил:

– Лёд тронулся, господа присяжные заседатели… – А потом неожиданно добавил. – Я недавно перечитывал этот роман. На меня как-то особенно подействовали слова Андрея Криворотова, напомнившего первому гимназисту их класса Кошкину, как они с Лео Шмуцкосом ходили в ночь ядом с соляным амбаром убивать первого встречного и поперечного, так сказать, «убивать совесть». Мол, вывод таков: зря это делали, потому что расстреливать было нечего… Что к одной и той же девушке, если к ней подойти со звёздами, то она звёздами и откликнется… А если хватать ее руками, то это, что же – ницшевский хлыст?.. И Криворотов говорит Кошкину: тебе удобнее руками, чем мозгом, и тебе безразлично, горничная это или Валентина Александровна – для рук… И дальше пафос: «Я пришел тебе сказать, что мы зря ходили расстреливать совесть, ее никогда и не было. Я не знаю почему это так. Но все это я говорю о тебе, то есть то, что у тебя никогда не было совести. Теперь уже не ты мне, а я тебе никогда не подам руки».

– Да, помню эту замечательную сцену гимназистов, Вячеслав. Мне надрыв Андрея Криворотова понятен, когда он говорил об их всеядной бессовестности, укравши пистолет доктора-отца, чтобы застрелиться, написав перед засыпанием с пистолетом в руках: «Стреляюсь, потому что жизнь есть мерзость». Уснул, не успевши застрелиться, чтобы утром проснуться и приписать в тетрадь: «Не стреляюсь, потому что боюсь, а стало быть, не только жизнь есть мерзость, но мерзавец и я».

– Слава богу, у нас с тобой, председатель, совесть есть и она движет нашими абсолютно бескорыстными, пусть и рискованными поступками – в ответ на выявленные опасности и неопределенности. Перейдём от гимназических завихрений, к нашим баранам – что дальше, Александр?

– А дальше все у нас по нарастающей и по диалектической спирали ввысь к звёздам, где все впервые и впереди у нас и нашего научно-культурного фонда «Возрождение русской святыни».

Александр организовал «Никольскую версту» для школьников в солнечный день Николы Вешнего 22 мая 1995 года по живописной местности, вокруг Никольского собора, благодаря дружеской поддержке председателя районного спорткомитета Виктора Чернова, своего старинного приятеля юности по футбольным и хоккейным баталиям. Для победителей и отличившихся в кроссе по пересеченной местности фонд закупил множество ценных и утешительных призов, в основном, исторических книг разной толщины и художественных познавательных альбомов.

Раньше весь народ «гудел» на Москве-реке близ Козьей горки в какое-то воскресенье июня, то, нечто похожее на празднество города досталось от стародавних и советских традиций – с весельем и купанием на Троицу. Александр был уверен, что с этого дня день города будет отмечаться в Можайске именно на Николу Вешнего в честь покровителя града, святителя Николая Мирликийского, в его ипостаси Николы Можайского с мечом и охраняемым градом в руках. Об этом он кратко и энергично сказал перед стартом толп улыбчивой детворы – от учеников младших классов до старшеклассников. И смысл пробега на Николу Вешнего – участвовать в чудном действе, постараться осилить всю весеннюю дистанция, если не бегом всю, то хотя бы пешком до финиша: не может быть проигравших, с благословением свыше местной святыни, в таком весёлом беспроигрышном действе.

А перед днем Николы Вешнего, на целой странице, 20 мая в сдвоенном номере 58–59 за 1995 год «Новой жизни» (NN 10552-1053 издревле, с незапамятных революционных времен) была опубликована программная статья Александра «Бог, высоко, а Никола близко».

«Дорогие земляки! Каждый раз, когда я приезжаю в Можайск, иду к Никольскому собору. Мысленно здороваюсь и прикасаюсь рукой или щекой к его шершавым кирпичным стенам. А перед, как уехать, опять прихожу сюда постоять на откосе, раствориться думами в таинственном молчании страдающего исполина.

Так повелось с моего Можайского детства от первого потрясения мощью и красотой каменной музыки красных стен и устремленных в небеса башней и шпилей. Много повидал на белом свете: дела разного калибра, научная работа, конференции, а то и посох одинокого странника позволяли утолить неизбывную любознательность новизны диковинных земель, стран и весей. Да все равно тянуло и тянет к истокам, под соборную тень «пламенной русской псевдоготики», на пахучие откосные травы детства со стрекотом кузнечиков да щебетом восторженных птах над куполами.

Мне всегда казалось, что без Никольского собора да Лужецкого Фрапонтового монастыря не станет вообще Можайска – чудо-города русских.

Так получилось, что уже… уже не воротишь времени, когда были живы многие мои самые близкие родные: бабушка Анастасия Николаевна, дядюшка-профессор Александр Васильевич, у которого учились в вузе многие горожане, а также другие родственники, друзья и знакомые детства. Так получилось, что после череды смертей обрывались корни, связывающие меня с Можайском. В опустевший бабушкин дом повадилось жулье. Чтобы не видеть разора старинного дома, его продали. Вместе с разором страны Советов, собора это было невыносимо. И тогда меня посетило Провидение. Несколько лет тому назад я ощутил толчок, необъяснимое чувство внутренней свободы, без всякого надрыва императив русского духа: «Встань и иди. Сотвори, что можешь и должен». Я не склонен преувеличивать значение своего душевного пассионарного порыва, но я верил и знал: все, что зависит от меня, я сделаю по завету предков для города. Во времена бездарных генсеков-президентов, прозяпавших и перекроивших всю великую страну, я стал обдумывать, писать свой самый главный в жизни проект, чтобы не прозяпать, а спасти каждому из нас – можаичами и можайцами – священный город, уникальнейший собор и святыню нашу – Николу Можайского, без которого все мы – светлое ничто.

Волей Провидения, отец мой тоже Николай, Николай Васильевич, и тоже из старинного можайского рода, из первого выпуска Московского Механического Института (боеприпасов), нынешнего Московского инженерно-физического института, сделавшего для защиты великой страны атомную и водородную бомбы вместе с Курчатовым, Харитоном и многими другими…

Духовное здоровье Отечества и смысл жизни каждого гражданина-патриота немыслимы без обращения к его живительным корням и истокам, без поклонения русским святыням и святым, без осознания необходимости нравственного очищения и возрождения каждого из нас и общества в целом.

Когда говорят о восстановлении утерянной в годы лихолетий народной памяти и примиряющего всех россиян символа-памятника, то к таким общенациональным символам-памятникам относят, в первую очередь, возведение-возрождение разрушенного в 1930-е годы храма Христа Спасителя. Прекрасная идея лишь бы возведение-возрождение храма не было бы поручено «туркам»-архитекторам и «туркам»-строителям на средства русских налогоплательщиков.

В то же время проблема укрепления духовного здоровья всех можайцев, нахождения примиряющей нравственной идеи может быть решена в другой, более органичной плоскости самоочищения и покаяния каждого из нас, города в целом по отношению к трагической и значимой святыне – чудотворному деревянному образу Николы Можайского. Немногие имена святынь на скрижалях истории могут сравниться с именем великого христианского святителя Николая Мирликийского, защитника и спасителя Руси-России, нашедшего своё ярчайшее воплощение в ипостаси образа Николы Можайского с мечом и градом в руках, на многие века предопределившего духовную судьбу культуры, государственности, патриотизма русского православного народа.

В 1933 году из кафедрального Никольского собора, построенного во имя святителя Николая, бездарные богоборцы вынули и осквернили его душу – чудотворную драгоценную святыню Николы Можайского – и отправили икону в ссылку, в кремлевскую реставрационную мастерскую. После икону передали в Третьяковскую галерею, где ее, то выставляли на обозрение, то прятали-пленяли в запасниках. В детстве и юности я приходил к святыне в Третьяковку, как и многие сотни и тысячи экскурсантов. Но, к сожалению, всем нам, экскурсантам к святыне в спокойные времена, не хватало разумения обратиться к Богу и духу св. Николая с несуетной просьбой о помощи великой чудотворной русской иконе.

Гениальность неизвестных создателей резной чудотворной иконы-оберега проявилась в удивительной трактовке канонического образа св. Николы Мирликийского (об этом говорит нимб над головой святого и его епископское облачение) с благословляющей правой рукой и с Евангелием в левой. Русские творцы образа Николы Можайского дали в руки св. Николая новые атрибуты – меч в правую руку и град в левую, превратив покровителя землепашцев, моряков и путешественников по жизни Николая Мирликийского в защитника града Можая, а с ним – Отечества, Русского Духа и православной Истины.

У чудотворного образа-оберега есть славная и мистическая, в высшем смысле слова, история, связанная с охранным, соборным, чудотворным даром становления Можайска и Москвы в 14–15 веках, развития и расширения Руси и России сквозь татаро-монгольское иго, пепел и прах Смуты начала 17 века, французского и немецкого нашествия 1812 г. и 1941 г.

«Бог высоко, а Никола близко» – знаменитая народная поговорка отражала непоколебимую веру русской души в чудотворную защиту ее от напастей, несчастий, болезней, погибели, просьбу покровительства, защиты спасения у иконы-оберега св. Николы Можайского…

Отказавшись от святыни, ее памяти в русской и Можайской душе, защитившись от сомнений уязвленной души поговоркой лобазников и хозяйчиков-неумех «для нас нет ничего святого», чем мы хуже богоборцев, взорвавших храм Христа Спасителей. Русская святыня икона-оберег Николы Можайского является составной частью триединого целого: икона-храм-город. На примере славного русского города Можайска, ровесника Москвы, по летописной датировке «основания», видно, что изъятие души – образа Николы Можайского – привело к разрушению Никольского собора, к невольному запустению, бездуховности града. Не наводит ли это сравнение на мрачную аналогию современной России Смутного времени: пылящаяся обворованная или «реставрированная» икона Николы Можайского, невостребованный Дух-Храм для православных русских, а с другой стороны – полуразрушенный, без войны, но в тисках нового смутного времени град-Отечество…

Эта аналогия – не для плача по безысходности существования, не для самобичевания и уничижения русской души. Для русской души есть святое! Для русской души существует Святыня! А раз так, то не все потеряно. Быть Русскому Духу, быть возрождению Храма и Отечества! Для этого и пишется мое обращение к можаичам и можайцам, чтобы полностью реализовать духовный потенциал можайского народа в рамках созданного научно-культурного благотворительного фонда «Возрождение русской святыни». Кратко выделим узловые моменты возрождения и укрепления русского духа, собора и града Можайского, что в руках святого Николы, в их триединой целостности – базовые компоненты созданного фонда.

Необходимо извлечение иконы статуи Николы Можайского из запасников Третьяковки на всеобщее обозрение, новая идентификация, реставрация и охранение при ее «хождение в народ». Возвращение чудотворной иконы в Можайск, по месту ее исторической прописки – в Никольский собор – не является сугубо церковным делом. Вместе с тем весьма полезными были контакты с церковными иерархами, которым я на разных стадиях продвижения нашего с друзьями гуманитарного проекта излагал суть и значение идеи Русского Духовного Ренессанса. Мы – союзники православия, в наших целях нет никакого идолопоклонства или других «языческих комплексов», связанных с происхождением Можайска от его исторического предшественника, древнейшего града Голяда племени голядь с его языческим деревянным оберегом-меченосцем. Пусть православная святыня напомнит нам святитель Николай с нами, можаичами и можайцами близко, независимо от того оцерковленный ты человек или неоцерковленный патриот Николина града. А верующим в Бога, кому на роду написано, станет им – хоть за полшага от гробовой доски.

Старое поколение отдало в новый плен свою Святыню из закрытого Никольского собора. Не будет осуждать стариков и ушедших с Богом из этого мира, то могучее поколение останется поколением Победителей в Великой Отечественной войне. И потому не стоит критиканствовать и плясать на отеческих гробах. А нам, многое уже проигравшим в своей жизни после развала Страны Советов в 1991-м, только еще предстоит выстрадать свою Духовную Победу – не обязательно военного происхождения.

Крайне важно увидеть на Никольской башне Московского Кремля каменный образ Николы Можайского, снятый оттуда незадолго до изъятия деревянной статуи из Никольского собора Можайска. Ибо метафорически чудотворное присутствие Николы Можайского в столице и нашем городе, с единым 1147-м годом первого упоминания в древнерусских летописях, найдёт отклик в душах патриотов Отечества для воплощения неистребимого Русского Духа подвижнического душевного труда и творчества во имя светлого будущего.

Большинство можаичей и можайцев может задать себе вопрос: зачем нужен фонд «Возрождение русской святыни»? В стране, где уже созданы «партии друзей пива», не надо создавать партию «друзей св. Николы Можайского». Мы приглашаем всех можаичей и можайцев в перефразированное объединение неравнодушных патриотов к судьбе города и его святыням – храму и образу – приглашаем к сотрудничеству и сотворчеству!

Центральный пункт – сбор народных средств на восстановление и реставрацию мемориального комплекса «Русская Святыня – Можайский Кремль», триединого целого из старого городища, Никольского собора и чудотворной надвратной иконы-статуи св. Николы Можайского. В настоящее время практически бессмысленно надеяться на поддержку правительства, как говорят ребята-демократы «этой страны». Но я уверен, что на великую Можайскую инициативу сбора народных средств на возрождение триединой святыни, после ближайших выборов в парламент, откликнутся новое правительство России и, конечно же, производственные, коммерческие и общественные структуры.

Только поддержке всеми городскими слоями, «от мала до велика», в светлом и добром деле возрождения русской святыни, к которой может отнесён и сам древний город Можайск, восторжествует сила единения, соборности горожан. Конечно, фонд «Возрождения русской святыни» в процессе своего становления будет осуществлять многие другие задачи, о чем мы уже писали, научно-культурологического, исторического плана, поводить культурно-массовые и спортивные мероприятия. Дорогие земляки, поддержите нашу инициативу и наш фонд – лиха беда начало! Становитесь нашими действительными членами, и фонд поддержит многие ваши инициативы в русле общей деятельности.

Пусть не выбивает вас из колеи нынешние реалии нового смутного времени, затянувшегося переходного процесса из одного общественного уклада в другой с неизвестными пугающими последствиями. Именно сейчас наиболее эффективным средством выхода из кризиса для возрождения Можайска является живительная интеграция всех истинных ценностей русского народа: духовно-нравственных, научно-культурных, общественно-религиозных. Укрепление силы русского духа, долгожданная победа истинных духовных ценностей над фальшивыми, – вот новые рубежи, защитником которых станет явленный с нашей помощью образ Николы Можайского – «Чудотворца» Счастья, Добра, Справедливости с защищаемым градом и мечом перед инфернальными силами зла и смуты».

В постскриптуме к статье председателя фонда «Возрождение русской святыни» указывалось: «Прошу редакцию перечислить гонорар за публикацию на указанный расчетный счет в Можайском филиале банка «Возрождение».

В этот счастливый день Николы Вешнего-1995 Александр долго бродил с друзьями Вячеславом и Сергеем на сияющей свежей майской траве откоса горы Николка, в центре которой возвышался пока ещё закрытый Никольский собор.

– А слабо загадать прямо здесь и сейчас, что на Николу Зимнего проведут первую за 62 года торжественную службу в соборе – после его закрытия и пленения святыни в 1933-м…

– По иронии судьбы в год прихода к власти в Германии Гитлера… Не слабо, загадываю, – сказал с улыбкой Вячеслав, – почему не загадать, авось, повезёт.

– И я загадываю, – сказал Сергей. – Могу предположить, что председатель нашего фонда готов вложить в святое дело… да, да, вложить деньги за проданный дом… Только инфляция обесценила твой взнос, смешные деньги вместо многих тысяч – цена пол-литра водки… Намек ворам картины твоего дяди в твоей статье оценил. Почитают и зашевелятся…

– Зашевелятся ли? – недоверчиво спросил Вячеслав.

– Непременно, зашевелятся… – твердо сказал Жагин. На меня уже вторично выходили ушлые ребята, чтобы через меня выйти на английского банкира-инвестора Эдика… Туманно пообещал. А они за мое туманное обещание на следующий раз обещали, за содействие мое, притаранить протоколы допроса чекистами Пильняка. Я в последний визит этих ушлых ребят сделал фото. – Он вытащил из сумки мастерски сделанное фото «лунного шедевра» соляного амбара с полной луной в левом углу. – Смотри и радуйся, Александр.

– Да, это та картина… – без тени усмешки сказал Александр. – Волшебное темное дело мистификации близится к просветлению, завершению трудов…

– Слепой сказал: «Посмотрим», – усмехнулся Вячеслав.

А на Николу Зимнего Александр, Вячеслав, Сергей и другие члены правления фонда присутствовали на торжественной службе открывшегося Никольского собора.

– Надо же совсем недавно была высказана робкая мечта – помолиться в этом соборе… И молись, и благодари Господа за осуществление мечты… – выдохнул Вячеслав на выходе из собора на декабрьский морозец 19 декабря 1995 года.

– Пустячок, но приятно, – иронично отозвался Жагин, – даже слёзы благодарности высшим силам не текут из глаз… От потрясения, что ли… или от опаски, что на щеках превратятся в льдинки от морозца…

У Жагина после службы был предусмотрен визит к мэру. Он хотел было распрощаться, но Александр его предупредил:

– Мы сейчас с Вячеславом на его машине подскочим к месту поведения «Никольского лыжного побега» для школьников. Там главный распорядитель председатель спорткомитета Виктор, введенный тоже в правление фонда. Не хочется, чтобы благое начинание после весенней «Никольской версты» зимой из-за мороза сорвалось… Будем надеяться не сорвётся… А потом вернемся сюда для вручения памятного подарка новому настоятелю собора от нашего фонда.

– Какой подарок?

– Подходи, узнаешь… Тебе понравится, Сергей из чисто эстетических соображений… Это художественное произведение искусства, выполненное художником Владимиром, также членом правления нашего фонда, по тонким современным микроэлектронным технологиям, своего рода микро-шедевр… Я Вячеславу тоже все детали не рассказывал, так что все будет с пылу-жару…

– Темнишь, Александр…

– Когда увидите, все вокруг просветлеет, и сами душой просветлеете, коллеги… Я сам, когда увидел, что появилось из голой идеи, возликовал…

– Сначала Сержа заинтриговал, а теперь и меня, старик… Ну, ты даешь, председатель, кураж ловишь на малой родине?..

– Поймал, Слава, поймал, и тебе того желаю…

И с лыжным пробегом всё было чин чинарем. Все было четко организовано: и лыжная трасса проложена, и школьники предупреждены, и лыжи с палками были у каждого участника праздничного пробега. В конце концов, девиз барона Кубертена никто не отменял: совсем не обязательно побеждать, главное – участвовать в соревнованиях… И черпать морозное вдохновение в солнечный денек на Николу Зимнего…

Виктора Александр заранее предупредил, что сегодня главные и утешительные призы вручать придется ему, а не председателю фонда. Как-никак многое надо успеть – в том числе, вручить знаковый презент, «на счастье в Николин день» новому настоятелю собора – в день открытия его через 62 года после печального закрытия.

– Не подкачаешь, Виктор?.. – Не дожидаясь ответа коллеги, Александр вопрос сменил на пожелание. – Не подкачай, старик, на тебя с небес святитель Николай глядит… И дух Николы Можайского разлит в морозном пространстве… Уже чудо, что мороз пробегу не помешал, а поспособствовал… Но чтобы жалоб на нездоровье детей после кросса не было… В здоровом теле – здоровый дух… А дух здоровый и морозный – сегодня Николин… Так что слов приветствия не будет… Открывай соревнования… Одно вытекает из другого, от Никольской версты на Николу Вешнего к Никольскому пробегу на Николу Зимнего… С Богом…

– Вот именно, – улыбнулся розовощекий председатель районного спорткомитета. – С Богом… Никола с нами в свой день и Бог с нами… Поехали… То есть побежали…

И побежали счастливые лыжники, мальчишки и девчонки с массового старта… Зачем раздельный старт, для убедительности победы сильнейших?.. Главное не побеждать на Николу Зимнего в Николином городе, а участвовать весело и вдохновенно для бодрости здорового русского духа молодых и юных – без капли хворости в сильной душе и крепком теле…

Александр договорился с новым настоятелем Никольского собора, отцом Василием, чтобы тот никуда не исчезал из храма, чтобы ни было вокруг, а ещё лучше пусть назначит удобное для него время для встречи с тремя ключевыми членами правления фонда «Возрождение русской святыни».

– Мы должны вручить вам символический ключ к собору, связанный с его утраченной святыней.

– Что вы имеете в виду? – спросил удивлённый отец Василий.

– Увидите, мне бы не хотелось раньше времени раскрывать наш знаковый секрет.

– Секрет?.. Интересно, что же это за секрет…

– В первый день открытия храма хочется удивить и настоятеля храма… Ведь это же первый храм, в который вы пришли настоятелем храма, первым лицом в нем, не вторым и не третьим – не так ли?..

– Так оно и есть…

– Вот в такой знаковый день – первый для Никольского собора в новой эре, и для вас первого настоятеля света после многих лет тьмы и запустения, после первой же службы в храме – и хочется вручить вам символический ключ, на счастье…

– Ключ?..

– Символический ключ…

Они втроём – Александр, Сергей и Вячеслав – вошли в пустой собор, где их поджидал настоятель отец Василий. Без лишних слов Александр аккуратно открыл красивую синюю шкатулку и показал сначала ее содержимое друзьям. Строго предупредил:

– Руками не трогать… Смотреть во все глаза можно, прикасаться нельзя… Это символический ключ для настоятеля…

– Образ Николы Можайского изображен мастерски, фантастика… – Ахнул Вячеслав…

– Не то слово, шедевр искусства и технологии… Можно только снять этот символический ключ?

– Только в руках настоятеля отца Василия, – строго предупредил Александр Сержа, уже распаковавшего свою фирменную фотоаппаратуру. И продолжил. – Примите, отец Василий наш скромный подарок от нашего фонда «Возрождение русской святыни», символический ключ от возрождающегося Никольского собора…

– …Это золото?..

– Это миниатюрный образ Николы Можайского с мечом и охраняемым градом в руках, покровителя вашего Никольского собора и всего Николина града, врученный вам в знаковый день Николы Зимнего и вашей первой службы в соборе…

Они покинули настоятеля в легком шоке, с отвалившейся челюстью, чётко, корректно, перевернувшись по-военному через левое плечо. Выдохнули в три горла одновременно:

– Разрешите откланяться…

На морозе коллеги набросились на председателя:

– Не темни, это золото?..

– Расскажи, что это было?..

А Александр спокойно с весёлыми нотками в голосе рассказывал, что эскиз гравировки изготовил его старинный коллега по научным проблемам, математик и художник Володя Никон, микроэлектронные технологии гравировки и осаждения воплотил другой коллега из одного НИИ Зеленограда…

– Это золото? – не унимался Серж.

– Сплав бронзы под золото, отличить практически невозможно без опыта работы с драгметаллами, – пояснил Александр. – Главное, символический ключ вручен… А золото или имитация под него, пусть настоятель разбирается…

– У того челюсть отпала в помешательстве и голове кругом…

– Серж ты не прав, – улыбнулся своим мыслям Александр, – мы его удивили… Согласись, всегда приятно удивлять хороших людей, тем более, настоятеля храма в первый день его службы в открываемом Провидением храме…

– По этому поводу неплохо бы выпить чего-то горячительного… – сказал раздумчиво Серж.

– Мне нельзя, – огорченно отозвался Вячеслав, – в тот день, когда мы с Александром ожидали гонца-купца по лунной картине у меня микроинфаркт случился, когда я на соседа ополчился… На ногах перенес, пошел к к лечащему врачу – кардиограмма микроинфаркт перенесенный в тот злополучный день засвидетельствовала… Да и в филипповский пост пить не полагается – даже на Николу Зимнего…

– Значит, не будем пить сегодня, – заключил Серж, – а будем осмысливать странную информацию по поводу нашей мистификации с «лунным шедевром» с луной в левом углу, якобы бесценной картины Ивана Лаврентьевича. После программной статьи Александра на Николу Вешнего, где он открытым текстом упомянул, что в его дом несколько раз наведывалось жулье, это таинственное жулье активизировалось…

– В смысле, как активизировалось, какова мотивация? – спросил Вячеслав.

– В смысле – прямом… Мотивация – неизвестная, но факты тревожные…

– Что ты имеешь в виду, говоря о тревожных фактах? – спросил Александр.

– А я имею факты налицо такие… Одно фото у меня на пленке… Снимок мне переслали анонимы в редакцию… Я отослал этот снимок Эдуарду в его московский офис…

– И что из этого?

– А то, что мне на днях прислали второй снимок… На вид копия первого… Но я нашел ряд отличий… Выходит, есть несколько рисунков с луной в левом углу… И кто-то хочет слупить деньги с Эдуарда, да и ещё с кого-то… Когда много копий, начиная с двух, это всегда вызывает законные подозрения… – Сергей дернул щекой и усмехнулся. – Ведь оригинал рисунка может четко опознать один Александр, потому рисунок ему не показывают, а показывают фото мне, или, якобы пытались показать Славке… Через соседа узнали, что у Вячеслава Александр гостит – и сразу отбой… Вот такие тревожные факты… Или есть другая разумная логика поведения похитителей?.. Может, рядовые воры-шестёрки за небольшие деньги продали картину дядюшки-профессора Александра настоящему ценителю– коллекционеру, и тот хочет провернуть какую-то хитрую партию? И роль Эдика тоже мутная – купец? Или тоже уже втянут в интригу с новыми перекупщиками?..

– Будем думать и гадать, не нарушив благодать… – сказал еле слышно бард и менестрель. – В такой день, действительно не хочется нарушать благодать дня Николы Зимнего, идиллию открытия Никольского собора, первой службы в нем, первого дня работы первого настоятеля отца Василия, как-то радостно на душе… И тревожно – воры, интрига, Эдуард, будь он не ладен… Вот Александр призвал меня искать ключ Соляного Амбара – физического, снесенного несколько десятилетий назад и романа «Соляной амбар» нашего земляка… Призвал перечитывать роман… Я и перечитываю внимательнейшим образом и роман, и автобиографические заметки… Есть любопытные пересечения заметок с текстом романа с совпадениями героев романа и можайских персонажей, где-то в начале века, недалеко от 1905 года… И еще пересечения реальности и фантасмагории: символический ключ от Никольского собора передан из рук Александра в руки настоятеля – золото или имитация золота? Ключ или символ?.. И ключ от снесенного Соляного Амбара и ключ от опубликованного последнего романа Пильняка перед его арестом и расстрелом…

Они бродили по заснеженным тропкам Николки и слушали размышления Вячеслава, цитировавшего на память зимний отрывок Пильняка о своей первой влюбленности Бори Вогау:

«Влюбился впервые в дочь аптекаря Маргариту Шиллер… Моя влюблённость выражалась в том, что я, как черт, носился по катку и без слов вырывал у нее коньки, и надевал ей их… И страдал тогда двумя неприятными в общежитии вещами – страшным вральством. Врал, что в подвале у нас живут фальшивомонетчики, а на улице на меня напал волк, когда я ходил к друзьям… Книги – это одно прекрасное от моего детства, и другое – улица, Васьки, Мишки, соседи, огороды и сады…»

А потом они пошли пить чай с сушками к Вячеславу, который, не никуда не торопясь, зачитал задевшие, взволновавшие его чем-то места из «Соляного амбара» о гимназистах, окончивших только что гимназию:

«Леопольд Шмуцокс:

– …Помнишь, мы хотели ограбить человека и наткнулись на конторщика с отцовской фабрики?.. – я хочу сказать, Кошкин, что вместе с нами позаботившись об отказе от совести, при помощи отца с четырнадцати лет ты имеешь любовниц только для здоровья, а для души… Сколько гимназисток плакало о тебя? – и не от тебя ли бросилась под поезд Анна Гордеева?..

– Ну, а ты? – спросил Иван Кошкин и очень ясно улыбнулся. – Я же сказал, что мне ничто не страшно…

Леопольд не ответил.

– Неужели тебе не страшно?.. – Шепотом спросил Леопольд. – Ну, вот, сегодня в одиннадцать часов семнадцать минут, – я нарочно посмотрел на часы, – началась наша самостоятельная жизнь, – ты ее видишь?

– Нет, – ответил Иван, – или – по совести, очень хорошо вижу, – инженер, миллионщик, бабник, сукин сын и – полированные ногти… и – чтобы шелковое белье… Ну, а ты?

– Я уже ответил.

– Я не об этом… Ты говорил обо мне и Гордеевой, – а ты-то сам?.. Мать едет с тобою в Германию?

– Да.

– Что у тебя с твоей матерью? Ты не бойся. Со мной не страшно. Я не Андрей Криворотов. А в наших местах нет ничего тайного, что не стало б явным… Говори о матери.

Туман от реки застилал луга. Запахло сосною, и чуть зашумели вершины сосен. Леопольд молчал.

– Не хочешь говорить?

– Не могу. Потому-то мне и страшно.

– Так!.. – сказал Иван, – не поэтому-то, может быть, страшно и мне, я все знаю. Говори. Помнишь, тогда на масленице, тогда Андрей хотел застрелиться… Это было связано с тобой, я знаю.

– Не надо об этом… я не могу. Поверь мне во всяком случае, что я ненавижу отца – и еще больше, неизмеримо больше ненавижу мать… Поэтому-то мне и страшно!

Замолчали.

– Тогда ясно, – иронически сказал Иван, – теперь уже не мать твоя любовница, а ты – любовник матери, не она тебя устраивает, а ты ее устраиваешь, – или как там? – ну ей так удобно и нравится…

– Как можешь ты так говорить? – воскликнул Леопольд.

– А чего ж особенного церемониться? Мне же не страшно даже правду говорить, вот и все…»

Вячеслав сделал знак рукой, призывая к вниманию коллег по фонду и знаковому чаепитию:

– Я пропускаю несколько страниц и читаю роман с места, где бонвиван Иван Кошкин постучал воровски в окно Анне Колосовой, чтобы подвести к знаковому месту убийства Анной и Андреем провокатора – перед прятаньем в соляном амбаре революционной типографии.

«– Кто там?

– Я, Иван Кошкин. Анна, прошу вас, выйдите в сад.

– Зачем?

– Прошу вас, пожалуйста, это очень важно…

Анна сошла на нижнюю ступень террасы походкою, точно она боялась замарать ноги и замараться даже о воздух. Была она в белом платье, высокая и сильная.

– Что вы хотите от меня?

– Простите, Анна, мне очень неудобно…

– Что вы хотите от меня? – повторила Анна.

– Анна, сегодня мы все, и вы, и я окончили гимназию, – впереди новое. Естественно – подсчитываешь старое… Я хочу знать об Анне Гордеевой…

– Вы же все знаете лучше меня, Иван.

– Я хочу знать о ее смерти…

– И это вы знаете. Вы сошлись с Аней и вы бросили ее, считая, что вы Ницше или – кто там еще?.. А Аня забеременела от вас.

– Но почему же она не сказала мне об этом?

– Потому что она считала вас негодяем.

– И она… она, действительно, была беременна?

– Да, вы знали, – почему же вы не сказали мне об этом?

– Потому что я тоже вас считаю негодяем. Я не думала только, что Аня бросится под поезд.

– Извините, Анна! – Иван улыбнулся всегдашнею своею ясною улыбкой. – Я же, оказывается, стало быть убийца… Вы это сейчас сказали мне, и, должно быть, с ваших слов об этом начинают говорить в городе, хотя Аня умерла год назад и о ней давно забыли…

– Да, убийца. И дважды, потому что кроме Ани, вы убили еще ребенка, вашего ребенка. Прощайте!..

– Нет, подождите, Анна, – Иван сказал ласковым приказом и едва уловимою угрозой. – Мне не надо доказывать вам, что я ничем не виноват, ибо я был свободен в моих чувствах, или мы оба виноваты в одинаковой мере, вы и я, тем, что вы не предупредили случайности, – и вы даже больше меня, так как вы знали о том, что мне неизвестно… Почему же пошли слухи, что Аня умерла из-за меня, когда об этом никто, кроме вас, не знал, даже я…

– Вы мне грозите, Кошкин? Чего вы от меня хотите?

– Я хочу, чтобы не было сплетни, опасной для нас обоих.

Анна сошла со ступеньки террасы, пошла на Ивана так, что тот попятился. Анна презренно глянула в глаза Ивана, Иван заерзал глазами.

– Вы мне грозите? Вы хотите, чтобы я вам и всем рассказала правду?.. Ступайте вон, мерзавец! Мне ваша шкура не нужна.

Анна ушла в дом. В двери за Анной хрустнул замок… Анна вернулась за стол, где сидел Андрей Криворотов.

– Ты слыхал?

– Да.

– Какой негодяй.

– Не единственный».

Подлив себе чая, положив книгу Пильняка на стол, Вячеслав снова легким жестом руки призвал к вниманию Сергея и Александра:

– Вот, сегодня у меня, у вас, коллеги, счастливейший день в жизни: открылся собор, который всё время со дня своего появления на белый свет ч я видел закрытым… А он открылся, я был там на службе… При атеистическом пионерском, комсомольском, партийном воспитании помолился… Потому и добрый дух Провидения меня не минул, дал знать, что долг перед малой родиной отчасти выполнен – где родился, там и пригодился… У нас праздник души сегодня… И Пильняк что-то хотел о празднестве гимназистов Камынска с соляным амбаром на границе града и деревни Чертаново… Только Камынск не есть Можайск, ибо не было в Можайске мужской и женской гимназий, кремля с домами и усадьбами там богачей, как, впрочем, протяженного откоса для прогулок горожан, Подола, тем более, публичного дома рядом с трактиром Козлова, в отдельный кабинет которого можно была вызвать публичных девок, во время пьяных празднеств гимназистов… Пильняк что-то хотел сказать важное о своем поколении: ведь его лирический герой, альтер эго, Андрей Криворотов, которого я процитировал – о негодяйстве многих, помимо Ивана Кошкина – не был с «абитуриентами» в Кремле на празднествах. Абитуриент и любовник матери Леопольд Шмуцкос уезжал в Германию получать германское высшее образование и отбывать там воинскую повинность. Первый ученик гимназического сообщества, франт-ницшеанец Иван Кошкин собирался поступать в институт Инженеров Путей Сообщения. И в беседке кошкинской усадьбы отец Сергей Иванович пил с абитуриентами свой любимый коньяк… и странно наставлял абитуриентов-гимназистов, предаваясь воспоминаниям пролетевшей бурной юности…

Вячеслав снова открыл книгу Пильняка в нужном месте и несколько изменившимся голосом зачитал:

«Сергей Иванович помолчал, послушал, заговорил:

– Вы все о женском поле, я замечаю… Теперь вы народ – стюденты, обо всем можно поговорить… Берегись этого дела!.. Я тоже вот, молодой был, хотя уже за тридцать и в хозяйстве, – и сдуру надумал тогда плоты по Волге гонять, беляны, косоушки, – и поехал на Нижегородскую ярмарку… И подвернулась в Конавине мне одна такая… у меня в эту самую девицу все мои плоты, беляны и косоушки в три недели уплыли…»

Вячеслав помолчал, подумал и снова заговорил изменившимся голосом:

– Пильняк недаром включил в свой роман и историю с инцестом матери и сына Шмуцокс из «Нижегородского откоса» и эпизод с убийством провокатор из другого раннего рассказа… Я раньше думал, что это случайно, для заполнения текста «Соляного амбара», – а что, если Пильняк чувствовал свой конец и хотел высказаться о революционном движении… И о перманентной революции по Троцкому, своем собственном участии в довоенном революционном процессе в доставке типографии в Камынск… Не было в Можайске тогда рабочих и гимназистов – революционеров – но «коммунистический» соляной амбар, по Леонтию Шерстобитову был… Вот в чем фишка… Жених Анны и друг Андрея, революционер Климентий, зная, что при арестах своих товарищей виноват находящийся в их рядах провокатор, поручает Криворотову привезти, якобы под видом коллекции минералов, подпольную типографию и спрятать её в старом соляном амбаре. И Андрей привозит типографию и прячет ее в соляном амбаре, одна из дверей которого в подвал обвалилась окончательно, засыпала щебнем вход. Из другого подвального помещения замаскированный ход вёл в то подполье подземелья – ни света, ни звуков – там была спрятана подпольная типография революционеров… И в день празднества гимназистов окончания гимназии только два человека не принимали участия в этих празднествах – Анна и Андрей… Анна, унизив негодяя Кошкина, вернулась за стол, где сидел Андрей, принялась за прерванное писание письма-отчета жениху Климентию… И здесь Анна признается Андрею: «Знаешь, я сегодня убила человека – вот этою рукою». При этом Анна ласково глянула на большую сильную красивую руку, обнаженную руку, которой она обязана была убить провокатора, выдавшего множество революционеров и охотившегося за типографией и Климентием. Анна заманила провокатора в ловушку через условный знак и квитанцию на получение груза. И двумя выстрелами уложила провокатора, успевшего выхватить револьвер, но не спевшего нажать на курок… «Ты понимаешь это, Андрей, столько товарищей наших пошли на каторгу и по ссылкам». А Криворотов спросил Анну: «Почему ты этого не поручила мне?». Он, посвященный в тайну подпольной типографии соляного амбара, был готов убивать…

Вячеслав, пожимая при прощании руки своим загостившимся друзьям, грустно заметил:

– А я в день нашего праздника души на Николу Зимнего, не хочу никого убивать – ни врагов, ни провокаторов смерти – пусть лучше уж меня убьют… Ведь было же и у меня празднество души, после которого и умереть не жалко, разгадав тайну соляного амбара, подобрав ключ к его глубокому подполью, куда не доходят ни свет, ни звуки… Не желаю убивать никого, пусть лучше меня убьют после долгожданного празднества…

И его, Вячеслава, действительно, скоро убьёт новый обширный последний инфаркт, при странных таинственных обстоятельствах гибели. Наверно, он что-то предчувствовал, раз решился устроить свой «прощальный» концерт в местном ДК. Говорят, выглядел он тогда неважно, ему нездоровилось. Но сцена давала ему внутренние силы, кураж, раскрепощала, и он под гитару выдал все свои известные хиты. Когда из публики неслись требования исполнить популярные шлягеры, на которые он был всегда горазд, он только отшучивался беззлобно:

– Свое бы успеть исполнить качественно… А чужое как-нибудь потом… Всеядность сопровождается часто несварением душевного тракта… Что душе моей угодно, то и поётся…

На его последнем концерте из-за своих неотложных дел Александр и Сергей не были, но потом узнали от многочисленных слушателей, почитателей таланта барда и менестреля Вячеслава, что тот на «бис» исполнял свои песни на пределе своих физических и душевных сил. И оттого слушателям передалась драма внутреннего состояния исполнения песен с особым заповедным звучанием голоса и гитарных аккордов. Этот концерт Вячеслава был записан и на студийный магнитофон, и на множество личных магнитофоном почитателей таланта Вячеслава, пришедших, как выяснилось на последний «прощальный» концерт великолепного барда и менестреля.

А потом были похороны. На похоронах Александру и Сергею удалось выяснить от врача-кардиолога, школьного приятеля Вячеслава, что тот уже дважды вытаскивал их общего друга с того света.

– Третий раз с того света Славу вытащить не удалось ни мне, ни бригаде реаниматоров… Но сознание не терял до последнего мгновения… Вёл себя мужественно и спокойно, хотя чувствовал свою обреченность…

– Он что успел напоследок сказать?

– Никола с нами и здесь и там… Потом что-то про какой-то амбарный ключ к истине, который надо найти его друзьям… но уже нечленораздельно, неразборчиво…

Когда уже выходили с кладбища, к Александру и Сергею подошел сосед Вячеслава и обратился неестественным могильным голосом:

– Вы меня помните?.. Вы приходили ко мне на разборку…

– Я – на разборку? – Несказанно удивился Серж. – К тебе – разбираться?.. В чем?..

– Да, мы с Вячеславом приходили к тебе… – прервал удивления Сержа Александр. – У тебя есть новые свидетельские показания?.. Если не ошибаюсь, Никита?

Тот кивнул головой и, озираясь по сторонам, сделал невольный жест рукой, предлагая отойти в сторону от потока людей, направляющихся от ворот кладбища к автобусам и автомобилям.

– Выходит так, есть новые, никому не известные свидетельства о последнем дне жизни вашего друга Вячеслава Ивановича… Только мне не велено никому рассказывать о них – приказ…

– Но ты же решился нарушить приказ, – поддел соседа Никиту Сергей. – Мы не собираемся выдавать тебя людям, отдавшим такой приказ…

– Просто Вячеслав Иванович сделал мне и моим родителям много хорошего по жизни, вот и я решился облегчить душу, сбросить неимоверную тяжесть на душе – покаяться…

– Каяться надо в церкви на исповеди… – перебил его Серж, – исповеднику…

– Я знаю, кому и в чем надо каяться… Здесь другое… Снова те же люди потребовали узнать, один ли дома Вячеслав Иванович… Я у них на крючке, так что имен их вы не узнаете… Я узнал, что он один и ему нездоровится, проблемы с сердцем, на бюллетене… Мне сказали те же люди: идешь к нему снова и приведешь к нему одного банкира Эдуарда Евгеньевича… Дали мне визитку этого банкира… Сказали, что Вячеслав Иванович хорошо знает этого Эдуарда Евгеньевича… Если готов принять для разговора с глазу на глаз, то пусть даст знать тебе, банкир подъедет через полчаса… Ну, я пошел, дал визитку… Вячеслав Иванович, дал твердое согласие на встречу тета-тет с Эдуардом Евгеньевичем… Организовал… Мое дело маленькое…

– И все? А дальше что?..

– А дальше, как только Эдуард Евгеньевич вышел от Вячеслава Ивановича, сразу же подъехал на своей машине врач-кардиолог, потом скорая помощь реанимации… А дальше вы сами все знаете сами… Смерть, вот сегодняшние поминки в близлежащем доме отдыха…

– Какие-то мелочи, детали нам важны, – Сергей сделал нетерпеливый жест рукой. – Что хотел от Вячеслава этот Эдуард Евгеньевич…

– Он что-то хотел купить у Вячеслава Ивановича…

«На девять дней» на том же кладбище к Александру, приехавшему туда с членами фонда, решивших организовать поминки, подошел Никита.

– Я почему-то был уверен, что вы придете сюда сегодня на могилу… – Снова мрачным могильным голосом заговорил Никита. – Я вспомнил одну деталь того приснопамятного дня гибели вашего друга. – Эдуард Евгеньевич был уверен что лунную картину амбара, как он выразился, «лунный микро-шедевр» приобрел Вячеслав Иванович… А банкир пошутил: «Мы за ценой не постоим и уломаем тех, кто не ломается, но сломается под нашим напором».

Никита ждал слов благодарности, но Александр глядел куда-то в сторону ряда могил, где похоронена его бабушка, и ничего не говорил. Никита потоптался и тихо промолвил:

– Все… Ну, я пошел… Только не ищите тех, у кого я на крючке… Иначе мне и моей семье несдобровать…

– Помни о добре, которое тебе и твоим родителям, семье сделал мой друг, – с грустью в голосе сказал в ответ Александр. – Не бери в голову о вреде тебе и твоей семье от друзей, чтущих светлую память о друге Вячеславе…

– Перед тем, как приехать сюда, включил магнитофон с записью его последнего концерта в ДК и понял, что он призвал меня сказать вам то, что я сказал… Просто я знал и всегда помнил, что Вячеслав Иванович дорожил вашей старой, испытанной временем дружбой… Пусть земля ему будет пухом, и царствием ему небесное…

На сороковины Вячеслава, отмечаемом в том же доме отдыха на берегу Москвы-реки, Сергей предложил:

– Не хочешь по окончании поминок заехать ко мне в Ямскую слободу… Посидим, помянем, поговорим по душам… У меня сегодня там никого нет, как у тебя когда-то в бабушкином доме… Я ведь кое-что хочу тебе передать лично из рук в руки для архива фонда – материалы допроса Пильняка, с его собственноручным признанием в связи с троцкистами, оказании помощи Радеку и другим арестованным троцкистам… И ещё: о добровольном признании того, что на Пильняка дурно влиял Воронский при написании «Повести о непогашенной луне» и повести «Красное дерево», а сам Пильняк дурно влиял на Пастернака. Якобы дуэт соседей по даче в Переделкино Пильняка и Пастернака «окучивали» писателя-француза Маргерита, подписавшего воззвание в защиту Троцкого и троцкистов…

– Кто же тебе дал такие уникальные материалы допроса?..

– А те ушлые ребята, что считают, что именно у меня, а не у Вячеслава, находится «лунный микро-шедевр» Ивана Лаврентьевича с полной яркой луной в левом верхнем углу картины…

– Как же они на тебя вышли?..

– Ведь сначала твой запрос мне был о материалах следствия Пильняка, а НКВД после его скоропалительного ареста, когда того прямо из-за стола с юной женой-княжной на день рождения сына Бориса взял «друг семьи», якобы для беседы с наркомом Ежовым. Повторение сцены «в белом» из фильма «Утомленные солнцем» Никиты Михалкова… Только герои другие при тех же обстоятельствах опасного времени середины-конца тридцатых…

– Выходит, «лунный шедевр амбара» с луной в левом верхнем углом притянул редкие материалы по допросу Пильняка?

– Выходит так… Более того, мне обещали в обозримом будущем, после моего согласия на продажу картины дать и убийственное признание Пильняка в том, что тот, мало того, что имел законспирированные встречи с Андре Жидом… Это есть в скопированных материалах, которые я тебе передам… Так и убойный материал признания Пастернака, что он был на связи, чуть ли не тайным агентом высшего офицера Генерального штаба Японии, профессором Йонекава, получал от него задания и передавал шпионские сведения о армии, обороне… Может, лажа, может, нет…

– По идее, его легче было завербовать немцам, ведь для Пильняка, как и его героев «Соляного амбара» отца и сына Шмуцоксов, немецкий язык был родным…

– В тех материалах, которые у меня, и которые я передам тебе, этого о немцах нет… А то, что обещали, о шпионских связях писателя с японцами и немцами, только в общих чертах… Знаешь, почему обещанный убойный материал более убийственный?

– Почему?

– За связь с троцкистами, за помощь им не расстреливали… А за шпионаж с Японией после битв на Хасане и Халхин-Голе расстреливали за милую душу…

– Пытали или добровольное признание?

– Главная убийственная деталь – не пытали Пильняка… Тот хотел спасти только юную жену и сына Бориса, поэтому всё и подписал…

– Но ведь, Серж, генералы Рокоссовский и Мерецков на допросах ничего не подписали и вышли с честью, никого не оклеветав, отметши подозрения… У них тоже были дети и жены…

– Все прочитаешь и все узнаешь, и выводы сделаешь сам – при твоем аналитическом уме-то…

– Шутить изволите…

– Не до шуток… Все материалы твои, изучай… твори, выдумывай, пробуй… А я тебе свое эссе по прочтении «Красного дерева» подготовил – услышишь и заченишь…

– Всё-таки успел прочитать?

– А ты, что так и не прочитал?

– Пока нет, заработался… зарапортовался… Вот ты первым и удивляй меня, Серж, своим видением «Красного дерева»…

И, действительно, Серж удивил у себя дома Александра, после поминального тоста, не чокаясь, в честь Вячеслава.

– Ведь именно Славка обязал прочесть меня «Красное дерево», лично скопировал и дал стопку страниц небольшой повести – не больше пятидесяти. С такой преамбулой дал: забудь о том, что в год Великого Перелома Пильняк возглавил Всероссийский союз писателей и в том же году за публикацию в Берлине повести был отстранен от руководства союзом писателей – по делу или не по делу, не нам судить… Только сам союз после публикации «Красного дерева» был вскоре разогнан, ликвидирован, как сборище антисоветчиков, антисоветской антисталинской организации… Я тебе страницы повести, скопированные Вячеславом передам… Но я тебе поведаю о том, что потрясло до глубины души, что перекликается, живо корреспондируется с «Соляным амбаром», картиной Ивана Лаврентьевича, со статуей Николы Можайского с нами… Интересно?..

– Интересно!.. Я весь – внимание…

Сергей взял в руки страницы рукописи, как драгоценный манускрипт, ещё бы, эти скопированные станицы повести Пильняка были даны ему незадолго гибели Вячеслава. Сказал твердо и уверенно:

– Сейчас у тебя в голове хмель от алкогольных поминок пройдёт быстро и легко, как утренний туман… Хотя герои «Красного дерева» дико пьют, и мужчины, и женщины и спиваются юродивыми… Забудь про якобы Углич, старик, держи в уме наш древний деревянный Можай и нашего древнего чудотворного деревянного Николу Можайского… Только с этой фишкой просечешь и мое видение и мое мистическое прозрение…

– Можай, Никола деревянный?..

– Да, голый святой Никола… Считай из чудотворного красного дерева – но до этого еще надо дойти, и не суетиться, доходя до сути, с ключом соляного амбара ли, истины его в подземелье, где духи земли бродят… Я буду заглядывать в рукопись для уточнения, живой детализации – на живительных примерах… Готов слушать?.. Здесь главный вопрос – как жизнь?.. А жизнь какая в провинции – хреновая, что до революции, что после, ещё хуже… Что у революционеров, что у контрреволюционеров…

– Дело щекотливое – жизнь провинциалов в тихом провинциальном городе…

– Да, в «русском Брюгге», по Пильняку, в Угличе ль, Можае ль… И в этот «русский Брюгге» приезжает инженер-троцкист Аким Скудрин, без дел, у него была свободная неделя жизни… Но троцкист Аким пробыл здесь на малой родины только сутки, установив, что родина ему не нужна провинциальный «русский Брюгге» его не принял… На вопрос «как жизнь?» сестра Клавдия рассказала что беременна… И что у нее должен быть ребенок, но она не знает, кто его отец… Мол, весной в свои двадцать четыре она решила, что пора стать женщиной… И стала ею… Неважно, кто муж и отец ребенка, государство поможет матери, у нее своя мораль, отличная от морали ее мужчин… Аким-коммунист-троцкист хотел сказать Клавдии, что ее мораль для него и необыкновенна, и нова, – и не правильна ли она, если так мораль понимает сестра?.. Но сказал ей: роди…

Дядя Иван, пьяный в стельку, посадил племянника на тачку, предварительно опрокинув ее вверх дном, и спросил радостно: «Выгнали?». Аким переспросил: «Откуда?» Дядя: «Из партии». Узнав, что не выгнали из партии племянника, у дяди возникла печаль в голосе, но он закончил бодро: «Ну, не сейчас, так потом выгонят, всех истинных ленинцев и троцкистов выгонят».

– Люблю слушать про юродивых, что Углича, что Можая…

– Правильно, Александр… Вырубил фишку… Пильняк с любовью говорить об этом пьяном юродивом дяде Акима: эти крендели были красою быта, христовою братией, молитвенником за мир и справедливость. Юродивый Иван Скудрин, переименовавший себя в Охламона Кудрина, клял попов, не боясь их, но боялся старинных церквей. Он в бреду рассказывал, что был первым председателем исполкома, как его за добро людям и идеи коммуны погнали из Революции. А коммунизм есть первым делом любовь, напряженное внимание человека к человеку, дружество, содружество, соработничество… Коммунизм есть отказ от вещей и для коммунизма истинного первым делом должны быть любовь, уважение к человеку… В городе чтили Ивана, многие плакали на базарах от его сумасшедших речей калика перехожего, устами которых глаголет правда и справедливость, и которые ради правды готовы идти умирать…

Сергей сделал жест рукой, взял листы повести поближе к свече и глазам, чтобы зачитать нужное место, и сказал, внутренне то ли содрогнувшись, то ли усмехнувшись над чем-то:

– Вот что Пильняк написал о дяде троцкиста Акима, что стыкуется с подземельем Соляного Амбара, где Андрей Криворотов спрятал революционную типографию, обязанную писать правду, неприятную для глаз, и просвещать темный народ… Иван-Охламон ходил по учреждениям, где некоторые вожди мазали тогда глаза луком, чтобы через Охламона снискать в городе необходимую городскую популярность. А лозунги Ивана-Охламона были самыми левыми в городе. Разрушаясь алкоголем, он собрал вокруг себя таких же, как и он, выкинутых революцией, но революцией созданных. Они нашли себе место в подземелье, у них был подлинный коммунизм, братство, равенство и дружба – и у них у каждого была своя сумасшедшинка: один имел пунктиком переписку с пролетариями Маркса, другие имели мечты о мостах и трамваях… А потом дядя Иван-Охламон обратился неожиданно к племяннику Акиму, занятому своими мыслями: «Плачь, Аким, сию же минуту за утерянный коммунизм» и прижал свои руки к груди, опустив на грудь голову, как делают молящиеся.

Сергей возвысил голос и обратился к Александру:

– Плачь, Александр… Я сейчас зачитаю отрывок из «Красного дерева», вставив туда одну знакомую фамилию и заменив одно библейское имя на имя святого, чтобы всё упростить и усложнить одновременно… Представь, что это не «русский Брюгге» Углич, а Можай середины 1920-х годов… Слушаешь?..

– Слушаю внимательно, ибо весь поминальный алкоголь уже давно выветрился.

– Слушай: «Аким возвращался от Охламона городом, через базарную площадь. В одиноком окне горел свет. Это был дом городского чудака, музееведа Николая Ивановича Власьева. Аким подошел к окну, – когда-то он вместе с музееведом рылся в кремлевских подземельях. Он собирался постучать, но увидел странное, и не постучал. Комната была завалена стихарями, орарями, ризами, рясами. Посредине комнаты сидели двое: музеевед налил из четверти водки и поднес рюмку водки к губам Голого Человека. Тот не двинул ни одним мускулом. На голове Голого Человека был венец. И Аким тогда разглядел, что музеевед пьет водку в одиночестве, с деревянной статуей сидящего Николы. Никола был вырублен из дерева в рост человека. Аким вспомнил: мальчиком видел этого Николу в соборе, этот Никола был работы какого-то века. Музеевед пил с Николой водку, поднося рюмки к губам деревянного Николы. Музеевед расстегнул свой пушкинский сюртук, баки у него были всклокочены. Голый Никола с венцом святого показался Акиму живым человеком…»

– Блестяще… Я потрясен…

Сергей сделал паузу и выдохнул:

– Только я имя Христос заменил на имя Николы, и приписал имя пьяному музееведу – Николай Иванович Власьев… Знакомое нам имя, священное для можаичей имя первого директора краеведческого музея, что заинтересовался первым в Николином городе дедом твоей бабушки, твоим прапрадедом, Петром Прокофьевичем – правильно, Александр?..

– Правильно… Порадовал ты меня пассажем Пильняка о деревянной статуе Николы… Надо срочно читать «Красное дерево».

– Прочитаешь… А это вместо эпилога четвертой главы: инженер Аким был троцкистом, его фракция была уничтожена. Ему бы следовало думать о судьбах революции и его партии, о собственной его судьбе революционера, – но эти мысли не шли… Ничего не надо бояться, надо делать, – все делаемое, даже горькое, бывает счастьем, – а ничто – ничем и останется. И Клавдия – не счастливее ли она матери? Тем, что не знает, кто отец ее ребенка, – ибо мать знала, что любила мерзавца. Аким вспомнил отца: лучше было бы его не знать! И Аким поймал себя на мысли о том, что думая об отце, о Клавдии, о тетках, – он думал не о них, но о революции. Революция ж для него была и началом жизни, и жизнью – и концом ее… Кругом была непролазная грязь… тарантас увязал в грязи и увяз окончательно… К поезду, как и к поезду времени троцкист Аким опоздал…

ИЗ «СПРАВКИ НА АРЕСТ» Б. А. ПИЛЬНЯКА

Тесная связь Пильняка с троцкистами получила отражение в его творчестве. Целый ряд его произведений был пронизан духом контрреволюционного троцкизма («Повесть непогашенной луны», «Красное дерево»)… Во время ссылки Радека и других троцкистов Пильняк из личных средств оказывал им помощь… В 1933 году Пильняк стремился втянуть в свою группу Б. Пастернака. Это сближение с Пастернаком нашло свое внешнее выражение в антипартийном некрологе по поводу смерти Андрея Белого, а также в письме в «Литгазету» в защиту троцкиста Зарудина, подписанном Пастернаком и Пильняком. Установлено также, что в 1935 г. они договаривались информировать французского писателя Виктора Маргерита (подписавшего воззвание в защиту Троцкого) об угнетенном положении русских писателей, с тем, чтобы эта информация была доведена до сведения французских писательских кругов. В 1936 г. Пильняк и Пастернак имели несколько законспирированных встреч с приезжавшим в СССР Андре Жидом, во время которых тенденциозно информировали Жида о положении в СССР. Несомненным является, что эта информация была использована Жидом в его книге против СССР… Необходим арест и обыск.

Начальник 9-го отделения 4-го отдела Главного управления госбезопасности (ГУГБ) капитан Журбенко

Александр навсегда запомнил то странное ощущение страшного толчка изнутри в то темное утро второго дня октября. Он проснулся за несколько мгновений до тревожного телефонного звонка. Подбежал к телефону, снял трубку и уже знал, что услышит плачущий голос мамы:

– Нет больше твоего отца, сын… Приезжай…

Мама очень любила отца, а отец очень любил маму. И эта любовь ему передалась: он любил отца и маму, никогда не выражая внешне, в излишней аффектации сыновние чувства. Есть ведь такой тихий скромный образ внутренней любви и глубинного уважения к родителям без внешнего блеска и лоска. Вроде все просто: кого же надо было еще любить, как не своих добрых и оптимистично-строгих и скромных родителей. Наделили оба родителя сына бесконечным оптимизмом, без крохотки пессимистичных настроений и построений, а отец несуетным велением души, без всяких назиданий, сумел воспитать в сыне абсолютную внутреннюю свободу при строгом отношении к жизни-судьбе: сам выбирай, что тебе по душе и по силам, и отвечай сполна за все свои порывы и поступки.

И вот этого дорогого красивого человека нет, и маму надо поддержать, и похороны отца, и поминки достойные организовать – с отключенным сознанием для суеты сует… А пока надо маму оживить и успокоить… И Александр сидел возле нее на диване, успокаивал, держал её холодную вялую руку, передавал для оживления руки свое душевное тепло, подбирал осторожно слова, чтобы не нарушить хрупкое равновесие в сознанье мамы на пограничье жизни живых и смерти мертвых…

Много чего надо было сделать для организации достойных похорон и поминок, но Александр знал все, что положено, сделает и все организует, как надо, чтобы и близкие, и друзья, и коллеги по работе простились с его отцом, и никому это не было в тягость и нервное напряжение…

А ещё почему-то засела пыточная мысль в голове Александра, что его отец умер в тот же самый день, второе октября, только на 699 лет позже, чем первый Можайский князь и он же первый Можайский святой Фёдор Ростиславович Чермный. Святой князь Можайский, Смоленский и Ярославский в большинстве летописей именовался как Федор Черный, но во многих древнерусских летописях, отдавая должное красоте и стати князя, летописцы именовали его более возвышенно и велеречиво – св. Федор Чермный. Александр уже твердо знал, что когда-нибудь напишет и опубликует свой исторический роман под интригующим названием «Стезя Святого». Но, потихоньку, около десяти лет, собирая материалы о святом-князе Федоре Можайском, да и о всей истории Земли Можайской, он, занятый похоронными хлопотами задавал себе мысленно, а на кладбище даже вслух вопрос:

– Есть ли какой-то знак Провидения, что лета преставления отца и князя-святого сдвинуты относительно друг дуга не на 700, а на 699 лет?

И отвечал мысленно или шепотом:

– В этом что-то есть – не круглая цифра семи сотен, а близкая к ней, для осознания приближения к истине, всего на один шаг, на один год, всего на один поворот ключа Соляного Амбара…

И почему-то этому вопросу и ответу в трагические похоронные дни прирастали путанные мысли о том, что можно годами биться над решением поставленных темным или просветленным сознанием сложных исторических проблем, но не сдвинуться почему-то с места, соглашаясь в отчаянии с неразрешимостью задач, признавая очередное жизненное поражение. А неразрешимых ситуаций, задач, комплексов проблем не существует. Просто амбарный ключ к решению задачи надежно спрятан в русской истории, искусстве, литературе. Надо как-то поглядеть на проблему под особым углом зрения, чтобы тебе открылось таинство сложной многослойной жизни. И вдруг тогда все слои расслаиваются, отслаиваются, решение находится не на поверхности, не в первом, втором, десятом слое, а глубже… Возможно, в глуби многослойной тайны, многослойной тайны…

Все это абстрактно… А дьявол всегда в деталях… Ты приблизился к тайне Ключа Соляного Амбара, который дядюшка Александр Васильевич, уже ушедший на тот свет на девять лет раньше своего брата Николая Васильевича, изобразил в лунной миниатюре художественного шедевра, где есть стыковка и ночного образа амбара кисти Ивана Лаврентьевича Горохова, и название метафизического романа «Соляной амбар» – с полной яркой луной в левом углу – как ключа глубинного воображения художника.

На пустом месте центрального Николо-Хованского кладбища, где скоро выкопают могилу его отцу, Александр почему-то вспомнил дату рождения по старому стилю Сергея Есенина – 21 сентября – стал судорожно переводить стрелки этой даты на современные рельсы. Вышло 3 октября 1895 года, выходит он на год один год и восемь дней моложе Бориса Вогау (Пильняка).

И мысль: от некруглой годовщины кончины отца, отсчитанной от года смерти князя-святого Федора Можайского (699 вместо 700) и разницы в один день между датой смерти отца и датой рождения поэта Есенина, скаканула через времена и веси к прозаику Пильняку. Да, от Есенина к Пильняку, которому посвятили просто потрясающие стихи-посвящения Пастернак и Ахматова. А Александр вспомнил свои благословенные времена ранней юности, когда 14-летним юнцом он спорил за лавры первого поэта литобъединения при газете «Московский комсомолец», среди просвещенных и посвященных членов в тайну предсмертного стихотворения «До свиданья, друг мой, до свиданья…», ходила байка, что Есенин посвятил эти стих Пильняку, возможно, Мариенгофу, но никак не Эрлиху.

И все это при том, что Александр уже в свои зрелые профессорские годы перепроверил сведения, полученные от соседа по палате в ЦКБ Бориса Леонидовича, о лихом уничижительном мнении поэта Есенина о прозе Пильняка. Как-то случайно в профессорском зале номер один Ленинки открыл заказанную книгу «Минувшее: Исторический альманах». Париж, «Atheneum» 1990, и прочитал у А.И. Тарасова-Родионова:

«Нет, ты не кривись… Спросил я как-то у Пильняка о твоем «Шоколаде»? – «Разве это литература?» – ответил Пильняк брезгливо. И ты, понимаешь, кацо, кто это ответил, это ответил Пильняк, халтурщик, каких не видывал свет. И ты думаешь, он искренно это сказал? Ничего подобного. Его злость взяла, как это появился какой-то там Тарасов-Родионов, о вещи которого спорят, шумят, говорят, перед которым он, Пильняк, уходит в тень. И он тебя возненавидел.

– Ты преувеличиваешь, Серёжа. Мы встречаемся, Сережа и всегда мирно толкуем. И, кроме того, он во всяком случае, художник…

– Кто художник? Это Пильняк-то?! – И Есенин надвинул шапку на глаза. – Да, у него искусство и не ночевало! Он чистейшей воды спекулянт. Ты знаешь, как-то в пьяной компании зашла речь о его творчестве. Это было, когда еще бряцал славой. И он встал, понимаешь ли ты, в этакую позу, задрал ногу на стул и заявил: искусство у меня вот где, в кулаке зажато. Все дам, что нужно и что угодно. Лишь гоните монеты. Хотите, полфунта Кремля отпущу. Ты понимаешь, кацо, ты вдумайся только: «Полфунта Кремля»! Ах, г…о, с…чье, «полфунта Кремля»!

И Есенин с ненавистью ударил о стол дном пивной бутылки. Я никогда не слыхал до этого от Есенина его отзыва о беллетристах и поэтому воспользовался случаем…»

Александр случайно вынул этот листок воспоминаний из папки «исторических материалов» своей спортивной сумки на скамейке кладбища напротив пустого места, где выроют могилу отцу, и почему-то грустно подумал:

«А вдруг, это правда, что Есенин посвятил свои предсмертные стихи не Эрлиху, а Пильняку? Ведь «не ах какие блестящие» эти стихи, но зато берут за душу по одной только причине – потому что последние… Больше других не будет от Сергея Александровича, погибшего в свои тридцать… А у Пильняка, погибшего в свои 43 года на расстрельном полигоне «Коммунарка», ничего уже после «Соляного амбара» не будет… Но как хотелось высказаться и напечататься Борису Андреевичу, когда его в последние год-полтора практически и не печатали… Бог застает человека с известием об аресте и расстреле автора в самый неподходящий момент… Но он высказался о трагедии лишних людей, сотворивших революцию, мечтающих о перманентной революции в мировом масштабе, через образ инцеста и Эдипов комплекс, как троцкист Аким, увидевший, как юродивый музеевед пьет горькую с Голым Человеком, в деревянном образе Христа ли, деревянного чудотворного Николы ли, поднося рюмку к губам то ли деревянного Бога-Сына, то ли к губам деревянного святого чудотворца с мечом и градом в руках…» – так размышлял Александр на кладбище, дожидаясь у положенного номера участка бригадира могильщиков, зная прописную истину любого жизненного соревнования и мероприятия: «Порядок бьёт класс». Он взял в руки еще один листок из «исторической папки», чтобы зачитать фрагмент странной вставки Пильняка в свой последний роман, касающийся Сталина, без упоминания его имени:

«Товарищи стояли на холме над рекою. Далеко на западе – над «европейской Россией» – меркла заря. Ни Климентий, ни Иван не знали, что в те же самые дни, когда приехал Климентий в Шушенское, направляем был в ссылку, только не в Минусинские земли, но в Туруханские, еще дальше на север, к самому полярному кругу – революционер, человек громадной убежденности, громадной воли к борьбе и громадного презрения к царской империи, – тот человек, большевик, который в Сольвычегодской тюрьме пошел сквозь строй – с открытою книгою Маркса. Его поселяли на самом деле в двадцати километрах от полярного круга, и не в селе, а в зимовье, где было всего три избы. Каждый час за ним следил жандарм. Для того, чтобы не умереть, как этого хотела империя, своими руками он сделал себе гарпун, чтобы охотиться за рыбой, и топор, чтобы пробивать лед. Целыми днями ему приходилось охотиться, ловить рыбу, рубить и колоть дрова, топить печь в отчаянном морозе и в полярной ночи, чтобы кормиться и не замерзнуть, не умереть с голода и от мороза. Жандармы следили за тем, как человек не умирает. Империя хотела убить его Арктикой, – он, многажды уже уходивший из ссылок и тюрем, хотел жить, чтобы делать революцию, и – один – он побеждал Арктику…»

С большой долей вероятности, этот отрывок и прочие отрывки о книге «Капитал» Маркса, с пометками рукой Ленина, в руках революционера Леонтия, Пильняк включил в роман для его «проходимости» в печать. Ибо знал «попутчик» Пильняк об известном в литературных кругах ответе Сталина писателям-коммунистам РАПП от 28 февраля 1929 года: «Возьмите, например, такого попутчика, как Пильняк, Известно, что этот попутчик умеет созерцать и изображать заднюю часть нашей революции. Не странно ли, что для таких попутчиков у вас нашлись слова о «бережном» отношении, а для Б. – Белоцерковского не нашлось таких слов?.. Не странно ли, что, ругая Б. – Белоцерковского «классовым врагом» и защищая от него Мейерхольда и Чехова. «На Литпосту» не нашел в своем арсенале ни одного слова критики ни против Мейерхольда (он нуждается в критике!), ни, особенно, против Чехова. Разве можно так размещать силы на фронте? Разве можно так воевать с «классовым врагом» в художественной литературе?»

Он все же дождался могильщиков с лопатами. Но они почему-то не начинали копать. «Ах, да. Деньги…» – подумал Александр подошел к бригадиру, с кем оговорил все, кроме «суммы сверху», что за пределами оплаты работ по выписанной квитанции в бухгалтерии кладбища, и спросил:

– Сколько «сверху»?

Тот назвал сумму. Когда он раскрывал и закрывал рот, Александр заметил, что от него сильно пахнет водкой. «Что поделаешь, работа такая, могилы рыть, – мелькнула мысль, – мы выбираем, нас выбирают».

– Договорились? – спросил бригадир.

– Договорились, – сказал Александр, присев на лавочку, напротив места копания. Подумал: «Сейчас заплатишь, так это во вред работе пойдет. Пошлет бригадир кого в магазин за водкой, напьются и затянут рытье могилы до бесконечности», и сказал, как отрезал:

– Получите деньги сверху в день и час похорон, как договаривались…

– А чего тогда не уходите?.. Приглядываете, чтобы копать могилу мои ребята начали сноровисто?..

– Да, нет… Просто так… Подумать обо всем надо…

– Средь могил и памятников на кладбище всегда вольготно думается, – сказал тихо и отрешенно бригадир, – место здесь такое убогое и невеселое для светлых мыслей… – и махнул рукой паре могильщиков. – За работу, ребята, против заказного лома нет достойного приема – надо, так надо – и деньги сверху заказчик заплатит нам, у могилы не лукавят, не обманывают…

Могильщики начали копать, а Александр почему-то думал, как много решали и решают деньги при порушенном всего несколько лет назад социализме, при нынешнем капитализме, что для работяг, что для элиты властителей дум и душ общества: писателей, художников, артистов. Ведь тот же Пильняк был самым издаваемым, невероятно плодовитым советским писателем, причем с эпатажным описанием в своих произведениях «задов революции» и неприглядных сторон страны Советов. Не щадил писатель и вождей страны Советов разных уровней, только для Троцкого и его соратников делая исключение, видя в них людей образованных, безусловных сторонников литературного плюрализма. Почему-то Троцкий, Каменев и их союзники не были против «фиги в кармане» против Советской власти Ленина и Сталина в ряде, если не в большинстве произведений Пильняка. Сближение – идейное! – с Троцким налицо: как мастерски обыграл Пильняк идею Троцкого о «перманентной мировой революции» через инцест любовников матери и сына в рассказе «Нижегородский откос» и тот же Эдипов комплекса мечущегося гимназиста Леопольда Шмуцокса с мадам-маман «грязного семейства» фабрикантов в Марфином броду под Можайском. Хоть никогда в помине не было там ни текстильной фабрики, отравляющей своими выбросами Николин град, ни семейства богатеев «Грязных Быков». А Троцкий и троцкисты поддерживали Пильняка, выдвигая его в лидеры литературы, с требованием быть верным принципам и идеям «диктатуры пролетариата», видя, как Пильняк открыто и тайно издевается над пролетариатом и революционерами, исповедующими идеалы социализма и коммунизма. Когда в 1922 году с продажи в книжных магазинах был снят сборник рассказов и повестей Пильняка «Смертельный магнит» с вызвавшей критику и нарекания пролетарских авторов и руководства ЦК повестью «Иван да Марья», именно Троцкий добился отмены этого запретительного решения. Для воплощения в жизнь поддержки Пильняка и отмены запретительного решения через секретариат ЦК Троцкий даже заручился поддержкой Каменева.

А Пильняк, будучи самым издаваемым писателем в литературной элите, и даже одно время главою Всероссийского Союза писателей, имел личный автомобиль и получал ежемесячно 3200 рублей; например, он получил аванс 3450 рублей за издание злополучной «Повести непогашенной луны» по договору с Государственным издательством в шестом томе. Для сравнения, тогда средняя зарплата советского строителя составляла 224 рубля, железнодорожника – 227 рублей, старшего научного сотрудника НИИ – 302 рубля, работника здравоохранения – 189 рублей, а работника в сельском хозяйстве в госсекторе – всего 140 рублей. Да, это были странные эпохальные времена, когда даже потрясающий новеллист Бабель за издание своей удивительно книги «Конармии», названной Буденным «контрреволюционной», получил 18000 рублей, а Пастернак за год имел по гонорарным ведомостям за полгода в 1935-го около 15500 рублей. Но партии и ее вождям нужны были «инженеры человеческих душ» и «новые властители дум» в строящемся новом социалистическом предвоенном обществе. Только что стоила критика «элитарных попутчиков», и Пильняка в их числе, вождём-генсеком в цикле лекций «Об основах ленинизма»: «Кому не известна болезнь узкого практицизма и беспринципного делячества, приводящего нередко некоторых «большевиков» к перерождению и отходу их от дела революции? Эта своеобразная болезнь получила свое отражение в рассказе Б. Пильняка «Голый год», где изображены типы русских «большевиков», полных воли и практической решимости, «функционирующих» весьма «энергично», но лишенных перспективы, не знающих «что к чему» и сбивающихся, ввиду этого с пути революционной работы». Если, сидя напротив роющийся могилы отца, Александр знал, что скоро при прощании с отцом в траурном зале ЦКБ он скорее пригласит священника, с его молитвами при отпевании усопшего, чем призовет друзей– коллег отца с их светскими речами. О земном пути честного коммуниста все и так знают. А в Новых временах больше надо о душе беспокоиться, как это посоветовал Пильняк в своей издевке над революционером, коммунистом-троцкистом Акимом, заставившем его увидеть, как пьяный юродивый музеевед подносил рюмки водки к губам Голого Человека, а на самом деле деревянного Богочеловека Христа…

– Ну, пошли? – подал голос бригадир. – Видите, все чин чинарем в хозяйстве землекопов на могильном фронте… Об уговоре помните?..

– Вижу и помню…

– Как бы дождь не хлынул… Времена нынешние опасные и слезные, как никогда раньше…

– Времена всегда опасные и слезные, особенно, под кладбищенским углом зрения на все, что есть сейчас и было раньше… – ответил Александр тихо и задумчиво.

Мать Александра не возражала, чтобы на похоронах, траурном зале ЦКБ в Новых временах, по неожиданному предложению ее сына, звучали у гроба мужа и отца не речи друзей и коллег Николая Васильевича, а скромная утешительная, смиряющая с земной участью молитва православного священника.

А в день похорон отца, после поминок, поздним вечером, освободившись или, неважно, не освободившись от поминальных алкогольных паров, Александр написал прощальный диптих отцу:

«Глухая осень. Иней. Запах сена неубранного душу бередит. Все кончено в опасных переменах, и смерть отца в их череде стоит. Неужто все так преходяще, тленно? с твоим уходом как смириться нам? неужто жизнь, судьба, любовь мгновенна и беззащитна перед «Аз воздам»? Не это ли доносится до слуха, увидев сердцем в поле жизни жмых?.. Достоинством судьбы и русским духом, войди, отец, в сердца – родных, живых… Дай много сил любви и света маме, вдохни надежду, дай ожить мне вновь, – пусть Русский Дух осенними губами души коснется, даровав любовь».

«По-русски безоглядно и доверчиво ты, суетным заботам вопреки, хранил в душе своей долг пред Отечеством с достоинством до гробовой доски. Морозным облачком пред человечеством твоя душа мелькнет, вечность слепя, даруя нам смысл долга пред Отечеством с достоинством, воистину любя».

И ближе к ночи было написано исторически оптимистичное стихотворение «Живая Истина живит», чтоб ожить в Новых Беспощадных Последних Временах:

«Флоренский поражен был – «Есть она!» Сомненья от лукавого – «мол, есть ли?» Сияй же Светом Силы Истина: Бог есть Любовь!» Свет выше мракобесья! Безлюбых, «Фом неверующих» – тьма… Беги от заблуждений их и бреда… Бог есть Любовь! – и не сойдёшь с ума, идя из смут и тьмы на лучик света… Душа болела – больше не болит от тьмы осколков, бьющих рикошетом – есть смысл: «Живая Истина Живит» и вдохновляет негасимым светом…»

И ближе к ночи он почувствовал надо сделать решительный шаг к переменам в собственной жизни. Он похоронил достойно отца, справил достойно поминки по нему, утешил всех, кто нуждался в утешении… Только вот кто его утешит?.. Его пытливую душу, напряженную драмами и трагедиями кто утешит на границе ночи?.. А душа требовала утешения, несмотря на то, что напряженная, натянутая, как тетива перед выпуском вдаль, в ночь стрелы, она была преисполнена силы и величия только от сознания исполнения сыновнего долга: сын Александр достойно похоронил отца Николая, как хоронили своих отцов сыновья и дочери в их старинном Можайском роду. Чтобы не порушились в душе какие-то хрупкие основы, нечто лежащее глубоко внутри душевного таинства законов и структур внутренней свободы и истинного волеизъявления себя как человеческой личности надо было шагнуть в ночь, тьму неизвестности, оставить там все страшное и тяжелое, чтобы утром, с рассветом обрести новые свежие душевные силы…

А эти свежие силы души были просто необходимы ему в трагических переменах Новых Беспощадных Последних Времен, где не будет рядом отца Николая, как нет уже девять лет брата Александра, нарисовавшего, вернувшись с войны – вся грудь в орденах и медалях – свой лунный шедевр Соляного Амбара – с луной в левом верхнем углу. Дядька скромничал, не афишировал свой талант художника, если спрятал свою картину, «по мотивам пейзажа художника-передвижника», размером в лист ученической тетради в стопке книг и бумаг на чердаке. Ведь дядька когда-то популярно объяснил юному племяннику, футболисту и хоккеисту с младых ногтей: «В своей выбранной профессии надо добиваться высших достижений. Зачем плодить ряды признанных или непризнанных художников, зная, что тот же Иван Лаврентьевич рисует лучше тебя. Я могу нарисовать так же, как он, но лучше – никогда. Так честнее и ценнее осуществить свое призвание в той же начертательной геометрии, где тебя учитель, руководитель аспирантской работы считает тебя ровней ему, а иногда ставит и выше. А этот учитель Громов, между прочим, первым в стране Советов защитил докторскую диссертацию в области начертательной геометрии. И мы с Громовым напишем самый лучший в стране учебник и задачник по начерталке с уникальными цветными рисунками… Но кое-что я, экспериментируя с подачей и восприятием изображения, нарисовал в аспирантские времена».

А в трагические дни похорон отца Александр узнал от плачущей мамы, что перед свадьбой отец-жених написал маме-невесте свои вдохновенные стихи с признанием любви навек, но просил никогда в жизни никому не показывать… Выучить наизусть и сжечь – сразу после свадьбы… Когда мама спросила: «Почему непременно надо сжигать стихи Можайского жениха невесте?», тот пояснил, что в яркой, как вспышка солнца, любви, у жениха есть такое ощущение, что он становится другим человеком, поэтом не от мира сего, с другим составом крови, с изменением структур и связей биологических клеток и молекул крови. Все другое и все необъяснимое без понимания природы любви. А эти стихи любимой девушке, инженеру-строителю МИИТ написал классный инженер-механик, учившийся в МАИ, а потом переведенный в полном составе студенческой группы по специальности трубок и взрывателей в Московский Механический Институт (боеприпасов). И больше никогда в жизни не писал стихов отец, отшучиваясь: «Все самые главные стихи написал невесте до свадьбы. Было ощущение и твердое убеждение, что войти в то состояние изменения структуры крови или даже души уже в новой жизни невозможно. Все великие дела делаются по любви, только об этом не болтают по всем углам и закоулкам».

И Александр, как-то неожиданно для себя из разговоров с матерью, ставшей в эти дни вдовой, потерявшей горячо любимого мужа, остро проникся материнской идеей. Именно он, Александр второго октября 1998-го года стал последним посланником старинного Можайского рода, рожденным в Николином граде на древнерусское Новолетие в знаковый год Победы, и носителем родового Можайского духа – с его чудотворными правами и обязанностями. Мама подробно, в деталях рассказала ему, что он родился в Можайске «случайно», по воле родового Предопределения в первый час древнерусского «церковного» Нового года 14 сентября, при свечах, когда в послевоенное время, в целях экономии электричества, вырубали свет в полночь, в Николином граде. Мало ли, что мама собиралась рожать меня в своем доме детства, в Быково, где был прописан и отец после окончания вуза, распределившись на военный завод в Перово, по одной железнодорожной ветке «Казанки» из Быково. Вот стихами и рассуждениями на тему света и тьмы, жизни и смерти был он занят на границе ночи…

А душа требовала действий, светлого оптимистичного жизненного поступка, чтобы не смущали душу темные смертные земные оковы…

Уснуть и забыться после стихов-посвящений отцу и забыться, а утром выйти на пробежку трусцой?.. А ночь куда деть, не приблизившись ни на шаг, ни на йоту к Истине: Бог есть Любовь?.. Ведь только Живая Истина Живит, вдохновляет, а не печалит… На грани ночи с похоронным днем родилась идея рвануть в Миры или Бари, где хранятся мощи святителя Николая Мирликийского… Ведь есть на руках заграничный паспорт, он его не сдал соответствующий отдел РАН, после очередной научной командировки в Японию… Но в южную Италию, для паломничества в Бари нужна виза – когда-нибудь слетает он и в Бари… Можно, хоть сейчас лететь в Турцию без всякой визы, в Анталию, где он уже был, и оттуда на перекладных – в Демре, Миры Ликийские, к развалинам Николина храма, где служил в 4 веке святой Николай… Или в Иерусалим, где он не был, но обязательно будет?.. Но ведь надо мгновенно посоветоваться с душой – куда в ночь, выехать, вылететь, чтобы утром оказаться в нужном месте – здесь и сейчас! вовремя! – чтобы возликовать русскому Можайскому духу?..

Деревянная статуя Николы Можайского томится в запасниках Третьяковки – надо кого-то сильно упрашивать, прорываться, чтобы тебя допустили к образу, припасть перед ним на колени… Только этот образ, как пленник запасника, в экипировке не чудотворения таинства, а плена, считай, что в кандалах… Есть ведь деревянный Никола Можайский в Питере, в Эрмитаже – так чего же медлить? в Зимний дворец к Николе Можайскому, не шибко заморачиваясь на сакраментальную тему: оживит ли душу Живая Истина у копии святыни чудотворного Николы с мечом и градом в руках…

Как говорится, если нет гербовой, пишем на простой бумаге, лишь бы написать нечто живое и душе необходимое, когда всё на грани жизни и смерти, света и тьмы, добра и худа – на разрыв аорты… В Питер, на ночной скорый поезд, чтобы утром в Эрмитаж – к деревянному музейному экспонату Николы Можайского Чудотворца…

Он испытывал необычайную легкость от порыва души – в Питер! в Эрмитаж! к Николе Можайскому! – пленительную внутреннюю свободу распоряжаться своей жизнью и судьбой, мча на вокзал, чтобы купить билет на первый же «уходящий» поезд – на любое место в купе или плацкарте, без разницы.

– Не хотите присоединиться к нашей веселой компании, – спросил Александра моложавый капитан второго ранга.

– Спасибо за приглашение, вряд ли, – ответил Александр, чувствуя возникшую неловкость в купе.

Морские офицеры собирались квасить до Питера, а у Александра был куплен билет как раз на нижнее место.

– Как-то неудобно… Мы внизу… и вы внизу.

– Не волнуйтесь, я уступлю вам свою нижнюю полку, залезу наверх…

– А чего у вас такой мрачный вид, прямо похоронный какой-то? – полюбопытствовал разговорчивый капитан второго ранга.

– Так оно есть – отца вчера похоронил – вот и еду в Питер, чтобы немного ожить и сосредоточиться…

– К родичам?

– Нет, все близкие родичи были на похоронах… Еду в Эрмитаж к образу святого Николая, между прочим, и покровителю моряков… Только к образу святителя в особой ипостаси Николы Можайского, держащего в одной руке меч, а в другой руке охраняемый град отечества, веры, истины…

– Ваш отец – моряк, военный?

– Военный оборонщик был… – сказал со слезным комком в горле Александр, забираясь на верхнюю полку и отворачиваясь к стенке, чтобы сосредоточиться на своих мыслях.

Офицеры, стараясь не шуметь, квасили осторожно, говорили вполголоса и даже в полутьме, выключив верхний свет, оставив включенными настольные лампы над полками… Александр знал, что эту ночь не уснет, проведя ее в думах и размышлениях о жизни со странным предчувствием: одна жизнь при живых братьях, отце и дяде, закончилась. А после похорон отца начинается другая неведомая жизнь. В своей прошлой жизни он порадовал братьев, интеллигентов в первом поколении, тем, что стал первым в их роду доктором наук, даже раньше своего дядюшки-профессора, защитившего докторскую всего за два-три года до своей смерти… Наверно, Александр Второй мог бы быть избранным в членкоры и академики АН СССР и РАН, куда номинировался уже четырежды, но каждый раз пролетал мимо, «как фанера над Парижем»… Но разве это повод для грусти? тогда бы совсем не было бы времени для исторических и литературных изысканий «на его запасном аэродроме». Ведь он давно понял, что не всегда самые достойные пробиваются на самый верх научной иерархии, при прочих равных достойные проигрывают менее достойным, и малодостойным и совсем недостойным… И что из-за этого вешаться и – или – выпадать в осадок, исчезать, не выполнив цели и мечты, с плачем, что не оценили твои изобретения и открытия?.. Провидение вело особой стезей…

Пошло, господа… Когда после последнего не избрания в РАН директор его академического института, желая подсластить горькую пилюлю предложил Александру личную письменную поддержку и последующую процедуру рекомендации Ученого Совета на присуждение звания «Заслуженный деятель науки РФ», Александр вежливо отказался.

– Чего так? – удивился академик.

– У меня один близкий друг-фотокорреспондент добился присвоения ему звания «Заслуженный деятель искусства РФ» в «МК» и восстановил против себя почти весь коллектив и главного редактора, пришлось менять место работы. А другой приятель рассказал, что потерял здоровье и последние жизненные силы, необходимые для творчества, собирая рекомендации народных художников, для номинации и избрания…

– Но такова научная и прочая жизнь: хочешь жить…

– …Умей вертеться, – подхватил Александр, – только когда человек много вертится, дар последний распыляется, а талант, если не закапывается самостоятельно, то аннигилируется… Но это вторично, главное, я ценю ваше личное признание моей скромной научной персоны…

– Молодец, так и держи свой курс, авось и оставишь после себя след талантливого исследователя…

– Лучше сказать, сильного независимого исследователя, поскольку независимость в нашем мире стоит очень дорого… И за неё всегда много и достойно платить, чтобы расплатиться с призраками пошлого для новых удачных свершений…

– Призраки прошлого, или скелеты в шкафу, – горько усмехнувшись, пробубнил академик, – почти всегда от излишнего корыстолюбия. Я всегда ратовал за то, чтобы членов академии лишить академических стипендий – и не было бы слоновника при объявлении и заполнений вакансий…

Александр вспомнил этот разговор с директором-академиком на верхней полке ночного скорого поезда, мчащего его в Питер, и от знакового словечка «вакансии» вдруг в душе ожило и стихотворение-посвящение Пастернака Пильняку, и пахнул ландышевый клин из стихов Ахматовой «на память» своему расстрелянному возлюбленному… И моментально вспомнились размышления на кладбище по поводу предсмертных стихов Есенина: не близкий к ЧК Эрлих, а именно «халтурщик и прохвост», троцкист Пильняк вполне мог быть адресатом последнего посвящения Сергея Александровича. Да, любили гонорары, деньги Пильняк, Есенин, Пастернак, Бабель, жизнелюбы и бабники, востребованные революционным и послереволюционным временем….

«А могли бы они писать, творить без гонораров, без денег, просто на голом энтузиазме, не получая за стихи, рассказы, повести, романы ни копейки, издавая «нетленку» за свой счет?.. Вряд ли – держи карман шире… К ним тянулись женщины, любовницы, жены, а этот контингент не тянется к безденежным и бедным… И все же был бы интересен творческий эксперимент: кто с точки зрения высшего разума отвечает критерию природного совершенства, авторы пишущие для гонорарных денег или авторы рожденные и пишущие «не для денег»? Кто более «высшему разуму» и матери-истории ценен – денежные, или безденежные творцы? Надо же, Есенин и Маяковский, обзывающие Пильняка халтурщиком и прохвостом, сами на пределе сил боролись за максимальные «построчные» расценки коротких есенинских строк или за ступеньки лесенки Маяка… Лишь бы читатели по-прежнему или интенсивней «хавали» тексты и не теряли интерес к революционным творениям «властителей дум», не особо разбираясь, кто из них беспартийный, а кто ленинец или троцкист…»

Так размышлял о творцах в полусне Александр, отдавая должное пророческим способностям своего земляка Пильняка с безмерным атеистическим воспитанием, заставившем его лирического героя Андрея Криворотова обозвать в «Соляном амбаре» Бога «Уродом», не поняв триединую сущность Бога, как Бога-отца, Бога-Сына и Святого Духа, увидев в природе родившегося теленка с двумя головами. Заставившего троцкиста Акима наблюдать как музеевед пьет с Голым Человеком, поднося к губам деревянного Христа рюмки с окаянной водкой, сгубившей в России вечной непролазной грязи не одно поколение творцов и пророков… Но ведь не спившийся в непролазной грязи отечества творец до физической смерти поживает несколько жизней, нелепо умирает, и светло возрождается, увидев похороны близких по духу ему родных людей, присутствуя даже на собственных похоронах – идей, надежд, мечтаний – и, оглядывая прошлые жизни, почувствовать живое начало чего-то тайного и невероятного… Ведь Александр знал, что после посещения Эрмитажа, свидания там с копией деревянного Николы Можайского он по приезде домой напишет короткую статью в газету с бодрящим названием «Новая жизнь», а потом письмо директору Третьяковки по поводу освобождения святыни из плена запасников и открытия доступа к святыне на обозрение…

В среду 16 декабря 1998 года в N 151 (11202) газеты «Новая Жизнь» на заглавной странице, под ее названием крупными буквами было набрано «В Москву к Николе Можайскому», а ниже опубликован следующее обращение редакции:

«С 16 по 20 декабря в Государственной Третьяковской галерее будет выставлен изначальный деревянный надвратный образ Николы Можайского. 11 ноября с. г. в нашей газете была напечатана статья профессора, председателя научно-культурного благотворительного Фонда «Возрождение русской святыни» Александра Николаевича Бубенникова. Он закончил ее словами в адрес директора Третьяковской галереи: «…А г-ну Родионову и дискутировать нечего и незачем, пусть распорядится немедленно выставить на радость всем можайцам в Третьяковской галерее нашу чудотворную икону Николы Можайского, пока ей не придет счастливая пора возвратиться на свою родину».

Разумеется, автор не ограничился лишь выступлением в районной газете; представители Фонда давно ведут переговоры с Третьяковкой о судьбе надвратной иконы Николы Можайского, которая продолжает храниться в запасниках галереи.

И вот – в канун Николы Зимнего – сообщение из музея. Учитывая просьбы Фонда, руководство галереи приняло решение представить чудотворный образ Николы Можайского на обозрение; икона будет выставлена в экспозиционном зале N 57».

А на Старый Новый Год, в среду 13 января 1999 г. в N 5 (11212) «Новой жизни» была опубликована статья Главного редактора Надежды Полевой «Наши святыни. Встреча с Николой», с двумя фотографиями деревянной статуи Сергея Каражбея, следующего содержания:

«В канун Николы Зимнего (19 декабря) председатель научно-культурного благотворительного фонда «Возрождение русской святыни» Александр Николаевич Бубенников обратился с письмом к директору Государственной Третьяковской галереи с убедительной просьбой: выставить в экспозиции первозданный скульптурный образ Николы Можайского. Письмо нашло живейший отклик: 16 декабря скульптура святителя из старого можайского собора была выставлена в 57 зале Третьяковки на месте иконы Владимирской Божьей Матери, находящейся сейчас на реставрации.

Выставили Николу на обозрение всего на пять дней. Счастлив тот, кто нашел возможность съездить в музей, постоять у образа нашего покровителя.

Удалось организовать поездку группы можайцев (40 человек) в Третьяковку заместителю председателя фонда «Возрождение русской святыни» Ларисе Сергеевне Кертановой.

17 декабря в галерее в галерее нас радушно встретила Галина Васильевна Сидоренко, хранитель фонда отдела древнерусского искусства и хранитель образа Николы Можайского, постоянный участник Макариевских чтений в нашем городе. Сопроводив к образу Николы, она рассказала об этом бесценном экспонате.

– Можайск должен гордиться, что на его земле сохранилось такое уникальное произведение, как древнерусский скульптурный образ святителя Николая, – отметила Галина Васильевна. – До сих пор он остается загадочным. До сих пор исследователи пытаются определить, когда создана эта скульптура, ведутся споры по этому поводу; до сих пор неизвестно, кто мастера, ее создавшие.

Скульптура – совершенно оригинальна, она не находит никаких аналогов среди памятников своего времени и более поздних.

В левой руке Николая – град Можай, крепостная стена можайского кремля: количество прядей этой стены совпадает с их количеством в стене древнего можайского кремля. Скульптура – действительно охранитель города Можайска, об этом свидетельствует древняя надпись на ограде в руке святителя Николая.

Где находилась скульптура – тоже загадка. Специалисты считают, что она создавалась для крепостной стены как охранительный образ. Однако сохранность памятника такова, что не предполагает его долгого нахождения на стене, здесь Николай находился лишь какое-то время. Уже в конце 15 века скульптура размещалась в храме; как храмовый образ она совершенно органично входит в литургическое действо.

Почему Никола Можайский остается уже долгие годы в запасниках? На этот вопрос также дала ответ наша экскурсовод.

– У скульптуры – сложное состояние сохранности. Вся она выполнена из единого куска дерева – дуба. Изначально скульптура была открыта в традиционной для русской иконописи технике: левкас, паволока, затем яичная темпера. Этот защитный слой теперь отсутствует. На скульптуру и дышать-то нельзя, – говорит Галина Васильевна, – стараемся хранить ее так, чтобы не менялась температура, чтобы на нее не дуло, не было никаких побочных явлений. В экспозиционных залах надлежащего места для этого памятника пока нет. Планируется, что Никола Можайский будет выставлен в одном из залов, в которых будет находиться выставка драгоценностей. (Эти залы пока не готовы).

Кстати, у скульптуры сохранился очень маленький фрагмент драгоценного убора. Старинная его опись насчитывала несколько страниц.

Галина Васильевна рассказала и о том, как попала скульптура Николы в Третьяковку. Его вывез из закрывающегося и разоряемого можайского храма Николай Николаевич Померанцев, работавший в реставрационных мастерских, в 1933 году. К сожалению, письменного рассказа самого Померанцева об этом нет. Остались только легенды, устный рассказ, передаваемый сотрудниками Третьяковки друг другу. Вполне ясно только, что случилось это зимой, Померанцев вывез Николу на санках. Почему Померанцев оказался в Можайске? – Возможно, потому, что закрывался храм: узнав о таких фактах, искусствоведы стремились хоть что-то спасти, и часто это удавалось.

Спасен был и чудотворный образ Николы Можайского, пред коим мы теперь стояли…

Был вместе с нами и Александр Николаевич Бубенников, несказанно желавший, стремившийся и добившийся этой встречи с Николой Можайским. Поклон ему за все усилия и старания, за любовь к нашему городу, его истории и почитание его святыни».

Это было равносильно немыслимому волшебству, просто «обыкновенно-необыкновенному» чуду, когда из бытия и небытия осуществляются потаенные желания всей жизни – и в потоках материализованного чуда Александр летал на крыльях ожившей души после всех потерь и потрясений. Когда он услышал по телефону из Можайска о дне и часе сбора у святыни новоиспеченных «Николиных экскурсантов», у него перехватило дыхание от счастья: да разве это возможно в наши паршивые «последние времена», да разве такое бесподобное действо может быть?..

Оказывается, возможно… Он хотел с работы тут же позвонить маме, но мгновенно передумал звонить, а решил лично сообщить о запланированном чуде буквально через считанные дни, часы… Мама удивилась неожиданному приходу сына в неурочный час, смотрела на него тревожно и выжидающе с немым вопросом в глазах… А потом тихо спросила:

– У тебя что-то случилось, сынок?.. На тебе лица нет…

Он постарался какими-то словами и междометиями успокоить ее, но чувствовал, что его волнение и неестественное желание поскорее поделиться своей выстраданной радостью повергло маму ступор, в некий душевный шок, раз сказала ему то, что никогда с самого раннего детства, каким себя и ее помнил, так не говорила: «На тебе лица нет». Бледная и потерянная после смерти мужа мама в суматохе и неразберихе чувств и чего-то потаенного, пусть и чудотворного, сама потерялась в четырех углах опустевшего без хозяина дома, точнее, квартиры.

Александр думал со страхом, как начать и как закончить свои речи о чуде в Третьяковке, как дойти до кульминации – приглашения мамы туда?

Начал издалека из светлого ничто, из неопределенности, переросшей в чудотворную предопределенность по таинственной воле Провидения и чудесного Предопределения, перемежая свое сообщение, частым и сердечным обращением, поскольку у него ведь нет от волнения лица:

– Только не волнуйся… Так было надо и мне, и папе, и тебе…

Он усадил маму на кушетку и стал говорить о чуде – поле похорон отца. Он обнял маму за плечи и чувствовал, как у нее вздрагивает спина… Она беззвучно плакала…

Наконец, она, наплакавшись, немного успокоилась и сказала повеселевшим голосом:

– Идем хоть сейчас чайку выпьем из поминальной посуды… Только сам собери на стол, что надо, а то я могу все поминальные чашки – в распыл… в черепки… руки дрожат… без осознания как наше горе тебе принесло счастье…

– Почему только мне?.. – он хотел спросить маму: «а разве ты не чувствуешь чудотворства, чудодейства счастья», но мгновенно осекся от мысли «о вдовьем счастье». – Хорошо, ты посиди, успокойся, а я соберу стол… на чай позову, как только чайник вскипит…

А потом была Третьяковка и зал номер 57, где в стеклянном прозрачном саркофаге выставили на обозрение деревянную статую Николы Можайского высотой 182 сантиметра, на сантиметр выше роста футболиста-хоккеиста Александра, в юности прыгнувшего «выше своей головы», и внутренне гордился что посрамил этим старинную русскую поговорку «выше головы не прыгнешь», мол, знай сверчок свой шесток и не рыпайся, не лезь поперек батьки в пекло. А он рыпнулся, и полез туда, куда мог бы не лезть и не рыпаться, почувствовав внутри себя таинство предопределения, знак Провидения странным образом… Ведь, изберись он в академию в свои сорок лет сразу после блестящей защиты докторской диссертацию на академическом Ученом Совете АН СССР в середине-конце 1980-х, вряд ли он воспылал душой и сердцем спасти своего небесного покровителя св. Николу Можайского из запасников Третьяковки. Но была какая-то знаковая череда внешних необъяснимых событий мистического содержания.

Текст диссертации он написал за два месяца летних каникул в Можайске, когда дядюшка уступил для этой цели свою комнату, открывающуюся в вишневый сад, с его любимой вишней, на месте которой стояла во время оккупации Можайска немецкая пушка и лупила по нашим войскам, наступающим на город со стороны кирпичного завода. Но не это было главное, тогда дядька, нахваливающий племянника за целеустремленность, поведал о заповедном. Он, вернувшись с фронта, мог бы продолжить военную карьеру, доучившись в военной академии Куйбышева, потом то, да се, академия Генерального штаба. Ведь дядька чувствовал свои недюжинные таланты художника, архитектора, геометра, математика, но сермяжная жизнь повернула оглобли судьбы в свою сторону. Его отца, простого стрелочника на станции, арестовали и отправили в лагерь лихие опера, практически, за то, что тот уже глубоким стариком продолжал работать при немцах на железной дороге и был принудительно назначен старостой нескольких улиц, примыкающих к железной дороге и чугунному мосту возле его дома. А куда тому деваться, если лихие люди сообщили оккупантам, что у старика-отца – сыновья коммунисты, один офицер на фронт, а другой, с бронью, в оборонном секретном вузе учится. Старика в лагере Коми быстро сгноили, умер от голода и голодных болезней. Разумеется, после разобрались, реабилитировали отца Василия Тимофеевича, после ходатайств сыновей-коммунистов, дядюшки Александра Васильевича и Николая Васильевича.

Но Александра тогда в рассказе дядюшки поразило не то, как внешние обстоятельства определяют новый вектор судьбы, дают новый чудотворный разворот судьбоносных событий. Дядька рассказывал:

– Конечно, мог бы и академию докончить, собрав нужные документы от можайских органов и свидетельства соседей и прочих людей в том, что невиновен отец, наоборот, помогал, как мог, всем нашим в оккупации, длившейся всего – ничего, пару месяцев с копейками… Но доказывать, тратить последние силы, чтобы продолжить накатанную военную картину…

– И ты подался в политех на последние курсы, диплом, потом в аспирантуру к Громову…

– Это то, что ты знаешь, все знают, Саня… А я тогда кроме злости на обстоятельства, при вопиющей невиновности отца, почувствовал какой-то дикий душевный творческий рывок… И доучился, и с отличием закончил вуз, и в аспирантуру к корифею Громову поступил, сдав все вступительные экзамены на пятерки… Но есть тайна тайн… таинство… мистика…

– Тайна? Таинство? Мистика?

– У меня, дипломника, аспиранта пробился дремавший дар художника, но особый, я бы сказал художника-геометра, художника, увидевшего мистику перспектив тайных измерений – не трехмерного изображения, а многомерного…

– Что выход в тонкие слои времени?..

– Что-то вроде этого… В многомерном временном пространстве отражается то, что не видно в трехмерном рисунке… А я дипломником и аспирантом, помимо многих карандашных портретов и пейзажей, сделал несколько картин пастелью, акварелью, маслом…

– А как же ты убедился в многомерности эффекта изображения на плоскостных картинах?

– Я ведь увидел аспирантом тайны передачи перспективы, обучаясь у Громова, первого доктора технических наук по начертательной геометрии, между прочим…

– Он первым увидел твои картины и оценил?.. Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благослови…

– Нет, не первым… Одним из первых…

– А первые кто?.. Сколько картина с многомерной перспективой ты нарисовал… Где они?..

– Раздарил…

– Кому?..

– Девушкам своим, возлюбленным…

– Любовницам? – Александр знал, что дядюшка женился поздно на выпускнице Архитектурного института, так что был беспощаден, как бывают только тогда, когда племянники обожают дядюшек за их доказанный и признанный талант, а дядюшки обожают племянников за потенциал нераскрывшихся и раскрывающихся даров и талантов. – И после подарков любовницам ничего не оставил потомкам… – Он показал на себя. – Зарыл талант в землю…

Он тогда пробурчал что-то неопределенное, мол, закопал в подполе или на чердаке похерил, а дальше интенсивная ответственная работа в вузе, защита диссертации засосала, ведь захворавший профессор Громов, не справлявшийся с хлопотами заведующего кафедрой, поставил на свое место своего первого блестящего аспиранта-фронтовика. И быстро перевел русло беседы на собственную научную стезю племянника-доцента, тоже поймавшего кураж научных поисков, исследований, изобретений, на много лет похерившего свой интерес к истории, стихам, прозе, как «вторичной тряхомудии». А дядьку, понимавшего толк в научных прорывах, радовало, что племяш порывается, почти прорвался, в праве защищаться и на степень доктора физмат наук – по чистой теоретической математической и экспериментальной новизне исследований численного моделирования сложных процессов – и на степень доктора технических, с огромным практическим выходом и внедрением результатов в производство.

И защита докторской Александра была блестящей. Одних положительных отзывов полсотни, и актов внедрения с огромным экономическим эффектом – десятки, и т. д., и т. п. Но главное было в другом: несколько директоров академических институтов, академиков, предлагали быть завотделом и завлабом, с последующим избранием членкором АН СССР на ближайших выборах – в середине-конце 80-х. Когда он написал университетский учебник по математическому моделированию технологий, приборов и схем и дарил своему бывшему шефу в физтеховской аспирантуре, а ныне директору академического института, тот сказал, как бы в шутку с высоты своего поста директора и положения в отделении АН:

– На базе твоей лаборатории создашь отдел, изберем тебя в членкоры, если не возражаешь… Я на тебя имею виды – хоть на мое место в перспективе… Моим замом по науке я тебе предлагал стать – ты ни в какую, мол, как капитан футбольной команды, готов отвечать за одиннадцать членов своей команды… А за весь чемпионат, то есть за несколько отделов, институт – увольте…

А на Ученом Совете института против «шарящего» завлаба и единственного изобретателя в институте, с кучей прорывных изобретений, накидали кучу «черных шаров»: восемь «за», шесть «против».

– Какое-то странное выдвижение… Нас на отделении не поймут с таким разнобоем голосов… – сказал завлабу директор-академик. Проведем тебя на следующих выборах уже профессором, авось…

А в 1991 году на выборах в РАН после августовской контрреволюции был слоновник абитуриентов-соискателей, где на вакансию по специальности претендовало не три-пять претендентов, как раньше, а многие десятки. Самое смешное, что на Ученом Совете института РАН за выдвижение Александра все проголосовали единогласно. А на отделении РАН не набрал Александр нужного числа «за», пролетел, как фанера над Парижем. Потом старый директор, шеф по аспирантуре умер, пришел новый директор-академик, также уважавший и ценивший своего завлаба, а потом своего единственного главного научного сотрудника в академическом институте. Голосовали еще дважды на Ученом Совете единогласно «за» Александра, но еще дважды пролетал фанерой над Парижем независимый исследователь.

Эти академические страсти пролетели в мозгу Александра, стоящим с мамой, родичами и коллегами по его фонду перед статуей Николы Можайского в миллисекунды, если не в наносекунду, а то и в пико– или фемтасекунду. А четко вспомнилось и отложилось в мозгу его общение с дядюшкой, его аспирантская тайна «лунного пейзажа Соляного Амбара» с полной луной в левом верхнем углу.

– Это же тайная многомерная перспектива, – прошептал он холодными шелестящими губами, – микро-шедевра с мистической и исторической подоплекой ключа Соляного Амбара… Никола Можайский выбрал, таким образом, не только меня, но и дядюшку, отменив другие пути развития человеческой судьбы и творчества независимого исследователя…

– Что ты шепчешь, сынок, – спросила Александра мама, которую он держал за холодную руку, согревая ее человеческим теплом, чтобы та ожила прямо здесь перед деревянной скульптурой.

– Только обещай, что не заплачешь, когда я тебя посвящу в одну нашу тайну…

– Не заплачу, обещаю…

– Смотри на образ Николы Можайского и представь, что перед тобой тоже Николай, и тоже Можайский, только Николай Васильевич, мой отец и твой муж… возлюбленный…

У мамы на глазах появились старушечьи слезы, но она, сжав крепко, ещё крепче, руку сына, сдержалась и не заплакала, не зарыдала в голос. Только сын почувствовал, как холодная рука матери оттаивает, словно льдышка, в его руках, в нежном сыновнем душевном рукопожатии…

– Никола с нами, – прошелестела одними губами нежная и добрая мама, – с нами он, твой отец, сынок… Знай, что он очень любил тебя, так же, как и я, кстати…

– Что с тобой, Галь, – спросила двоюродная сестра отца Александра, Мила, приехавшая в Третьяковку на можайском автобусе «для избранных». – Как себя чувствуешь? Чего плачешь?..

– Мне уже лучше, Мил, значительно лучше – рядом с сыном, у меня даже тепло в руках ожило…

– Держись, Галь… Не унывай… На похоронах Николая на тебе лица не было – и на кладбище, и на поминках… Постарела ты…

– Буду держаться, раз Никола Можайский призвал держаться…

Александр дернул троюродную тетку, мол, остановись дуть в свою старую дуду, утешая людей в горе странным образом: «Сильно подурнела и постарела, уважаемая, спасибо, что не умерла с горя, как многие, в один момент, не успевшие подурнеть и постареть».

– Мил, я тебя с мамой оставлю на несколько минут, – сказал Александр, увидав, как к статуе Николы подошли фотокорреспондент Сергей с фотоаппаратом на пузе и его компаньон располневший Эдик в шикарном костюме с кейсом – из прошлой жизни, с пересечением в ЦКБ тысячу лет тому назад, еще при Советской власти строителей коммунизма.

Увидев снисходительно улыбающегося Александра, Эдик моментально ретировался с группой молчаливых плечистых парней. Сергей попытался остановить его восклицанием:

– Куда же вы?.. Я вас познакомлю…

Но куда там… Испарился финансист Эдик, ищи-свищи, как говорится, найдёшь прыщи пращи.

– Вот видишь, бегут-с неизвестно куда люди с праздника жизни, как крысы с тонущего корабля… Но это я так, к слову… Ради красного словца, не пожалеешь и отца… Я имел в виду, отца демократии и капитализма, выросшего на обломках социалистического общества… – Затараторил Сергей. – Прими поздравления, старик, в первую очередь, а соболезнования, во вторую очередь… Извини, не был на похоронах Николая Васильевича, в это время был в Польше, в творческой командировке…

– Но хоть помянул там отца?..

– Конечно, помянул… – Сергей сделал вдруг строгое таинственное лицо и, нагнувшись к уху Александра, тихо выдохнул. – Нам надо пошептаться… Это очень важно… Ты даже не знаешь, не представляешь, насколько важно и для меня, и для тебя… Только идем в зал моего любимого Шишкина, там есть диванчики, а то услышишь мои новости – и упасть можешь с непривычки такие новости осознать…

– По дядюшкиной картине?

– По ней родимой, ты проницателен, как всегда, рубишь фишку четко и вовремя… Есть приближение к тайне картины Александра Васильевича, да и к тайне Соляного Амбара, ключу его – с самой неожиданной, казалось бы, стороны… Идем…

В зале Шишкина, в окружении великолепных картин «русского леса» Александр сел рядом с Жагиным на мягкий диванчик без задней стенки и стал жадно слушать Сержа. Сообщение его о «лунном шедевре» дяди было из ряда вон выходящих. Воры вышли на Жагина, а потом через него и на финансиста Эдика с потрясающей информацией. А именно: долгое созерцание картины дяди с полной луной в левом верхнем углу, и мистической многомерной перспективой, вызывает приступы лунатизма у «пациентов», рассматривающих картину длительное время. Человек впадает в ступор и становится лунатиком при виде на природе полной яркой луны. Но и это не все, не чушь, ни забава от лунатизма, а для многих «криминальных пациентов» все это оборачивается трагедией, как и для тех воров, похитивших картину дядюшки из бабушкиного дома. Воры уверяют, и клянутся всеми святыми, что луна при долгом рассмотрении ее плачет кровавыми слезами и, более того, кроме лунатизма в бессознательном состоянии заставляет лезть на крыши и карнизы и непременно мочиться на луну…

– Как это мочиться?..

– А так полная мистическая Луна явлена черной или кровавой отметиной в судьбе воров-грабителей, она их в лунатиков на карнизах превращает, только в особых лунатиков, писающих на нее с карниза обычной мочой, а иногда кровяной, как при отбитых почках… Я этих стихов Есенина не знаю… Но, когда это передали Эдику, тот вспомнил, как Есенин где то написал в хулиганских виршах: «Дайте мне луну обоссать». Я тоже чего-то читал… типа: …луна, ядрена мать, дайте мне из окна луну обоссать… Понимаешь?

– Что я должен понять?..

– Ты же сам мне говорил о таинственной связи Пильняка с Есениным через одну, смущающую их, а то и мучающую луну, непогашенную, которую можно погасить, как девочка из «Повести»… И по-есенински…

– В смысле?..

– Ну, по Есенину – жёлтой или кровавой мочой из члена мужицкого криминала…

– Да, ты, Серёг, удивил меня…

– Сам удивился… А Эдик дал задание ворам через своих ставленников доставить к ним настоящих патентованных лунатиков…

– И что вышло из этого чистого эксперимента?

– А то, Александр, что лунатиков картина может и лечить… Понимаешь, картина дядюшки – вариация шедевра Ивана Лаврентьевича – только с луной в верхнем левом углу, излечивает больных, отвращает лунных прокаженных от лунатизма, возвращает к нормальной жизни…

– Так Эдик покупает картину?

– В принципе, он – купец… Но цена картины, в свете ее мистической специфики, врачующей силы, возросла… Цена зашкаливает за все мыслимые и немыслимые границы, ещё бы, врачует и повергает в порок криминальных оборотней, заставляя их мочиться на луну… Кошмар и дикий ужас, представляешь: дают своему оппоненту поглядеть на картину, а он лезет на карниз и ссыт на луну мочой или кровью – в зависимости от настроения луны…

– Это так дядька пошутил, во время своей послевоенной аспирантуры, соединив под кураж свой дар художника и дар геометра… Но…

– Что но? Договаривай…

– Большинство картин девушкам любимым раздарил…

– Чтобы влюблять?..

– Конечно, но не только…

– А что ещё?

– Испытывал на верность и привязанность, на совместимость…

– Это само собой… Только меня связь Пильняка и Есенина через луну непогашенную поражает…

– Понимаю, Серж, «Повесть непогашенной луны» Пильняк написал в 1926-м, а гибель Есенина была в декабре 1925-го…

– Повесился или его повесили… Но я больше об их тайной связи – через лунный кодекс душевных страданий и сопричастности… Меня удивило, что Есенин отзывался о Пильняке, как о халтурщике и прохвосте, «фунты Кремля» отвешивающим, продающем… Пильняк – любимец Троцкого, может, Есенин ревновал к нему, сам боролся за любовь вождя?..

– Троцкого Есенин неприглядно выставил в поэме «Страна негодяев».

– Да, знаю, знаю я об этом, – Жагин тронул Александра за плечо, испытующе глядя тому в глаза. – Старик, скажи честно, только не юли, тебе лично очень нужна картина дяди? Позарез?..

– Мне лунатизм лечить не надо… – Александр не отвел глаз, внимательно посмотрел на Жагина, глаза в глаза. – Она была нужна Вячеславу, он предполагал, я догадываюсь об этом, что она поможет ему вылечить больное сердце, спасет от новых инфарктов…

– Мне тоже надо подлечиться, – Жагин жалко улыбнулся, – как бы это помягче выразиться, психологические нагрузки минимизировать, некоторые зависимости, комплексы смикшировать, даже уничтожить – как класс…

– В первый раз от тебя такое слышу… Какие зависимости, комплексы… Ты же не куришь, пьешь умеренно, к наркотикам тяги нет…

– В артистической среде зависимости и комплексы легко приобретаются, – уклончиво обобщил Жагин свое желание иметь эту картину. – Я ведь был посредником между купцами и похитителями…

– Хочешь спросить насчет того, что ты станешь владельцем этой картины? Возражаю ли я, чтоб она у тебя была, как у нового хозяина – так?

– Ну, как-то так… Если желаешь, дядюшкина картина будет в нашей совместной собственности… Обобществлена старыми друзьями – не возражаешь за такой исход?.. Вернем в Можайск, на родину, в родной дом…

– Но дом-то бабушкин задарма продан…

– Ты ведь ее, картину с луной, случайно на чердаке обнаружил – не так ли? Даже не знал, что она тебя к душевным трудам потянет – так?..

– Так… Только, Серж, она тоже плакала кровавыми слезами, какой-то знак непонятный давала, призывала, как земляка Пильняка… Отсюда и череда странных мистических обстоятельств – вокруг да около Николы Можайского, Соляного Амбара, всего, что связано с яркой поэзией поэтов, посвятивших стихи Пильняку – Пастернака, Ахматовой… Иногда мне, думая о луне над Соляным Амбаром, кажется, что и Есенин тоже посвятил свои последние предсмертные стихи нашему земляку Пильняку…

– Возможно… Но я вот тебе что скажу, старик… Ты сам пиши стихи, они меня бодрят в этой опасной греховной жизни, где Эдики наверху, а нас с тобой под плинтус загнали… ну, загоняют обстоятельства… Я в Польше попал в один артистический салон… Там вся элита – ярые почитатели Окуджавы и Бродского… Как стонали шляхтичи, ужас, как стонали: надо же Иосиф умолял власти отца отпустить к нему в Америку… А нобелевскому лауреату отказали в этом, и он переживал об этом, мучился всю оставшуюся жизнь – отца не похоронил ни в Питере, ни в Америке… А я вспомнил твои рассуждения о поэтах, любителях славы и денег, в любой последовательности, лишь бы больше денег и славы через интерес к себе, востребованность… Не мог я вслух оппонировать шляхтичам, шайками, как в бане закидали бы, под плинтус загнали бы… Но подумал: об отце вряд ли Иосиф думал, когда на запад, в Америку намылился за славой и деньгами, за признанием элит, дающих нобелевки вне очереди… – Жагин поморщился, дернул щекой и закончил неожиданно. – А ты, старик, молодец, отца похоронил, мать бережешь, хотя догадываюсь, что тебе бы с твоими знаниями и достижениями были бы рады и на западе, и на востоке… А Бродский не похоронил отца, погнавшись за славой мирской преходящей и деньгами, чтобы грести их лопатой… Какой из него профессор университета… Его с семиклассным образованием школьного неуча, не способного осилить полный курс школы, толкнули на профессорскую должность в каком-то универе, а он растопырился – слава, деньги, студентки сексапильные… А отца кинул, сбежав от его старости, от исполнения сыновнего долга… А тебе, профессор, респект от можаича за то, что род свой уважил через достойные похороны достойного отца, за образ Николы Можайского, на обозрение выставленного из плена запасников, пока временно, а потом на веки вечные…

– Вот вы где, отшельники… – к ним подходила их коллега по Фонду, заместитель председателя Александра Николаевича, говорливая Лариса Сергеевна. – Уединились для обсуждения победы нашего фонда в условиях неопределенности и шатания в высших сферах. А наш фонд на коне. И святыню Николы из плена вызволил, и эпохальную экскурсию горожан по почину «Новой жизни» организовал, все вовремя и актуально, кстати, администрация района и области в абсолютном восторге, в состоянии эйфории при головокружении…

– …от успехов наших… – подсказал Жагин, – как любил говорить вождь, друг детей и физкультурников.

И Лариса Сергеевна затараторила, что и «прелести капитализма» можно поставить на службу общественным интересам и значение их фонда возвысить через связи с сильными мира сего, пусть на районном уровне, но все же, все же…

– Бояр, друг и однокашник Славки помог, – улыбнулся Жагин, – читал я об этой услуге районного олигарха…

– Вячеслава на том свете, а на этом свете… да, я уломала Александра Михайловича, директора Можайских электрических сетей «Мосэнерго» предоставить горожанам автобус для поездки в Третьяковку, чтобы этот день навсегда вошел в историю города. – С пафосом заключила Лариса Сергеевна.

– Молодец советник по культуре главы района и бывший завотделом культуры, – похвалил Жагин коллегу с подначкой, выжидающе глядя на Александра. Красиво все вышло, и Бояр подсуетился. Все молодцы.

– Конечно, молодцы, – согласился Александр, – для сорока горожан праздник. – Жаль, не всех желающих горожан удалось вывезти к нашему Николе Можайскому в Третьяковку…

– А то… Только всех желающих привезти в Третьяковку на праздник души и капиталисту районному Бояру не по силам… – усмехнулась коллега. – На автобус раскошелился олигарх-капиталист – и за то спасибо… – И ласково обратилась к председателю фонда. – Праздники праздниками, война войной, но обед по расписанию. На Николу Зимнего, 19-го напоминаю о вашем докладе на Никольских юбилейных чтениях – как-никак в пятый раз поводим. Возникшие традиции нерушимы.

Александр кивнул головой: само собой, традиции тверды и нерушимы никакими жизненными обстоятельствами. Когда она отошла, Сергей развел руками и рассыпался комплементами с искренним удивлением:

– Всегда удивлялся тебе, старик, как тебе из абсолютно разных людей, со своими характерами и особенностями психи удавалось сколачивать сильные футбольные и хоккейные команды… Вот фонд победный сколотил… Старый, рад за тебя… Ты сегодня мне праздник души подарил… Давай я тебя у статуи Николы щёлкну – на память… Тебя или с матерью… Будешь память освежать, и…

– Нет, спасибо, – твёрдо сказал Александр. – Память у меня с мамой здесь. – Он показал пальцем на голову и на грудь. – Руки и душа у мамы оттаяли после потери отца сегодня у образа Николы – это уже многого стоит, такое не забывается… Это и есть память человеческая… У фотографии своя специфика, у мозга и души внутри – своя…

– Ты своей матери драгоценную, нет, бесценную жизнь продлеваешь – это здорово… И Никола Можайский тебе союзником оказался в добром, святом деле… И жизнь свою скорректируешь, благодаря таинству святыни Николы и ключа Соляного Амбара к истине жизни-судьбы прошедшего, настоящего и будущего…

– Возможно, я себе новую жизнь выстраиваю и выстрою… Благодаря явлению Николы Можайского в мою судьбу, забывая прошлые препоны и тернии в карьере тянущего в гору неподъемный воз для научного мерина – без обид на препоны и тернии по дороге… Победная независимость, и истинная или кажущаяся неуязвимость от зла – через таинство явления в жизнь и судьбу Николы Можайского – дорогого стоят…

Перед самым Днём города на Николу Вешнего-2000 Жагин позвонил Александру и как-то путано и бестолково стал объясняться, мол, из-за множества текущих неотложных дел не сумеет подъехать со своей дорогущей фотоаппаратурой.

– Наслышан от многих авторитетных людей, что у тебя презентация сразу двух книг – исторической монографии и стихов – но, извини, старик, никак…

Он был многословен и сильно подшофе. Можно было ограничиться удивлением и быстро прекратить разговор, но Александр решил продолжить беседу и выяснить причины алкогольных перемен у друга, заставившего отказаться от поездки на давно запланированное фондом мероприятие – к тому же, как-никак презентация долго писавшейся толстой исторической книги и вдогон тоненькой книжки стихов. На нетрезвую просьбу продиктовать название книг, было сказано с подчеркнутым равнодушием:

– «Можайские чудо-тайны Руси святой», и сборник стихов «Русские святыни».

– Почитаешь стихи?..

– Я тебе подарю обе книги, подписанные на Николу Вешнего нового века нового миллениума… Сам прочитаешь стихи и прозу на стыке веков и миллениумов…

– Ну тогда поговорим… Спроси меня – зачем, Серж, ты занимаешься всей этой чушью под кодовым шифром – зум…

– Зачем, Серж? – рассмеялся Александр, только поясни конкретный смысл этого многозначного термина «зум» применительно к специфике твоей деятельности на новом месте…

– Значит, уже знаешь о моей передислокации?

– В общих чертах, конечно, в каких-то рамках…

– Об основной работе личного фотографа губера умолчу… Нечем хвастаться… – он пьяно и неприятно хохотнул. – Сплошной официоз… Даже нечего отобрать для выставок, конкурсов… Но есть частные неожиданные заказы, достаточно денежные, между прочим, требующие самого высокого профессионализма… Ты ведь в моем личном сверхвысоком профессионализме не сомневаешься, старик?.. Точнее сформулирую вопрос – ещё не усомнился?

– Нет, не усомнился, и никогда не сомневался… Еще с тех пор, когда ты в детстве наши футбольные и хоккейные матчи снимал…

– Потому, что места мне ты не предоставлял в своих победных командах… Но обиды детства забудем… Перед разъяснением феномена «зума» в классной фотоаппаратуры тебе придется выслушать мои пьяные мысли о запоях художников и фотокорреспондентов… Готов?..

– Готов… А почему пьяные, а не трезвые мысли, Серж?

– Потому что после моих тайных, точнее, таинственных съемок с зумом, всегда хочется напиться, а то и уйти в запой, как наши запойные Можайские художники-первачи Игорь Горохов, Женя Долгачев, члены союза, лауреаты… Мне кажется, даже наш знаменитый коллега из правления Фонда Володя Никон, сотворивший на золоте, правда, самоварном, микро-шедевр Николы, потрясшего отца Василия, – тоже из запойных… Скажи, что не так?..

– Я верю своим глазам, всех видел в запое – и Никона…

– А знаешь, почему большие художники и мастера фото могут уйти в запой?..

– Ну, предположим, тебя я в запое не видел…

– Так скоро можешь увидеть… Шучу, конечно, но иногда бывает желание запить по-черному, забыться, а то и в запой уйти раз в год или полгода, как Игорь Горох, Женя Долгач, твой заслуженный или народный Никон – все… Помнишь, как на Рождество из кабака я и жена Гороховская Светка повели веселую компанию во главе с тобой к Игорю в дом. А у него запой – и он всех нас громко на хер с крыльца послал… Потом, правда, опомнился, тебе фотки передал – с картины деда «лунного склада-амбара». Но извиняться ему нечего и незачем, ибо он, хоть и сильно пьющий, но творец настоящий, а не фиговый. И запой творца имеет оправдание, к тому же талантами большим и великим все простительно. Поясняю, по существу, чтобы классно сотворить шедевр, надо, просто необходимо иногда сильно вымазаться в грязи, по грудь, по брови, чтобы потом воспарить духом и осуществить задуманную нетленку… Особенно, когда наснимаешь много грязи с помощью зума в классной фотоаппаратуре…

– Ну, объясняй детали зума в твоей аппаратуре, как я понял из определения «классной»…

– Да, первоклассной, слушай, старик… С помощью оптики зума достигается возможность фотоаппарата приближать и отдалять объект съемки, масштабируя изображение без потери четкости. Например, можно делать чёткий контрастный снимок чего-либо пикантного, расположенного безумно далеко, что обычному человеческому глазу идешевому фото-глазу не по силам. А с зумом без проблем… Не тебе, профи, объяснять, насколько сильно будет увеличение объекта от вариации фокусного расстояния… Когда-то о зуме в нашем фото-детстве можно было только мечтать…

– …В мечтах вуайериста… Что же ты снимаешь с зумом, если после этого всегда возникает желание напиться, уйти в запой, нажраться, одним словом…

– А вот об этом лучше, как бы помягче сказать любопытствующему другу: об этом не спрашивай – заказчики могут покуситься на выболтанную тайну исповеди у падре… Помню твою брезгливую физиономию, когда тебе наши ребята в редакции журнальчики бесстыдные положили для просмотра и определения твоей, так сказать, жизненной позиции и профориентации… Пойми правильно: меньше знаешь, лучше спишь…

Александр сделал вид, что не понял замечания друга, мало ли, что было давным-давно и в этой давности медным тазом накрылось. Перевел аккуратно и непринужденно разговор на другую смежную тему.

– Искусство блаженных и истовых фанатов всегда интересно… Вот Никон с помощью микро-технологий сотворил чудо такое, что, как ты сказал, его самоварное золото с образом Николы сияет пуще реального золота… Настоятель Василий ошалел от чуда, выпал в осадок, помнишь, когда мы от фонда презентовали шедевр художника при открытии собора?..

Но Сергей отказался поддержать развитие благостной темы перспектив работы фонда в дальнейшем, от новой точки отсчета – Дня города, Николы Вешнего-2000 нового века и нового миллениума. Сказал с внутренним надрывом и ожесточением:

– Но я почему-то верю, что после всей этой грязи, куда меня суют сильные мира сего, за солидные гонорары, смогу до последнего художественного предела отточить уникальное мастерство своей «подводной» и запретной при внешних помехах съемке, на большом расстоянии… у меня могут родиться настоящие фото-шедевры… Вот увидишь, и обалдеешь… Блажен, кто верует, скажешь…

– Скажу только, будь осторожен и не зарывайся…

– Ладно, уговорил… Жду от тебя книг с дарственной надписью… И с божьей помощью дальше удивляй… Авось удивишь еще… А про запой больших художников, как и фотомастеров дарю идею для стихов и новелл, а то и романа профессора… Между прочим, у нашего земляка Пильняка в «Соляном амбаре» два героя-художника Нагорный и Полканов алкаши жуткие, но еще больше любители «чертогона», то есть оргий с проститутками Камынска, благо в Камынске есть, публичные дома, есть и вонючие железнодорожные казармы с грубыми пьющими похотливыми бабами, без дома и мужей – солдатки… Запой и вываливание в грязи творцов перед прорывом в творческих работах, – это есть что-то и нечто для душевных радостей из грязи плоти… Оценишь идею, свою фишку в ней вырубишь, и добром помянешь…

– Об идее буду помнить, спасибо, фишка в ней есть, – меланхолично, в тон Сергею произнес Александр, но тут же осекся, подумав: «Насчет поминовения как-то не вовремя и некстати, ладно проехали».

Первый День Города в новом веке и новом миллениуме справлялся с размахом: и служба в Никольском соборе удалась, и «Никольская верста» для школьников и всех желающих прошла удачно, и презентация двух книг Александра запомнилась многим можаичам и можайцам. Многим своим землякам, хорошим знакомым и малознакомым читателям подписал книги Александр.

– А ведь мог тогда утонуть у плотины, писатель-профессор, – раздался над ухом Александра хорошо знакомый голос. – Я думал – кранты технарю-футболисту, но выплыл на последнем издыхании… Подпиши свои книги в память о наших прошлых футбольных зарубах…

– Выплыл, выплыл, Алик, – ответил Александр, дружески здороваясь за руку с первым «качком» города, к тому же отменным рубакой и драчуном, стоппером-футболистом в их незабываемой футбольной юности.

Но были пассажи удивления. Две пожилые дамы признались, что думали увидеть автора, профессора Александра Васильевича, а пришли за книгами другого автора-профессора Александра Николаевича… Подходили многие бывшие студенты дядюшки, в свое время открывшему в Можайске при главном механическом экспериментальном производстве филиал его родного заочного политехнического института, где тот более 30 лет заведовал кафедрой начертательной геометрией. Просили подписать книги с сомнительными комплиментами племяннику:

– А вы неплохо сохранились с тех пор, когда вы у нас экзамены принимали…

А на банкете по случаю успешного проведения Дня города на Николу Вешнего Александр узнал, что и новый Глава района и города у дядюшки учился и четыре балла с трудом вырубил у него на экзамене. А двум его новым замам не повезло, еле-еле три балла вырубили, и то после пересдачи. Но все вспоминали дядюшку с искренним телом добрым словом.

Но ещё более знаковое событие случилось 31 мая 2000 года, когда вышло ежемесячное приложение к «Новой жизни», газета «Можайка», в преддверии международного дня защиты детей. «Можайку» на следующий день дали его друзья детства и юности, члены правления его фонда.

– Читай и удивляйся, председатель, здесь о тебе и о каком-то поэте по прозвищу «Старый Дуб». Это не твой прапрадед?.. Помнишь, ты рассказывал, и дядька твой его книжку нам, футболистам, после футбола показывал…

– Что такое?..

Александр открыл разворот «Можайки» и прочитал первое короткое сообщение под рубрикой «Имена» с названием: «Чудо-тайны от А.Н.Б»:

«Славна Можайская земля творческими людьми. Один из них – профессор Александр Николаевич Бубенников. Он увлечен историей родной земли и постоянно в архивах находит новые сведения о ее прошлом. Добытые и осмысленные Александром Николаевичем материалы оформились в книгу «Можайские чудо-тайны Руси святой». Презентация книги А.Н. Бубенникова состоялась на празднование Дня города». На снимке: А.Н. Бубенников за раздачей автографов (справа за столом). Фото Р. Стрелова.

Но больше всего заинтересовала статья краеведа Л.П. Волковой, подготовившей материал по рукописям Н.И. Власьева, первого директора, можайского краеведческого музея, расстрелянного в 1938 году на Бутовском полигоне.

Под рубрикой «Из архива» был напечатана статья под названием «Поведай мне веков теченье»:

«Шестого декабря 1927 года крестьянин деревни Шаликово С.Г. Никитин доставил в местный музей местного края книжечку с оборванной обложкой и заглавным листом, с портретом поэта-крестьянина П.П. Филимонова. На вводном листе от редакции:

«П.П. Филимонов родился 21 ноября 1834 года в деревне Радчино Московской губернии (Клементьевской волости, бывшего Рузского, ныне Можайского уезда) в семье крепостного крестьянина, принадлежащего помещику, графу Юфимовскому. Школьного образования за отсутствием школ в то время для крестьян он не получил, и, несмотря на тяжелые условия жизни самоучкой изучив грамоту, страшно привязался к чтению. Случайно познакомившись с произведениями И.С. Никитина, Филимонов стал сам писать стихи, которые через некоторое время начали появляться в разных периодических изданиях. Как и большинство так называемых «самоучек», прошедших школу жизни, П.П. Филимонов всей душой отдался творчеству. Впоследствии он примкнул к кружку писателей из народа, образовавшегося в Москве в конце 1880-х годов, а затем с самого начала возникновения Суриковского литературно-музыкального кружка был деятельным членом его и впоследствии казначеем. Всей душой преданный литературе, Петр Прокофьевич Филимонов, несмотря на свой преклонный возраст, являлся душой кружка, и вокруг его имени, как вокруг старого дуба молодые березки, ютились молодые писатели и поэты, находя у него всегда и сердечное сочувствие к своим литературным начинаниям, и сердечный прием, и нравственную поддержку.

В 1909 году 21 ноября исполнялось 75 лет со дня рождения П.П. Филимонова. В то время между друзьями и почитателями таланта Петра Прокофьевича возникла мысль об издании этого сборника, которая и осуществляется».

Николай Иванович Власьев, зная ценность исторического значения для Можайска факта выпуска этой книги и как-будто предвидя, что судьба Можайского краеведческого музея будет трагической, переписал два стихотворения, которые публикуются ниже. А трагизм музея в том, что его несколько раз закрывали, вследствие чего экспонаты гибли, сваленные в кучи, расходились по рукам и т. д. и т. п.

Из стихотворений П.П. Филимонова:

СТАРЫЙ ДУБ

Люблю тебя, мой дуб зелёный в часы досуга посещать, в часы печали и веселья тебе все чувства доверять. Ты долго жил, ты много видел, и много в жизни пострадал: все грозы, бури, ураганы ты над собою испытал. Ты окружен красою дивной, как патриарх в семье своей, стоишь огромный и массивный и манишь вдумчивых людей. Между высокими горами всегда ты бодрый и живой ведешь беседу с небесами своей кудрявой головой. И я с особым уваженьем к тебе, о, друг мой прихожу, и в молчаливом размышленье на сучьях сломанных сижу. Поведай мне веков теченье и быль далекой старины, людей желанья и стремленья тебе веками знать даны. Расти, красуйся, многи лета, вещай потомству старину: ты, вдохновение поэта, отрада сердцу и уму.

ХРАНИ

Храни в душе тот дар бесценный, что грудь твою волнует, кровь, и в сердце к людям порождает всегда великую любовь. Живи для благо человека, гони неправду злую прочь, пусть ставит жизнь тебе преграды, вокруг темна глухая ночь. Но ты борись с тяжелой долей и в этой жизни роковой буди упавших силой духа и всех веди с неправдой в бой! И разгоняя мак грядущий, громи невежество, порок, смотри, заря уже алеет, вдали румянится восток.

ОТ РЕДАКЦИИ. Возможно, кто-то из родственников П.П. Филимонова откликнется, а быть может, у кого-то имеется книга этого поэта – пожалуйста, сообщите нам».

Почему-то первым желанием, порывом души было не откликнуться мигом, как «родственник П.П. Филимонова», на призыв-просьбу редакции и автора публикации, краеведа Лилии Петровны Волковой, которую к тому времени уже приняли в их фонд, а найти упомянутую «книжечку», как ее назвал Н.И. Власьев, удостовериться в ее реальном существовании.

Да, он твердо знал о существовании этой «книжечки», к тому же помнил из далекого детства, что стихи прадеда читали и дядя, и отец. Детство и юность потомков жестока по отношению к эпистолярному наследству своих предков. Тогда ему, юному наглецу, сочиняющего стихи с дошкольного возраста ничего не стоило гаркнуть после зачтения кем-то стихов прадеда: «Ну и что? Я-то стихи пишу лучше». Чтобы осадить его или поставить в неловкое положение, родичи и гости предлагали: «Раз так, тогда читай свои стихи». И ог, ничтоже сумнящеся, как говорится, ничуть не сомневаясь в себе и в своих сочиненных стихах, не колеблясь, не раздумывая о последствиях сравнения, соревнования, читал наизусть хоккейными периодами, футбольными таймами. Он же был хоккеист, футболист, легкоатлет, конькобежец, лыжник, к тому же ему, честно говоря, нравилось соревноваться. И нравилось, соревнуясь, даже под кураж подраться с соперниками на хоккейной площадке или футбольном поле, в коробке мини-футбола, но честно, по правилам, без подлянок – до первой крови… Только потом, с возрастом приходило осознание мудрости времени: зачем жестокость, даже беспощадность в оценке даже беспомощных стихов?.. Но положа руку на сердце, в детстве и ранней юности у него было столько сильных увлечений: радиотехникой, электронными автоматическими системами, авиамоделями, да и историей, теми же стихами, историей Руси… Ведь он гораздо больше ценил то, что ему «по наследству» в чулане бабушкиного дома достался сундучок прапрадеда Петра Прокофьевича с его подборками древнерусских летописей, историческими книгами, статьями историков и дореволюционных краеведов…

И о можайском директоре краеведческого музея Николае Ивановиче Власьеве он знал и от бабушки, и от дядюшки. Ведь Власьев брал многие материалы и фотографии из архива Петра Прокофьевича. А дядька в своем подростковом возрасте, по его воспоминаниям, даже вызвался сделать мгновенный карандашный набросок – как пробу пера! – и удостоился одобрения краеведа и своего школьного учителя по рисованию Ивана Ивановича Горохова, который в школе вел кружок, и в котором дядька был одним из самых активных членов. Правда, надо сказать, Александр никогда не слышал каких-то хвалебных отзывов дядюшки о картинах Ивана Ивановича, рисовавшего по большей части цветы и цветовые садовые композиции, зато о картинах Ивана Лаврентьевича он всегда отзывался с восхищением, высшим пиететом, если не с обожанием – талантище великий, пусть и недооцененный современниками и потомками…

Но надо было найти «книжечку» прапрадеда, иначе ведь всё «ля-ля». В статье краевед осторожно упомянул, что многие экспонаты и материалы краеведческого музея пошли по рукам, разворовывались, уничтожались. Александр помнил, что в детстве, в 8 – 14 лет, он с друзьями любил наведываться к школьному другу дяди Александру Алексеевичу Кузнецову, тогдашнему директору музея, только тогда искал тамне архив прапрадеда, а немецкие пистолеты и автоматы, чтобы натешиться оружием в руках, даже поиграть прямо в музее в немцев и партизан… Но ведь даже в музее Кузнецова, судя по разрозненным, дошедших до нынешних дней бумагам архива Власьева, книга прапрадеда не должна быть сохраниться. А отменный шутник и шебутной, озорной, острый на язык Кузнецов, как-то под мухой после августа 1991 хохотнул с матерком:

– Можно на кого хочешь валить разбазаривание, разграбление музея – время! войны! революции и контрреволюции по троцкисту Пильняку – а из музея всегда все перли в охотку. Вот даже сторож Пенкин несколько тачек материалов музея вывез – то ли на растопку печи, то ли вместо обоев, чтобы щели сарая заклеить, то ли на продажу ушлым людишкам, что вокруг музея паслись.

Александр тогда осторожно поддел за столом поддатого бывшего фронтовика и бывшего директора музея:

– Сам-то чего взял из музея, Алексеич?

– Томик Щербатова и томик Татищева – по скромному партминимуму.

Может быть, за то, что Кузнецов любил стихи Александра, особенно, его детский исторический цикл, читавшийся за столом в бабушкином доме, про племя Голядь и про то, что предтечей Можайска был град Голяд (в споре, чьи стихи лучше, прадеда и ли правнука?), Александр посвятил ему стихи «Памяти краеведа», опубликованные в то лето в «Новой жизни».

Но «книжечку»-то надо было разыскать. Почему непременно найти после Николы Вешнего и упоминания напрочь забытого в Николином городе крепостного поэта – его прапрадеда, да и никем до этого не упоминаемого Власьева тоже. Ведь Александр первым сослался на подаренный Власьевым бабушке и дядюшке брошюру 1925 года «Можайск в его прошлом» репрессированного краеведа в своей монографии 2000-го. А непременно найти «книжечку» надо было найти только по одной причине. Внутри, в глубине сознания, на донышке души бил живительный исторический родничок: одновременно упомянуты и краевед Н.И. Власьев, и крепостной поэт П.П. Филимонов – к чему это? – ведь такое совпадение на стыке новых веков и миллениумов со старым веком-миллениумом уже есть историческое чудо, пусть и локального уездного, районного значения. Даже если и не будет найдена книжечка у родичей Александра, но ведь в профессорском читальном зале все, что угодно можно заказать по линии межбиблиотечного абонемента. Но ложка-то дорога, прямо скажем, к текущему сегодняшнему обеду, а не к ужину послезавтрашнему…

Бьёт, бьёт внутри чудотворный исторический родничок – не просто так всё случилось: это совпадение, перекличка имен Власьева и Филимонова после Николы Вешнего-2000, Николы Зимнего-1998, когда образ Николы Можайского был выставлен на народное обозрение всего на несколько дней в зале 57 Третьяковки. А ныне уже образ Николы Можайского явлен в зале древнерусских сокровищниц Третьяковской галереи – надолго, считай, навечно, на радость паломников со всех концов света, простых экскурсантов-посетителей… Неужели, казалось бы, неиссякаемый живительный источник чудотворного действа – из глубины твоего Можайского рода – заглохнет, исчезнет в исторических безднах, не найдет применения, приложения?..

И Александр мчит, как на крыльях к маме, ничего не объясняя, ничем не огорчая, роется в книгах огромной библиотеки отца, в портфелях и папках личного архива отца.

– Что ты ищешь, скажи, что тебе надо?

– Найду, скажу, мам… А не найду, о чем говорить, тебя и себя расстраивая…

– Посмотри на антресолях, там какие-то бумаги…

Но нет ничего на антресолях. Можно сдаться и утереться. Но Александру сдаваться не охота. Он снова в поисках. И вот глубине книжного шкафа в редком раритетном издании «Атласа офицера Генерального штаба Вооруженных сил» среди старинных карт войн и походов русской армии он находит эту драгоценную «книжечку» прапрадеда, обернутую в белую бумагу не первой свежести. На радостях он целует маму.

– Было бы большим разочарованием, если бы я не нашел эту книгу прапрадеда…

– Покажи хоть, что искал и нашел?..

– Пожалуйста, смотри…

Пока мама листала «книжечку», Александр почувствовал: родничок внутри его замер, перестал звенеть, биться… И всё?.. Ну, и что, собственно, случилось?.. Бежать, задрав штаны, в редакцию к Главному редактору, к краеведу Лилии Петровне с радостью:

– Вот я, праправнук крепостного поэта-прапрадеда, вот она, книжка, которой заинтересовалась редакция…

Ну, и что?.. Редакция и прочие служители исторических муз успеют удовлетворить свой интерес…

И вдруг новый толчок изнутри живительного родничка с каким-то внутренним укором: «А чего ты хотел? Нашел забытую всеми книгу. Так сам-то хоть порадуйся». И есть готовый внутренний ответ в мозге, душе: «И возрадуюсь…» И тут же подсказка изнутри от журчащего ручейка с неутолимой энергией заблуждения и поиска: «И поблагодари за находку и совпадение историческое имен – Власьева и Филимонова».

И Александр знает, кого надо благодарить. Он должен мчать в Третьяковку, в зал древнерусских сокровищниц на втором этаже галереи – к деревянному чудотворному образу Николы Можайскому. Благо, что Третьяковка рядом с домом мамы и отца, всего в пятнадцати минутах пешим быстрым ходом.

– Чайку хоть попей…

– Как-нибудь потом… Поблагодарить надо нашего Николу за драгоценную находку… Поблагодарю и вернусь, и вместе почаевничаем, на радостях…

– Ты долго там будешь?

– Час-другой, а то и третий…

– Тогда я испеку твой любимый торт «Наполеон» с заварным кремом, как в детстве… Помнишь?

– Конечно… Тебя не затруднит?..

– Что ты… Твоя радость и моя радость… и папина… там наверху…

А перед статуей Николы Можайского Александр раскрыл «книжечку» на странице с портретом с бородатым прапрадедом, мысленно благодаря святыню за чудодейственную помощь. Не издай он вовремя свою книгу «Можайские чудо-тайны» с изображением Николы Можайского на обложке, со ссылкой на Власьева в источниках, упоминанием его в том, что он первым из историков обратившим внимание на связь деревянной христианской иконы в епископских одеждах Николая Мирликийского с языческим литовским племенем Голядь, когда бы ещё краевед Лилия Волкова написала об интересе музееведа Власьева к крепостному поэту Филимонову…

Всё оказалось вовремя и кстати. И выход книги Александра, и придуманный им День города на Николу Вешнего, когда изобретателю Дня города и освободителю из плена запасников Александру позволили с городской трибуны произнести речь здравицу в честь Можайска и его легендарной святыни, с финальным стихотворением, и обращение редакции к родным поэта, нашедшего место в архиве Власьева.

Шептал слова благодарности и молитвы Александр у святыни в полупустом зале сокровищниц, рассуждал – мысленно, про себя – о тайной силе стихов и исследовательской исторической прозы, когда свободная мысль, независимо от канонов и шаблонов, рифм, размеров ритма может быть положена на бумагу или словесное вольное выражение. И как-то незаметно подошел к идее: посмотреть на титульную страницу «книжечки» в руках, где за портретом прапрадеда с проницательными глазами и роскошной седой бородой нашли историческую стыковку и информационная историческая справка редакции в дореволюционном 1909 году, и стихи «Старый дуб», «Храни» и другие.

Кроме априорной вольности и неисповедимости «prosus», латинского прилагательного, от которого произошло слово «проза» и понятие «проза жизни», вдруг захотелось копнуть глубже: а какова проза и правда жизни. Ведь Александр как изобретатель и поэт по жизни, пытливый, любознательный и любопытный с младых ногтей задал себе вопрос: а что же под белой оберткой, что на обложке, как называется «книжечка» прапрадеда? Он осторожно снял обертку, внимательно стал разглядывать в затемненном зале мягкую обложку с лицевой стороны…

Название «книжечки» ничего особенного: «Сборник Старый Дуб» со знаковым твердым знаком «ять» после слов «Сборник» и «Дуб», что разнообразит значение обычных слов, оканчивающихся на согласную букву. А зеленоватая вязь обложки заворожила его в сумерках зала, то была листва и ствол старого, но ещё зелёного дуба, проросшего своими корнями под орнамент-фундамент почвы ли, времени ли. Он приближал и удалял обложку сборника от глаз и не мог наглядеться рядом со святыней Николы Можайского. Он уже тогда установил мысленный контакт с деревянной статуей, ему тогда уже представлялось, что Никола Можайский со снисходительной доброй улыбкой наблюдает за ним, как бы свысока, раз пи одинаковом росте с Александром, он находится на возвышении пьедестала.

«А ступни-то у Николы отпилены, находился много по белому свету, исполняя заветы молящихся ему и верящих в то, что Бог высоко, а Никола близко. – Подумал Александр, наклоняясь ближе к стопам статуи и вспоминая старые поверья паломников к Николе Можайскому в Можайск. – Чудны дела твои, Господи и первого твоего Угодника».

Он случайно уронил бумажную обертку книжки, поднял ее… Стал внимательно рассматривать ее с внутренней стороны, обращенной ранее к лицевой обложке с зеленоватым дубом и названием – без фамилии автора Филимонова и других авторов… И обомлел… Он увидел три небольших портрета, нарисованным карандашом на одной стороне, в этих трех рисунках, между прочим, он мгновенно узнал руку и манеру рисования дядюшки Александр Васильевича. Портреты были расположены в ряд, на одном уровне – условно говоря, перпендикулярно прозе редакции и стихотворному тексту – и под ними значились мелкие подписи рукой дяди.

Это было уже новое чудо на стыке веков и миллениумов читать: под первым портретом «П.П. Филимонов, к 75-летию ДР)», под вторым портретом «Н.И. Власьев (1887–1938)», под третьим портретом «Б.А. Пильняк (1894–1938)».

А еще одно новое чудо на обертке было заключено на ее смежной стороне. Там было карандашное изображение пейзажа с соляным амбаром, как на картине Ивана Лаврентьевича, но с луной в левом верхнем углу. Только название было не как у романа земляка Пильняка «Соляной амбар», а оригинальное «Лунный амбар по теме И.Л. Горохова». Это было не только таинственное влияние деревянной статуи Николы Можайского, снисходительно с улыбкой глядящего на созерцателя, но и что-то шло от рисунка карандашом: геометрически выверенное, глубинное, с потрясением сознания таинством перспективы.

Александр купил бутылку армянского двадцатилетнего коньяка «Наири» в магазине «Седьмой континент» дома на набережной, рядом с кинотеатром «Ударник» и возвращался домой к маме по набережной и вниз по Большой Якиманке. В квартире пахло домашними пирогами и заварным кремом от «Наполеона».

Он спросил маму:

– Можно я приглашу к нам моего Можайского друга детства и юности на праздничное чаепитие, – он показал глазами на дорогую бутылку коньяка, – есть удивительный чудотворный повод пригубить божественного напитка.

– Кого, я его знаю?

– Конечно, ты его знаешь, Сергея Жагина… Смотри, какой повод. Я рассмотрел эти рисунки у статуи Николы Можайского в Третьяковке… – Он развернул обертку книги и показал портреты и пейзаж амбара с луной. – Догадайся, кто рисовал.

– Это рука брата его… покойного Александра Васильевича…я сейчас…

Она принесла портрет отца, выполненный тоже карандашом, и ещё свой портрет и своего деда Сергея Михайловича – тоже в карандаше.

– Сомнений нет, это рука дядюшки, это я понял ещё у статуи Николы.

– И пейзаж с луной тоже выполнен им… Я видела эту картину, только маслом… Но мельком… Он нарисовал ее аспирантом…

– Ту картина нельзя было вешать в доме, она людей, как выяснилось, превращает в лунатиков… Ну, я звоню Сергею и приглашаю… Если он, конечно, на месте…

И Серж оказался вовремяна месте, и с радостью принял неожиданное приглашение – увидеть рукотворное чудо, да и получить в подарок обещанные книги автора с дарственной подписью. Он быстро приехал с букетом цветов для мамы и с шампанским «Новый свет. Брют». И чаепитие удалось на славу.

– Такого торта «Наполеона» нигде и никогда не пробовал, хоть всю Европу объехал, – сказал Сергей, когда мама удалилась, оставив их двоих.

– Это наш фамильный торт, секрет мамы и бабушки Анастасии Николаевны… А теперь смотри ещё одно рукотворное чудо. Это дядюшкины портреты нашего прапрадеда, которого он срисовал из книжки стихов, а также Власьева и Пильняка. Писателя он рисовал по фото из книги земляка. А Власьева он рисовал еще подростком. Но перерисовал старый портрет краеведа, после возвращения с войны, будучи аспирантом в политехе.

– Фантастика… Твой дядька был классный рисовальщик.

– А теперь вглядись в дядюшкин рисунок карандашом под названием «Лунный амбар». Я поставлю чайник для продолжения чаепития с коньяком. А ты сосредоточься и расскажи о своих впечатлениях от созерцания. Здесь в карандаше отражено что-то глубинное, потаенное, многомерное… На меня сильно подействовало, когда я у статуи Николы рисунок рассматривал…

– В лунатика не превратился?..

– Это будет видно ночью, если луна полная проявится… Но волнение было налицо из-за вдохновения мига… До дрожи… Будоражит… Бодрит…

– Недаром ты на такой дорогой коньяк раскошелился…

– В точку, Серж, после моего вдохновения и этого двадцатилетнего «Наири» ты уже долго крепкий брандахлыст пить не будешь… Вглядись, сосредоточься, может быть, с помощью рисунка карандашом дяди раскроешь новые потаенные потенциальные возможности фотохудожника…

Александр нарочно подольше задержался на кухне, колдуя над чаем, прочими фруктовыми закусками под коньяк с маминым «Наполеоном». Когда он вернулся с фарфоровым сервизным чайником, полным заваренного душистого чая, Сергей взметнул умоляюще руки навстречу:

– Дай, старик, «луну» на время, или дари, как хочешь, век не забуду…

– Легко. Забирай. Смотри, лечись и вдохновляйся, я толчок получил…

– А если бы Волкова не опубликовала материалы из архива Власьева, если редакция не обратилась к родичам и горожанам насчет твоего прапрадеда-поэта?..

– С этого дня обращения все авторы будут ссылаться на историка-краеведа Власьева… Филимонов вряд ли выйдет на первый план… Дядюшку, столько сделавшего столько для года, как-то не славят за открытие филиала политеха в Можае, подзабывают… И мой порыв-прорыв забудут…

– Ты огорчен?

– Представь, не очень… Забудут на время, но всё же не навсегда, потому что удивительно явлено чудо от святого Николы, к тому же уникального Николы Можайского – с языческими природными корнями – без всякой личной корысти проводника глобальных божьих и локальных Николиных идей, потому что Бог высоко, а Никола близко… Пильняка Никола Можайский абсолютно не интересовал, ни в детстве можайской, ни в юности коломенской, ни в зрелости знаменитости переделкинской… Но ты же первым фишку срубил, когда зачитал мне уникальный отрывок, когда троцкист Аким видел, как музеевед Власьев подносил рюмки с водкой Голому Деревянному Человек… По повести «Красное дерево» подносил рюмки деревянному Христу, а ты сфантазировал, что подносил святому Николе с языческими корнями… Так что не скромничай, Серж, получи комплименты, от человека написавшего о этом природном феномене святыни христианской одну монографию и пишущего университетский учебник для старшеклассников, – ставь на скромность душевную и ее же порыв-прорыв…

– Почему? Потому что скромность украшает человека? Но для скромной души все равно требуется порыв и прорыв – и все это через близкого Богу и души человеческой?

– Потому что Никола с нами был, есть и будет всегда, когда мы порываемся и прорываемся вот такими порывными и прорывными, как сейчас – вот почему, Серега… Главное, прорваться идеей, изобретением, открытием. А признание современников – вторичное дело и даже третичное, если порыв и порыв осуществлялся корысти ради, для денег, славы, коврижек почетных званий.

– Ты намекаешь на мой титул «заслуженного деятеля»?

– Нет, брось, наоборот твой пример – другим наука. Он помог мне освободиться от лишних вериг, чтобы быть еще свободней, вольней духом, более независимым, чем ранее – для новых трудов души и прорывов. Я же вижу, как ты светишься от понимания «лунного шедевра» дяди, контакта с новым измерением чуда и радости души, с портретами подвижников, поставленных дядюшкой-аспирантом, когда он сам чуял кураж духа, веру в свои потаенные творческие для порыва и прорыва. И ты прорвись в своем деле, и еще: не забывай, что ты мне обещал достать копии допроса Пильняка с его признанием в шпионаже в пользу Японии и Германии. Детали важны и всегда воображение будируют, ибо дьявол всегда в деталях… Меня, в частности, интересует, зачем он Агранова, да и Пастернака оговорил…

– Понято и принято, старик, «бусделано», как любил говорить один сатирик, поклонник Пастернака и Пильняка… Бутыль «Наири» даришь?..

После того чаепития у мамы с «Нири» и «Наполеоном» Александр больше не виделся с Сергеем, зато они много разговаривали по телефону по вечерам и даже ночам. Почему-то на него сильное впечатление произвело то, что дядюшкиной рукой были поставлены в ряд портреты земляков деда-поэта Филимонова, краеведа-музееведа Власьева и писателя Пильняка. Сергей удивлялся:

– Как Пильняк прекрасно вывел музееведа Власьева в сцене с Голым Человеком, подсмотренным троцкистом в «Красном дереве», но при всем желании не увидел я прообраза Власьева, будущего якобы «польского шпиона» в романе «Соляной амбар» автором, якобы «японским шпионом». У них разница в годах рождения семь лет, а год расстрела один 1938-й. Перелистал снова роман, не увидел можаича Власьева в романе, обрати внимание, всё время глядя на фирменную бутылку Арарат-Наири с частью недопитого коньяка, что ты мне презентовал…

– Так и не допил?

– В глаза закапываю и нюхаю, смотрю на луну карандашную и портреты и думаю о перекличке Наири с Лунным Амбаром и портретами троицы земляков… Старина ассирийских царей четырнадцатого века до нашей эры в названии «Наири», то есть «стран быстрых рек», Армении, Урарту, расположенных у истоков Тигра и Евфрата… Ведь ты на что-то намекнул – на прорастание старины в настоящее и будущее – не так ли?..

– Не без этого, Серж. Всё это взаимосвязано и в помощь тебе в твоем деле мастера фотографии.

И Александр читал по телефону свои стихи из подготовленного к печати сборника, «Балладу о краеведе Власьеве» с заключительными строфами: «…Это он копнул глубоко про казачий арьергард Платова, в мгновенье ока, сжегшего старинный град Можай раненых из пушек, когда сам Наполеон, видя ужас, что не нужен никому, был потрясён и с горячкою свалился от Кутузовских причуд и богам своим молился, чтоб очухаться чуть-чуть. Ладно б королевич польский сжёг б град русский… Но пред ним были раны, боли стольких, – так зачем ж бить по своим? Потрясла его догадка ненависти и любви: русским быть – ой, как не сладко, чужаки бьют и свои… А историки молчали, в нос и тряпочки бурча о Можайской лишь печали, диссертации строча… Только Власьеву не дали защититься в подлый век, взяли да и расстреляли – был иль не был человек? – много лиха приписали «поляку» в тридцать восьмом, заплутали в винах сами в поле жизни за холмом… О, история чревата тайнами – где правда, ложь? кто без вин? кто виноватый? – толком и не разберёшь… Но я ощущаю кожей, коль до жилы тайн копнуть с голой правдой горько-божьей, может током шибануть».

– Я понял тайну луны в левом верхнем углу в картине «лунный амбар» твоего дяди… Только в желтой краске луна вызывает приступ лунатизма, как у воров, и желание «луну обоссать» по-хулигански, по-есенински… А в голом виде, без краски, погашенная карандашная луна позволяет поглядеть человеку проникающим взглядом сверху вниз на Соляной Амбар с фундаментом, с корнями в глубине земли. Недаром же роман земляк Пильняк назвал «Соляной амбар», это главный герой романа, а не ничтожные обыватели или пассионарные революционеры – соль земли… Недаром «соль земли» собирается в амбаре, прячет там листовки, оружие для восстания 1905 года, потом даже Андрей Криворотов прячет там типографию для пропаганды идей революции 1917 года… Туда в амбар не пустят любовника матери Леопольда Шмуцокса, Грязного Быка, с его боковой романной ветвью «перманентной революции» Троцкого, замешанной на Эдиповом комплексе убийства отца-родителя… Пильняк – троцкист, это очевидно, а Власьев, вроде беспартийный, только тайный хранитель планов масонских и разбойничьих кладов в подземелье старины Можая… Слушай, как твой прапрадед-поэт корреспондируется со связкой троцкистов-масонов Пильняка-Власьева?..

И Александр рассказывал Сергею, что дядя Александр Васильевич недаром поставил поэта Филимонова первым, левым в ряду троицы не только из-за возраста, 1834-го года рождения, но и из-за родового предания его освобождения от крепостной повинности. И это, так или иначе, связано с первым появлением в России мощей святого Николая Мирликийского. Когда-то в начале-середине 19 века было много безуспешных попыток привезти частичку мощей святителя на русскую землю по дипломатическим и церковным каналам. Впервые частичку мощей святителя удалось получить в Италии супруге императора Николая I, императрице Александре Федоровне, во время ее официального визита в Неаполь. По прибытии с частицей мощей святителя Николая в Петербург она повелела передать святые мощи в кафедральный Николо-Богоявленский собор, что было исполнено на Николу Зимнего 5 декабря (по старому стилю) 1847 года. И после этого года в России назрел вопрос об освобождении крепостных ещё до окончания Крымской войны и официальной отмены крепостного права в России 19 февраля 1861 года. Ведь граф-помещик отпустил на волю прапрадеда-поэта ещё до Крымской войны, задолго до 1861 года. Вот так косвенно мощи св. Николая на русской земле способствовали освобождению Петра Прокофьевича Филимонова, чьими стихами заинтересовался Николай Иванович Власьев, нашедший отражение у Бориса Андреевича Пильняка в повести «Красное дерево», которую почитал дядюшке.

– Вот теперь всё встало на место в цепочке портретов Филимонов-Власьев-Пильняк и в ситуации с луной в левом углу – погашенной в карандашном рисунке и непогашенной, желтой в масле – пейзажах Александра Васильевича «лунного амбара» на тему Ивана Лаврентьевича…

– Знание это, субъективное, тайное о связи ряда портретов с «лунным амбаром» дяди, обожающего Горохова, но считающего Пильняка контрой за «Красное дерево». Главное, эта цепочка «с погашенной луной» будит твое воображение. А как обстоит дело с картиной дяди «с непогашенной луной»?

На другом конце повода воцарилось долгое мучительное молчание после первого почти мгновенного отклика:

– Работаем, есть подвижки через сложности взаимодействия…

– Какие подвижки? – через какое-то время переспросил Александр с некоторым напряжением в голосе.

– В основном печальные подвижки, связанные с угрозами…

– Как это понимать… Какими угрозами?..

– С угрозами для моей жизни, вот как надо понимать… Не хотелось тебя огорчать, но сдается смерть Вячеслава от инфаркта тоже была не случайной, точно, организованной мафией… Но, понимаешь, я поймал кураж, удаются лучшие работы, просто феноменальное чувство достигнутой и достижимой творческой удачи художника мига… Остановись счастливое мгновенье – говорю мысленно, щелкаю, и вот оно на флэшке фотоаппаратуры… Просто чудо, мой звездный час художника… но как-то не по себе… чую опасность охотника, гоняющейся за дичью… – Он тяжело вздохнул. – А на самого охотника за мигом объявлена инфернальная охота…

– Из-за феномена «зума»?

– Из-за него, родимого… Я же открыл его невиданные и неслыханные возможности, тем более, на моей первоклассной аппаратуре… Покажу мои шедевры, разумеется, работы открытые, не закрытые для непосвященной публики, так ты обалдеешь…

– Закрытые, открытые? Поясни…

– Ну ты же знаешь по себе, своей научной деятельности, что есть работы, статьи, диссертации «ДСП», «Секретно», «Совершенно Секретно», есть уровень – СС в единственном экземпляре… Вот и у меня положение художников Нагорного и Полканова, дожидающегося своей участи от игроков в опасные игры и палачей… Потом как-нибудь все перетрем… Но знай я в порыве и в прорыве через твою и божью помощь в работе… на разрыв аорты… на издыхание… но знай – я счастлив в кураже пойманного мига… А про мафию не спрашивай, она всесильна и в науке, и в искусстве…

Когда Александр положил трубку телефона, он решил освежить финальную информацию о судьбе камынских художников Нагорного и Полканова из «Соляного амбара», на всякий случай. И вот что получилось из этого освежения в тот же вечер:

«…Поколение отцов гибло. Погиб художник, он же впоследствии режиссер, первый муж баронессы Врангель, Нагорный-Лантрыгин, – и неизвестно в отчаянной ли радости произошла эта гибель иль просто с отчаяния. В те дни на всех домах были красные флаги, – громадное красное знамя реяло над башней Нагорного, – ночи и дни до того времени, когда ночью вдруг вспыхнул отчаянным красным пламенем весь дом Нагорного. Нагорного видели – его не могли спасти, он не хотел спасаться – в рыцарской позе на башне красного знамени…

Тогда же погиб второй камынский художник, мещанин Полканов. О нем забыли. Его случайно нашли – в собственном доме на Подоле, в собственной его постели – давно уже окоченевшего. Поколение рушилось. Поколения никто не жалел».

Через какое-то время в мозгу Александра во время длительной зарубежной командировки, когда он прикрыл глаза, правда, бодрствуя, не предаваясь сну, даже полусну, представилось нервное красивое лицо, сначала с гримасой боли, а потом мрачнеющее и чернеющее, искаженное нечеловеческим ужасом. Он что-то шептал нечленораздельное, и в этих словах угадывались желания и мольбы о пощаде… Уже вернувшись домой и поехав по делам фонда в Можайск и узнал от коллеги-бухгалтера фонда о покушение на убийство Жагина, что тот после оперативного лечения чуть ли в иноземном санатории или курорте, поправляет пошатнувшееся здоровье, которому нанесли значительный ущерб, отняв аппаратуру, темные силы неизвестного происхождения.

Непроизвольно подумалось о трагической судьбе художников Нагорного и Полканова из «поколения отцов города», о чем как-то туманно и многозначительно намекнул Жагин в последнем разговоре по душам, к тому же привиделось искаженное ужасом лицо его.

– Но ведь покушение на убийство ужасно по своей сути только потому, что совсем близко с запланированным преднамеренным убийством – и причина часто не совпадает с поводом…

– Сначала пугают, а потом убивают, – с грустью в голосе сказала коллега-главбух, – нечего так рисковать и подставляться…

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что не надо публиковать такие двусмысленные снимки, пусть и анонимно, в таких изданиях желтой прессы…

Она открыла нужную страничку газетного издания «Спид-инфо» и показала пальцем на фото двух, мужчин, один возрастной стройный, обнаженный по пояс, снятый со спины, с затемненным лицом в профиль имел отдаленное сходство с Жагиным. Но это было совсем не очевидно, по крайней мере, для Александра.

– Ну и что? Один человек в возрасте имеет внешнее сходство с Серегой Жагиным. Вполне может быть, что это и не он одновременно. Подписи авторской тоже нет. Так что анонимы пока неуловимы…

– Я узнала его по рубцу на теле… Это он…

– Рубец?..

Александр стал разглядывать, есть рубец, или нет рубца, но не это привлекло его внимание. Он неожиданно зафиксировал взгляд на лице молодого человека – в образе миньона – и тут же что-то щелкнуло у него в мозгу. Этого парня он видел в редакции на достопамятной улице 1905 года в кабинете завотделом фотоиллюстраций редакции, и даже беседовал на какие-то отвлеченные темы. Вспомнил и иностранные журналы на тему однополой любви, свою брезгливость прикосновения к ним – мрак погляда и пригляда… Невольно поморщился и выдохнул:

– Все же это не Серега… Он нашел себе в интерпретации художественного воплощения уходящей быстротекущей жизни в ее выхваченном, остановленном чудотворном миге – с помощью фото-зума…

– Чего не сделаешь, чего не снимешь ради получения больших бабок в режиме фото-зума или в режиме снятия с замедлением «вылета птички» – себя с юным партнером в двусмысленном снимке партнеров-любовников…

– Ты считаешь, что это любовники на снимке?..

– Не знаю, точно… Может быть… Он и Вячеслав какое-то время были увлечены темой инцеста… Где инцест, там и однополые отношения, съемки.

А потом было напечатано сообщение в прессе и на интернет-сайте «Известия-iz» от 29 июля 2002, 21:15 под шапкой: Личного фотографа губернатора Подмосковья убили в «Детектив-клубе», и далее по тексту:

«В ночь с пятницы на субботу на турбазе «Багровая» в Ногинском районе Подмосковья был убит личный фотограф губернатора Мособласти Сергей Жагин. Тело журналиста несколько часов пролежало в пруду, расположенном неподалеку от жилых корпусов. Уже под утро Сергея случайно обнаружили отдыхающие. Как говорят очевидцы, лицо, грудь и руки фотографа были покрыты синяками и ссадинами. Ни документов, ни денег при нем не обнаружили. Пропала и сумка с дорогостоящим фотооборудованием. Дело об убийстве фотографа возбудила Ногинская прокуратура, и под свой личный контроль его взял первый заместитель правительства Подмосковья. Личный контроль, видимо, понадобился еще и потому, что первоначально работники милиции сочли избитого журналиста самоубийцей. В Подмосковном правительстве до сих пор не могут поверить в случившееся. Сергея здесь все хорошо знали. Почти два года он был единственным фотографом губернатора. Постоянно сопровождал его в официальных поездках. «Совершенно неконфликтный человек, – рассказывает «Известиям» руководитель пресс-службы администрации Мособласти. – Открытый, искренний. Сергею было 55 лет, но все думали, что он гораздо моложе. Настолько он всегда был весел и задорен». Коллеги не связывают гибель Сергея с его работой в правительстве. Многие склонны считать, что Жабина убили обычные грабители, позарившиеся на дорогую технику. На турбазе «Боровое» фотограф находился по приглашению международного «Детектив-клуба». В эту организацию входят известные российские политики, ученые, артисты. В числе прочих дел «детективщики» занимаются раскруткой эстрадных звезд. Как раз в пятницу в Ногинском проходил очередной конкурс певцов «Московский дебют». Сергей Жагин – заслуженный деятель искусств России, член Союза журналистов России – был в составе жюри, оценивавшего молодые таланты. По словам администратора «Детектив-клуба», «конкурс проходил спокойно, без конфликтов. Сергей вел себя как обычно. Много смеялся, шутил».

Тем не менее, это уже не первое жестокое нападение на фотокорреспондента. Год назад Сергея сильно избили на улице. После этого с черепно-мозговыми травмами он несколько месяцев лежал в институте им. Склифосовского. Тогда у него тоже отобрали фотоаппаратуру. Грабителей так и не нашли. Коллеги говорят, что Жагин не любил обсуждать тот случай. Похороны Сергея Жабина состоятся в среду в Можайском доме культуры. Скорее всего, на них будет присутствовать и губернатор Мособласти. Как сказал «Известиям» пресс-секретарь губернатора, его шефа сразу же поставили в известность о случившемся, и он был потрясен».

Сообщение МК: «Сергей Жагин, как творческий целеустремленный человек, отдал «Московскому комсомольцу» 8 лет своей жизни, возглавив отдел фотоиллюстраций газеты в начале-середине 80-х. Немного в масштабах века. Но эта «восьмилетка» стала для «МК» целой эпохой, за которую заслуженный работник культуры России, член Союза журналистов СССР Сергей Жагин сформировал совершенно новый взгляд на журналистскую съемку и человека в кадре, воспитав целое поколение современных фотографов. Некоторые из них работают в редакции и по сей день. Нет с нами Сергей Александровича, но память о нем жива и будет жить долго. Группа товарищей».

Александр, потрясенный гибелью своего друга (в то время, когда он был в командировке), не успел завершить к Николе Зимнему-2002 свой многостраничный труд, на 40 авторских листов, «университетский учебник для старшеклассников», как он шутил, «История Земли Можайской Руси святой». Изготовление оригинал-макета книги с уникальными картами из «Атласа офицера Генерального штаба» в издательстве «Парад» частично было оплачено по договору с «Парадом» из средств администрации района. Спонсор, выбранный мэром, неожиданно, в решающий момент отказался участвовать в проекте. Вместо запланированного тиража в несколько тысяч экземпляров, было издано всего 555 книг на Можайском полиграфкомбинате. Практически все издание оплатил сам автор Александр, и это были большие деньги, раз в пять больше затрат администрации на изготовление оригинал-макета, – образовав некий изъян, просто дыру в личном бюджете автора.

Слава Богу, Александр в своей преподавательской и научно-исследовательской деятельности научился управлять собой и обстоятельствами вокруг и внутри коллектива: надо резко переключиться с одного проекта на другой, на изобретения, кардинально другие задачи и цели. Нечего посыпать голову пеплом, если можно переключиться вовремя, резко и дерзко, пусть даже для этого временно или на значительный срок надо изменить место жительства и постоянной прописки.

На ближайшем заседании Фонда, сразу же после издания книги и отдаче по требованию администрации около 500 экземпляров в ее распоряжение, для рассылки в районные школы и библиотеки, он предложил избрать нового председателя фонда, кандидатуру которого уже согласовал, местного архитектора Николая Борисовича Васнецов. За Николая Борисовича все с подачи Александра проголосовали единогласно. Но кто-то из коллег правления фонда, впечатленный результатами деятельности фонда по отчету старого председателя, предложил:

– Предлагаю наделить Александра Николаевича за отменную работу и выдающиеся достигнутые результаты почти за десять лет полномочиями и титулом «почетного председателя фонда».

– Пусть Александр Николаевич останется почетным членом фонда, – потупив глаза, тихо, но четко, произнесла заместитель председателя Лариса Сергеевна. – У меня другое предложение, не столь радикальное, как у вас…

Ведший собрание членов фонда Александр, конечно, мог бы поставить все поступившие предложения на голосование и, наверняка, получил бы титул «почетного председателя фонда», но он, усмехнувшись, объявил заседание закрытым в качестве «почетного члена фонда». Подумалось свежо задорно и молодо: «Надо быстро, резко, бурно переключиться на другие жизненные проекты: чем быстрей, тем лучше. Нет верных друзей-коллег, Вячеслава и Сергея с того света не вернуть. С ними бы вместе я ещё поработал в охотку, во имя хрен знает чего. Но баста, пусть поработают другие за нас, как говорится, за другого парня, ушедшего временно или навсегда в отставку. Архитектор Николай Васнецов, не оправдал ни имени «победителя» в честь святителя Мирликийского ни фамилии, будучи дальним родственником, «седьмая вода на киселе» художника Васнецова. Посидел Васнецов в кресле председателя всего несколько месяцев, от силы полгода, он, мудила, видите ли, думал, что ему на посту председателя будут откуда-то платить деньги, а выяснилось, что самому платить надо за все, вот и слинял туда, где деньги платят. Фонд «Возрождение русской святыни» тихо и мирно развалился, не называя причины развала при бестолковом недеятельном председателе и столь же недеятельном заместителе и пассивных членах правления, которых трудно было чем-то мотивировать – не то, что раньше при активном, целеустремленным жизнерадостным, удачливым. Члены фонда наоргнизовывали несколько враждующих по идейным и прочим мотивам друг с другом обществ и союзов краеведов и любителей-ревнителей старины…

На очередном Дне города на Николу Вешнего, сразу после отчетно-перевыборного собрания Фонда, к Александру подошел сосед Вячеслава Никита и обратился к нему:

– Александр Николаевич, с вами хотят поговорить очень важные люди. Насколько я понял, одного из них, часто бывавшего у вас в доме в Можайске, вы должны хорошо знать. Впрочем, если вы откажитесь от конфиденциального разговора, они не будут в обиде.

Александр даже без кивка головы всем своим спокойным уверенным показал, что от разговора не отказывается. Никита, чувствуя молчаливое согласие собеседника, повел его в городской сквер и, показав глазами на скамью напротив мемориального городского комплекса с памятниками у могил героев революции и гражданской войны, а также героев ВОВ.

– Ждите здесь, я сюда наших героев нашего времени приведу.

– Долго ждать?

– До праздничного митинга по случаю Дня города время есть, – ответил Никита, неопределенно и сконфуженно махнув рукой. – Все равно без зарубежного гостя не начнут…

Александр не хотел встретить «героев нашего времени», развалившись на скамейке в непринужденной позе, закинув нога за ногу. Он хотел их видеть на подходе к нему, на расстоянии, для этой цели он даже надел очки с небольшими диоптриями, которыми в обычной жизни практически никогда не пользовался. И эти очки дали неожиданный «эффект пленки», из-за осаждения пыли или весенней аллергической пыльцы, или какой-то другой причины, приближающихся к парковой скамейке трех фигур примерно одного роста он увидел сначала через теплую розовую пленку, потом через тепловатую фиолетовую пленку и, наконец чрез холодную синюю. В мыслях мелькнул образ «видеть мир через розовые очки», когда в одной сухопарой фигуре он узнал старого знакомца, завсегдатая можайского дома бабушки, бывшего аспиранта дядюшки и сотрудника его кафедры Исая Петровича Гинзбурга… Фиолетовые и синие пленки относились для восприятия издалека обликов Никиты и… Эдика – из далекой студенческой юности…

«Рыбак рыбака ищет издалека». Вот и они нашли друг друга как-то дядин аспирант и друг дома, с которым Александр ходил по грибы, Исай Петрович, и «лондонец, человек мира» Эдик с двумя или несколькими мировыми гражданствами. Друга дома, украшенного лентой «зарубежного посланца» и встречать надо было соответственно. Они тепло поздоровались за руку, а потом радостно и дружественно обнялись, как старинные друзья и даже родичи, не видевшие друг друга тысячу лет, несмотря на ощутимую разницу в возрасте. Увидев такие теплые объятья друзей, шедшие с Гинзбургом Никита и Эдик, переглянувшись, остановились немного поодаль, в трех шагах от обнимающихся мужчин, непринужденно и с чувством собственного удовлетворения от встречи хлопающих друг друга по спине…

В одну секунду перед глазами Александра пробежали сладостные мгновения студенческой молодости, дядюшка привез с собой аспиранта и преподавателя своей кафедры для чтения лекций в Можайском филиале Всесоюзного заочного политехнического института и ввел в дом бабушки. Гинзбург часто приезжал и на ноябрьские дни рождения бабушки. Была такая славная родовая традиция – собираться на бабушкин день рождения, в первое воскресенье, сразу после праздника революции «Седьмого Ноября», за огромным родовым столом и поздравлять бабушку, желая ей многие лета, на фамильном пире. Все было как-то естественно и просто: дядюшка, будучи секретарем парткома заочного политехнического института, организовал в Можайске филиал ВЗПИ. Дядька-профессор с коллегами из института, среди которых был и Гинзбург, с удовольствием приезжал в Николин град на лекции, чтобы почаще видеть мать-старушку. Со временем Гинзбург пристроил в Можайский филиал ВЗПИ и свою жену Евгению Натановну на какие-то секретарские обязанности. Вот и часто восседала за праздничным столом на бабушкин день рождения раз чета Гинзбургов.

Только Александр отдавал себе отчет, что вряд ли он подошел бы лично к Гинзбургу с красной лентой зарубежного посланца, чтобы напомнить о себе. Просто Гинзбург давно исчез из жизни дома, еще до смерти бабушки и дядюшки, где-то после «кремлевской гонки на лафетах»: Устинов, Суслов, Брежнев, Андропов, Черненко. Александр был наслышан, что мудрый «немецкий еврей» Исай Пинхасович-Петрович с немецкой фамилией со всем своим еврейским семейством эмигрировал в объединившуюся Германию, захватив с собой значительные накопленные средства, а потом ещё ловко обналичив безналичные деньги в конвертированную валюту, из-за чего директор банка, проведший такую рискованную операцию, тоже подался в бега. А потом в новых капиталистических реалиях рынка и демократии все как-то рассосалось, как-никак, слухи не всегда эквивалентны исторической правде, заключающееся в том, что «почетный посланец» и германский подданный почему-то первым пошел на контакт с профессором Александром Николаевичем.

Гинзбург не знал о кончинах бабушки, дяди, отца, поэтому скорбно со строгим выражением лица выразил искреннее соболезнование Александру. Но рассусоливать на эту драматическую тему не стал, взял инициативу, как быка за рога, в свои руки.

– Мне скоро идти на митинг, – показал на ленточку «почетного посланца Германии». – Возможно, придется выступать, ведь глава-мэр, не только ученик вашего дядюшки-профессора, но и мой бывший подшефный, когда учился у меня в филиале вуза… Так-то вот… – Он жестом пригласил для разговора Лондонского финансиста. – Представляю, банкир Эдуард Евгеньевич, профессор Александр Николаевич…

– Мы уже были знакомы в прошлой студенческой жизни, пребывая в одном и том же отделении ЦКБ, – сказал Эдик, подавая руку, которую Александр не мог не пожать в присутствии друга юности Исая Петровича.

– Да, «кремлевка» дарит незабываемые впечатления от знакомства с врачами и коллегами-пациентами, пользующиеся положением в обществе их высокопоставленных отцов, – усмехнулся Гинзбург. – Но вернемся к нашим баранам с Эдуардом Евгеньевичем. – С этими словами Исай Петрович ловко взял фотографию в ламинированной облатке из рук встрепенувшегося Эдика, вынувшего фото из бокового кармана пиджака. – Благодарю, Эдуард Евгеньевич. А здесь вот требуется ваша консультация, Александр… Я уж буду по старой памяти обращаться к вам без отчества – не возражаете?..

– Не возражаю, Исай Петрович, столько лет знакомы, тем более отец считал вас другом дома, а дядя просто своим воспитанников… Ведь вы все были преданными своему делу коммунистами… Но после потери отца, упоминание в моем отчестве его имени мне важно, дает новые силы жизни…

– Спасибо, за искренний ответ, Александр Николаевич… Что вы можете сказать о рисунках карандашом… – Он вертел фотографию с рисунками и мучился над строгой формулировкой своего важного в беседе вопроса при слушающем их внимательно Эдике. – Портрет деда вашей бабушки я видел в книге Петра Прокофьевича Филимонова, который мне показывал давным-давно у вас в гостях шеф Александр Васильевич… Я знал, что он большой мастер рисунка карандашом… Очевидно, он перерисовал портрет деда-поэта, а также создал портреты Власьева и Пильняка…

– Да, дядя рисовал Власьева ещё школьником в середине тридцатых, а потом перерисовал портрет, будучи аспирантом Громова…

– Да, Громов, и Александр Васильевич – гиганты начерталки со своим стилем… Но что вы скажете насчет картины с луной в левом верхнем углу по теме известного рисунка маслом Ивана Лаврентьевича Горохова?..

У Александра сильно забилось сердце, наверно, он внешне, со стороны побледнел, глядя на фотографию, сделанную с внутренней облатки книги прапрадеда «Старый дуб». Оригинал был оставлен Жагиным – до возврата в неопределенное время. «Лунный пейзаж» его бодрил и вдохновлял на подвиги фотоискусства в режиме «зума». Но все архивы и снимки в его аппаратуры дважды похищались во время покушения на убийство и во время циничного убийства с выбросом безжизненного тела в пруду Ногинского района, недалеко от жилых корпусов. Только сейчас кольнула острая мысль: как же он не связал раньше то, что Жагин, как и Пильняк, родился в Можайске, а погиб под Ногинском (Богородском), где учился Пильняк, и там Сергея не защитил Бог… Как и Бориса Андреевича Пильняка не защитил Бог на 64 года раньше в его элитном Переделкино для «властителей дум» и «инженеров человеческих душ»…

– Да, это дядюшкина рука, – грустно и серьезно сказал Александр. – Он все эти картины нарисовал в свои аспирантские годы, когда всерьез размышлял о совмещении научной работы на поприще начертательной геометрии и художника-рисовальщика в искусстве, и «лунный амбар» тоже маслом и карандашом.

– Я видел только одну картину маслом, роскошный пейзаж сада Александра Васильевича в вашем доме, но…

– Эта картина сада и еще «лунный пейзаж» с луной в левом углу, по мотивам «соляного склада» Ивана Лаврентьевича Горохова, были украдены злоумышленниками из нашего дома, после смерти бабушки и дяди…

– Да, я знаю об этом… – Неожиданно вступил в разговор Эдуард Евгеньевич. – Я даже имел честь прочитать об этом в вашей пафосной статье «Новой жизни».

– Вот как, – удивился Исай Петрович. – Тогда со своей стороны я могу подтвердить только то, что рисунок Петра Прокофьевича Филимонова, сделанный с его портрета авторской книги, принадлежит Александру Васильевичу. – Не удивляйтесь, Александр Николаевич, что меня вызвал сюда в качестве эксперта Эдуард Евгеньевич. – О моей заинтересованности в нахождении рисунков карандашом он вам расскажет подробней, в нужных для общего дела деталях… Но меня ждут, господа, как посланца Германии… – Он махнул рукой в сторону праздничной трибуны, сооруженной на День города в знаковые майские сутки Николы Вешнего. – Счастливо оставаться…

Он уходил, пожав руки Александру и Эдику, удостоив снисходительного кивка застывшему в почтительной позе Никите в пяти-шести метрах от переговорщиков. Глядя ему в спину с лентой, Александр, вспомнил почему-то о том, что Исай Петрович был правоверным коммунистом, вступившим в партию в двадцать лет в армии. А потом на память неожиданно пришли слова Пильняка из «Соляного амбара» о смутном времени перед революцией и во время революции, когда:

«В громадные геологические обвалы бывает такой шум, что человеческое ухо его уже не слышит, кажется, что наступает тишина. Жители гор знают, что в горные обвалы надо стать под скулу неподвижно, иначе – гибель. В степные грозы надо лечь на землю, нельзя бежать от грозы по степи, – молния догонит и убьет. За горными обвалами возникают новые реки, новые озера, новые дороги. Не было в Камынске человека, который не остался бы в тишине самого себя при вести – революция. Революцию ждали, и, тем не менее, она прозвучала в Камынске, как горный обвал. Из тишины родились человеческие голоса…»

– Вы знаете, что Гинзбург – гражданин Германии?

– Да.

– А то, что я гражданин Великобритании, знаете?

– Теперь знаю…

Он предложил Александру присесть на скамейку. Александр согласно кивнул головой, продолжая глядеть в спину Гинзбурга, пояснив свое расположение к этому уважаемому в прошлом человек, армейскому коммунисту и другу их дома.

– Сейчас, только досмотрю его уход… Как он скрывается с глаз долой… – и завершив фразу мысленным императивом: «Неужели с глаз долой, из сердца вон?».

Почему-то в памяти промелькнули страницы из «Соляного амбара», Как жандарма Бабенина в первый день февральской революции мужики деревни Игумново, которую он усмирял в 1907 году, стащили с саней, волочили по снегу до реки, били, как бьют пойманных волков, и бросили в прорубь под лед. Не было такого в Можайске, при наличии деревни Игумново и Москвы-реки, но фраза-то какова земляка Пильняка: «Бабенина никто не пожалел и никто о нем не помнил»?

И еще промелькнули в памяти Александра строки земляка Пильняка о знаковом персонаже романа генерале Федотове, которого тоже никогда не было в Можайске, но он в Камынске почитался обывателями как «отец смерти». А Пильняк его мастерски ославил в день февральской революции:

«Федотов, отец смерти, через сорок минут после того, как узнал о революции, в полной парадной с орденами генеральской форме пришел в царево кружало, построил перед собою роту выздоравливающих, которая несла караульную службу, рявкнул: «Смирно!»

На глазах перед изумленными солдатами расстегнул шинель, снял и бережно положил на стол все свои ордена, скинул с плеч шинель, сорвал с плеч на мундире генеральские эполеты, сорвал генеральские погоны с плеч шинели, вынул из ножен шашку, сломал пополам, забыл сказать: «Вольно!». Повернулся, вышел со двора кружала, пошел домой, поднялся в мезонин и выстрелил себе в висок».

Но большее впечатление производила сцена гибели волостного старшины Соского, когда мужики разобрали его амбар с хлебом, тогда в весеннюю ночь, когда уже прилетели грачи и когда взломался лед на реке, тогда рыжие нервы старшины Евграфа Карповича Соского не выдержали удара по нему революции. Александр в последний раз видел спину с лентой «посланца Германии» Гинзбурга, исчезающего в пространстве празднеств на площади перед ДК, на Николу Вешнего. И остро вспомнил музыкальные детали повешения у себя амбаре: «Евграф Карпович, волостной старшина, повесился под навесом, где до спиртовой едкости пахло оттаявшим навозом, где чавкали коровы и хрюкали свиньи, взвизгивали борова, взгогатывали гуси и всю ночь напролет пели обалделые петухи. Рыжий, был Евграф Карпович толст, громоздок, тяжел. Он захрипел, повиснув на вожжах, и племенной жеребец напутствовал хозяина дружеским ржанием».

Но миг ощущение обвала плодов социалистической революции, конца света от капиталистической контрреволюции, когда такому правоверному коммунисту, пришлось пойти ради спасения своего еврейского семейства от тектонической социальной катастрофы ловчить, идти на финансовые махинации. Раз можно дуриком делать то, что не запрещено в рамках обвала старых правил и понятий и робкого становления новых принципов и парадигм рыночной демократичной ирреальной жизни.

Вернул в реальность текущего мига загробный голос Эдуаада Евгеньевича:

– Сейчас в бешеной цене компромат губера и на губера, который нащелкал своей фотоаппаратурой с «зумом» заслуженный деятель культуры Жагин… Вы понимаете суть того, что я вам столь лапидарно обрисовал о подвижническом труде вашего друга?..

– Понятно в общих чертах…

– Он был, между прочим, огромный талант, возможно, гений в своем деле, личный фотограф губера, у которого в подвластной области при его попустительстве почти все было пущено на самотек, а его чиновники-финансисты крали миллиардам… После финансового гения области по финансам Кузнецова, тысячи подпольных миллионеров Корейко, воплотившись в одну эквивалентную фигуру, не стоили подошвы таких, как Кузнецов и иже с ними в подмосковном правительстве воров и прохвостов… Их махинации и тайные пороки были запечатлены на фото Жагина… То была его лебединая песнь вдохновения, когда он получил толчок от вас, получив лист облатки с книги вашего прапрадеда, вместе с початой бутылкой двадцатилетнего коньяка «Наири».

– Вы даже об этом знаете… И как я понял, судя по фото в ваших руках, знаете о карандашных рисунках дядюшки Александра Васильевича, видели облатку, фото от Сергея получили соответствующее, уменьшенное…

– Выходит, так, не без этого… Роль губера в гибели Жагина для меня, честно говоря не ясна, возможно, и не прояснится никогда… Может, хотел через фото личного фотографа получить компромат на свое окружение, врагов и друзей нынешней политической и финансовой элиты… Но его колебания и уклонения от принятия решений в знаковые моменты современной истории всегда оборачивались трагедиями…

– В смысле?

– А вы, что не знаете, как замминистра МВД, командующий внутренними войсками, герой Союза не починился приказу Пуго выступить на стороне ГКЧП. Он и Грачев с Лебедевым, не подчинившись Язову, стали персональными виновниками поражения ГКЧП, буквально на второй день, так называемого путча. И виновны все они в самоубийстве Пуго. Вот и с гибелью Жагина, с первым покушением на жизнь, вторым покушением с убийством промедление и своего рода устранение от защиты подшефного личного фотографа вряд ли все когда-нибудь до конца прояснится… А пока идет немыслимая для обыденного сознания бешеная охота за похищенным архивом, фото-флэшками, бисексуала Жагина…

– Бисексуала?

– А вы что не догадывались о наклонностях вашего друга детства и юности, ключевого члена вашего фонда… Вопросы после его жизненной драмы и трагедии судьбы в другом: «А вдруг он гений из непонятых и недооцененных в фотоискусстве? Вдруг он наснимал нечто немыслимое и потрясающее в режиме фото-зума о предпочтениях и пороках правящей элиты гетеросексуалов, гомосексуалов, бисексуалов и всего спектра ЛГБТ?»

– Предположим, что с Жагиным все понятно, что ничего не понятно… Но зачем вам, Эдуард, понадобился Исай Петрович для контакта со мной?

– Вот мы уже вместе с разных сторон взяли быка ускользающей истины за рога, только с разных сторон. Аспирант и преподаватель дядюшкиной кафедры Гинзбург в вашей юности был вхож в ваш дом, видел картину вашего дяди… Я имею в виду пейзаж на стенке… Но не видел карандашных рисунков портретов Филимонова, Власьева и Пильняка. Мне было важно увидеть сегодня одновременно ваш консенсус и модус вивенди относительно совместимости Пильняка с его «Соляным амбаром» и «лунного амбара» с луной в верхнем левом углу, на тему пейзажа Ивана Лаврентьевича. Вы, Александр, строго блюдущий законы и престиж своего старинного Можайского рода, должны ответить без утайки на ряд моих вопросов…

– Попробую.

– Гинзбург узнал руку мастера Александра Васильевича на основании того, что видел пейзаж его на стенке дома во время его посещений, и в сравнении с его карандашными рисунками – так?

– Так, это рисовал дядюшка…

– Гинзбург, входящий в Германии в культурное сообщество русскоязычных немцев, эмигрантов из СССР и РФ, заинтересованный в сохранении памяти и наследия Пильняка, к тому же ценитель его неопубликованного при жизни романа «Соляной амбар», наслышан о чудотворных свойствах картины маслом и карандашного рисунка «лунного амбара» с полной луной в левом верхнем углу…

– Допустим… От кого наслышан?

– От многих, в том числе и от меня – о мистике этих удивительных рисунков…

– Даже так – и от вас?

– Особая форма передачи многомерной перспективы от амбара и особенно луны – с трансформацией тонкого слоя…

– Вы тоже, Эдуард, почувствовали передачу особого состояния через изображение луны и соляного амбара…

– Представьте, да… Как кошка, которая видит то, что обычный глаз не видит, все трансформации тонкого слоя в смешении чистоты и нечисти… Просто у вашего дядюшки случился в жизни такой творческий период после возвращения с войны, в его аспирантские годы, когда он был способен передать перспективу мистики, с ее тонким слоем, и в рисунке маслом и наброске карандашом на ту же тему…

– И вы видели вживую, а не на фото эти картины дядюшки – «лунного амбара» в масле и в карандаше?..

– Представьте, видел… и пострадал за свое любопытство…

– Поясните…

– Воры, которые похитили картину маслом «лунный амбар» превратились в конченых лунатиков и наркоманов… Я здесь не причем… Я смотрел эту картину маслом, за деньги, которые был вынужден заплатить «коллегам», буквально из рук членов мафии, расправившейся с ворами… И я тоже на время стал лунатиком – с позывам помочиться на луну, ну, не с карниза крыши… Не столь кардинально, но с балкона, с лоджии… Между прочим у Жагина тоже были подобные признаки психического расстройства… Он мне рассказывал, что вы этот феномен с ним обсуждали под эгидой есенинского хулиганского стихотворения: «Дайте мне луну обоссать». И ему, Жагину, и мне снилась луна, плачущая кровавыми слезами. А теперь вопрос: если картина дяди не висела у вас в доме, как она оказалась на стенке, положенной под стекло другого пейзажа?

– Это я вложил «лунный амбар» под стекло, в рамку другого дядиного пейзажа. – Александр решил все же рассказать Эдику, как ему привиделась в Паланге эта картина с луной, плачущей кровавыми слезами. И еще, как после визита Жагина в его пустующий дом он обнаружил совершенно случайно на чердаке эту картину маслом.

И он все подробно и обстоятельно рассказал. Эдуард Евгеньевич почесал репу и глубокомысленно заметил:

– Более чем любопытно, Александр.

– Да, история странная, но доподлинно верная…

– И у вас не было приступа лунатизма?

– Представьте, нет, возможно, из-за краткосрочного контакта с мистическим объектом. – Предчувствуя второй вопрос о карандашном рисунке «лунного амбара, он решил не нагружать Эдика лишними деталями извлечения этого шедевра на внутренней стороне облатки книги деда-поэта из плена времени. – Волнение мое налицо и кровавые слезы луны тоже.

– А лично я отделался от лунатизма, когда через Сергея получил доступ к карандашному эскизу «лунного амбара».

– Непосредственно от Сергея, – спросил жестко Александр, – или уже из чужих рук?

– Нет, Сергей показал, сказал, что это ключ, как противоядие, антидот от лунатизма, наркотической зависимости и даже алкоголизма… И у Сергея пропали зависимости и легкий лунатизм, и у меня тоже лунатизм пропал после единственного погляда… А потом и карандашная облатка с рисунками и портретами Александра Васильевича исчезла – с концами… Все было похищено убийцами Сергея: бешено дорогая фотоаппаратура, сумка с рисунком, и прочими материалами… Жизнь такова рисковая и бестолковая…

– Приходится иногда делать неприятные вещи для собеседника вроде наивными вопросами: зачем вы хотели встретиться со мной и непременно в присутствие Гинзбурга? И еще чего вы хотите, чтобы я отказался от…

– Второй вопрос требует решительной детализации при ответе. А на первый вопрос отвечу четко и положительно. Вы ведь уважаете и по-своему цените Гинзбурга как напоминание о дядюшке, о вашей юности?

– Конечно, раз я был представлен ему дядей в доме бабушки, где узнал его с самой лучшей стороны с высочайшим интеллектом развития личности, тонкого ценителя природы и, кстати, искусства художников.

– Вы бы ему отдали рисунки дяди, которые я добуду для него при больших моих личных финансовых затратах и даже в ходе острейшей схватки за рисунки с присвоившей их мафией?..

– Наверно, да…

– Ах, в вашем ответе с «наверно» есть доля толика лукавого сомнения, конечно, до вас дошли слухи о его финансовой нечистоплотности… Ах, все мы не без греха в период первоначального накопления капитала… Считайте, что многое о его грехах преувеличено, так будет легче… Но это один из немногих людей в Германии, да и во всей Западной Европе, который смог бы вместе со мной дать зеленый след исследованиям проблематики тонких слоев, через художественное воплощение многомерной перспективы изображений… Это будущее… А реально «здесь и сейчас» я добываю два рисунка «лунный амбар» в цвете и карандаше вашего дяди…

– Автономно, без личного фото-архива Жагина?

– Да, автономно, а вместе с архивом Жагина – как выгорит, повезет или не повезет, посмотрим… Я даже готов для этого на один решительный шаг, который вам должен понравиться… А именно, примите от меня полные извинения за тот печальный приснопамятный инцидент, который произошел между нами в отделении ЦКБ… Извините, я был неправ, мое бахвальство, задевающее честь девушки Иры, было возмутительно… Это было жутко осознать невыносимость своего бахвальства, хотелось избавиться от этого греха «кривого рта». Помните, как Андрей Криворотов ляпнул, что триединый Бог есть урод… Вот и я ляпнул по поводу потери чести Иры… А теперь вам, Александр, всего-то дать устное согласие, что вы уполномочиваете меня на добычу всех похищенных рисунков вашего дяди – двух в цвете и в карандаше на облатке, страничке… Договорились?

– Хорошо, договорились…

– Когда я рисунки добуду, я вас найду… Жагин, говорил, что вы с ним долго искали ключ Соляного Амбара… Насколько я понял, ключ к старине амбара малой родины вы уже нашли, докопались до сердцевины, найдя предтечу Можайска в Голяде и голядские корни в святыне Николы. А через пространственную перспективу тонкого слоя – при отображении и восприятии – мы только сложим наши усилия вместе… Посмотрим на все это безнадежное бело со стороны и изнутри познавательного исследовательского процесса… Возможно, мне удастся параллельно получить доступ и к фотоматериалам Сергея Жагина – чем черт не шутит..

– Флаг вам в руки… Меня увольте в поисках компромата…

– С компроматом буду работать я и мои люди… Будьте уверены, кому-то шибко не повезет, придется опустить злодеев через деньги на грешную вонючую землю и ткнуть носом, как щенков, в дерьмо – нюхайте… И будут нюхать запахи вонючих земных грехов и пуще прежнего бояться смерти своей и чужой, когда у талантов, соли земли – для будущих соляных амбаров – отнимают жизни… А живой энергичный человек никогда не смирится со смертью, потому что верит в свою необходимость жизни больше, чем в свою необходимость исчезнуть со смертью… Для меня уже победа жизни в том, что карандашный рисунок «лунного амбара» спас Сергея, по его словам от алкоголизма… Это суперфишка: луна маслом повергает индивида в лунатизм, алкоголизм, наркозависимость и прочее, заставляя его мочиться на луну… Но принимаешь антидот тонкого слоя – «лунного амбара» в карандаше, и нет желания «обоссать луну», как у Есенина, между прочим, тоже бисексуала, который грешил с Мариенгофом, Клюевым… Не Бог, не грехи, не религия и сектантские учения награждают человека бессмертием – только любовь и творчество, хоть гетеросексуала, хоть бисексуала…

А через какое-то время «из-за бугра» до Александра дошли темные, печальные слухи, что чуть ли не одновременно покончили жизнь самоубийством и Эдуард Евгеньевич, и Исай Петрович, почему-то в Англии, в Лондоне, хотя, казалось бы, Гинзбургу сподручней было бы заканчивать счеты с жизнью в родной для себя Германии.

Начинкой темных слухов, их двойного или тройного дна, что никакое это не самоубийство крупных бизнесменов-финансистов, а самое что ни есть криминальное убийство на корыстной основе, где на кону стояли какие-то умопомрачительные бабки. Александр догадывался, что, возможно, его старые знакомцы попытались объединить свои усилия не только в добывании похищенных русской мафией картин дядюшки «лунный амбар» в масле и в карандаше, но и отнятого у убитого Жагина его колоссального по объему фото-архива – с убийственным компроматом на сильных мира сего.

В мозгу у Александра, когда он впервые узнал об их почти одновременном самоубийстве-убийстве, сразу засвербела мысль: «Дурачьё бедное, я же предупреждал их открытым текстом: займитесь одними рисунками дядюшкины, потом уже приступите к поиску фото-компромата Сергея. А они без лишнего страха, как закусившие удила, бросились искать и рисунки, и компромат… А, может, вдруг так или иначе и рисунки дядюшки, и компромат Сергея сосредоточен в одних и тех же руках одной и той же мафии?.. С ума сойти, и не встать на рельсы сознания снова…»

Откуда у образованных, по-своему любопытных, азартных жизнерадостных людей-жизнелюбов – а он, Александр мог оценить степень жизнелюбия и грибника, ценителя природы и искусства Исая, и Эдуарда, меняющего баб, как перчатки, с младых ногтей – такое наплевательское отношение к своей безопасности в скоротечной жизни? Как будто им всем в жутко рискованных предприятиях бизнеса и схваток с опасной мафией бессмертие откуда-то обещано – неужели все только из-за бабок и властно-корыстного доминирования в хрупком бытии, не замечая тектонических сдвигов во времени и пространстве…

Насколько Александр мог прожить без картин дядюшки Александра Васильевич, которые он собственными руками извлек из темени времени и пространства: одну из них, маслом, с чердака бабушкиного дома, где она пылилась заброшенной и никому не нужной, а другую, в карандаше, из обертки давно забытой книги прапрадеда-поэта, – через многие десятки лет? И говорил, положа руку на сердце – легко! Мог бы прожить без них, даже тогда, когда почувствовал некий призыв из глубины своего рода: только ты, а не кто иной обязан выполнить некое тайное родовое предназначение, своего рода предопределение… Провидение? Возможно. Только присутствие здесь Высших сил так или иначе предопределено с закодированным посланием рода, по родовой цепочке, от прадедов к отцам и отцов к сыновьям, в мистической причастности к удивительной цепочке незаурядных судеб и событий вечной удивительной жизни – где живая истина живит…

Но вот, что больше всего огорчало Александра: ещё до обнаружения таинственным образом дядюшкиных картин «лунный амбар» – маслом на чердаке, карандашом под облаткой книги прапрадеда – он мог кардинально преобразить реальность и ирреальность, связанную с аспирантскими картинами дяди. А все было так в самой середине 1980-х. Дядя-профессор наверняка, забыв свои опасные послевоенные аспирантские игры – с тонким слоем и многомерным отображением перспективы, той же луны и соляного амбара – буквально набился «в гости» к завлабу-племяшу в его лабораторию. Его впечатлило не то, что племянник блестяще защитил докторскую диссертацию на академическом Ученом Совете и уже начал писать свой университетский учебник, а то, что он увидел своими глазами из компьютерных распечаток многомерных процессов электронно-дырочной плазмы, электрических полей и потенциалов в пространстве и времени.

– Я к тебе вечерком в лабораторию подскочу, когда твои сотрудники разойдутся… А ты мне одному в пустоши все свои расчеты, двумерные и трехмерные в пространстве и времени, на дисплее компьютера покажешь… Покрутим, я должен все это своими глазами увидеть.

– Пожалуйста, назначай время, я тебе попуск закажу, или сам встречу на входе…

– Хорошо, только мне надо всё увидеть, разумеется, в красках, разных цветах, при твоем пояснении всего, что мне интересно… Меня больше всего интересует трансформация линейчатых поверхностей в пространстве, их мои ученые коллеги со времен моей первой защиты «бубенчатыми» называют…

Именно во время визита в лабораторию Александр узнал, что азартный, хоть и не очень здоровый – из-за своих фронтовых ран и болезней – дядька сам выходит на защиту докторской в виде научного доклада по написанному им новому, кардинально измененному учебнику начертательной геометрии.

Учебник и задачник по начертательной геометрии дядюшки с его аспирантским руководителем, профессором Михаилом Яковлевичем Громовым, значились базовыми для многих машиностроительных и строительных вузов. Но в инженерно-физическом институте Александр слушал лекции завкафедрой профессора Вальцгефера и доцента Дубовой на первом курсе, вырубил свои четыре балла по начерталке и черчению, без всякого желания бороться за более высокие баллы, тряся дядюшкиными заслугами-титулами. Знал: «Начерталка, как и Пильняк – не мое, и баста!» Но по мере бурного развития своих исследовательских интересов в численном компьютерном моделировании технологий и электрофизических процессов (2D, 3D) оказалась, что и начерталка пригодилась ему для решения задач определенного класса, расширения и углубления познаний многомерного мира той же электронно-дырочной плазмы переходных процессов в пространстве и времени полупроводниковых наноструктур.

Конечно, у дядюшки была самые начальные, практически нулевые, навыки программиста и пользователя компьютеров, но он был просто ошарашен, когда Александр показал многомерную «графику», прямо на дисплее, расчетных процессов и параметров в пространстве во время переходных процессов в наносекундном и даже пикосекундном диапазоне.

– Слушай, племяш, да тебе с такими компьютерами и оригинальными собственными программами цены нет, ты мне нужен, понимаешь…

Вот тогда-то Александр получил неожиданное предложение сделать свой скромный вклад в дядин учебник, написав один-два параграфа о перспективах компьютерных методов работы с двух– и трехмерными чертежами, выведением сложных пространственных форм в необходимых проекциях. Конечно, он бы взялся за это интересное дело, знай он заранее о мистических опытах дядьки передачи отдаленных пространственных изображений через мистические слои – как в «лунном амбаре» маслом и карандашом… Но если бы, да кабы… Если б дядька предложил бы ему совместный проект на основе своих послевоенных аспирантских попыток манипуляции таинственного пространства с включением влияние тонких слоев на образ в сетчатке глаза и в сознании человека, то он откликнулся бы и пахал бы день и ночь, как подорванный… Но дядька призвал написать один-два параграф скучного обзора вторжения графо-методов компьютерной визуализации и пространственного перевоплощения проектируемых объектов в учебный курс начертательной геометрии, к тому же очень быстро, чтобы успеть с изданием книги и выйти вовремя на вторую защиту…

Своих идей в науке и технологиях было до черта, времени и на «свое» не хватало, а тут лишнее, избыточное… Отказался вежливо Александр, о чем всегда жалел только по одной причине: а вдруг в процессе работы по вечерам в пустой лаборатории проговорился бы дядька о своем мистическом аспирантском опыте, о чем он сам практически позабыл, с тайнами рисунков «лунного амбара» маслом на пыльном чердаке и «лунного амбара» карандашом на внутренней стороне облатки книги «Старый дуб» их предка П.П. Филимонова. Вдруг у его племянника снова в жизни случился мистический идейный толчок для воплощения новых идей не только в слове, но и в художественных образах рисунков. Ведь неплохой программист Александр догадывался, что аспирантский опыт вторжения его дядюшки в тонкие слои при воплощении мистических рисунков с кодом исторической тайны стоят гораздо больше освоения многих формальных методов и навыков компьютерного программирования на всех возможных языках.

Если художникам Игорю Горохову, Володе Никону, да и фотомастеру Жагину необходимо было временно отрубиться, уйти в многодневный алкогольный запой, то дядьке-фронтовику перед его дипломом и аспирантурой в послевоенное время, после фронта никуда и никогда не надо было вырубаться. Хлебнул тот порохового лиха и опасных мытарств в инженерных войсках за все 1418 дней Отечественной войны, от начала до конца. Или так Проведению было угодно, что Александр ознакомился с потаенными, укрытыми от чужого глаза, аспирантскими художественными экспериментами дядьки уже после его успешной защиты докторской диссертации, будучи уже давно многолетним профессором. После его скоропостижной смерти через после защиты. Были у Александра Васильевича новые обширные научные и прочие жизненные планы, явно не достиг он своего потолка, не уперся в него… Но человек предполагает, а Господь располагает… Нет дядьки Александра Васильевич, а племянник его с еще большими жизненными планами есть…

Если дядюшка в школьном возрасте нарисовал портрет музееведа Н.И. Власьева, а потом аспирантом перерисовал его, поставив портрет в середку между карандашными портретами П.П. Филимоновым и Б.И. Пильняка, то у племянника всё было ещё целеустремленней. Где-то в конце 1950-х, начале 1960-х, Александр обнаружил нечто потрясающе интересное в чулане родного дома на Коммунистической улице. Это был исторический труд Н.И. Власьева «Можайск в его прошлом» в серой книженции, которую краевед подарил бабушке Анастасии Николаевне и ее рисовальщику-сыну, заинтересовавшись судьбой поэта П.П. Филимонова. В допотопном «доисторическом» сундучке, принадлежащему прапрадеду-поэту, было несколько дореволюционных книг, включая польские с историческими картами, и множество потрепанных летописных страниц из тома «Ипатьевской летописи» без корешка, по всей вероятности, одного из первых изданий ПСРЛ под редакцией А.А. Шахматова.

Из книги первого Можайского краеведа Н.И. Власьева в крепкой памяти подростка-поэта отложилось его слова, что «строителями Можайска были голяди, тот неизвестный загадочный народ русской истории, который нашими историко-географами относился то к финскому, то к литовскому и который был, очевидно, ни кем иным, как «гелонами» Герадота… Этим объясняется, пожалуй, гадательное происхождение на языческой Руси одного из гадательных фетишей русских – местной иконы Николая, вывезенной, видимо, голядями или сделанной ими самими». После ареста-расстрела краеведа-мзееведа книга его была изъята из библиотек, а при возвращении ее после реабилитации Власьева в круг источников принятие гипотезы о создании именно голядями православной святыни впоследствии было осложнено отсутствием каких-либо сведений о других примерах почитания в древней Руси языческих изображений в качестве почитаемых в русском народе, в Николином граде христианской реликвии Николы Можайского.

Единственность и неповторимость в воплощении святыни после строк дарителя книги Власьева бабушке и дяде дала толчок мысли и стихов Александру раньше многих, точнее, раньше всех в его детстве. И пошло-поехало с толчка музееведа у футболиста-стихотворца Александра в историческом стихотворном исследовании предтечи Можайска града Голяда и статуи Николы Можайского в святительских одеяниях и голядскими атрибутами (мечом и градом вместо евангелия) на многие последующие годы…

Ища исторический Ключ Соляного Амбара при почтении последнего романа земляка Александр заметил, как Пильняк растворил образ Власьева в нескольких второстепенных персонажах, не сделав его предельно выпуклым и значимым, как в «Красном дереве», заставив музееведа-атеиста пьянствовать с Голым Человеком (по тексту повести с Христом, а по сути, с деревянной статуей с языческими корнями Николы Можайского).

Удивился и огорчился Александр, что его земляк Пильняк, которому посвятили изумительные стихи сосед по даче Пастернак и возлюбленная Ахматова и, возможно, Есенин, ни слова не упомянул в «Соляном амбаре» ни о святыне, ни о знаковой Бородинской 100-летней годовщине (1812–1912 года). Нашлось место и черносотенцам-хоругвеносцам, и публичным домам, и даже великой битве в мифическом Камынске, эквивалентном здесь Можайску, с его снежной крепостью «Порт-Артура» для городских и чертановских мальчишек. Только образ музееведа Власьева из «Темного дерева», подносящего лекарственные рюмки деревянному Голому Человеку для его лечения и высвобождения были гораздо ближе сцен «русско-японской» битвы городских и чертановских оглоедов в 4-й главе «Соляного амбара» с сакраментальным названием: «Война, естественное мужское состояние», как определил генерал Федотов. Это тот самый генерал смерти, застрелившийся после своих приказов – смирно! – и напомнивший «самоубившегося» в другой жизни преподавателя начерталки и дядюшкиного аспиранта Исая Петровича…

Александр, правда, заметил, что во время пребывания Пильняка в Можайске до десятилетнего возраста, да и позже при обучении в гимназиях и училище Богородска, Нижнего Новгорода, да и в его студенческие годы, житье в Коломне, – об историческом прошлом Можайска ничего не было известно Борису Андреевичу до появлении труда историка-музееведа Власьева в 1925-м. Так что и для Пильняка при создании «Соляного амбара», да и для Власьева при его создании своего труда «Можайск в его прошлом» была неразрешимой тайна явления Голяда-Можая-Можайска и его святыни Николы Можайского.

«Есть неразгаданная тайна в твоём явлении Руси, но суть твоя сакраментальна как выдох «Господи, спаси!». Какие могут быть укоры Судьбе, коль истина верна: с Можайском «Русский Бог» Никола во все лихие времена! Тебе дано вновь возродиться, Любовь Николину стяжать… К тебе душа летит молиться и русским духом здесь дышать!»

Александр, написавший эти строки о многовековой тайне древнейшего города, тайне чудотворной святыни, магните для паломников, высветил отгадку тайн в своих исторических трудах – книгах «Можайские чудо-тайны», «История Земли Можайской Руси святой», других брошюрах и статьях – по праву принадлежности к своему роду можаичей и юношеской дружбе с удивительными друзьями-сверстниками Вячеславом и Сергеем.

Воистину при голядях в Голяде существовал языческий деревянный защитник-меченосец града с мечом в правой руке и охраняемым градом в левой руке. Голяди, растворившиеся в кривичах и вятичах, перешедшие в православие, после захвата Голяда войсками Изяслава и Святослава в 1058 и 1147 году, перевоплотили оберег в деревянную икону св. Николы в епископских одеяниях с мечом и охраняемым градом Голядом-Можайском на речке Можайке. Православие, упразднившее язычество голядей, не захотело отказываться от доброй языческой традиции и древней небесной легенды о Защитнике града Меченосце и обрядило Защитника-Меченосца в святительские одежды Чудотворца Николая Мирликийского, оставив в его правой руке меч, а охраняемый град в левой руке заменив Державой, Храмом.

Самое достопримечательное в родовой истории Александра и дядюшки Александра Васильевича, что дядя, нарисовав на облатке портреты поэта Филимонова, музееведа Власьева, автора «Соляного амбара» Пильняка, не зная о написанном романе, но нарисовав «лунный» амбар пригласил на свою вторую защиту своего брата, отца Александра, а самого Александра благоразумно не пригласил. Были основания? Наверное, были. Один из бывших аспирантов Александра Васильевича, имел зуб на своего профессора, потому что тот якобы перекрыл ему кислород к собственной защите докторской диссертации. Дядюшка знал буйный драчливый характер своего племянника, получившего достойное образование сильного «боксера-вышибалы по правилам» на хоккейных площадках детства и юности, вот и боялся потасовки племянника с оппонентом-сквалыгой на Ученом совете при защите докторской. Это уже потом узнал Александр от отца, сообщившего ему о блестящей второй защите брата – под кураж: «Никола с нами», можаичей – соль земли не остановишь в их прорыве». А тот бывший дядюшкин аспирант, из записных неудачников, что-то бухтел в интернате нелицеприятное о шефе, перекрывшем ему кислород с докторской… Давно нет на белом свете дядюшки-профессора, так защищай без него свою докторскую, неудачник-завистник, – так ведь и не защитился пасквилянт, вот и злобствовал в своих интернетовских записках понапрасну на дядьку, носившего в себе со своих аспирантских времен мистические тайны ключа «Лунного Соляного Амбара» на рисунках маслом и карандашом (рядом с портретами Филимонова, Власьева, Пильняка).

Но Ключ Соляного Амбара протянут к современникам не только через цепь человеческих судеб Можайского рода Александра, но и через осознание перманентности революционного процесса в российском обществе, судьбы социалистической революции в России – от январской 1905-го к февральской 1917-го, от неё к ноябрьской 1917-го – а также через репрессии 1937-го и оттепель 1953-го с 20 съездом КПСС, к контрреволюции 1991-го… Как тут не вспомнить любимца Троцкого Пильняка, выведшего в «Красном камне» коммуниста-троцкиста Акима, а в «Соляном амбаре» будущего коммуниста-троцкиста Андрея Криворотова, увидевшего перманентность революции на примерах Эдиповых сюжетов героев из «Нижегородского откоса» Дмитрия Клестова и мятущегося Леопольда Шмуцокса в последнем предсмертном романе. Через инцест любовников матери и сына, ненавидящего отца и убивающего его, в конце концов, идею перманентности революции можно связать с внешними факторами тектонических сдвигов, установкой на экспорт революции, искусственным подталкиванием революционных процессов для желаемой победы мировой революции – во всем мире рабочих и крестьян с интеллигенцией при диктатуре пролетариата.

Ведь троцкисты отрицали завершенность Октябрьской революции с победой ее в одной стране, России, рассматривая ее, как только первый этап на пути к социалистической революции на Западе и далее везде – в мировом масштабе, во всем мире – пусть и ценой жестоких потерь русских как движителя мировой революции «без узких национальных интересов». Было время, когда была гордость марксистов-революционеров, доказавших возможность победы социализма в Советской России, который, правда, надо было отстаивать в схватках с капиталистическим окружением, с тем же национал-фашизмом Германии, которую натравили на СССР Англия, Франции и США. Ведь троцкисты считали, что если в будущем, после Октябрьской революции, на Западе и во всем мире не победит «диктатура мирового пролетариата», то СССР ждет реставрации капитализма от перерождения бюрократического аппарата рабочего государства.

Как тут не вспомнить отмену Куусиненом-Хрущевым «диктатуры пролетариата» в программе КПСС строителей коммунизма, с бюрократизацией изолированного рабочего государства, и превращение партийной и управленческой бюрократии во всесильную привилегированную касту, – и от её перерождения и вырождения следует опровержение изолированного социализма и капиталистическая реставрация со всеми эксцессами частной собственности. Что поделаешь, надо видеть плюсы и минусы прогноза троцкистов с их идеей перманентной революции. Либо смириться с отечественной и мировой бюрократией, отбросившей в ходе геополитической катастрофы с тектоническим сдвигом общества и сознания, Россию к капитализму, либо производительный «рабочий» класс разгромит бюрократию и паразитическую буржуазию и откроет прорывный путь и выход к социализму и коммунизму. Задержка пролетарской революции в развитых империалистических странах Запада и Востока, реставрация капитализма в России и бывших странах СССР, несомненно, помешала и воспрепятствовала колониальной революции в мире. Для того, чтобы колониальным и развитым странам встать на революционный путь развития, настолько быстро и настолько сознательно, насколько возможно при воплощении прорывной вневременной «идеи фикс» перманентной революции с Эдиповыми сюжетами, убиения отцов-вождей сыновьями-бунтовщиками, становящихся любовниками капиталистических матерей, – под влиянием победного восстания или победы революции над контрреволюцией, без войн между братскими народами, всеми народами мира.

Конечно, при победе создателя Красной армии Троцкого, с его партией троцкистов, над всеми другими вождями пролетарского государства, был бы другой путь становления российского революционного государства, возможно, с победой мировой революции – с бесчисленными жертвами отечественных революционеров, до последнего или предпоследнего русского – и его любимец Пильняк не был бы репрессирован и расстрелян. Наоборот, Пильняк стал бы председателем ССП и получил бы Нобеля – или Шнобеля – за «Соляной амбар» с закодированным там многими ключами, первым из которых является ключ построения коммунизма – по Пильняку и его герою из романа, убитому во время революции 1905 года, коммунисту Леонтию Шерстобитову…

О Коммунистическом Соляном Амбаре революционера Леонтия Шерстобитова сказал десятилетний уроженец Можайска Борис Андреевич Пильняк (Вогау) устами своего альтер эго, лирического героя романа, ставшим впоследствии коммунистом-троцкистом: «Не надо богатеть, наоборот, наш соляной амбар, перестроят его в сто раз больше, все будут носить туда, кто что наделает, и все будут брать оттуда, кто что заработал. А которые будут мешать, тех в тюрьму».

А потом был любопытный разговор Андрея Криворотова с Леонтием Владимировичем Шерстобитовым, поучающим готовящегося к поступлению в гимназию абитуриента:

«– Ну, теперь, долби: «Птичка божия не знает ни заботы, ни труда»…

– …Хлопотливо не свивает долговечного гнезда… А я чтой-то не понял, когда ж это будет?..

– Не чтой-то, а – что-то. Что именно?

– Когда все начнут все в эти сараи, а Клавдия Колосова будет получать столько же, сколько Шмуцокс?

Леонтий Владимирович ответил не сразу и без шутки:

– Точно тебе сказать не могу. Что касается Шмуцокса, с ним мы скоро поспорим, – а когда вот построим сараи, – это не очень еще скоро… Но построим!.. А что нам надо делать, чтобы скорее построить, – об этом я тебе скажу точно. Никогда не надо жить, откладывая на завтра то, что можешь сделать сегодня, и не надо дожидаться этого завтрашнего дня. Надо быть образованным и честным, и надо всем, чем каждый из нас может, – надо помогать, чтоб завтрашний день был как можно скорее. Надо быть честным, храбрым и убежденным, – надо знать, что это – то есть твои Амбары – обязательно будет, надо знать и надо делать…»