Те времена перемен и потрясений в стране, в принципе, могли бы показаться ужасными, кровавыми и дурно-пахнущими, но при ближайшем рассмотрении, на уровне СНТ и добрососедского панибратства походили на вегетарианские, и даже почему-то для кого-то пахли редкими цветами и смородиной. Для непосвященных в специфику жизнедеятельности дачных кооперативов с момента их организации в начале-середине 1990-х годов, аббревиатура СНТ, введенная чуть позднее, означает «садоводческое некоммерческое товарищество».

Чтобы получить свои законные шесть соток, каждому потенциальному владельцу надо было вырубить множество деревьев и кустарников запущенного леса на территории СНТ, причем задолго до срока жеребьевки и закрепления участков за хозяевами. Так что всем претендентам на свои шесть соток надо было отработать в бригаде первопроходцев после механической поступи по леску тракторов. Вот и инженер одного почтового ящика Николай Николаевич попал в такую быстро сколоченную бригаду, где роль бригадира примерил на себя Игнат Демьянович, бывалый, видавший виды мужчина средних лет, а на правах его заместителей оказались две дамы неопределенного возраста. Как потом выяснилось, одна из дам, по правую бригадирскую руку, была жена Игната Демьяновича, Ирина Игнатьевна, а по левую руку, младшая сестра Ирины Игнатьевны, Мальвина Игнатьевна.

Представившись в конце первого рабочего дня по просьбе членов бригады как инженер-механик, Николай Николаевич захотел узнать, кем по профессии являются его коллеги. Бригадир хохотнул и ответил за всех:

– А мы все бухгалтера, в брюках и трусах дыра… – и добавил резко изменившимся серьезным голосом. – А ведь мы сегодня, ребята и девчата, всем остальным бригадам нос утёрли. Больше всех площадь зачистили. Пойду к руководству выяснить вопрос насчет привилегий и благ…

– Сходи, сходи, – дружно откликнулись Ирина Игнатьевна и Мальвина Игнатьевна. – И все блага упреди…

Когда бригадир Игнат Демьянович предложил подвезти Николая Николаевича до автобусной остановки на своей новенькой иномарке, тот не отказался.

По пути Николай Николаевич полюбопытствовал:

– Я, честно говоря, не понял, о каких дачных благах т привилегиях, Игнат Демьянович, вы говорили…

– Да, так, – неопределенно махнул рукой бригадир, неотрывно глядя на шоссе. – Есть соображения и виды на дополнительные шесть соток в расширение… – Водитель оборвался, услышав осторожное, о чём-то предупреждающее покашливание женщин с заднего сидения автомобиля.

Николай Николаевич решился на уточнение вопроса, набравшись смелости:

– Это, что за хорошую качественную бригады дополнительные шесть соток дают…

С заднего сиденья одновременно презрительно фыркнули дамы:

– За деньги на лапу дают дополнительные шесть соток…

– Официально не положено членам кооператива иметь двенадцать соток… – Пояснил с усмешкой на губах бригадир. – Но из набора всех строгих правил всегда найдутся выгодные полезным членам дачного сообщества приятные исключения…

– Для предприимчивых бухгалтеров, – подсказали с заднего сидения авто, – умеющих работать головой и руками.

По более низкому тембру голоса Николай Николаевич определил Мальвину Игнатьевну, и хотел было задать главный вопрос на сегодня: «Насколько важно бригаде быть в лидерах соревнования бригад по очистке леса», но его опередили.

– Бригада должна быть в тройке лидеров, это само собой… – Баском перед самой автобусной остановкой. – Тогда члены бригады… то есть, я да ты, да мы с тобой, можем претендовать на приоритет выбора участков и взаимовыгодное соседство пайщиков…

– Вот как, – удивился Николай Николаевич, – я и не знал о таких неписанных правилах…

– А теперь знаете, Николай Николаевич, вы же не против нашего соседства, – строго, но с едва заметной подначкой вопросительно пробасил Игнат Демьянович.

Николай Николаевич пожал плечами и покорно согласился:

– Я не против. Конечно, не против.

Пожимая на прощание руку Николаю Николаевичу, Игнат Демьянович пошутил со значением:

– Сегодня, между прочим, господа, я закрыл наряд по количеству и качеству обработанной от завалов площади, как явный лидер… Так держать, дамы и господа… До скорой встречи через неделю на новом субботнике, Николай Николаевич… Ужо не подведите нас… Придется вам оправдать доверие бригадира и членов бригады выбиваться на всех субботниках в лидеры капиталистического соревнования за место под солнцем…

– До свиданья.

В течение следующих субботника Николай Николаевич узнал о «цветочном хобби» бухгалтеров. Это случилось во время «перекура», которого Николай Николаевич не особенно-то и жаждал, поскольку не курил, но с удивлением заметил, что и остальные члены бригады из когорты некурящих. Почему-то тогда Николай Николаевич признался, что хотел бы развести на своем участке кусты черной и красной смородины.

– Без проблем, – буркнул Игнат Демьянович, – будут у вас редкие экзотичные экземпляры черной смородины.

– А красной?

– И красной, разумеется, выставочные образцы, редчайшие экземпляры мировой садовой селекции.

– И давно вы смородиной увлекаетесь, Игнат Демьянович?

– Давно. Но главное моё хобби не смородина. Смородина, разумеется, тоже будет у меня на участке. Но главное – парники, клумбы.

– Парники?.. Для овощей?..

– Какие овощи?.. Впрочем, овощи у меня тоже будут, Николай Николаевич, и парниковые, и в грядках, естественные… – Бригадир сделал многозначительную паузу. – А главное, у меня будет много парников для выращивания цветов… Розы, пионы, георгины в парниках и без оных…

– Бизнес на цветах?..

– Не без этого… Хотя больше для души и природной магии, говоря возвышенным стилем…

Только Николай Николаевич открыл рот на предмет разъяснения термина «природной магии», как бригадир, словно угадав его намерение, объявил:

– Перекур с дремотой окончен. За работу, господа-товарищи. Обретем наслаждение жизнью в работе на воздухе и соревновательном процессе за место под солнцем.

На третий субботник Игнат Демьянович пришел один без своих женщин и тут же предупредил без тени шутовства в голосе:

– Поскольку у моих баб сегодня критические дни, то нам с вами, Николай Николаевич, надо будет вдвоем сделать сегодня норму за четверых… Возражать не имеет смысла…

– Как скажите, Игнат Демьянович…

– Вот это дело… Я в вас не обманулся, исходя из моего нешуточного опыта визионера…

– В смысле?..

– Вы ведь хотели услышать от меня в прошлый раз разъяснения понятия «природной магии» применительно к цветам и женщинам – не так ли?

Николай Николаевич, действительно, вспомнил о таков своем мгновенном желании, почувствовал, что краснеет от неловкости за догадливость бригадира. Только разъяснять бригадиру, что его заинтересовала «природная магия выращиваемых цветов», но, отнюдь, не «природная магия женщин» было как-то неловко. Вот, он и смолчал, только покачал головой, не вдаваясь в излишние досужие оправдательные рассуждения: цветы, а не женщины. Но все же ограничился ничего не значащим словцом, но соответствующим нетривиальной ситуации его взаимоотношений с бригадиром.

– Однако.

– Да, однако, – неожиданно согласился Игнат Демьянович, успевший во время прелюдии перед трудовым порывом бригады из двух человек отказать в приеме в рабочий коллектив трем-четырем мужчинам.

– Мы с Николаем Николаевичем и так вдвоем сделаем положенную норму, нам усиление не требуется. Организуйте свою бригаду и пашите за милую душу – с перевыполнением плана – ломы и лопаты вам в руки…

Они сегодня работали еще дружней и сноровистей, молча, без перекуров. В конце субботника, отчитавшись перед председателем кооператива за поделанную работу бригады, Игнат Демьянович сказал:

– Сегодня я специально отказался от своей машины, чтобы не быть с ней связанным по рукам и ногам. Это затем, чтобы выпить в конце трудового дня… Я взял с собой хорошей водки «Абсолют» с закуской соответствующей… – Игнат Демьянович показал на свой рюкзачок. – Правда, пить придется из пластиковых стаканчиков – не возражаете?

– Не возражаю, – кивнул головой Николай, – и что, прямо в вырубленном лесу на рабочем месте?

– Да прямо в лесу, на рабочем месте, – хохотнул Игнат Демьянович, – благо здесь укорененных пеньков навалом… есть, где можно хорошо посидеть и поговорить по душам за доброй чаркой…

– Дождь может прогнать…

– Не волнуйтесь, не прогонит… Я – ведь визионер, предчувствую природу… Только тогда, когда мы с вами сядем в автобус, только тогда разразится дождь… И прекратится дождь тогда, когда мы подъедем к железнодорожной станции, чтобы сесть в электричку…

– Ловлю вас на слове, Игнат Демьянович, – Николай Николаевич протянул руку для заключения спора – каков будет интерес выигравшей стороны?..

Игнат Демьянович ответил мощным энергичным рукопожатием, но от спора уклонился с едким замечанием:

– Спорить с вами, это значит обречь вас на заведомый проигрыш. Вы сами удостоверитесь, что я оказался прав. Я ведь визионер, почувствовавший свой дар ещё с детства, причем вместе со своей юной подругой, ставшей моей женой…

– Ириной Игнатьевной?..

– Не торопитесь, коллега… Всему свое время… Все расскажу и уточню для налаживания взаимопонимания… Так, что – за понимание вообще и личное взаимопонимание, в частности?..

На выбранных для посиделки пеньках они отхлебнули по паре хороших глотков шведской водки. Потом выпили за хорошее «лесное» настроение, за успехи и жизненную удачу. Когда им на свежем лесном воздухе «захорошело», Николай Николаевич услышал изменившийся голос Игната Демьяновича, от тембра которого он неожиданно вздрогнул.

– Перед самой смертью от онкологии моя жена, она же юная подруга дней моих суровых бездетная Ниночка-визионерка, обязала меня взять двоих девочек-сирот из детского дома. Мы взяли Ирину и Мальвину. Нина ещё до своей смерти предсказала, что одна из девочек-сирот со временем станет мне женой. Нина не сказала, кто именно станет женой, но написала это в своем откровении, которое надо было прочитать, когда девушкам-одногодкам будет по 18 лет. Я так и сделал. Жениться мне надо было на Ирине…

– Но ведь она значилась в документах, как ваша приемная дочь, – сказал с горечью охмелевший Николай Николаевич, – формально, но все же… Обе приемные дочери носят ваше имя в своем отчестве…

Игнат Демьянович произнес абсолютно трезвым голосом:

– Я подчинился требованию Нины, согласно ее откровению…

– Взяли и слепо подчинились?

– Почему же слепо? Творчески подчинился. Визионер Нина предсказала, что у Ирины раскроется дар, связанный с природной магией цветов… Этот дар у нас с Ниной обнаружился еще с детства и ранней юности… А потом этот дар проявился и у Ирины с Мальвиной, только у Ирины в большей степени…

– А в чем же суть природной цветочной магии?..

– Так и сразу – в чем?.. Подождите, Николай Николаевич… Еще узнаете… А пока нам надо на автобус плетухать – до начала дождя… В автобусе, нет, в электричке договорим…

Только они сели в автобус на своей конечной остановке, как припустил сильный осенний дождь.

– Ну, что я вам говорил, Николай Николаевич…

Когда они подъехали на автобусе к железнодорожной станции, дождь, неожиданно начавшись, так же неожиданно прекратился.

– Да вы кудесник, Игнат Демьянович…

– Не без этого, – усмехнулся бригадир, – точнее, визионер, если пользоваться четкими однозначными дефинициями…

– Скажи мне, кудесник, любимец богов, что сбудется в жизни со мною…

– Изволили Пушкина вспомнить, Николай Николаевич? Просто так, для ассоциативного ряда? Или что-то о себе хотите узнать?.. Или всё же о природной магии цветов?..

– Пока о природной магии цветов, – угрюмо откликнулся Николай Николаевич.

– Прекрасно… Видите, нас дождь не замочил, и перед моим рассказом о магии цветов у нас «Абсолют» еще остался. Хлебнем в электричке, как студенты из общаги и просветимся насчет природных цветочных таинств…

В купе вагона полупустой электрички Игнат Демьянович налил четверть стакана шведской водки Николаю Николаевичу, с чувством собственного достоинства выпил из горла бутылки «Абсолюта» остатки содержимого и начал свои колдовские речи.

– Слушайте. Живые цветы обладают высочайшей уникальнейшей чувствительностью к мыслям и словам человек. Я мало что понимаю в резонансах мозга и цветов. Не в этом суть. Главное, цветы реагируют на мысли мозга человека и его слова, обращенные к цветам. Возможно все растения так чувствительны, но растения, особенно, сорняки мне никогда не были интересны… Вот цветы, это другое дело… Ладно, что они чертовски красивы на вид и чудно пахнут, сводя с ума… Побуждают на высокие чувства и подвиги души… Так живые цветы превосходят по чувствительности на многие порядки вроде бы чувствительного человека с его тонкими чувствами… Это с одной стороны… А с другой стороны, человек является источником всякого рода полей мозга, возможно, души, так или иначе связанной с работой мозга… И эти поля живого человеческого мозга способны влиять на живые цветы… Вы меня слушаете?..

– Слушаю, конечно, – неожиданно для себя громко отозвался на обращение к нему сильно взявшего на грудь алкоголя бригадира Николай Николаевич. – Я весь внимание…

– Чтобы поделиться тайной взаимодействия живого человеческого мозга и живых цветов, особенно, в мгновения их цветения, мне надобно было, так сказать, для смелости, войти в состояние частичного алкогольного опьянения… Это я к тому, что красивые цветы, розы георгины на дух не принимают мыслей и слов пьяного человека… Поверьте на слово, просто унижают пьяницу, перестают пахнуть или вместо чудных запахов дарят дурные, как кажется, пьяному… А алкоголь мне нужен, иначе…

– Что иначе?

– Иначе повеситься или застрелиться можно, когда после общения мысленного, душевного контакта с цветами, оказываешься наедине со своими дурно пахнущими проблемами реальной, совсем не цветущей, загнивающей жизни… Понимаете?..

– Понимаю…

– Ничего вы не понимаете… От мысленных и душевных контактов с цветами граница между жизнью и смертью оказывается зыбкой, никакой… И перейти ее ничего не стоит… И это ужасно…

Он прислонился к стенке, зачмокал губами, пытаясь произнести какие-то слова в унисон мыслей в его воспаленном мозгу, но, закрыв глаза, Игнат Демьянович мгновенно уснул.

На нужной остановке Николай Николаевич осторожно тронул Игната Демьяновича за плечо.

– Ах, да, выходить надо, – сказал мгновенно проснувшийся бригадир, тря сонные пьяные глаза, – как-нибудь потом дочитаю лекцию о цветах жизни и смерти. А может быть, и не стоит вас, Николай Николаевич грузить природной магией цветов мгновенной жизни и случайной внезапной смерти?.. Многие знания о природных таинствах взаимодействия мозга и цветов порождают великие печали…

– Не без этого…

Бригадир строго поглядел прямо и сурово в глаза Николаю Николаевичу и спросил того вкрадчивым насмешливым голосом:

– Вы ведь хотели спросить о цели моей жизни, которую мне надобно реализовать, соседствуя с вами. Во сне мне приснился этот ваш вопрос или мне привиделось нечто из разряда не заданных пока вопросов, но которые вам хотелось бы задать и услышать мой ответ…

Тот поморщился и побурчал что-то нечленораздельное скороговоркой, мол, ничего не спрашивал, да и какой смысл транслировать свой вопрос спящему человеку. Но с ужасом внутри поморщился, действительно я хотел спросить его о том, чем он занимается, и какие у него цели в катастрофически изменившемся бытии и быте хозяина участка СНТ.

– А цель такая, уважаемый Николай Николаевич, хочу стать на ваших глазах соседа во времени и пространству СНТ первым в мировой и отечественной истории долларовым миллионером, а потом и миллиардером-визионером… Надеюсь, вы знаете что такое «визионер»? По вашим пытливым глазам вижу, имеете общее представление о дефиниции «визионер», но не применительно к природной магии живых цветов…

Николай Николаевич тяжело вздохнул и покорно кивнул головой. Игнат Демьянович усмехнулся:

– У вас уже возник новый вопрос: можно ли законным образом стать в нашей обнищавшей стране незрелого капитализма быстро стать долларовым миллионером-визионером, тем более, миллиардером-визионером на природной магии живых цветов? Отвечаю: можно, чтя к тому же, как небезызвестный Остап Бендер, уголовный кодекс РФ.

«Да он мои мысли читает без всякого напряжения мозга, что в сонном состоянии, что при бодрствовании и хорошем расположении здравого духа. – Не без тихого потрясения констатировал Николай Николаевич. – Вот такой странный сосед-визионер, поставивший целью быстро стать долларовым миллионером и миллиардером»

Это уже потом – в жестоких опасных временах середины-конца 90-х – Игнат Демьянович – дарил цветы из своих парников и с грядок направо и налево всем желающим и страждущим утешения и вдохновения от чудесных цветов из его огромного сада. А до этого-то надобно было эти парники построить и обустроить и дом огромный, трехэтажный каменный выстроить на своих двенадцати сотках.

Сердце Николая Николаевича часто непроизвольно и как-то «вдруг» сжималось, когда он вспоминал, как в первый раз услышал от Игната Демьяновича весть о том, что они теперь «соседи на века» в их богоугодном товариществе, гори оно синим пламенем – с треском или без треска.

– Вот такое странное приключение, Николай Николаевич, с нами вышло. Соседствовать будем. Вы ведь позабыли, небось, о нашем раннем разговоре.

– Честное слово, позабыл, – признался Николай Николаевич, – никогда не думал, что буду так близко к феномену «природной тайны цветов», к их мистике цветов, запахов, влияний на мозг и душу человека.

– Возможно, Николай Николаевич, вы подумали о цветах и моем хобби совсем не то, что есть на самом деле…

– Цветы цветами, но ведь я тащил свой жребий, без всякой задней мысли о соседстве с вами, Игнат Демьянович…

– И вытянули то, что надо, – как-то странно буркнул тот, – даром, что ли наша бригада на работах всегда в передовиках была, лучшей из наилучших…

– Однако… Вероятность вытащить номер моего участка по соседству с вашим на двенадцати сотках была не столь значительной…

– Так мне захотелось быть вашим соседом, Николай Николаевич, – после многозначительной паузы выдохнул Игнат Демьянович, – чего не сделаешь для реализации своих планов…

– Так, выходит, вы всё это осуществили… Но ведь я тянул жребий, мог вытянуть другой участок…

– А вытянули участок по соседству со мной, так-то вот, от судьбы не уйдешь, Николай Николаевич…

– От судьбы не уйдешь… – повторил тогда он растерянно, и тут же спохватился и спросил: – А что, собственно, вы имели в виду?

– А то, что… – Игнат Демьянович взмахнул рукой и расхохотался. – Какая разница, что я имел в виду… Главное, мы теперь ближайшие соседи в пространстве СНТ, да и во времени… Чаще будем видеться, общаться… И ещё мне понадобятся некоторые ваши профессиональные знания по проблемам, которые давно мучили меня… И сейчас мучают… Вы же имеет доступ к межбиблиотечному абонементу… Мне потребуется заказ на специфическую дореволюционную и иностранную литературу…

– Но вы и сами можете заказывать такую литературу…

– Мне не хотелось бы в этих элементарных процедурах засветить свою фамилию, свой, так сказать, корыстный интерес… А через центральные библиотеки, тот же ваш почтовый ящик, вы могли бы заказывать для меня нужные мне экземпляры, разумеется, с соответствующей оплатой ваших трудов…

– Брать с соседей деньги – это не по-соседски, Николай Демьянович, так что, чем могу… А что не могу, извините, на нет и суда нет… Бесплатно всё будет для вас, под твердые гарантии возврата в срок литературы с рук на руки… Правда, нынче в капиталистических временах свободного рынка система межбиблиотечного сильно деградировала… Но ещё работает как-то, пусть и со сбоями… Так, что не взыщите на задержки и отказы… Но всё будет у нас по-джентльменски и по-соседски, одним словом, как выйдет, так и выйдет…

– По-джентльменски, так по-джентльменски, – с живой улыбкой на устах отреагировал на предложение Николая Николаевича Игнат Демьянович. – По-соседски, так по-соседски…

На собрания членов СНТ Николай Николаевич не ходил из-за вечной нехватки времени, но случайно узнал, что Игната Демьяновича выбрали в правление СНТ и предложили должность бухгалтера, а тот моментально отреагировал:

– От должности председателя правления не отказался бы. А в бухгалтера рекомендую свою супругу, если никаких кандидатур на вакансию бухгалтера не предвидится. Женщина она трудолюбивая, с навыками бухучета давно знакома. Да и на субботниках СНТ хорошо проявила себя. Помните?

– Помним, – хором ответили члены правления, – отлично проявила себя Ирина Игнатьевна.

Так Ирина Игнатьевна благодаря рекомендации супруга стала бухгалтером СНТ, с обязательным трехчасовым присутствием в конторке товарищества по вторникам и субботам для сбора взносов, текущих платежей по электричеству и хозяйству. Потом об этом назначении супруги бухгалтером Николаю Николаевичу рассказал и сам Игнат Демьянович, до этого предложив своему исполнительному и добродушному соседу для посадки кусты смородины, вишни и роскошной махровой сирени.

К тому же, быстро построив свой огромный трехэтажный каменный особняк, обитый снаружи и изнутри деревом, Игнат Демьянович тут же пустился собирать по кругу нужные бумаги для централизации затрат электричества на каждом участке – с выводом всех данных на пульт дежурного в сторожке.

Николай Николаевич удивился:

– К чему такая странная инициатива? Не доверяете показаниям счетчиков в каждом домике?..

– Доверяю или не доверяю, это вопрос вторичный, – ухмыльнулся Игнат Демьянович, – главное, чтобы воры и бомжи не залезали зимой и осенью в пустующие от дачников дома. Бомжам ведь потребуется электричество для своих нужд. Начнут тратить электричества, а дежурный сторож их на компьютере на своем посту тут же вычислит…

– О своем особняке, небось, беспокоились, Игнат Демьянович, – не так ли?

– Не без этого. Не люблю беспринципных воров, садящихся на шею честным хозяевам…

– Хозяевам жизни?..

– Да, представьте, Николай Николаевич, хозяевам жизни… Чего в этом предосудительного, если хозяин дома и хозяин жизни выступает в одном лице?..

– Вы правы, отчасти, ничего предосудительного в этом нет…

– И все же в бочку меда вы капнули свою изящную капельку дегтя, введя дополнительное словцо «отчасти».

– Это непроизвольно вышло, не судите строго… Скорее ироничное определение «хозяин жизни» меня больше занимает, чем общественное, политическое, ещё какое-то с оттенком злобы и зависти…

– Благодарю за откровенность, Николай Николаевич, и ещё за то, что заказ исторических источников через вашу библиотеку доставляет мне искреннюю радость… Между прочим, на третьем этаже своего выстроенного дома я решил устроить свою научную библиотеку со всем каталогами по проблеме…

– Даже так? С удовольствием глянул бы одним глазком на ваше научное детище в виде источников…

– Научное значение моих исследований пока ещё не признано авторитетами и общественностью… В конце концов, общепризнанное значение моих опытов по взращиванию редких сортов цветов меня не волнует… Но, как говорится, всё ещё впереди…

– Надежды юношей питают…

– Не только юношей, Николай Николаевич, но и зрелых людей, любящих своё дело…

– Визионеров?.. В смысле провидцев?..

– Не берите в голову, Николай Николаевич… Я тогда открылся вам после того, как здорово принял на грудь хорошей шведской водки… Будьте снисходительны к бахвальствам больше увлечённого, чем заинтересованного в цветочном бизнесе лица… Не обижайте меня за мою неосторожную доверчивость после алкогольного возлияния….

– Я и не собирался вас обижать, Игнат Демьянович, совсем не те чувства и слова, которые, как говорится, под руку подвернулись…

– Извинение, даже в такой странной форме выражения, принято… Проехали все эти странности и прошлые словесные изъявления и всё моментально забыли… Всё пройдёт и проходит, как белых яблок дым… Но я всё же дам вам саженцы белых летних яблонь, в память о нашем сегодняшнем разговоре…

Но через какое-то время, когда уже был выстроен трехэтажный дом, возведены парники и цветники, настроение Игната Демьяновича дало трещину. Он пришел в только что возведенный скромный деревянный домик Николая Николаевича с опрокинутым лицом и почему-то пожаловался изменившимся трескучим голосом на председателя правления СНТ:

– Нашему председателю поступили жалобы ряда членов товарищества на приобретение мною незаконным порядком дополнительных шести соток. Где документы банковского оформления покупки участка? Где решение общего собрания на предоставление дополнительных шести соток? И ещё в таком духе вопросы – понимаете?..

Николай Николаевич пожал плечами и ответил смущенно вопросом на вопрос:

– А что я должен понять и уразуметь без насилия над мозгом? Что вы каким-то образом по выражению ваших дам заинтересовали председателя и ключевых фигурантов, ответственных за выделение вам дополнительной площади?

– Это несущественные, хотя и важные для профанов детали… Главное в том, что какие-то влиятельные люди в нашем СНТ и вокруг него дождались «точки невозврата» с возведением дома, парников, цветников… И потом – кошмар и ужас…

– Что потом?..

– А потом мне выставили счет, бац: ждите, батенька, изъятия незаконно полученной площади и бульдозера на участок для сноса цветников и парников…

– И как вы ответите, Игнат Демьянович? Чем я могу помочь вам в вашем деле?

– Самым простым образом… Мы вместе пойдем и подарим букеты цветов с моего участка, с тех дополнительных незаконных шести суток… Председателю и тем ключевым фигурантам, которые катят на меня бочку и грозят приглашением ко мне в гости бульдозериста и бульдозера с письменным решением прокуратуры и судебного исполнителя…

– Может, вы всё преувеличиваете, Игнат Демьянович, как всегда в подобных случаях, у страха глаза велики…

– У меня нет никакого страха перед фигурантами травли, интриганами, требующих от меня увеличения суммы гонорара за «незаконную сделку. – Перебил Николая Николаевича Игнат Демьянович твердым и уверенным голосом. – Просто мне легче действовать, идти ва-банк с союзником-соседом…

Когда Игнат Демьянович срезал букеты роз и пионов для председателя и фигурантами-интриганами, Николай Николаевич заметил краем глаза, что он при этом чего-то шепчет замогильным голоском. Потом они вдвоем с тремя букетами обошли участки председателя и двух фигурантов, катящих бочки на члена правления Игната Демьяновича. Всё это было на уровне гибельной ирреальности происходящего: все диалоги при дарении букетов выветрились из памяти Николая Николаевича в тот же день, но осталось предчувствие скорого исчезновения принимающих цветочные дары.

А еще через какой-то срок выяснилось нечто таинственное и зловещее: Председатель через неделю-другую скоропостижно дал дуба, и ещё чуть позже через полтора месяца два других фигуранта-интригана тоже слегли под гнетом какой-то неизлечимой болезни сродни напасти, быстро сгорели и также тихо, мирно сыграли в ящик…

На очередном годовом общем собрании членов СНТ Игната Демьяновича единогласно избрали председателем. Ввели в штатное расписание должность заместителя председателя, на это место решением собрания перевели из бухгалтеров хорошо проявившую себя в работе Ирину Игнатьевну. А освободившееся место штатного бухгалтера СНТ – опять же решением общего собрания – заняла Мальвина Игнатьевна. Все участники годового собрания получили от счастливого избранного председателя по шикарному букету и, самое удивительное по разумению Николая Николаевича, никто не слёг и не дал дуба, наоборот, приобрели заряд душевной бодрости.

Вопрос, который тогда, во время избрания председателем Игната Демьяновича, мучил Николая Николаевича – где же он набрал столько цветов для подарков? неужели всё это с дополнительных шести соток? – быстро получил разрешение. Уже тогда Игнат Демьянович на нескольких других участках с ведома хозяев устраивал цветники редких экземпляров роз, тюльпанов, астр, хризантем, ирисов, георгин, пионов, левкоев… И всё это для растущей славы первого цветовода Московской области Игната Демьяновича…

Рассматривая обширную библиотеку Игната Демьяновича на верхнем третьем этаже его дома, где были скопированы и представлены в виде книг с твердыми обложками труды, добываемые по линии межбиблиотечного абонемента, Николай Николаевич мысленно рассуждал о природе визионерства вообще и цветочного визионерства соседа, в частности. Визионером он без тени насмешки называл своего энергичного и предприимчивого соседа, который имеет четкое представление о том, как должно выглядеть будущее ближайшей перспективы, и даже отдаленное туманное будущее, к тому же может обозначить конкретные значимые шаги по воплощению своего «природного видения» в жизнь. Почему-то в мозгу Николая Николаевича во время осмотра роскошной библиотеки соседа пульсировала родничком банальная мыслишка, что в русский язык определения «визионер» пришло из французского: visionnaire с латинскими конями дефиниции (visio «видение»).

Причем с одной стороны, визионера можно было определить как провидца, прорицателя-пророка, а с другой стоны, как мечтателя, оторванного или не оторванного от реальной жизни. В приложении к цветочному визионерству соседа дело Игната Демьяновича приобретало явно положительную окраску, хотя фаната-визионера всегда можно припечатать как странного фантазера, который на волне своего хобби предается непрактичным фантазиям. Но мысль о непрактичных фантазиях цветочного визионера-фантазера Николай Николаевич тут же прогнал. Он уже видел практический выход своего соседа, ведь ему зачем-то важно было стать председателем СНТ, расширять свой цветочный бизнес на многих участках, не только ориентируясь на рынке цветов, но представляя и предвидя там новые тренды.

Николай Николаевич с удивлением и даже восхищением замечаю, что его сосед, цветочный визионер Игнат Демьянович фокусируется не на том, что уже есть на отечественном цветочном рынке, но и на том, что может быть в ближайшей и отдаленной перспективе, и использует это интуитивное видение для развития своего бизнеса. На глазах Николая Николаевича вокруг его соседа крутились какие-то темные личности – поставщики и перекупщики оптом и в розницу – приезжающие в СНТ на своих иномарках, отвозящих выращенные цветы куда-то по точкам продаж. Куда? Это было совсем не интересно Николаю Николаевичу, радующемуся буйному цветению махровой сирени на своём участке, сирени редкого сорта из коллекции Игната Демьяновича.

– По вашему немного ошарашенному видом библиотеки лицу, Николай Николаевич, я вижу, что книги произвели на вас знаковое впечатление – не так ли?

– Это как сон в волшебный день, Игнат Демьянович…

– Не спите, сосед, это явь…

– Когда вы стали собирать свою редкую библиотеку, Игнат Демьянович?

– Давно, ещё с юности, вместе с Ниной… Потом к этому делу приобщил Ирину с Мальвиной…

– Им это по душе и по сердцу ваше хобби?

– Почему хобби? – как-то непроизвольно всполошился Игнат Демьянович, – это дело жизни…

– Почему же при нашем знакомстве вы представились бухгалтером?

– Чтобы не вспугнуть вас… Что бы вы подумали обо мне, если я бы представился визионером… А так, Николай Николаевич, всё было обставлено скромно и со вкусом… Семейство бухгалтеров, не подкопаешь к приземлённой сущности профессионалов-бухгалтеров с младых ногтей…

– Да, действительно, не подкопаешься, – как-то глупо заулыбался Николай Николаевич, вспомнив о жизненных целях соседа, о которых тот неожиданно проболтался в вагоне электричке, как во сне визионера, после принятия на грудь шведской водки в значительном количестве. – Да и стоит ли копать и подкапываться?..

Вдруг в библиотеку ворвались чем-то всполошенные Игнатьевны – Ирина и Мальвина. В руках у Мальвины был стакан с водой, а в руках Ирины какие-то таблетки на блюдце.

– Вот вы где, – выдохнула Ирина, – а мы вас в саду искали… Потом уже поняли, что вы в библиотеке…

– Папа, ты же лекарства сердечные не принял по расписанию, – укоризненно прошептала Мальвина. – Нехорошо режим и предписание домашнего доктора Марка Абрамовича нарушать.

Николай Николаевич выжидающе глянул на Игната Демьяновича и задал неуместные в данной ситуации вопросы:

– С каких это пор, сосед, у вас проблемы с сердцем возникли?.. Вы ведь раньше не жаловались… Вы ведь производили впечатление абсолютно здорового человека – не так ли?.. И «Абсолют» тому свидетель…

Игнат Демьянович оценил шутку и сдержанно улыбнулся одними губами. Он уже открыл рот, чтобы объясниться, но его опередила супруга Ирина Игнатьевна.

– После скоропостижной кончины председателя СНТ Ивана Ильича сердце у Игната Демьяновича расшалилось и…

Тот зыркнул острым гневным взглядом по глазам супруги, и та моментально оборвалась на невысказанной вслух заготовленной, созревшей в мозгу фразе…

У Николая Николаевича созрел новый вопрос, потому что в тумане его памяти наметилась какая-то связь между двумя разрозненными давними событиями: во-первых, они когда-то вдвоем с Игнатом Демьяновичем преподнесли букет цветов бывшему председателю, а во-вторых, оказывается, председатель СНТ, получив букет, скоропостижно скончался. Он хотел спросить соседа о взаимосвязи двух, казалось бы, разнородных событиях, но его опередила хлопочущая Ирина Игнатьевна.

– Прими лекарства и запей… Помни о предписанном режиме доктора и своевременном приеме сердечных лекарств строго по расписанию… Иначе приступа сердечной недостаточности, как было у тебя раньше, не избежать, с самыми нежелательными последствиями…

– А когда это у вас первый раз случилось, – задал свой абсолютно бестактный вопрос Николай Николаевич.

– Забудьте об этой стороне моей жизни, – строго сказал Игнат Демьянович, не отводя своих глаз от глаз Николая Николаевича, – забудьте…

Николай Николаевич почему-то на миг задумался о неожиданном предложении соседа о невмешательстве в «эту тайную сторону его жизни» и, действительно, забыл на время или навсегда о сердечном приступе соседа после того, как бывший председатель СНТ, получив их роскошный букет роз, скоропостижно скончался на рабочем месте в конторке.

А Игнат Демьянович, словно для закрепления устного приказа об уничтожении связи своего сердечного приступа с другими событиями в жизни СНТ тихим менторским голосом наставлял Николая Николаевича:

– Ведь и сердечным приступом можно правильно воспользоваться, сосед… Когда сдавило в груди, воспламенилось все внутри в левой стороне, сначала напал страх: как глупо все и безнадежно, как мелки наши суеты и суетные поступки и проступки… Зачем все это?.. Суета сует и корыстное помешательство на жизненных благах… Зачем мировые блага, слава, деньги, когда смерть с косой в руках рядом с тобой стоит, совсем вблизи… И смерть уже ничем, никакими заклинаниями и просьбами о продлении нелепой короткой жизни уже не отгонишь… Всё тогда могло показаться чепухой и чушью на постном масле… И тут же новый толчок в мозг – а ведь есть чудо цветников и парников цветочных – и это у меня смерть не может отнять… Смерть – губитель цветов, а я их творец и кое-что знаю о цветочном природном таинстве… Нельзя мне рано и бездарно уходить из жизни, есть у нас ещё в жизни цветочные дела и обязанности, которые никому кроме меня не по силам…

Николай Николаевич слушал соседа, как завороженный, не пропустив ни одного слова, ни одного звука из его тирады, только восторженно выдохнул:

– Это прекрасно – цветочный сад…

– Так пойдемте в него, в мой цветочный сад, дорогой Николай Николаевич… Я там вам кое-что продемонстрирую… Женщинам это видеть не обязательно, пусть остаются дома и не подходят к окнам, проявляя излишнее, избыточное женское любопытство… Ирина, Мальвина, ваше лекарство я уже принял… вы свободны… занимайтесь своими делами…

Они спустились в сад и остановились по знаку Игната Демьяновича у цветника пионов.

– Чувствуете запахи пионов?

– Чую…

– Обычно, профаны говорят, что не чувствуют запахи пионов и георгин. Как ни странно, они в чем-то правы. Эти тонкие запахи, летучее, почти неуловимое амбре цветов, не для профанов… Как и красота тех же пионов… Ума профанов хватает лишь на то, чтобы зарифмовать «пионы» и «шпионы». А я вот сейчас на ваших глазах соединю запахи и красоту пионов… Вы же видите, что пионы фантастически, дьявольски красивы… Скажете, что нет?..

– Скажу, да… И красивы невероятно и пахнут просто божественно… Мой мозг воспринимает сигналы запахов и глаза упиваются красотой цветов… Действительно, это фантастика…

– Вот видите, Николай Николаевич, вы первым упомянули феномен восторженного природной магией цветов вашего мозга… Без всякого насилия над ним с моей стороны… И я вам в мозг пошлю третий сигнал, кроме запахов и визуализации красоты цветочной, которую вы ощущаете и без моих наставлений… Обращаю ваше внимание на то, что вы первым произнесли вслух «мозг» – не так ли?

– Да, так.

– Не хватает слова. Нескольких сигнальных слов для полной триады. Вы ведь по моей библиотеке сообразили, чем я занимаюсь… В природной магии цветов для полной триады не хватало сторонней мысли, выраженной в кодовом слове, в кодовых словах… Забудьте о гениальной строчке, мол, мысль изреченная есть ложь… Сейчас вы убедитесь в ее неправоте именно здесь и сейчас, купаясь в запахах пионов и в волнах вдохновляющей мозг и душу человека красоты…. В другом месте и в другом времени строка поэта правильна и правдива… Но не здесь и сейчас для вас…

Он немного наклонился в сторону Николая Николаевича и негромко, спокойно произнес несколько знаковых слов, смысл которых был понятен, но магия, вряд ли. И в тот момент что-то потаенное вонзилось в мозг Николаю Николаевичу, как будто туда ввинтили маленький, но стремительный шурупчик, пронизывающий мозг насквозь по праву воителя чуда и новых смыслов жизни. Николай Николаевич от полноты чувств и мозговой всепроникающей атаки кодовых слов неожиданно, цепляясь за воздух, чуя свое неустойчивое положение в мире, оступился и опрокинулся на клумбу пионов… Рухнул без внешних признаков сознания, но с внутренним душевным ощущением полноты потрясенного сознания… Он встрепенулся и ожил в следующий момент, когда Игнат Демьянович протянул ему с высоты своего роста руку.

– Подымайтесь, сосед, надо же, какой вы чувствительный и восприимчивый к слову субъект…

Поднявшись и даже не отряхиваясь от цветочной пыльцы и росы, Николай Николаевич только спросил:

– Что со мной было?

– Триада в действии.

Когда они входили в дом Игната Демьяновича, сосед сдержанно предупредил Николая Николаевича:

– Женщинам ни слова о нашем эксперименте в саду, о том, что там с вами приключилось…

– А что приключилось, – спросил осмелевший Николай Николаевич, – вы имеет в виду, почему-то я оступился и упал в цветочную клумбу ничком, или что-то другое?

Тот не стал вдаваться в детали, только повторил с усилением степени жесткости в голосе:

– Ни слова.

– Понял. Из понятливых. Но мне бы хотелось услышать от вас какие-то объяснения. Что вы мне сказали, что я…

– Как-нибудь потом на досуге поговорим об этом, когда вы принесёте мне новую порцию заказанной мной литературы… И так всё с доставкой книг безумно медленно… А вы торопите меня, чтобы я вам в один миг выдал все секреты природной цветочной магии и фантастической триады…

– Потороплю наших библиотекарей, чтобы что-то ускорилось в процедуре межбиблиотечного абонемента… Хотя вы уже догадываетесь, что много и в этой сфере рушится, если не рухнуло… Извините..

– Не надо извинений, и так все ясно – поруха… Но вы теперь сами должны дойти до многих концептуальных вещей «магической триады», раз на собственной шкуре, на собственной работе мозга всё испытали, став объектом и субъектом нашего эксперимента…

– Это был эксперимент, Игнат Демьянович?

– Конечно, а как вы думали, Николай Николаевич?

Вчетвером пили чай с Ириной Игнатьевной и Мальвиной Игнатьевной. Алкоголя не было, зато в чай добавляли плоды и листья чёрной смородины и вишни. Откуда было знать Николаю Николаевичу, что чудный запах смородины и вишни долго будет его преследовать, когда он позже пытался разобраться со своим потрясенным сознанием… Вряд ли взломанным, скорее потрясенным…

Подумалось за чаепитием с мрачным напором горьких мыслей о странности всего происходящего: «Может, хлебнуть немного коньячка для поправки здравия».

На эту невысказанную вслух мысль почему-то моментально отреагировала Ирина Игнатьевна.

– Николай Николаевич, коньяком марочным вас не угощаем только потому, что домашний доктор категорически запретил крепкий алкоголь Игнату Демьяновичу. Потянется за вами и сорвется. А ему режим выполнять надо, лекарства, которые он принимает, несовместимы с крепким алкоголем, тем же коньяком.

– Старорежимный домашний доктор, однако, – усмехнулся Игнат Демьянович. – Но не огорчайтесь, Николай Николаевич. Когда возвратитесь к себе на дачу, постарайтесь всё обдумать на трезвую голову. В любом случае, трезвые мысли о триаде окажутся полезней, чем мысли искаженные алкоголем… Вот вам и подсказка: выбирайте, что вам любо, кодовое слово, желательно своё, выстраданное всей вашей жизнью, вкупе с цветочной природной магией, или алкогольная наркотическая капля, тоже призывающая «на подвиги» в кавычках? У вас есть свобода выбора, воспользуйтесь ей правильно и эффективно и приблизитесь к тайне бытия…

«Осознай все, как есть, поверь лишь себе, ничего подобного ты не испытывал. Серьёзно. Совладай с собой на основе нового опыта цветочной магии и триады. – Так рассуждал Николай Николаевич, придя в свой дом. – Хорошо, что я предложил соседу отгородиться друг от друга не сплошным высоким забором, а невысокой оградой из тонкой проволоки, рабицы. Рядом со мной его злополучные пионы, так нюхай их, вдыхай их тонкий аромат… Потом сам себе устроишь такие же цветочные клумбы для… Для чего?.. Для выхода на новый уровень восприятия мозгом чего-то тайного, непонятного пока для меня, запредельного, удивительного, чудесного…»

Он уже долгие годы ничего подобного не чувствовал, именно по тем причинам, что упомянул сосед: не было желания откликнуться на природную магию. Желание взбодриться чем-то неизвестным и вдохновляющим время от времени просыпалось. Но как-то мгновенно спадало всё, нивелировалось, выпадало в осадок. И всё же была часто подступавшая к сердцу тоска по нереализованным планам и мечтаниям, которые иногда побуждались в сердце и душе после ярких впечатлений или после блаженных часов скорострельных разговоров с близкими душами. Сосед – близкая душа? В какой-то мере, да, близкая и пытливая душа. Раз сосед по случайным проблескам его сознания в обсуждении момента феномена цветочной магии оперся на него, продемонстрировал власть и чудо природного тайного начала, влияния цветочной магии на человеческий мозг. А для рядового обывателя, каким считал себя Николай Николаевич, это давно перестало быть жизненной актуальной проблемой. К тому же жажда новых знаний и впечатлений напоминали грусть по ранним этапам молодости, и потерянной, нелепо оборванной нити прежних увлечений и мечтаний…

И от самих этих грустных размышлений о своей собственной недореализованности, даже появлялось мягкое чувственное ощущение новизны. А что, если действительно попробовать вернуться в этот странный, весело журчащий поток, да, поток жизни, в его чудном соцветье красок с цветочными бодрящими запахами. Николай Николаевич вспомнил эти цветочные запахи юности и молодости, разбуженные духом пионов на клумбе сада Игната Демьяновича и его кодовыми словам, и почему-то не нашел ничего лучшего сказать, как пожаловаться себе же на собственную незадавшуюся судьбу:

– Стар я уже для таких новых прорывных дел и потрясающих душу жизненных проектов…

И тут же остановил себя, скомкал жалость к себе, обывателю и неудачнику, вспомнив, как что-то новое и потаенное его кольнуло в душу, в воспламенившийся мозг шурупчиком мысли нетривиальной. Подумал мрачно о своём:

«Напрасно я пытаюсь вспомнить то, что мне сказал сосед-визионер. Это всё в прошлом. А в настоящем для меня важнее самому нацелиться на то, что было упущено по молодости, но то, что воистину интересовало, двигало, будоражило. Ведь когда-то по примеру Высоцкого я научился играть на гитаре, на трех аккордах сочинял музыку, песни, разумеется для девиц, чтобы те не отвергали, а притягивались музыкой, давали, наконец… Так и жену к себе притянул… А потом быт, работа… И уже было не до гитары… Быт сжевал барда-менестреля, а ещё странный неразвитый дар врачевателя, когда мне удавалось голыми рукам, приложенным к голове жены, дочки, устранять их головные и прочие телесные боли… Но и этот дар не развился, забылся за ненадобностью… А сейчас я вспомнил почему-то о своём скромном даре барда-менестреля и врачевателя… Только раньше я иногда пытался будировать тот же дар менестреля-гитариста порцией хорошего алкоголя, коньяка, в первую очередь… Но ведь об ошибочности тонизирования рецепторов, нейронных сетей в мозгу предупредил осторожно сосед… А через цветочную магию запахов никаких физических побочных эффектов нет и не предвидится в будущем… Чего ты об этом переживаешь. Цветочные запахи почему-то именно у него легко и естественно нашли те рецепторы и узловые точки нейронных сетей в моем живом мозгу, чтобы активизировать специфические ощущения, в которых я, оказывается нуждался… Без всякого насильственного раздражения, а естественно и непринужденно… И я от неожиданности споткнулся и упал на клумбу пионов…»

Он был просто уверен, что цветочная природная магия решит многие его бытовые проблемы, охлаждение супружеских отношений с женой, да и с дочкой и её семейством отношения наладятся. Он ещё долго размышлял на тему развития своего практически загубленного дара менестреля-гитариста, да и восстановления дара доморощенного врачевателя, доставшегося ему от бабки-кудесницы, запросто снимавшей голыми руками порчу и головные боли у паломников, валивших к ее деревенскому дому со всех сторон света.

Во время своих спонтанных размышлений он, напоследок, отметил, что сам сосед Игнат Демьянович был похож на странную неизбывную силу природы, тем более, с опорой на цветочную магию, он был фанатически преданным своему делу первопроходца-визионера, с выстраданными по жизни суждениями и мнениями по всем интересующим его вопросам. То, чем занимался на работе Николай Николаевич, соседа совсем не интересовало. Но он с редким энтузиазмом уцепился за возможности соседа снабжать его редкими доставаемым книгами и статьями по межбиблиотечному абонементу научной библиотеки почтового ящика. Любил Николай Николаевич увлеченных людей, фанатов своего дела жизни, потому и живо откликнулся на просьбу и помогал, чем мог. И ещё поможет, и сам за советами обратится в ходе развития своих способностей и даров из прошлой жизни. И с этими мыслями он вышел из своего дома и подошел к рабице, чтобы надышаться тонким ароматом пионов. Подумал как-то автоматически, свысока, что в прошлой жизни он никогда не уловил бы, не понял этот тонкий аромат, запах вечерних пионов. А сейчас – пожалуйста, о это чувствует снова, наполняет свои лёгкие, свой мозг ранее невиданным и неслыханным ощущением полноты и восторга жизни.

Чтобы не вызвать подозрения у соседей действиями заурядного бытового алкаша, – вот назюзюкался и вдыхает аромат клумбы. Чтобы алкоголь развеять или смешать винные пары с цветочными ароматами, он не долго задержался у забора из рабицы. Поспешил к себе домой к гитаре, которую по инерции прихватил из своего супружеского гнезда. Ведь он давно ничего не бренчал на гитаре жене, тем более, замужней дочке, которых на дачный участок никакими калачами не выманишь. Не интересовала его домашних ни дар менестреля-гитариста, ни задрипанный участок на шести сотках. Но только он пять же автоматически и свысока заметил, что, снова поймав «приход», вдохновение от цветочной природной магии, он шел в свои пенаты, выложенные изнутри самой дешевой вагонкой, озвучить вертящиеся в его мозгу какие-то непонятные неизвестные пока мелодии. Он просто обязан разрядить эту толпу мелодий, накрывшей его своим звучанием, выбрать одну-другую для песен, которые он обязан, под кураж, сочинить сегодняшним вечером, ночью.

«Гитара, наверняка, расстроенная, – подумал он мгновенно без всякой обреченности, даже весело и озорно, – так настрою по ходу дела, в творческом порыве авторского музицирования. Главное я что-то ощущать стал – чувственное, трепетное, музыкальное, надышавшись пионами. А Кодовые слова. Ничего вслух не было мной сказано. Просто свежая мысль: начни новую жизнь с новым музыкальным сочинением – и баста! – все будет хорошо и все получится».

Простое, «как два пальца об асфальт», чувственное смещение в восприятии, лёгкое трепетание от цветочных запахов клумбы пионов, желание творить и сотворить нечто путное на раздолбанной гитаре. Но, когда он по узкой внутренней лестнице дома, взобрался на второй этаж, в маленькую комнатенку, где под диваном хранилась гитара его молодости, бодрое весёлое ощущение полноты жизни набрало свою животворящую силу. И он мгновенно и резко сфокусировался на своих внутренних ощущениях, напевая вслух самую яркую запоминающуюся мелодию из толпы оных, копошащихся в его мозгу. И почему-то при напевании чудной ритмичной и мелодичной одновременно мелодии вдруг родились какие-то случайные слова, сначала без ритма и рифм, а потом уже с нужным ритмом и единственно необходимыми для песни рифмами…

И ежесекундное изменение своего психического состояния, с мелодией, словами, потребовали от него быстрее взять гитару, мгновенно за пару пассов настроить необходимый тембр звучания, – и тут же заиграть и запеть сразу же первый куплет. И все было в унисон цветочному настроению и вдохновению, ничего не выпадало и не скособочилось. Он почему-то подумал о том, сколько чудесных мелодий и сочиненных стихов исчезли из его памяти только потому, что под рукой не было гитары, не было бумаги с пером, чтобы воспроизвести все на месте, на бумаге. Но тут же прогнал отвлекающие от процесса сочинительства ненужные пустопорожние мысли. То было в той прошлой жизни. А в нынешней цветочно-магической жизни все случилось вовремя, и все под рукой – и гитара, и лист бумаги с шариковой ручкой на столе.

Он чувствовал, как ползущие с крыши мысли и слова заползали в песню, ложились в русло ритмичной и мелодичной музыки. Не прочь от мозга все это ползло, а в нужную сторону. Плевать, что он не знал нотной грамоты, не мог положить все сочиненное на нотную бумагу, но ведь недаром изобретены смартфоны со встроенными микрофонами и магнитофонами. И летящие навстречу мозгу мелодии куплетов и припевов не могли разминуться с мозгом. Ему навстречу ползли и летели нужные слова, ритмы и рифмы и они не могли пролететь мимо цели. Все было гармонично и специфично для его нового чувственного состояния записного сочинителя. Раньше такого с ним не бывало, откуда-то бралась энергия заблуждения, расслоения слов на зерна и плевела: зерна в куплеты, плевела прочь, как все избыточное и ненужное. И еще почему-то цветочные запахи принимали черты и проблески милых незнакомых лиц, явно не враждебных, а сочувствующих процессу сочинительства и самому сочинителю.

Он воспринимал все это в естественном гармоничном ключе, без всякого насилия над собой. Он автоматически вспомнил, как пытался сочинять мелодии и песни под влиянием алкогольных паров: там был эффект насилия над собой и мозгом. А здесь только под влиянием цветочной природной магии все казалось удивительно естественным, не насильственным, скорее, дружелюбным и милосердным, и через некоторое время возник эффект ускорения событий… Трудно было завершить творческий процесс, поставить точку, вырубиться, отключиться…

Но ничего лишнего – до последнего восторженно-физического предела усилий. Никаких нездоровых вариантов развития творческих устремлений, наоборот, концентрация мыслительных мозговых стараний без тщеты и ущемления воли, свободы воли. Какое-то ощущение мозгового и душевного здоровья от проделанной работы, которую и работой-то трудно назвать. Скорее, это прихоть и радость сотворения чего-то чудного от избытка сил и верного не растраченного здоровья. Но здесь было что-то другое, какая-то резкая цветочная реакция, чудо природной магии клумбы, не похожая ни на что из прошлого житейского опыта бытия и быта.

Когда было сочинено три классных песни, когда все это было записано на смартфон, возникло новое желание: сообщить о твоих достижениях всему миру. Можно было бы выслать файлы песен старым знакомым, даже послать их на какие-то радиостанции. Только вдруг все эти суетные желания уперлись в плотную ледяную стену – а зачем? кому это нужно кроме тебя?

И было какое-то бесчувственное бессильное ощущение, мол, тщеславная суета сует только развращает воображение. Неужели ты сочинял только для признания, славы, для денег в низменных устремлениях насытиться и обогатиться? Зачем и кому нужно твое корыстное сочинительство под влиянием цветочной природной магии на полную катушку?..

От ощущения ненужности только что сочиненного, от нелепости корыстного распорядительности своим даром вдруг неожиданно стали напоминать хорошо знакомые ранее, казалось бы, давно забытые головные боли. С этим надо было что-то делать. Но что? Хоть применяй прежний опыт врачевания самим доморощенным врачевателем после сеанса терапии цветочной магии. Но надо было на что-то же опереться – а на что? – когда под кураж сочинительства, в пылу трепетного ощущения полноты духовитой и гармоничной жизни легко были разрушены все прежние опоры. Но было все же странное ощущение, что после первого порыва сообщить о своих достижениях всему миру, всё-таки возобладало желание избегать чужих людей, чуждых душ. И с этим ощущением сотворения песен только для близких душ можно было бы попробовать возобновить свой прежний опыт врачевателя. Вдруг этот наследственный дар врачевания головных болей не пропал окончательно?

– Вот так в некоторых случаях герои неизвестных никому произведений и накладывают на себя руки…

Так пошутил над собой и своим странным даром Николай Николаевич. Он обнял ладонями голову, стал ощупывать голову, потом перестал двигать ладонями, пальцами уперся в нужные болевые точки и очень быстро отпустил головную боль, оставив голове чёткое, неискаженное болями сознание просветления.

– Слава богу, все цело и здорово после цветочного помешательства… Нет, после цветочной благодати… Слава богу, я не чувствую себя уязвимым злом, напастями, суетой сует…

Он заснул бодрым и уверенным, что в его жизни ещё возможны подарки, но излишнюю самоуверенность легким напряжением воли прогнал, с единственной целью, чтобы сегодня ему приснились добрые здоровые сны.

Впервые за долгое время, после гитарных ночных импровизаций поздним вечером и ночью, Николай Николаевич летним утром воскресного выходного дня вышел в сад и задумался на тему, которую раньше никогда не прокручивал в своём мозгу. Что же делать, как жить дальше после своего нового чувственно-метального опыта с пробуждением своих даров гитарной импровизации и врачевания? Он с каким-то внутренним страхом осознал, что понятия не имеет, как будет развиваться ситуация с побуждением своих задремавших, почти исчезнувших талантов. Ведь в потенции развитие даров может пойти в любом направлении. Вспомнил коронный вопрос своего начальства на его предприятии: «А как вы это всё себе представляете», когда он обращался по инстанции с каким-то кардинальным предложением по улучшению или оптимизации какого-то производственного процесса.

Вот и спросил себя Николай Николаевич в то утро: «Как ты, старик, всё это себе представляешь?» Специально ввел фамильярное обращение к себе «старик», хотя какой он старик в свои неполные сорок лет. Только знаковая отметка «сороковника» его немного напрягала: одно дело ощущать себя тридцатилетним «пацаном», пусть уже опытным мужем верной ему жены-красавицы и отцом взрослой дочери, другое дело – переход в новый статус «сорокалетних». Почему-то вспомнил песенку из репертуара блатного шансона с наказом ухватить перо счастья до рубежа сороковника, позже это будет сделать невозможно в силу банальных причин пожилой нездоровой зрелости и старости. Недаром на рубеже сороковника, в свои 42 года загнулись и сыграли в ящик великие шансонье, которых он с женой любил с особой страстью и нежностью, Высоцкий и Дассен, абсолютно разные по сути, но одинаково любимые. Потом накатили мысли: зачем тебе развитие дара гитарного импровизации, если ты не удосужился даже выучить нотную грамоту? Впрочем, Высоцкий тоже, говорят, был не в ладах с нотной грамотой, а Дассену эта грамота и на дух не нужна, за него песни писали другие композиторы-профи. Но без песен Высоцкого и Дассена Николай Николаевич не представлял своего пошлого, настоящего и будущего. А вот если он по-настоящему увлечётся гитарной импровизацией, встанет на стезю барда-менестреля, тем более, домощенного шансонье, то здесь может случится что-нибудь странное и опасное, тёмное, когда что-нибудь пойдёт не так, как он думает. Изнутри звенел звонкий тонкий ручеек интуиции: «Будет беда, начнётся кошмар, если ты увлечёшься снова тем, что давно позабросил за ненадобностью…»

Но я оборвал себя, свои мрачные мысли о своем даре гитарного импровизатора, менестреля-барда. «Лучше уж пользоваться изредка восстановленным тёмным даром народного целителя, накладывая на себя и на близких тебе людей свои золотые руки врачевателя, чтобы отводить головную боль, душевные и телесные муки. Некоторое время он стоял у проволочного забора с соседом без движения, уставившись на вязь рабицы, снова радостно внюхиваясь в запахи росных пионов и георгинов. Он пытался оценить ситуацию, возможно, самому инициировать через соседа процесс посадки клумб пионов и георгинов на своём участке. Но почему-то из-за стеснительности быстро решил, что это все можно отложить на неопределенное время…

Но неожиданно Николай Николаевич просто запаниковал, представив, как из окон своего роскошного дома на него, как на конченного идиота, будут глядеть Игнат Демьянович, Ирина Игнатьевна и Мальвина. Он будет принюхиваться, втягивать в лёгкие, мозг цветочные ароматы пионов и георгин, как сейчас, а на него с усмешкой будут глядеть смешливые соседи, тыкать пальцем на него и крутить пальцем у виска, мол, совсем сбрендил сосед, помешался на цветочной природной магии.

Николай Николаевич глубоко вдохнул, сунул презрительно, с вызовом соседям руки в карман, дернул щекой, мысленно воображая, что он делает рожицу или «козью морду» соседям, мол, отвяжись, наваждение цветочной природной магии…

Мгновенно включил в сознании новый свет просветления, покоя и независимости, повернулся спиной к саду с пионами и георгинами, несколько секунд разглядывал свое неказистое, но хорошо знакомое свое тесное двухэтажное жилище без фундамента, «на курьих ножках». То есть домик-времянка на бетонных столбиках, за возведение которого он выложил около шести с половиной тысяч долларов. Почему-то подумал, что возведение трехэтажного особняка соседа обошлось тому на полтора-два порядка больше. Подумал равнодушно, без толики зависти и тени, даже улыбнувшись своим мыслям, мол, ему, счастливцу, попался хороший сосед. Вспомнил песенку Пьехи про доброго соседа-трубача и строки стихов какого-то барда: «Мне сосед хороший нужен, у меня плохой сосед». С этими музыкальными воспоминаниями о соседях он уже сделал пару шагов к крыльцу своего дома, но тут из-за забора его окликнули.

– Доброе утро… Салют, Николай Николаевич, я сейчас к вам зайду… Не возражаете, я вам помогу сделать клумбы пионов, георгин и левкоев, примыкающих к забору?

– Доброе утро, Игнат Демьянович, – весело отозвался Николай Николаевич. – Отлично, я жду вас…

Он шагнул внутрь своего дома со смешливыми и радостными мыслями: «На ловца и зверь бежит… Только кто из нас ловец, а кто зверь на природном цветочном фронте без границ… Нам, выходит, одновременно пришла в голову идея совместить дополнительно, комплементарно клумбы пионов, георгин и левкоев по разные стороны злополучной рабицы… Может, и рабицу аннулировать к чёртовой матери?.. Но пусть сосед сам проинтуичит и предложит, ибо инициатива относительно слабых перед сильными мира сего всегда наказуема… Пусть он, а не я заикнётся о неуместности забора, мне как-то неловко и глупо выступать с идиотским предложением первой жертвы цветочной магии…»

Потом, забравшись на второй этаж, он призывно окинул комнату барда – менестреля стремительным острым взглядом, взял в руки гитару, сделал несколько аккордов сочиненной вчера мелодии. Потом ещё несколько аккордов второй сочиненной мелодии. Перед третьей вспомнившейся мелодией сделал паузу, почему-то почувствовав себя снова, нетерпеливым, неудовлетворённым из-за того, что вчера вечером и ночью сочинил только три мелодии и три песни, а надо бы больше. Потому что наугад из толпы мелодий, вертящихся в его голове, взял только первые подвернувшиеся под руку, а не те, которые могли быть много лучше и качественней, профессиональнее…

Скоро он понял, что притягивает его взгляд, как магнитом. Это был смартфон с записью коллекции дисков с песнями Высоцкого и Дассена, а теперь там были записаны и три новых сочиненных авторских песни неизвестного миру барда-менестреля без претензий на известность, славу и деньги. Николай Николаевич ещё раз взял несколько аккордов на своей, казавшейся раздолбанной гитаре. Но она была удивительным чудесным образом хорошо настроена. «Неужто я так быстро и профессионально ее настроил во время вчерашнего сочинительства, – обрадовался и ужаснулся чему-то Николай Николаевич, – этого не могло быть, потому что такого не может быть никогда…»

Снизу постучали. Николай Николаевич уже спускался сверху вниз, почему-то с гитарой, весело крича:

– Так ведь открыто… Я не закрывал ведь дверь, Игнат Демьянович, входите, гостем будете…

– Сначала посадим пионы с георгинами и левкоями, – Игнат Демьянович зорким острым взглядом стрельнул по гитаре в руках соседа, – а потом я сделаю вам оригинальное финансовое предложение, связанное с вашим гитарным творчеством, от которого вам будет трудно отказаться.

– Финансовое предложение? – Николай Николаевич удивлённо пожал плечами. – Какого свойства?..

– Сначала оформим у вас клумбы моих редких сортов цветов… Видите, я взял даже специальные лопатки копки и посадки цветов для себя и для вас…

После посадки корневых луковиц цветов, оформления трех клумб вдоль заборчика рабицы – пионов, георгин, левкоев – Игнат Демьянович, снимая перчатки, обратился к соседу:

– Вот какое, значит, дело, Николай Николаевич, – он старался придать своему голосу строгую деловитость с некой изюминкой соседской доверительной подначки. – Есть такое понятие у деловых, дружески расположенных друг к другу людей… Ты мне, я тебе… В нашем случае: я вам цветочную магию под носом, а вы мне в ответ… – Он замялся и сделал значительную паузу. – Вы окажите одну услугу мне и Мальвине…

– Какую услугу?..

– Мальвине вы дадите несколько уроков на гитаре… – Видя, что его просьба удивила, даже ошарашила Николая Николаевича, он уточнил предложение. – Мы с Ириной и Мальвиной случайно подслушали ваши музыкальные импровизации на гитаре, даже исполнение трех песен… Вы ведь пели у раскрытого в сад окна, не догадываясь, что у исполнителя могут найтись благодарные слушатели… Голос у вас не ах… А мелодии, прямо скажем, отменные… Вот Мальвина и зажглась идеей, вот бы ей эти три песни исполнить, которые вы вчера ночью напевали… И ещё, я готов профинансировать ваш подарок трех песен Мальвины для ее исполнения…

– Профинансировать? – воскликнул, всплеснув руками Николай Николаевич, – да берите даром… Пусть Мальвина Игнатьевна берёт мелодию и текст с этого магнитофона… – он кивнул на смартфон. – Я ей вышлю аудиофайл… И пусть поёт себе на здоровье… К сожалению, как менестрель-дилетант, нотной грамоте я не обучен, ноты, правильно оформленные, предоставить не могу…

– С нотами у Мальвины проблемы не будет, – сухо сказал Игнат Демьянович, – у неё есть музыкальное образование…

– Какое? – полюбопытствовал Николай Николаевич, – музыкальной школы?..

– За ее плечами музыкальное училище, выходит, среднее музыкальное образование… – Он усмехнулся чему-то с заметной грустинкой в глазах. – И даже незаконченное или законченное высшее консерваторское образование… Это вы сами у Мальвины уточните… Она поступала на композиторский факультет, потом на вокальный… Но что-то у ней не заладилось на стезе композитора и вокалистки, перешла на дирижерский на хоровое отделение… Успешно или нет закончилось ее образование, меня интересовало мало, я платил, она училась… А сейчас она у меня девица на выданье, засобиралась в тридцать лет замуж за одного олигарха…

– За олигарха?

– Да, за олигарха, которому безумно нравится, что его любовница хорошо играет на фортепиано и поет классно… Олигарх мечтает слушать Мальвину не только в своих пенатах, но и по радио в FM-диапазоне…

– У меня голова кругом пошла от всего услышанного… Перебор позитивной и негативной информации…

– Под негативной информацией вы имеете в виду, что любовница собирается стать женой олигарха? Уточняю, что олигарх пока женатый на стадии скорого развода со своей старой супругой… Между прочим, старухе под пятьдесят или за пятьдесят… К тому же олигарх пока бездетный, старуха с менопаузой уже не в состоянии подарить ему наследников… А Мальвина музыкантша женщина в соку способна осчастливить слабого здоровьем олигарха прибавлением в семействе… Короче, олигарх хочет услышать свою любовницу по радио или увидеть по телевизору…

– Чем я-то могу помочь вам и Мальвине Игнатьевне?..

– Звать вас к себе неудобно… Называйте время сегодня вечером, когда прийти к вам Мальвине со своим мобильным телефоном, чтобы переписать файлы трех песен… – Он кивнул на смартфон соседа. – …с вашего устройства… И ещё покажите, как на гитаре играть… Как мне кажется, на фортепиано Мальвина играет лучше и уверенней, чем на гитаре…

– Пусть приходит в любое время, как ей будет удобно…

– Она придёт к вам через два часа…

– Пожалуйста…

– Только не удивляйтесь, она придет со своим личным телохранителем Геной. Это не я ей его выделил, а ревнивый олигарх своей любовнице…

– Нельзя оставлять Мальвину Игнатьевну наедине с другими мужчинами, – улыбнулся Николай Николаевич, – со мной можно, я женатый человек…

– Женатый иногда бывает опасней холостого, – резко перебил его Игнат Демьянович, – это не мое наблюдение, а олигарха и его потенциальной невесты, её нельзя оказаться в положении скомпрометированной девицы… За свадьбой стоят огромные деньги… Олигарх обещал в случае организации успешной свадьбы отписать молодой невесте и ее отцу выгодные акции…

– Даже так…

– Видите, говорю все, как есть… Как на духу… Но фишка есть у олигарха: хочет услышать песню Мальвины по радио, увидеть исполнение ее песен по телеку… Вот такой олигархический бзик… Голосок у Мальвины ангельский, а вот талантишка композитора и поэта Господь ей не дал… Вот я, сосед, еще раз жестко ставлю вопрос – продаете свои три песни мне и Мальвины для исполнения?

– Даром берите… Я уже сказал… Так будет лучше по-соседски и по всему прочему… Я ведь сам свою гитару… – кивок в сторону на инструмент. – …чуть не выбросил к ядреней фене когда-то… Благодаря цветочной магии вспомнил юность и ремесло барда-менестреля…

Николай Демьянович пожал руку соседа со словами:

– Вот, видите, я не ошибся в выборе хорошего соседа… Зачем мне плохой или бездарный сосед, без какой-нибудь жизненной фишки… Так пустое место… А у вас есть дар, поверьте мне на слово…

– Разбуженный дар, – уточнил Николай Николаевич.

– Без разницы, разбуженный или возникший, он есть у вас, и это исторический факт… И этому дару нужно пристроить, как говорят в народе, пристроить ноги…

– Какие ноги?.. О чем вы говорите?..

– Это я образно, не сердитесь… Я оценил ваше бескорыстие, это тоже будет учтено… Ждите Мальвину и с ней оговорите все необходимые детали при трансферте музыкальных файлов… – кивок на смартфон и гитару. – И прочее…

– У меня раздолбанная старая гитара, зато удивительным случайным образом настроенная… Пусть Мальвина Игнатьевна возьмет свою гитару, если она под рукой…

– Есть гитара, дорогая, но, возможно, расстроенная…

– Настроим…

– Вот и договорились, Николай Николаевич… Ждите, а за ценой мы не постоим…

– Снова вы о цене…

– Любой труд, тем более, хороший должен быть хорошо оплачен, так надо для порядка в этом безумном хаотичном мире…

К нужному времени, согласованному с Николаем Демьяновичем, Николай Николаевич, отрепетировав свои три шлягера на втором этаже своего дома, был готов к решительному контакту с заинтересованным лицом, Мальвиной Игнатьевной. Во время «генеральной репетиции» он как бы потихоньку осознал, что сочиненные им гитарные шлягеры и мелодически, и поэтически были весьма недурны, были на достаточно высоком уровне. Он и сам удивился, что сочинил вчера нечто подобное, из ряда вон выходящее. Уже уверенность в своих силах барда-менестреля позволяло ему с некоторой долей снисходительно, сверху вниз глядеть на заинтересованных в его мелодиях и песнях женщин с незаконченным высшим музыкальным образованием.

«Плевать, что нас к консерваториям даже на пушечный выстрел не подпускали, только искусству джазовой импровизации и сочинительства шлягеров в ваших консерваториях не обучают. И это позволяет авторам классных джазовых мелодий и гитарных шлягеров смотреть без придыхания на выпускников консерваторий. – Так рассуждал Николай Николаевич. – Только сосед небрежно упомянул об ангельском голоске Мальвины Игнатьевны, в сравнении с моим неангельским голосом барда-менестреля. Надо упросить ее исполнить своим ангельским голоском мои несколько куплетов, чтобы сориентироваться, как быть дальше, какие коррективы внести, модифицируя тембр гитарного сопровождения. Впрочем, она все же вокалистка с навыками игры на гитаре. Надо ее растормошить, чтобы она сыграла и спела мои шлягеры, пока у меня открылось новое воображение импровизации и сочинительства. Надо экспериментально оценить любознательное, удивлённое влечение вокалистки к моим вещам, которые та услышала из моего распахнутого окна в сад, и к которым она непроизвольно потянулась, предтече доверительного открытым контакта живых душ».

Он встретил на крыльце хорошо знакомую даму с гитарой в дорогом кожаном чехле и ее телохранителя Геной. С Геной он обменялись крепким мужским рукопожатием, но не пригласил его на второй этаж «третьим» для предопределенного заранее музицирования вдвоём.

– Да, втроём нам там на втором этаже будет тесновато, – сказала Мальвина Игнатьевна, – побудь, Ген, в кухне или посиди на лестнице, как посчитаешь нужным.

– Я посижу ступеньке лестницы, – низким голосом пробасил Гена, – но я всё равно должен фиксировать вас взглядом. За это мне инициатор деньги платит. – И тут же обратился к Николаю Николаевичу. – Не возражаете, что я буду фиксировать также все ваши действия и перемещения?..

– Пожалуйста, Геннадий, делайте то, что считаете нужным. И, вообще, расслабьтесь, будьте, как дома. Бокал вина или рюмку коньяка?

– На работе не потребляем, – тихо, но твердо отрезал телохранитель Гена.

– Ну и отлично, было бы предложено. Вперёд и вверх, мадам, но осторожно, лесенка узкая и не очень удобная…

– Мадемуазель, – кокетливо поправила Николая Николаевича, – Мальвина Игнатьевна. – Мадам буду после замужества…

– Уж замуж невтерпёж мадемуазель, – баском пошутил «бодигард» Гена, – потому и охрана ее поклонником к ней приставлена, причем вооруженная до зубов. – И он показал глазами на пистолет в кобуре на боку.

На втором этаже стройная тридцатилетняя шатенка в брючном костюме, которую внимательно разглядывал Николай Николаевич непринужденно села на диванчик за столик, где лежала старая гитара хозяина и, стала вытаскивать свою гитару из изящного кожаного чехла. Она улыбнулась и сказала нечто ободряющее:

– А у вас здесь мило… Вагонка – это прелесть… Она звук не искажает, кстати?.. Включите диктофон с записью первой вещи…

Николай Николаевич улыбнулся в ответ, но предусмотрительно промолчал. Он не знал толком, искажает ли звук вагонка, а фантазировать не стал, потому что никогда не был вхож в профессиональные студии для записи своих произведений. Потом шатенка изменила свое требование.

– Пусть первая ваша вещичка звучит, я в нее буду вслушиваться. А вы, чтобы не терять времени, перекиньте свои три файла с мелодиями и текстами, то есть шесть файлов на мой смартфон. – Она назвала номер своего телефона и свой электронный адрес.

Николай Николаевич отправил музыкальные файлы на электронную почту мадемуазель шатенке и предложил:

– Проверьте доставку, а после этого постарайтесь сами на моей или своей гитаре исполнить мелодию и пропеть куплет… Если вам это не трудно, Мальвина Игнатьевна.

– Не трудно. Но в работе соавторов называйте меня Мальвиной…

– Соавторов?..

– А разве Игнат Демьянович не предупредил вас, что мы оба соавторы музыки… А стихи, ладно, забирайте себе… Я никогда не была сильна в поэзии… Пыталась сочинять какую-то туфту… Это не моё, тексты, стихи… Музыка – это другое дело… Как никак два года отпахала на композиторском факе консерватории… Но классика – это тоже не моё… Перевелась на вокальный фак а кончила дирижерский фак по хоровому дирижированию…

– Вы закончили консерваторию все-таки?

– Да все-таки кончила, так сказать с вымученным хоровым оргазмом, но никогда по профессии не работала. Для меня и моего будущего супруга важен престиж полученного мною консерваторского образования…

Во время их разговора на уровне пикировки всё время звучали мелодии, которые включал Николай Николаевич.

Когда уже он собирался спросить у неё, когда и что она будет петь, она покачала головой и тихо сказала:

– Не надо торопить коней… Сначала настройте мою гитару… Зачем мне пользоваться вашей, пусть и настроенной гитарой?.. Фирменную гитару мне подарил мой поклонник, будущий муж… Но её нужно настроить не как-то по-дилетантски, а профессионально… Сумеете?

– Попробую.

Пока Николай Николаевич настраивал фирменную гитару, Мальвина слушала мелодии песен на смартфоне, читала тексты стихов, восхищенно цокая языком. Пропела один куплет, не форсируя голоса. А голос у нее был действительности ангельский. И заметила снисходительно:

– Как вы всё это сделали – это же фантастика – собрать воедино чудную мелодию из космоса и стихи из души…

– Не знаю, какой-то был порыв после… – он хотел добавить «после цветочной магии», но осекся, словно чувствовал, не стоит переходить границы самовосхваления и лишнего выпендрежа. – Честно говоря, сам себе удивляюсь, что чего-то путное получилось…

– Вам надо дальше продолжать сочинять музыку и наполнять их стихами от души… Я всё устрою с помощью моего богатого поклонника, что за его плату песни войдут в ротацию на радиостанциях… Только я эти песни переделаю под себя, под свой голос… Изменю тональность… Вы же не возражаете против моего соавторства – как второго композитора?.. Послушайте мою трактовку в новой тональности…

Николай Николаевич замер, а потом попросил у вокалистки разрешить ему записывать ее вокал на свой смартфон.

– Зачем? – она прервала игру на гитаре и обернулась вполоборота на диване с возмущенным лицом, за столиком, за которым во время пения сидела в виде горделивой неприступной статуэтки с развитыми женственными формами. – Вы чем-то недовольны?

– Не в этом дело, доволен, недоволен… Мне больше нравится моя первоначальная тональность. Попробуйте возвратиться к старому варианту. Разумеется, с вашим прекрасным вокалом.

– Хорошо. – И она посмотрела на Николая Николаевича, как на пустое место. – Я выберу компромиссный вариант, чтобы он устроил и меня, и вас… Но тональность придется изменить, к сожалению… А может и радости… Время покажет… Главное, вы согласились на соавторство…

– Хорошо, что вы хоть оставили меня единственным автором текста, – подколол он аккуратно вокалистку.

Она сделала вид, что попустила эту фразу мимо своих ушей, сделал странный жест руками, но в этой мимолётной пластике телесного языка Николаю Николаевичу показалось, что он увидел нарастающее предощущение душевной тревоги, если не паники, которая могла выбить из колеи вокалистку.

С еле сдерживаемым гневом Мальвина спела с большим энергетическим напором пару куплетов. Как ни странно, записанный на смартфон энергичный вокал понравился Николаю Николаевичу гораздо больше, чем лирический слезливый вариант в видоизмененной тональности.

– Мне этот вариант нравится больше. Я вам вышлю новый аудио-файл с моим одобрением и восхищением. Но учтите, нам надо будет работать интенсивнее и чаще встречаться, чтобы отточить варианты до совершенства.

– Николай Николаевич, а не могли бы вы приходить к нам в библиотеку для репетиции. Чтобы Гену не водить к вам для сопровождения. Игнат Демьянович постеснялся сделать вам такое предложение… А оно более чем разумное…

– Отлично, я на неделю возьму на своей фирме тайм-аут за счёт летнего отпуска и за неделю я помогу вам выучить все три песни…

– Подумайте и над возможностью исполнения песни под фортепиано. Я могла бы напрячь моего поклонника с доставкой на нашу дачу синтезатора. – Видя утвердительный кивок своего соавтора, она обернулась и громко спросила телохранителя. – Геннадий, ты смог бы обеспечить доставку на дачу синтезатора?..

– Хоть пианино с роялем, если вы договоритесь на этот счет с хозяином. – Ответил напористо Гена со ступеньки лестницы.

Стоило им выйти на крыльцо втроем, как Мальвина крепко взяла Николая Николаевича руку, буквально протащила до калитки со словами:

– Слава Богу, вы подыграли мне с музыкальным соавторством… Боже мой, остальное детали. Я буду репетировать и без вас. Хотя признаюсь, меня репетиция утомила. Пианино я раздобуду от поклонника, как промежуточный подарок к свадьбе. – Она тут же засмеялась, стиснула ладонь соавтора, притянула его к себе, словно они знакомы уже давным-давно и поцеловала его в щеку. – Может, и пластинку оформим с гитарным или фортепианным сопровождением… Или ВИА организуем под наши песни?.. Или вы всё же тщеславный автор, будете права авторские качать, как поэт, как композитор.

– Нет, Матильда, я не тщеславный автор. К тому же мой вокал оставляет желать лучшего. Только авторских планов громадьё всё-таки надо по возможности сжать. Матильда, выполним план-минимум с гитарой и вашим вокалом, а потом перейдём и к плану-максимуму с ВИА… Группу ведь тоже надо выбрать или создать… И потом мне хотелось бы услышать ваш вокал вкупе с игрой на пианино или рояле…

– Ждите и дождётесь, ищите музыкальную истину и обрящете…

Возбужденный неожиданным разворотом событий Николай Николаевич отослал свои гитарные аудио-файлы песен с собственным вокалом жене и дочке, надеясь на такое же восхищение песнями, которое услышал от Мальвины с консерваторским образованием. Но к вечеру получил равнодушные кислые послания от дочки и супруги, мол, не впечатлены, все это не в современном тренде попсы и шансона. И, вообще жалко времени, затраченного времени на прослушивание.

Взбешенный Николай Николаевич выбежал, как ужаленный в свой сад, торопливо подошел к рабице, где только что были посажены цветочные луковицы пионов, георгин, левкое. Вдыхал жадно ароматы цветочной магии за забором. Было даже новое усиленное ощущение новизны и восторга цветочных запахов: ему показалось, что посаженные с соседом луковицы из-под земли усиливали чувственный эффект восприятия. Надышавшись, одурев от цветочной магии, словно мстя своим равнодушным родичам женского пола, в отместку за непонимание сочинил еще три песни под гитару и записал их на смартфон. Обессиленный от бешенного процесса сочинительства уснул на диванчике, не раздеваясь, чуть ли не в обнимку со своей гитарой незадачливого барда-менестреля, непризнанного самыми близкими ему людьми.

В один из ясных солнечных дней, когда Николай Николаевич прибыл на свою дачу для долгожданного завершения работы с Мальвиной и первым делом подошел к клумбам распустившихся цветов. Дыша их дивным пьянящим ароматом с закрытыми глазами, он неожиданно услышал с балкона второго этажа соседского дома голос Ирины Игнатьевны.

– Николай Николаевич, здравствуйте! Не могли бы вы зайти к нам. Мальвина оставила вам записку с просьбой передать ее лично вам из рук в руки…

Он вежливо поздоровался и вежливо поинтересовался, почему отсутствует Мальвина. Услышал, что ее вызвал к себе ее поклонник, с которым она должна была поехать на переговоры с директором какой-то музыкальной радиостанции для потенциальной презентации ее песен. Николай Николаевич еще более удивился, что Мальвина попросила не сообщать о своих переговорах Игната Демьяновича, как всегда занятого своими делами и отсутствовавшего дома в настоящее время.

– Хорошо, иду.

– Только возьмите с собой вашу знаменитую гитару. Для меня попоете, развеете грусть-тоску вашей соседки, тайной поклонницы вашего таланта.

Делать нечего, надо принимать предложение соседки, чтобы прочитать оставленную для него записку Мальвины. Он пробурчал в нос что-то не очень членораздельное, мол, «как скажите, нельзя отказывать в просьбе своим тайным поклонницам» и пошел за гитарой. Переоделся в тренировочный спортивный костюм и пошел с гитарой на назначенную ему встречу. На крыльце соседского дома его поджидала Ирина Игнатьевна, куртуазно протянула тонкую изящную руку для рукопожатия, как старинному другу дома. Предложила чашечку крепкого кофе, от которого Николай Николаевич никогда бы не отказался при плохом настроении. А при хорошем настроении, с каким он пришел к соседке, отказываться от фирменного кофе было бы сродни преступлению. Настроение ещё более улучшилось, когда он прочитал записку Мальвины, пока Ирина Игнатьевна на кухне готовила фирменный кофе в турецкой турке из кованной меди.

Смысл послания Мальвины его малость озадачил: поклонник её почему-то просил не сообщать о переговорах с директором радиостанции. Вряд ли готовился сюрприз для Игната Демьяновича, в этом было что-то другое, непонятное для Николая Николаевича. И еще был странный намек, что поклонник-олигарх нервничает по поводу своего участия в продвижении проекта протеже-вокалистки с гитарой из-за необузданной ревности его престарелой супруги.

Николай Николаевич пошел на чудный запах варящегося кофе, чтобы лично забрать чашечку с дымящимся напитком, не утруждая хозяйку. Она призналась, что черный кофе её противопоказан, поскольку усиливает сердцебиение и увеличивает артериальное давлении. Вот и готовила кофе хозяйка дома только для одного Николая Николаевича, что выводило его из равновесия вследствие излишних хлопот. Уже на кухне он в процессе варки кофе разговорился с хозяйкой, которая, оказывается, стала вести все дела СНТ по праву заместителя своего мужа, приобретшего, между прочим, еще несколько участков в их товариществе для расширения своего цветочного бизнеса.

Судя по краткой характеристике сегодняшнего поведения Мальвины, которую поведала Ирина Игнатьевна, ее одинокая взбалмошная младшая сестрица находится между молотом и наковальней в лице ее поклонника, генерального директора строительной корпорации и его старой подозрительной жены. Старуха столкнулась с Мальвиной где-то на артистическом приёме, который устроил ее супруг, и узнала, что в жестоком мире шоу-бизнеса, где процветает жестокое отчуждение, не говоря уже о дичайшей конкуренции, олигарх-супруг продвигает, благодаря своим финансам, на музыкальный олимп неизвестную вокалистку-менестреля, на которую до этого никто решительно не обращал внимания.

– Радио, выпуск компакт-диска и прочие пункты продвижения на олимп – и все это вдруг сдвинулось с места, стало бурно развиваться и прогрессировать. Это даже стало первоочередным делом для олигарха, чем его развод и женитьба на Мальвине.

На что Николай Николаевич сдержанно улыбнулся и сказал, невольно дернув щекой:

– Мы ещё не всё с ней доработали, вот я и приехал сюда доработать…

– Ещё успеете, Мальвина сказала мне в сердцах, что надо ковать дело, пока горячо, пока заметалось… – Она игриво поглядела на Николая Николаевича и сказала с вызовом. – Хороший сегодня денёк, не хотите поиграть мне песни из вашего альбома с Мальвиной. Ее исполнение я оценила… Теперь хочу ознакомиться с авторской трактовкой композиций – имею я на это право, раз мы соседи и знакомы уже столько лет, начиная с первых субботников…

– Вам, действительно, интересна моя трактовка? Или вы преследуете какие-то иные цели в отсутствие Мальвины и Игната Демьяновича?

Она испугалась, вызывающе разглядывала соседа в упор, а потом ответила изменившимся голосом:

– Вы ведь не Синяя Борода, погубитель девиц и замужних женщин. Я ведь иногда прислушивалась на балконе к тому, что вы поете, подыгрывая себе на гитаре. Меня почему-то это сильно возбуждало… – Она сделала пластичный жест рукой. – Это же так естественно, что мелодии певцов-мужчин действуют своей скрытой эротикой на доверчивых, открывшихся музыке женщин… Про Высоцкого говорили, что стоило ему только заиграть в кругу женщин свои колдовские энергетические песни, и все женщины-слушательницы были у его ног – уводи их и пользуй… А в ваших песнях есть энергетика Высоцкого и нежная лиричность Дассена… Вот это меня и заводит… Только если вы сплав Высоцкого и Дассена, вам надобно записывать диск, а не Мальвине с ее ангельским вокалом….

– Ну, может быть, вы попали в мою уязвимую точку, я обожаю Дассена и Высоцкого, но голосом не вышел. Что-то среднее и аморфное между ними. У Мальвины всё более гармонично и естественно… – Сказал Николай Николаевич, вставая с дивана, потом он медленно оперся на стену, обитую драгоценной породой дуба и продолжил: – Хорошо, я буду петь для вас, Ирина Игнатьевна. Это не тщеславие автора, но желание петь для понимающих тебя людей, родственных душ, по определению.

– Да вы родственная мне душа, – кивнула головой Ирина Игнатьевна и густо покраснела. – Мне вы нравитесь не только как бард и менестрель, но и как красивый мужчина. Я всегда с восторгом смотрю на вас, когда вы вдыхает цветочный аромат – раньше в нашем саду, потом у ваших клумб, которые вы устроили вместе с Игнатом…

Она замешкалась, словно позабыла отчество супруга, как-то напряглась и расстегнула верхние пуговицы на блузке, словно ей стало отчего-то душно невмоготу.

– …Демьяновичем… – подсказал смутившийся Николай Николаевич.

– Да, да, конечно, Игнат Демьянович, – она покачала головой, – видите, если всё так странно, могу я предложить вас выпить бокал шампанского со мной перед вашим исполнением божественных шлягеров, перед которыми я преклоняюсь?

Он посмотрела на часы и без тени улыбки, без толики иронии и сарказма сказал:

– После запахов цветочной магии я не пью алкоголь, а вы выпейте…

– Да я выпью шампанского с удовольствием… Может, потому, что я не понимаю, в отличие от мужа, тайный смысл цветочной магии… Он этим увлечён, вы увлечены… А я не понимаю эту магию цветов, мне ближе алкогольная магия… Воспользуюсь вашим предложением выпить шампанского, а потом коньяку, слушая ваши музыкальные шедевры, исполняемые для меня одной, а не только для Мальвины, Игната Демьяновича. Сейчас полдень, всего двенадцать тридцать пополудни, пить коньяк рано, это вечерний напиток но если меня проберёт от ваших песен, менестрель, я после шампанского выпью и коньяка… Возможно, расшалюсь… Вы же мне позволите расшалиться, бард и менестрель сердца моего… – И резким голосом приказала, открывая бутылку шампанского, а за ней и бутылку марочного коньяка. – Играйте и возбуждайте женщину, король-менестрель…

Николай Николаевич сначала замялся, видя, как после бокала шампанского дама женственно захлопала в ладоши, призывая к исполнению песен, взяв в руки гитару, засмеялся.

– Может и так, бард-менестрель в вашем распоряжении, слушайте, наслаждайтесь и возбуждайтесь…

Он играл с отчаянным вдохновением для Ирины Игнатьевны, надышавшись гремучей смесью запахов роз, левкоев, георгин и пионов, видя как взволнованная соседка после шампанского и коньяка скинула с себя блузку и осталась в одном бюстгальтере, с трудом сдерживающим её великолепную пышную грудь. Она, правда, невероятно возбудилась от пения Николая Николаевича, кстати, пожирающего ее глазами, и беря из созерцания полуобнаженной чувственной Ренуаровской Женщины новую живую энергетику самозваного короля-барда-менестреля…

– Поздравляю вас, вы добились своего, покорили меня, – сказала она слабым голосом, предложив пластичным жестом менестреля сесть рядом с ней на диван. – Ладно, придется вам кое-то рассказать о нашем семейном визионерстве…

Она притянула Николая Николаевича к себе и зашептала какую-то тарабарщину о визионерстве мужа, помешанного на своей природной цветочной магии. А у них с младшей сестрой Мальвиной особый дар визионерства, когда они способны разглядеть природный человеческий дар, талант в заурядных, казалось бы, людях по соседству. Она в построение своих горячечных фраз срывающимся шепотом умудрилась все же не обидеть менестреля, обозвав его заурядностью, дачником– неудачником…

Она шептала, прижимая менестреля к пышной груди, наверняка надеясь, что тот, обезумев от женской нежности, скоро начнёт расстегивать ее бюстгальтер, но в то же время не торопила его мужскую похотливую агрессивность. Ей хотелось всё же в первую очередь высказаться, и потаенными незаурядными мыслями визионерки, прорицательницы и врачевательницы человеческих душ поделиться своим тайным опытом и наблюдениями. Она первой нежно поцеловала менестреля в губы и призналась, как на духу, что была потрясена сотворением его песен бардом менестрелем в тот роковой день, когда тот, надышавшись цветами, опрокинулся на клумбу пионов и пошел сочинять мелодии и песни у раскрытого окна. Ее еще тогда заворожил процесс сочинения песен менестреля, когда она стояла на своем балкончике в тот вечер. А потом она пригласила на балкончик Мальвину, и они вдвоем, обнявшись, слушали соседа, оказавшись его первыми слушателями и поклонницами.

Она шептала, что сестры-визионерки одновременно влюбились в неказистого на вид соседа-менестреля, с заурядными вокальными данными, но способного из ничего, «из воздуха» творить мелодическое «нечто» самых высоких образцов, наполнять разреженный музыкальный космос единственно верными словами. Только младшая визионерка с консерваторским образованием возгорелась тут же поставить дар соседа себе на услужение, привлекая финансовые возможности своего богатого поклонника-любовника. А старшая визионерка просто хотела способствовать развитию дара менестреля, только слушая его и восхищаясь им без всяких аспектов продвижения его таланта на музыкальный рынок в ирреальном скособоченном мире шоу-бизнеса.

– Знаете в чем принципиальная разница между младшей и старшей сестрой из семейства визионеров? – она прошептала это значительно громче и страстнее, чем раньше во время своего чарующего колдовского шепота. – Я не хочу петь ваши песни, я хочу их только слушать. И только через услышанное поощрять вас на новые совершенные творения. А Мальвина хочет через песни ваши реализоваться… Она ведь попробовала себя в композиции, но бросала только по одной причина, встречала в той же консерватории более талантливых композиторов из ее сверстников… Как вокалистка она тоже не состоялась… У неё ангельский голосок, но не сильный, отсюда комплексы… Она не нужна большой оперной сцене… Осталась микрофонная стезя эстрады, шансона… Но она тщеславна в отличие от меня… Она не может стать и быть ангелом-хранителем вас как барда-менестреля, вашего дара…

Она сама расстегнула бюстгальтер и положила ладони менестреля себе на пышную грудь не рожавшей, не кормившей молоком детей Ренуаровской Женщины. Менестрель ничему не сопротивлялся, возможно, только потому, что от женщины с обнаженной грудью в её сбивчивом возбужденном шепоте услышал нечто запредельное, что и сковало, и скрючило менестреля, и превратило его в соляной столб. Оказывается, консерваторская Мальвина с нежнейшим ангельским голоском через своего богатого поклонника-любовника пробивает выпуск диска её визионерских песен, где в качестве автора музыки и текстов будет упомянуто только одно ее имя. А Николаю Николаевичу будет выражена мелким шрифтом скромная благодарность за помощь в аранжировки мелодий и редактуре текстов стихов…

– Так иногда бывает, ваш истинный ангел-хранитель возбужден сверх всякой меры, а бард-менестрель почему-то превратился в соляной столб… Вы не импотент, Николай Николаевич?

Он тяжело вздохнул и признался:

– После исполнения своих песен я, действительно, не побоюсь этого слова… воистину, импотент… Энергетика падает у обесточенного барда…

Пока она натягивала на себя роскошный бюстгальтер, ошалевший от вопроса визионерки и от собственного откровенного ответа незадачливого барда-менестреля, затюканного и объегоренного дачника-неудачника, он всепроникающим взором разглядел глазок видеокамеры. «Наверняка, камера Игната Демьяновича записала и мое выступление перед его женой в одном бюстгальтере, и наши объятия с ней без лифчика, с голой грудью, и мое признание в импотенции… – подумал он с настающей ненавистью к себе, и ко всему семейству визионеров. – Но ведь надо что-то делать… И я знаю, что мне надо делать…»

– Наверное, я пойду, Ирина Игнатьевна… – сказал он грустно, протянув на прощанье руку. – Спасибо вам за признание. Возможно, я сегодня снова у раскрытых окон моей хибарки сочиню несколько песен… Сначала высплюсь, потом надышусь цветочными ароматами… И весь вечер, и часть ночи буду сочинять новые мелодии и песни… Считайте, что я всё посвящаю вам, моей ценительнице и целительнице души добрым словом в адрес скромного по жизни барда-менестреля… Прощайте.

Подумал как-то неприязненно: «Как-то пышно и бестолково выразился, гусь лапчатый и перепончатый… Не так надо было сказать… попроще и не обидно для себя… объегоренного и непонятого близкими и дальними… не задохнуться бы от злобы к себе… Нет… нет… надо ожить и задышать по новой… визионерки – потребители музыки и стихов… а я их творец… только новизна и бескорыстие пусть накроют меня через цветочную магию… – мысленно улыбнулся, приободряясь, – порадую банду соседей-визионеров новыми хитами души грешной и неприкаянной…

Мальвина позвонила Николаю Николаевичу ближе к вечеру. В ее ангельском голоске были незнакомые повелительные жесткие нотки.

– Мы сейчас с Геннадием подъезжаем к вашим пенатам, Николай Николаевич. Будем через десять-пятнадцать минут. Вам надо будет подписать одну бумагу по нашему авторскому диску и бизнес-плану продаж…

– Подпишу, не глядя, – пошутил Николай Николаевич, – лишь бы услышать его вживую, наконец-то…

– Ловлю вас на слове, – обрезала его соседка, подпишите не глядя, – только физически компакт-диск существует в единственном экземпляре у моего поклонника, вложившегося в наш совместный проект…

– Хоть ваш поклонник диск слушает, это уже подвижка… А то мне одно время казалось, что выход диска застопорился…

– Правильно, был ступор, пришлось надавить на поклонника самим энергичным, безапелляционным образом… Зато сейчас он слушает его везде и всюду… Даже заснуть не может без наших песен в моем исполнении… Говорит, это чудо, аудио-терапия. Здоровье и потенция улучшилась, кстати…

Николаю Николаевичу хотелось бы услышать, как надавила потенциальная невеста на потенциального жениха, но он благоразумно укоротил свое любопытство.

– Ждите, Николай Николаевич.

– Жду вас, Мальвина Игнатьевна…

– А почему бросили называть меня просто по имени?

– Так мне как-то сподручней именовать будущую супругу титана рыночной экономии, у которого с вашей помощью музыкальной врачевательницы улучшилась потенция…

– Ждите.

Она скоро появилась в его доме, заставив телохранителя Гену топтаться на крыльце, не пустив его вовнутрь дома и не посадив на ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж. Демонстративно захлопнула входную дверь перед носом телохранителя.

– Охраняй здесь и не суйся в наши разговоры. Если захочешь подслушать нас, пасть порву… Нет у меня в сумочке или в одежде подслушивающего устройства?..

– Нет, что вы, Мальвина Игнатьевна… – осклабился в жалкой улыбке подневольного Геннадий.

– Смотри у меня… Если что не так хозяину пожалуюсь, вспоможения лишу тебя…

– Не бойтесь, Мальвина Игнатьевна, если бы хозяин заставил бы вас слушать, я бы вас предупредил… Ваши жалобы на меня хозяину оговорены в долговременном контракте по вашей защите…

Она легко вскарабкалась на второй этаж коморки Николая Николаевича, обитой вагонкой. Пластичная, изящная в новом брючном костюме, вся усыпанная драгоценностями, на шее, в ушах, на пальцах рук, блестя, как новогодняя елка, только пахнущая не хвоей, а редкими тонкими духами. Духи понравились Николаю Николаевичу, но он непроизвольно подумал: «Но в этих духах нет цветочной магии, как в цветах на моих клумбах и клумбах соседа».

– Итак, подписывайте не глядя, одевая ярмо или хомут обязательств, которые вас ни к чему вас не обязывают, зато вы благодаря этому ярму будете получать хороший авторский гонорар, при любых аспектах продаж.

– Это договор с фирмой?

– Нет, это договор с моим поклонником и мной, – отрезала Мальвина Игнатьевна. – Не беспокойтесь, это договор только на один компакт-диск. Ярмо не пожизненное на все ваши сочиненны произведения…

– Еще чего не хватало, – буркнул он, «подписывая не глядя» по странному предварительному договору. – Ярмо так ярмо…

– Не замачивайтесь, вот вам аванс от поклонника. – Она положила перед ним стопку новеньких купюр. – Гонорар вас удивит. Продаж нет, только радость поклонника, улучшившего свою потенцию во время моего вокала. Представляете, он включает диск перед сном и во время наших занятий с ним любовью. Музыкальный секс он будет пропагандировать среди своих высокопоставленных коллег его избранного узкого круга… Представляете, а вы как-то косо посмотрели на меня при дефиниции «ярмо авторское». Ваше ярмо пахнет большими деньгами…

– Запомните, Мальвина Игнатьевна, – с иронической улыбкой на устах сказал Николай Николаевич, – музыкальное или сексуальное ярмо – это странно пахнущий человечиной хомут – своего рода символ контроля над той же природной магией цветов. Откуда мне знать, приняв ваш гонорар и условия контракта, который я подписал, не глядя, могут сказаться на моем спонтанном творчестве, зиждущемся на природной магии цветов… Вдруг это всё оборвётся?..

– Не оборвётся, мы с Игнатом Демьяновичем подкинем вам еще пару участков на шесть или двенадцать соток, засадим их цветами из коллекции отца – лишь бы вы творили ваши мелодии и стихи…

– Но ведь этот прогресс расширения площади высаживаемых цыетов опасен… Ладно, надо ухаживать за цветами, но и…

– Наймете садовников-цветоводов, – обрезала она резко начавшуюся тираду соавтора, – не стройте из себя кисейную барышню, нюхающую цветочки и ежесекундно падающую в истерические обмороки…

«Да, действительно я упал в обморок на клумбу, от сильнейшей цветочной магии, подействовавшей на его мозг в саду соседа, как наркотик» – подумал он и решил мягко и тактично осадить раз ерепенившуюся вокалистку.

– Идеальный бард-менестрель, подверженный цветочной магии, вряд ли будет верить в количественный прогресс цветочных клумб, особенно если этот прогресс будет связан с наймом садовников-цветоводов. Всё это не способствует уединению, он перестает быть «гением места клумб», если надо самому тратить кучу времени на расчистку и клумб, уход за ними использование наёмного труда несимпатичных автору лиц. Лишнее… Всё лишнее порочно и бездарно…. Каждая клумба это чудо, неблагоразумно позволять лишним людям, да и своему собственному раздражению вторгаться на территорию будущей музыки и поэзии барда-менестреля. Нельзя на клумбах цветочной магии воздвигать алтарь Мамоны…

– Вот как вы обернули мои хлопоты о вашем финансовом благополучии. – Она замерла, обдумывая странную тираду барда-менестреля, помешанного на цветочной магии. Сжалась, обдувая что-то ещё в своем мозгу. – Вы беспокоитесь о своих новых мелодиях и песнях?

– Пожалуй, да, беспокоюсь… Всё хрупко и непонятно для стремительного развития… Как пришло, так может и уйти, и все обречено, при всем желании творить и развиваться… Ничто не гарантировано…

– Есть такое дело… – согласилась она. – Пока вы и я приобрели только одного поклонника мужского пола с улучшенной потенцией и ещё одну поклонницу женского пола, мою старшую сестру, которая без ума от вашей музыки… – Она дерзко улыбнулась и выпалила. – Она, возможно кончает, когда слушает вашу гитару с нашего балкончика. Она не признается в этом ни мужу, ни мне, но я-то вижу, как на нее действует ваша музыка, ваши стихи и даже ваш заурядный по всем меркам вокал. Поверьте мне, как эксперту по вокальным данным, шансам пробиться вашим хитам с вашим вокалом – никаких, шансы нулевые… Так что, я в этом не ошибаюсь, исполнителей-вокалистов я знала порядочно. Но на Ирину вы действует, как волшебник, колдун…

Она чуть наклонилась вперёд, изучая его лицо, выражение глаз, следя за их реакцией, собираясь задать важный вопрос. Николай Николаевич спокойно ответил на её прямой любопытный взгляд и вздохнул.

– Вы что-то хотите меня спросить?

– Вы пели моей сестре в нашем доме? Конечно, пели, я знаю, хотя Ирина скрывает от мужа и меня этот факт ее жизни… – Сказала она с явной подначкой. – Я хотела спросить вас о другом, она записала ваши песни?

– Нет, она не записывала ничего…

– Вы ей посылали аудио-файлы со своими песнями?

– Нет. Но если вы хотите, я мог ей выслать их…

– Не надо… – сказала она тихо. – Мне важно было то, что вы не отказались от факта исполнения своих песен… – она усмехнулась и добавила с тонкой иронией. – …перед полуобнаженной женщиной…

«Значит, она поставила микрокамеру, – подумал Николай Николаевич, – по своему своеволию или по согласованию с Игнатом Демьянович. – Зачем ей это надо? Может, соседу надо? Но у меня нет и не было никогда желания сделать из него рогоносца. Вот он парадокс верного мужа, остающегося верным своей жене, не принимающей на дух его творчества барда-менестреля. А соседка – его поклонница, обожающая его музыку, стихи, даже заурядный голос. А ему не интересна ее пышная плоть Ренуаровской Женщины. Важно только не потерять контакт с цветами, ещё раз ощутить атаку цветочной магии на его мозг, душу… И в пошлую банальную жизнь он уже не может вернуться или переключить тумблер назад… Там позади лишь непонимание его хитов женой и дочкой, банальное прозябание… По крайней мере, от предельной концентрации воли, мозга и души он не страдает во время своего сочинительства…»

– Вот видите, сестра балдеет от ваших хитов, скоро отец будет балдеть, как только я подарю ему компакт-диск, а вы с кучей денег гонорара от моего поклонника ещё о чем-то тревожитесь, судя по вашим грустным глазам…

– Да, нет, проще вообще не обращать внимания на мое настроение и, тем более, на мои грустны глаза… Чего обращать внимание на это…

– Что, что?..

– Я не буду тревожить вашу сестру Ирину Игнатьевну своими визитами по ее просьбе, вот что…

Он полоснул острым, как бритва, взглядом по глазам соседки-вокалистки, чтобы разрешить свои предчувствия и подозрения по записи его непутевого свидания. И добавил:

– Самое смешное, что я не могу перетащить на свою сторону, как поклонниц, жену и дочку… А Ирину Игнатьевну и перетаскивать не надо… Она сама тянется к моим мелодиям, стихам, даже голосу. Не скрою, мне приятно, что у меня есть такая поклонница-визионерка…

– Визионерка?

– Да, визионерка…

– Это я визионерка и отец тоже визионер… Но то, что моя старшая сестра – визионерка, это для меня новость. – Она уже спускалась по лесенке, скрючившись, развеселившись – Вот с этой новостью и ухожу от вас… Эй, Гена, не уснул, ожидая конца света?.. Между прочим, твое имя имеет греческое происхождение, в переводе с греческого означает «родовитый», «благородный», «благородного происхождения». А Генос означает «род», Гена… Пошли отсюда, благородного происхождения бодигард…

В неважном виде встретили Игнат Демьянович и Ирина Игатьевна презентацию компакт-диска Мальвины Игнатьевны, ее грандиозный успех с где-то организованным фуршетом. Из-за забора со своих клумб Игнат Демьянович пожаловался Николаю Николаевичу, вдыхающему вечерний аромат со своих цветочных клумб, что ждали Мальвину к себе для родственного празднования ее успеха, а она, как назло вырубила свой мобильник.

– Не дозвониться до нее никак … Даже Гена не может дозвониться ни до нее, ни до своего хозяина…

– Выходит, Геннадий у вас?

– У нас благородный Гена, но это не его личная инициатива, Николай Николаевич, так ему его шеф приказал, потому что наш олигарх поехал с Мальвиной на презентацию к другому олигарху в его особняк совместить приятное с полезным…

– Это как?

– А так, что презентация презентацией, но во время фуршета в честь успеха Мальвины два олигарха хотели обсудить какие-то важные аспекты по слияния своих корпорация и расширения бизнеса с выходом на мировой рынок… Это мне Мальвина по секрету рассказала… Потому и Гену наш олигарх не взял с собой, поехал на встречу с Мальвиной и личным телохранителем… Все у них через заднепроходное отверстие, у этих сильных мира сего… А здесь волнуйся, не дозвониться, не согласовать время нашего скромного фуршета… Ну, скажем, не такого уж скромного, но по сравнению с их – небо и земля грешная…

Николай Николаевич тоже был приглашен с супругой на фуршет Игнатом Демьяновичем, но заранее предупредил, что придет один, поскольку супруге не здоровится, да и на дачу она ездить не любительница. Вот так поговорили по телефону, договорились. Приехал к себе на дачу Николай Николаевич – с ночевкой – да и просидел, как говорится, с намыленной шеей, ожидая приглашения, не вырубая мобильника. Не терять же время даром: выходил к клумбам дышать их цветочным ароматом, будировать свой мозг новыми впечатлениями и ассоциациями – и за гитару, сочинять новое…

Но чего-то не сочинялось, и он догадывался почему. Из-за тревоги визионеров Игната Демьяновича и Ирины Игнатьевны, которая чувствовалась в их голосах во время общения их в ожидании Мальвины. Хотел было предложить Николай Николаевич, мол, давайте начнём праздновать успех, к которому он имел не косвенное, а прямое отношение, без вокалистки с ангельским голоском: подъедет и присоединится… Но, тревога и скованность соседей его насторожила после слов Ирины Игнатьевны также, сказанных через забор, с их клумб: «Сегодня Мальвина из ус своего поклонника должна была услышать официальное предложение – руки и сердца».

– Но поклонник вроде женат, – как-то неуверенно возразил Николай Николаевич, – или он уже начал процедуру развода?

– Процедуры развода не будет, – отрезала Ирина Игнатьевна, – за пару недель до презентации я сама с Геной отвезла супруге поклонника букет роскошных черных китайских роз… Вы, наверное, слышали о венке из черных роз, присланных вождем Мао на смерть Сталина? Это тот же сорт, что и в букете, который я передала старухе из рук в руки… Она умрет от душевной старости скоро и освободит поклонника сестры, чтобы им зачать наследника…

– И число черных роз в букете было четным?..

– Возможно, но это детали, на которые никто не обратит внимание… Четное или нечётное количество черных роз – какая разница… Их срезал и заговаривал на закате Игнат Демьянович… Чтобы ранним утром я передала этот букет старухе бесплодной – по ее же просьбе… Ей сначала Гена показал фото клумбы черных роз в парнике, вот она и возбудилась – хочу такой же букет, и получила то, что так сильно желала…

Николай Николаевич вспомнил этот разговор с Ириной Игнатьевной, еще до встречи у забора с Игнатом Демьяновичем – и тревога их общая передалась ему – вот и не сочинялось, не импровизировалось… Не похоронные же марши с соответствующими текстами сочинять неизвестно зачем и неизвестно кому в утешение… Так какие-то наброски в блокноте стихотворного текста… Но эти наброски только усилили его тревогу и не способствовали улучшению настроения, не привели в нормальный боевой творческий настрой…

Совсем глубоким вечером Николая Николаевича пригласили в соседский дом, куда должна была приехать Мальвина Игнатьевна с презентации. На третьем этаже библиотеки, к пополнению которой Николай Николаевич волею судеб оказался причастен, он бродил между книжек с хрустальным стаканом коктейля, в котором позвякивали кусочки зла, и любовался строем книг и препринтов в красивых переплетах. Коктейль он не пил через соломинку, так для вида имитировал, что желание пригубить отвлекает более сильное произволение любоваться книгами библиотеки, полистать их выборочно.

Но ему передавался нервный пульс ожидающей Мальвину аудитории – Игната Демьяновича, Ирины Игнатьевны, Гены. Вокалистка должна быть здесь и два часа назад и час назад, но ее здесь не было, мобильник ее отключен, связи с ней. Первой начала психовать Ирина Игнатьевна, что вылилось сначала в легкое бурчание, потом в бурное бурчание с заламыванием рук и некрасивой жестикуляцией, и все это сопровождалось бессмысленным метанием в библиотеке, спусками и подъемами по лестнице на первый этаж к стационарному телефону. Как будто мобильник в ее руках давно превратился в булыжник из-за невозможности связаться с сестрой по беспроводной связи. Со стационарного телефона она звонила в офис и в дом поклонника сестры, но и там тоже никто не брал трубку.

Тогда Ирина Игнатьевна стала напрягать Гену:

– Звони по всем известным тебе телефонам своего шефа, его ближайшего окружения.

Тот буркнул что-то нечленораздельное и неохотно стал куда-то названивать, разумеется, без должного эффекта.

Видя бессмысленную потерю времени при нарастающей тревоге, стал психовать и Игнат Демьянович, теребя телохранителя странными вопросами и пожеланиями:

– Ген, у тебя должны быть тайные каналы связи с шефом и начальником службы безопасности – по мобильнику, по интернету, ещё какие-то – чего ты их не используешь?

Телохранитель Мальвины саркастично хрюкнул, ухмыльнулся и тут же зябко поежился, излагая по его разумению прописные истины:

– Все мобильники почему-то вырублены… Никуда и никому не дозвониться почему-то…

– Слушай, а как так случилось, что шеф тебя к нам направил, а не к твоей подшефной, – наседал на Гену взбешенный Игнат Демьянович, – так сказать, ближе к телу презентера на презентации…

– Я уже говорил, что на презентацию хозяин пошел с начальником нашей службы безопасности… и…

– …И что дальше, – не унимался Игнат Демьянович, – почему ты даже с начальником службы безопасности не можешь связаться?.. Это что – форс-мажор, ЧеПэ?

– Мне это и самому не нравится, – буркнул Гена, – какого хера все вырубили свои мобильники?..

– Да, какого хера, – подыграл Гене Игнат Демьянович, – большого или маленького? Синего или фиолетового – какого?..

И вдруг Гена хлопнул себя по лбу и произнес изменившимся голосом с понижением тембра:

– Идея… Таково, было требование приятеля шефа, с которым они должны договариваться о слиянии компаний и активов на этой злополучной презентации…

– Час от часу не легче, – шепнула в ухо Николаю Николаевичу Ирина Игнатьевна, – поклонник Мальвины должен был на презентации сделать сестре предложение руки и сердца… А он, сволота, всё в кучу смешал – презентация, слияние активов, предложение руки и сердца…

– Да, как-то неловко получается, – прошептал в ответ Николай Николаевич, – смешивать все и вырубать мобильники…

– Смешались в кучу кони, люди, и мобильники вырубленные в этой куче, – шепнула Ирина Игнатьевна и возвысила голос для всей аудитории, – что делать, ума не приложу? Но надо что-то делать, господа…

– Я не знаю, что делать при таком форс-мажоре, – лязгая зубами, вякнул неуверенно Гена. – Форс-мажор на то и есть форс-мажор, когда природная сила случая или фатума превосходит слабые человеческие силы, когда фатуму сопротивляться бесполезно…

– Природные силы, говоришь, – рявкнул Николай Николаевич, глядя с отвращением и даже с ненавистью, как на червяка на своем ботинке, на телохранителя приемной дочери Мальвины, – я знаю, что делать…

– И что же делать? – осклабился Гена. – Мне все это не нравится, но у меня нет даже зацепки, как сдвинуться с мертвой точки. У меня нет с собой аппаратуры для вычисления местоположения мобильника… включенного или выключенного… был раньше с собой… но сегодня начальник службы безопасности отобрал ее у меня… как назло…

– Гена, сиди здесь, не высовывая носу из дома, иди к стационарному телефону, – распорядился Игнат Демьянович, – мы все оставим тебе свои мобильники на случай, если кто прозвонит… – Он твердо и прямо посмотрел в глаза Николая Николаевича. – А мы втроем пойдем в сад, к цветочным клумбам – для мозгового штурма…

– А я не пригожусь для мозгового штурма? – промямлил выбитый из колеи Гена.

– Нет, обойдемся без тебя, сиди у телефонов внизу в кухне, не высовывая носа… К окну в сад не подходи… Не разочаровывай меня окончательно, не то шефу твоему на тебя пожалуюсь…

– Понято, – пискнул Гена.

Они втроем – Игнат Демьянович, Ирина Игнатьевна и Николай Николаевич – вышли в сад.

– И что теперь, – зябко поеживаясь, спросил Николай Николаевич соседа, – что будем делать…

– Нюхать цветы, – Игнат Демьянович повел их к розам, – активировать дремлющие силы мозга и устанавливать телепатическую связь с Мальвиной. – Это касается, в первую очередь, Ирины, всё же пропала ее младшая сестра, родная кровь, душа близкая и родная… – Он снова остро и страшно полоснул своим взглядом по глазам Николая Николаевича. – Вы можете сочинять мелодии и стихи на тему пропажи вашего соавтора, презентера, подыгрывайте, одним словом… И я буду подыгрывать Ирине, возможно и нам удастся установить с Мальвиной хрупкую телепатическую связь… Но главные мои надежды на Ирину… Дышите глубоко, насыщайте мозг нектаром, запахами вечерних роз, воспользуйтесь цветочной магией для поиска пропавшей, связывайтесь с ней…

Это был уже гипноз от взгляда и слов Игната Демьяновича, Николай Николаевич чувствовал предощущение контакта с Мальвиной, но это было все обрамлено в какую-то грустную мелодию, какие-то неясные образы слов, музыки, летучих мыслеобразов… Это длилось несколько растянутых аморфных мгновений, потом он, почти впадая в сон цветочного катарсиса, в сплетении грустных мелодий увидел зыбкий образ Мальвины, потом услышал разговор установившей телепатический контакт старшей сестры с младшей сестрой… Он не понимал значения слов, звучащих в контакте сестер, но понимал одно – контакт есть… Потом ему слышался разговор Игната Демьяновича с Мальвиной Игнатьевной в таком же зыбком телепатическом контакте…

Выход из гипнотического состоянии, из катарсиса цветочной магии у Николая Николаевича совпал с восклицанием Игнат Демьяновича, обращенного к Ирине Игнатьевне, контактирующей напрямую с младшей сестрой.

– Слава Богу, она жива после всех ее потрясений душевных испытаний и мук…

– Она раздавлена… Считай, что изнасилована на глазах поклонника-жениха… – мрачно отозвалась Ирина Игнатьевна.

– Зато все они, хозяева мира сего, у меня в кулаке… Повезём Мальвину на медицинское освидетельствование… Эффект Моники Левински вспомним и идентифицируем совместно… Николай Николаевич, опять без вас как свидетеля нельзя… без вас, как без рук и ног с глазами…

У утром следующего дня, после возвращения Мальвины, Николая Николаевича соседи пригласили быть свидетелем при медицинском освидетельствовании Мальвины Игнатьевны в районной поликлинике и травмпункте. Поехали в больницу на двух машинах-иномарках. Гену Игнат Демьянович не хотел брать, но тот настоял на своем присутствии, все-таки как-никак он телохранитель и за это получает зарплату у хозяина. В его машину села Ирина Игнатьевна. Николай Николаевич услышал странную фразу, сказанную вполголоса супруге так, чтобы ее не расслышал телохранитель Гена:

– Если будет с кем контачить по телефону, спрашивай, кто звонит, и запоминай содержание разговора, чтобы мне передать. Но желательно, чтобы он сам ни с кем не контактировал, одергивай его, мол, за рулем не отвлекайся – поняла?..

У самого Николая Николаевича еще вчера поздним вечером и ночью во время гипнотического сеанса цветочной магии Игната Демьянович возникли видения и предметные образы того, что случилось с Мальвиной на ее презентации в доме «поклонника номе два» с согласия «поклонника номер один».

Так уж совпало, что презентация диска Мальвины совпала с заключением финансового договора о сотрудничестве двух крупнейших компаний «поклонника номер один» и «поклонника номер два». У «поклонника номер два» был накрыт роскошный стол с редкими яствами высшего ресторанного уровня, совсем не домашнего изготовления, что явно не корреспондировалось с объявленным раньше фуршетом «поклонником номер один». И питие было на космическом уровне, от редких сортов французского шампанского и вин, до коньяков двадцатилетней выдержки. И было много богатых гостей, «хозяев жизни» с женами и дамами, светскими львицами в изысканных дорогих одеяниях.

Разумеется, Мальвина всем гостям во главе с «поклонника номер два» дарила свой компакт-диск. Мужчины и дамы смотрели на презентера с нескрываемым восторгом и уважением, особенно после того, когда на великолепной студийной музыкально аппаратуре было воспроизведено несколько хитов диска. Разумеется, все тосты знатных гостей-мужчин были за менестреля с редким вокальными данными.

– За Мальвину Игнатьевну! Пьем до дна, как гусары, стоя. Кто желает, тот пусть преклонит колени перед презентером с ангельским голосом небесной чистоты и космического звучания.

И, действительно, мужчины вставали перед ней на колени, а дамы рассыпались в комплементах, после того, как Мальвина взяла в руки гитару и исполнила на ней еще не озвученные хиты. Потом пересела за рояль «поклонника номер два» и ошарашила честную компанию концертным исполнением «вживую», «не под фанеру».

Это был пик презентации, поклонения почти гениальному барду-менестрелю и вокалистке с ангельским душещипательным голоском. Мальвина до этого сомневалась, стоит ли ей играть на гитаре и, тем более, на рояле. Но после того, как «поклонника номер один» шепнул ей повелительно: «Прошу, милая, не отказываться. От тебя зависит судьба нашей эпохальной сделки с конкурентом, становящимся с твоей легкой руки союзником», сама Мальвина разохотилась, поймала исполнительский кураж и пела, и играла на инструментах с явным вдохновением и удовольствием.

«Поклонник номер два» смотрел на нее, как на небесное светило, покоренный талантом и куражом вокалистки, восторженно, почти не мигая. Мальвина почувствовала нутром, что она нравится хозяину дома не только как музыкантша и вокалистка, но и как фигуристая женщина с сексуальным шармом и чувственным ртом, созданным природой для страстных поцелуев. Отметила это с некоторым удивлением, что «поклонника номер два» только сначала пожирал ее аппетитную стоячую грудь, но потом смотрел только на рот с естественными красивыми губами без всякого злоупотребления инъекциями, увеличивающими размер. И тост «поклонника номер два» был необычен и велеречив.

– Обычно отмечают «говорящую голову», «думающую голову», «поющую душу», а я подымаю тост за невероятно красивый рот гениальной вокалистки, из которого вылетали птицами божественные мелодичные звуки и чудные берущие за сердце слова… За вас, драгоценная, божественная Мальвина Игнатьевна, ангел души моей!.. За ваш удивительный поющий рот, созданный создателем для потрясения благодарных поклонников и поклонниц!.. Осушаю полный бокал коньяка за украшение нашего стола!..

«Поклонник номер два» был невероятно возбужден во время тирады тоста, но осушив бокал марочного коньяк, нарочито перевернув хрустальный бокал кверху дном, показывая, что в нем не осталось даже коньячной капли, смотрел на нее, как на свою «законную» собственность, со стеклянным выражением породистого лица. Причем в стеклянных глазах «поклонника номер два» затаилась жуткая срамная похоть, требующая немедленного удовлетворения, словно глазами он раздевал вокалистку и знал, как использовать ее поющий рот по назначению.

У Мальвины от нескольких бокалов шампанского после такого неслыханного триумфа закружилась голова. Она отпросилась в туалет из-за стола, долго приводя себя в порядок и остужая разгоряченное пением и комплиментами лицо. Наверно, она излишне долго была в туалете. Спохватилась, как-никак она сегодня магнит притяжения, центр роскошного стола с поклонением ей всех присутствующих за столом…

Когда она возвратилась, то была несказанно удивлена отсутствием рядом с собой «поклонника номер один». Сразу активничать, спрашивать, где он, было неудобно. Ну, отошел в туалет, на каком-то этаже, ведь туалетов и комнат в этом особняке видимо-невидимо, тьма…

Но потом она все же спросила у соседки справа за столом, где ее «поклонник номер один». Ей вежливо сказали, что он отлучился с хозяином дома в его рабочий кабинет для подписания каких-то важных финансовых бумаг, меняющих положение дел на отечественном и мировом рынке. Она успокоилась, увидев, что вместе «поклонником номер один» отсутствует за столом и «поклонник номе два». Они долго не возвращались за стол. А через некоторое время вернулся только один «поклонника номер два» и занял место «поклонника номер один» рядом с Мальвиной. Та спросила, где же ее «поклонника номер один» и получила странный ответ:

– Его срочно вызвали… Вы не волнуйтесь, мы уже подписали все важнейшие документы с партнером… И по условиям нашего долговременного союза, мой старый конкурент, ставший союзником, мне пообещал, что вы споете мне ваши гениальные хиты для меня одного, в его отсутствие…

– Но я хотела бы позвонить ему…

– По условиям подписания нашего грандиозного соглашения о слиянии активов, мы должны отключить наши мобильные устройства, отставить их, чтобы ничто не мешало важнейшей процедуре…

– Но я всё же хочу ему позвонить… Непременно увидеть здесь хочу его…

– Не волнуйтесь, все с ним согласовано, увидите непременно, но только после того, как наедине со мной, исполните свои произведения только для меня и не для кого больше… Это устная договоренность с моим партнером-союзником, которую нельзя нарушать никоим образом…

– Но…

– Без всяких «но», берите вашу гитару и следуйте за мной, разлюбезная Мальвина Игнатьевна. Договор дороже денег. К тому же деньги здесь играют не последнюю роль… – Он сделал глубокомысленную паузу. – Вы ведь не хотите того, что деньги, вложенные в вас, нами с партнером, потеряли свое назначение, обесценились из-за ваших женских капризов…

– Говорите, что к чему поясней, я вас не понимаю…

– Следуйте за мной, споете мне, вместе споем… и все станет на свое место, все поймете…

– Вы что, выучили мои песни?..

– Я ж сказал споем и все станет на свое законное, согласно устной договоренности место…

В кабинете «поклонника номер два» прилег на диван, скинув пиджак и развязав галстук, а комплимент завершил приказом:

– Ваш голос и ваша игра на гитаре меня дико возбуждают… Пойте и возбудите меня, я хочу потерять голову наедине с вами… Вы должны расслабиться, расслабьтесь и пойте, черт возьми…

У Мальвины закружилась голова и запылали щеки, когда она запела под напором его ледяного взгляда, не сулящего ничего хорошего, если она будет ломаться. Она напугалась его «черт возьми» и с опаской подумала: «А вдруг у поклонника номер два все согласовано и обговорено с поклонником номер один, и вдруг черт возьмет ее? Не сопротивляться, не царапаться же… Вряд ли испытание похотью и насилием хозяина дома придумал поклонник номер один заранее… Они обо всем договорились спонтанно, когда подписывали свои договорные обязательства… И поклонник номер один решил принести меня в жертву или подарить на ночь хозяину дома… Только визионерка может быть мстительной по отношению к своим поклонникам…»

– Прекрасно, – простонал «поклонника номер два», – божественно, умоляю, не останавливайтесь, возбуждайте дальше… Шампанское? Коньяк? Или и то, и другое, Мальвина Игнатьевна?

– Шампанское…

После второго хита Мальвины, он пошутил, что озорная девушка с голубыми волосами сразила его, возбужденного арлекина наповал. Он налил бокал шампанского для Мальвины и рюмку коньяка для себя, поставил их на столик перед диваном, посадил рядом, притянул к себе.

– Выпьем на «ты», на брудершафт, богиня с ангельским голосом, умоляю тебя…

Они выпили на «ты», поцеловались первый раз крепко в губы и стали целоваться, как подорванные… Но тут у коварной Мальвины возникла из мертвого пространства ночи мысль, внушаемая извне антиподом ангела-хранителя, именно в тот момент, когда «поклонника номер два» попытался перейти от ласк на верхнем этаже на опасные мужские ласки на нижнем этаже…

– Глубокий и даже поверхностный петтиннг на нижнем этаже отменяется, мой господин… И вообще не надо тебе рассчитывать на нижний этаж…

– Почему, ангел? Ты против? Зачем же ты так сильно возбудила меня? У меня помидоры трещат от напряжения, если я не кончу, не разряжусь, я умру… Почему ты так жестока?

– Потому что я нездорова сегодня по женской части – вот почему… Это же так естественно цикличное женское нездоровье…

– У тебя что – месячные?

– Какой ты, однако, сообразительный, мой господин, но не огорчайся, ты получишь искомую разрядку через оральный секс… У меня в нотной партитуре ноты «ми» нет, шутка… Будет тебе минет…

– Ты бесподобна, однако, богиня с ангельским голосом… Мы будем заниматься оральным сексом под твою божественную мелодию…

Он включил портативный DVD-СD плеер и начал склонять небезуспешно Мальвину к оральному сексу. В течение ночи склонил дважды или трижды, будучи уже сильно пьяным от любви и алкоголя, не заметив, как наложница «поклонника номер два», дважды или трижды содержимое роскошного поющего рта опорожняла в заранее припасенные целлофановые мешочки. Мальвина сохраняла сперму «поклонника номер два» по примеру стажерки Белого Дома Моники Левински, занимавшейся оральным сексом в Овальном кабинете президента Билла Клинтона…

…В районной поликлинике Николай Николаевич увидел личного адвоката Игната Демьяновича, который был вызван срочно соседом по телефону, и который, собственно и руководил процедурой медицинского освидетельствования Мальвины Игнатьевны и составления протокола в присутствии местных чинов из правоохранительных органов и прокуратуры.

И был составлен протокол, что потерпевшая была изнасилована в бессознательном состоянии – в естественной и извращенной форме – причем во влагалище была найдена сперма «поклонника номер один» (с приложением полных паспортных данных и домашнего адреса прописки). А во рту и в проходе-очке – сперма «поклонника номер два» (с приложением полных паспортных данных и домашнего адреса прописки). Для следственного комитета потерпевшей были предоставлены образцы мужского семени «поклонников один и два» для идентификации обвиняемых лиц по их клеткам ДНК. Материалов обвинения потерпевшей Мальвины Игнатьевны и соответствующих показаний свидетелей, для официального обвинения и начала судебного делопроизводства было с избытком. Но это было только начало действа с интригующим продолжением, поворотом и разворотом «дела Мальвины Игнатьевны».

На гонорар, полученный от Мальвины, Николай Николаевич купил в автомобильном салоне новенького «корейца» и сразу же решил вывезти на дачу жену и дочку. Никогда бы они «своим ходом» не поехали туда, а вот с шиком на новенькой машине семейства – пожалуйста… Под дороге слушали музыку, причем на двух радиостанциях поймали хиты Мальвины. Разговорились.

– Да это же твои песни, папа, – удивилась дочка Катя, – ты же сам высылал мне свои аудио-файлы своих песен с той же музыкой и теми же словами… А здесь по радио чужой женский голосок – и все изменения…

– А что ты мне сказала после прослушивания моих песен после прослушивания?.. Помнишь?.. – Дочь сидела рядом, и он отчетливо зафиксировал ее смятенное состояние, как ее лицо сначала пунцовым румянцем, потом она густо покраснела. – Творчество шансонье-дилетанта, такие песни молодежи не нужны, да по линии шансона они не конкурентоспособны… А теперь, видишь по радио крутят мои вещицы, как молодежные хиты и по радио «Шансон», значит песни конкурентоспособны всему, что есть на музыкальном мире… Не удивлюсь, что песни будут крутиться на зарубежных радиостанциях…

– Только будут везде объявлять имя барда и менестреля, и вокалистки, как говорится в одном стакане, Мальвины… Без отчества и фамилии суперзвезды отечественного и мирового шансона – Мальвины. – Едко заметила с заднего сиденья жена Лида. – Не жалеешь, что твое имя автора музыки и слов выкинули и забыли?..

Николай Николаевич скрипнул зубами и грустно заметил, как бы рассуждая вслух:

– Не все забыли исполнители и бизнесмены… Не забыли отметить на фирменном компакт-диске мое участие в аранжировке и редактуре текстов песен…

– Стихов, – поправила Лида, – стихи у тебя всегда были классные, я-то из когда-то помнила наизусть, когда ты мне все их по юности посвящал. И на гитаре ты классно играл всегда. И голос у тебя только на первый взгляд кажется заурядный, а он иногда мне казался самобытным и волнующим – до дрожи…

– Вот видишь, Лид, ты вспоминаешь стихи, песни, тебе посвященные с нежностью, это хорошо… А вспомни, что ты мне сказала, когда я по телефону спросил тебя о высланных тебе моих песнях на файлах по электронной почте?.. Ты ответила – туфта, лучше бы денег побольше зарабатывал на своем предприятии, перелицованном из почтового ящика в закрытое акционерное общество? Не говорила?..

– Говорила.

– А теперь ты на дачу едешь на нашем «корейце», заработанном на сочинении моих песенок… Вот и выудила из меня признание первого в жизни преступного гонорара…

– Слава богу, признался, – рассмеялась добродушная пышненькая Лида, полнота которой ее с возрастом портила женственности. – А то все лапшу на уши вешал: премию в ЗАО выписали за выполнение государственного плана и успешного закрытия темы от дюже важного заказчика…

– А не гложет сердце, что теперь ты, папочка, попал под власть дельцов на Ниве шоу-бизнеса, они из тебя все соки выжмут, а все лавры достанутся этой пресловутой Мальвине с ангельским тонким голоском… Между прочим, кто она, эта Мальвина?

– Наша дачная соседка, – усмехнулся еле заметно Николай Николаевич, – будет удобный случай, познакомлю вас.

– И меня познакомь с Мальвиной, – попросила Лида.

– Раньше легче было бы познакомиться, – грустно улыбнулся Николай Николаевич, вспомнив неприязненно о «деле по изнасилованию Мальвины», когда вокалистка уже давно не светилась на дача, занимаясь разбирательствами, качаниями своих прав и компромиссных решений «спуска дела на тормозах». – Но когда-нибудь непременно познакомлю и с Мальвиной и со всем соседским семейством… – Мрачно мысленно добавив «семейством банды соседей-визионеров», но выразился общо и куртуазно: – Настраивайтесь на оптимистичную волну не только в свете знакомства с соседями, но и в свете скорого ментального эксперимента с вашим сознанием на цветочных клумбах вашего отца и мужа…

– Это что, будет вынос мозга, папа? – съязвила Катя и тут же пожалела о сказанном, увидев изменившееся, мгновенно посеревшее лицо отца, когда Николая Николаевича пронзила тревожная мыслишка: «А вдруг полное непонимание близких и родных – дочери жены – к чему усилия их приблизить к себе стихами, мелодиями, песнями отставного гитариста, возомнившего себя первачом бардом-менестрелем? И нужен ли эксперимент с сознанием родных и близких».

– А ты, Коль, обуян непомерной гордыней, раз замыслил эксперимент с нашим сознанием… Тщеславие тебя излишнее, Коль, замучило…. В юности суетился со своими стихами, с песнями, как оказалось, никому не нужными… Сейчас суетишься… Хорошо, это я тебе говорю со знанием дела, что ты не возникаешь с качанием авторских прав… Тогда ты бы сразу же слетел с катушек… Поверь мне, я ведь хорошо знаю тебя, изучила…

– Я не суечусь, и раньше не суетился… Не так уж хорошо знаешь меня, выходит… И еще, возможно, это главное для меня и для вас всех… Я еще не решил твердо, стоит ли экспериментировать, – он дернул щекой, – на месте определимся. Вы ведь с Катей даже не решили, стоит ли вам оставаться на даче с ночевкой…

– Спальное белье я взяла, на всякий случай, Коль, если вдруг заночуем, но предупредила тебя… Если что не так, не понравится там, отвезешь нас с Катей назад домой…

Николай Николаевич кивнул головой и мрачно подумал: «Один шанс из ста, что удастся мой эксперимент с сознанием жены и дочки благодаря цветочной магии… Тогда ночуем… Тогда будут мои новые песни, будет мое гитарное исполнение старых и новых хитов перед благодарной аудитории из двух дорогих мне лиц. А если непонимание и отчуждение, критика моих голосовых возможностей, бездарного вокала… Что ж, пройду мимо родных и близких мимо, как косой летний или осенний дождь… И выпаду тихо и грустно в нерастворимый осадок вечной печали несостоявшегося творца, барда-менестреля… И поплетухаем назад на гонорарном «корейце» в новые грусти и печали домашние…

– Может, тебе найти работу поспокойнее и поближе к дому, – жена положила ему нежно руки на плечо, – изматываешься ты работой, а тут еще твое новое увлечение… Хочешь, я поговорю, с кем надо…

– Не хочу, – он резко оборвал жену и недовольно качнул головой.

– Вот и приехали на нашу дачу, – радостно сказала Катя и всплеснула ладонями, когда машина остановилась у калитки. – А она не так уж и дурна наша избушка на курьих ножках, как ты считаешь, папа…

– Да, не так уж, – улыбнулся отец, вспомнив, что когда-то он тоже домик на сваях величал избушкой на курьих ножках… Только напоминаю, удобств в избушек нет, рукомойник на задней стенке хозблока, туалет рядом с хозблоком, где инструменты, и все прочее, разное, пользуйтесь…

Он уже взошел на крыльцо и открывал дверь, чтобы впустить жену и дочь в небольшое двухэтажное строение: внизу кухня-столовая метров семь-восемь квадратных, спальня метров на 12 квадратных метров. А вверху – по тесной лестнице комната барда-менестреля с письменным столом, диваном и журнальным столиком, где лежит его раздолбанная, но дорогая сердцу гитара юности.

Подумал отстраненно, пропуская в дом Лиду и Катю: «Сейчас выпьем чайку. Дамам предложу кровати на первом этаже для перекура с дремотой. А сам проработаю с текстами песен, что давно роились в голове по дороге из дома на дачу. А когда эксперимент с сознанием дам? А тогда, когда они сами почуют зов цветов, когда их призовет к эксперименту цветочная магия – но точно ближе к полднику или к вечеру, если они решатся заночевать».

Он нарочито не предлагал дамам принюхиваться к цветам на цветочных клумбах. Они это сделали сами. Самостоятельно открыли для себя чудный мир ароматов и запахов цветочной магии. Бродили между клумб, кустов черной и красной смородины, деревьев вишни и яблок и восхищались:

– Какие божественные запахи…

– Отовсюду струится фантастичный аромат, какая-то магия…

– И из-за забора у соседей тоже клумбы, и тоже запахи и ароматы цветочные…

– Только у соседей еще парники…

– Под парники на наших шести сотках места нет, – с улыбкой ответил он, не разгуляешься, – сказал он Лиде и спросил ее, твердо и прямо глядя ей в глаза, – остаетесь ночевать?..

– Конечно, остаемся… Кать, остаемся?

– Будем ночевать непременно, – отвечала Катя с набитым черной смородиной ртом. – Здесь не только редкие сорта цветов, но и редкие сорта крупной черной смородины, вишни…

– Тогда мой эксперимент с изменением женского сознания состоится, – начал осторожно Николай Николаевич, – но поближе к вечеру, с появлением вечерней росы на цветах. Вместе будем дышать цветочной магией сада, мне это будет нужно для создания новых мелодий и стихов… – Он сделал многозначительную паузу. – А вам цветочная магия понадобится для вашего вдохновения, упоения жизнью… Сами решите, зачем и как использовать цветочную магию нашего сада… А потом я вас двоих приглашу на второй этаж, и вы будете слушать мои песни: и новые сочиненные при вас же, и старые… Я ведь еще новые не сочинил, но надеюсь, сочиню…

– Ты уверен, Коль?..

– В чем уверен?

– Что сочинишь? Что мы испытаем вдохновение?..

– Ни в чем я не уверен, ни в своем сочинительстве, ни в вашем вдохновении… Все хрупко и исчезающее… На то и есть мысленный эксперимент, чтобы задать себе нужные вопросы и попытаться ответить на них в ходе эксперимента, после него… Так-то, Лид, ничего не гарантировано, но…

– Я заценила твой порыв по изменению нашего сознания через цветочную магию и через гитарные песни барда-менестреля… Как в юности нашей что-то было похожее… Только тогда ты это не называл гитарным экспериментом с сознанием…

– Растем, развиваемся, созреваем для новых порывов с энергией вдохновения и заблуждения, Лид…

– Только ты, Коль, не расстраивайся по пустякам, в этих переменах жизни, не знаешь толком, где выиграешь, где проиграешь. Самое интересное, можно выиграть и потом проиграть… Или проиграть, а потом выиграть…

– А мне интересна локальная проблема глобального бытия, когда можно выиграть и проиграть одновременно, не замечая победы и поражения, впрочем я тебе пересказываю прозой содержание строк стихов, когда победу не отличишь от поражения, а жизнь от смерти…

– Разве такое может быть, Коль?

– Не знаю, то еще неоформленные мысли, еще не созданные стихи и мелодии, когда мысли не перешли в слова, а потаенные мелодии в мозгу не перешли в гитарные мелодии… Нужен толчок?

– И когда будет толчок?

– В росный вечер, когда мы молча будем дышать цветочным ароматом, впускать вовнутрь, в душу мозг цветочную магию… Поверь мне и откройся сама с Катей этой цветочной магии…

И они втроём в полной тишине дышали ароматом цветочных клумб, насыщали мозг чем-то потаенным и потрясающим, слава богу, не было никаких посторонних внешних звуков, соседский дом Игнатия Демьяновича словно замер, возможно, вымер перед новыми потрясениями и злоключениями.

Они втроем долго дышали цветочным духом и светлели ликом, потом он первым ушел к гитаре на втором этаже, бросив двум своим самым близким дамам сердца:

– Не спешите ко мне на звук гитары, надышитесь вволю, нарадуйтесь, а потом уже подымайтесь на второй этаж освеженными и обновленными, ничего не ожидая сверхъестественного и, разумеется, ничего от меня не требуя… Удастся мой эксперимент, так удастся, нет, так нет… На нет и суда нет… Не судите, и не судимыми будете… И не спрашивайте себя, нужен вам эксперимент, нужно ли обновление, просто радуйтесь тихому чудному росному вечеру, радуйтесь цветочным запахам и тонким, ранее не ощущаемым ароматам жизни… Радуйтесь, что живы, наконец, для новизны чувств и эмоций, не принюхались к прошлым запахам и ароматам пошлой, банальной, в принципе, беспросветной череды изменений и катаклизмам… Как созреете для новых мелодий и стихов после новых ароматов цветочной магии, прошу ко мне – молчком и без прошлого выпендрежа…

Они вдвоем поднялись к нему на второй этаж в некотором состоянии озноба души и плоти после длительного пребывания в саду у клумб. Можно было бы предложить жене и дочери чай для согрева, а он предложил им два пледа, в которые они укутались на диванчике и стали слушать его гитарные переборы… Переборы перешли в мелодии, потом мелодии обросли словам, потом слова превратились в стихи, песни, попав в ритм мелодий… Он повторил несколько раз две сочиненные сегодня лирические песни… Он ни за что не стал бы повторять эти песни, но повторил… А потом исполнил старые свои хиты, которые дочь и жена слышали сегодня в машине в исполнении вокалистки с ангельским голосом Мальвины… Он пел старые хиты нарочито громко и энергично.

Лида попросила:

– Еще раз… Я не ожидала от тебя такой сильной, берущей за душу энергетики…

Катя запричитала:

– Действительно, это вынос мозга, папа… Кто сказал, что у тебя заурядный голос?.. Я срочно запишу твои старые два хита в твоем драйвовом исполнении на свой смартфон, чтобы слушать, когда мне хочется взбодриться…

Лида попросила Катю пойти и поставить чай, вскипятить на электрической плитке. Когда та ушла, чтобы после приготовления к чайной церемонии, возвратиться со своим смартфоном для записи на диктофон хитов отца, жена обняла мужа, поцеловала в губы. Сказала тихо, чувственно и со значением:

– Я сначала постелил постели для нас с Катей, но решила все переиграть, послушав твои песни после невероятного возбуждения, которое я испытала, под впечатлением твоих песен… Мы ляжем внизу на нижнем этаже… А Катеньке я постелю здесь на диване…

– Как знаешь… – сказал он с нежной улыбкой. – Поступай, как тебе душа подсказывает… Мне приятно было услышать именно от тебя, что ты сильно возбудилась…

– Не то слово, просто зверское природное возбуждение пробилось… Заново влюбилась в тебя, как в юности… Только там было совсем неопытная влюбленная в менестреля девчонка… А здесь влюбленность и возбуждение опытной, темпераментной женщины… Ты же не откажешь мне в темпераменте?..

– Нет, милая, мне вдвойне приятно, что темпераментная жена оказалась на счастье верной своему супругу…

– Это само собой, – она сделала решительный жест, чтобы он не сбивал с мысли нетривиальной, которой она хотела поделиться, как говорят, «не отходя от кассы», пока «железо горячо во время его ковки». – Слушай, сильно мужчины возбуждаются, когда твои хиты исполняет Мальвина?..

Видя, что супруг положительно кивнул головой, мгновенно вспомнив про эксцессы с «поклонником номер один» и с «поклонником номер два», Лида продолжила:

– А твое пение с великолепной энергетикой, которое ты продемонстрировал только, возбуждающе действует на женщин. Лично я сам это ощутила в полной мере, так что приготовься к многократному исполнению своих супружеских обязанностей. Катю я осторожно попытаю потом, насчет ее чисто девичьих женских ощущения. Ведь она еще девственница… Я знаю, что почти все дочки так или иначе влюблены в своих отцов, это так же естественно, как почти все сыновья влюблены в своих матерей… Это Фрейд… Но дело не в комплексах фрейдистских… Мы ведь с Катей, не сговариваясь, отвергли твои гитарные хиты, которые прослушали в твоем исполнении, полученные по электронной почте… А сегодня случилось нечто…

– И что же случилось?

– Вынос мозга, как выражается Катя, по крайней мере у меня, с сильнейшим сексуальным возбуждением, и все это после действия фантастической цветочной магии на мозг, душу… И твои хиты зазвучали по-особому, мелодии и слова песен задели не только перевозбужденный мозг, но и восторженную душу… Поверь, это было незабываемо – после цветочного толчка слушать твои хиты…

– Спасибо, милая, я догадываюсь, что это не для всех, но для самых дорогих и родных мне существ…

Потом Катя записала на все три смартфона – свой, матери и отца – песни цветочного барда-менестреля, потом пили чай на первом этаже. Потом дочь пошла коротать ночь на диванчике на втором этаже, рядом с отцовской гитарой на журнальном столике.

А у влюбленных супругов была длинная ночь любви, как и положено быть и возлюбленных. Это только вначале была легкая заминка у супруга с исполнением своих супружеских обязанностей. Пришлось Николаю Николаевичу даже пожаловаться на судьбу, мол, от избытка чувств и переполнения желаний, выброса дикой энергетики при исполнении только что созданных хитов, возможны плотские осечки, состояние ступора с временной потерей эрекции. Но опытная женственная супруга легко взяла бразды правления в свои руки.

– Какие могут быть ступоры и потери в объятьях сексуально возбужденной женщины, к тому же опытной супруги, твоей влюбленной половинки по жизни… – И еще шептала что-то невероятно нежное, вдохновляющее на плотские и душевные подвиги упруга. – Осечек от сотворения чуда на моих глазах не бывает, по определению и по уразумению вдохновленной и возбужденной женщины, супруги, обожающей своего супруга, знающего секреты природной цветочной магии… Посвятившего в эти секреты самых близких ему людей…

– Только не укокошь в следующий раз своего барда-менестреля в объятьях, – сказал он перед тем, как заснуть, отпуская сою добычу на друго застеленное ложе…

– Не укокошу, раз я оценила твой дар менестреля-барда и вокалиста вкупе после цветочной магии, чего раньше не могла оценить дурехой… – сказала она шепотом, перебравшись на другое ложе. Дура дурой была без твоей подсказки и чуда природного просветления… Извини за недопонимание, непонимание твоего скрытого музыкально-поэтического и вокального дара…

– Нашла, где и после чего просить извинения… Я же тебе намекал, что все безумно хрупко, преходяще… И все же благодарю тебя за поддержку: задуманный мысленный эксперимент удался… Я удовлетворен… Спокойной ночи.

– Если б ты знал, как я удовлетворена, любимый… Спокойной ночи, мой единственный и неповторимый…

Утром мимо дома Николая Николаевича, вышедшего на крыльцо, прошуршал шинам шикарный Мерседес Мальвины Игнатьевны, за рулем сидел охранник Геннадий.

Николай Николаевич, совершая свой традиционный утренний моцион пошел к кустам черной и красной смородины, чтобы прямо с куста отправить в рот пригоршню чудных ягод. «Всё же есть прелесть дачной жизни, – подумал он со счастливой улыбкой, – ягоды смородины с куста, вишни с веток прямо в рот, да еще можно надышаться цветочным ароматом клумбы перед глазами. Райская жизнь, когда гармония покои и благодати обволакивает душевное нутро и прогоняет все прочие прошлые и нынешние печали…»

Он вздрогнул, когда его окликнула с соседской стороны Мальвина Игнатьевна:

– Доброе утро, Николай Николаевич, разговор есть… – Она сделала глубокую паузу с коварной улыбкой на устах, не предвещающей ничего хорошего. Приняла равнодушно обращенное к ней приветствие соседа: «Здравствуйте». После затянувшегося молчания с двух сторон она заметила. – Вижу, у вас новая машина у калитки. Семейство вывезли, понимаю, в первый раз.

Он кивнул головой и выдохнул с каким-то внутренним больным отчуждением, накопившимся в сердце:

– Да, в первый раз… – Он хотел добавить «с ночевкой», но сдержался. Потому что надо было говорить, по сути, «со счастливой ночевкой», когда у него вдруг здесь, благодаря цветочной магии, произошел душевный контакт с женой и дочерью, до этого отдалившихся от него, в силу разных бытийных и бытовых причин. Он тяжело вздохнул, зябко поежился, предвкушая нечто неприятное от молодой симпатичной соседки-визионерки. – Вы, Мальвина Игнатьевна упомянули о разговоре между нами…

– Мальвина Игнатьевна… Почему не Мальвина, как раньше, во времена совместной работы над альбомом?.. Видите, вы, Николай Николаевич, хотите подчеркнуть увеличивающееся расстояние между нами… Увеличивающуюся пропасть, начавшуюся вдруг, невзначай с незаметной трещинки на асфальте… нет, не на асфальте, на клумбе цветов в сухой почве у корней…

Он хотел что-то возразить, мол, этот образ трещины в клумбе не верен, не точен, по сути… Если клумбу поливать водой из шланга или лейки, трещины и, тем более, раскола пропасти не будет никогда, даже при больном воображении… Но только безнадежно махнул рукой… «Подумает, что я начну детализировать начальную трещинку, когда его единственного автора музыки и текстов песен призвали согласиться с ролью аранжировщика мелодий и редактора текстов… – Пробежали у него зябкие тревожные мысли. – Ведь как она тонко и ковано поддела: приехали на новой машине. Как будто она видела мою старую машину. Машину тестя, которую я, катая Лиду, добивал, как донашивал старое пальто с чужого плеча. – Итак, я готов вас выслушать, Мальвина Игнатьевна…

– Не хочу вам портить с утра ваше настроение… Небось, вчера сотворили новые мелодии, стихи песни – не так ли?..

– Не без этого, Мальвина Игнатьевна.

– А мне сейчас не до стихов и песен, боюсь, даже вокал мой испортился от напрягов – вы не находите?

Он покачал головой и твердо ответил:

– Не нахожу.

– Не буду вас мучить неопределенностью, Николай Николаевич. Свой разговор тета-тет я откладываю, хотя мне очень важны советы от вас в тяжелой ситуации от вас. Назовите время, когда вы можете принять для доверительного разговора Геннадия. Его не обязательно приглашать в дом, тем более, когда у вас там жена, дочь. Можете принять его в саду, но только при условии, что в этот конфиденциальный разговор не будут посвящены ваши домашние – ни звука, ни ползвука не должны услышать. Это все в интересах спокойствия вашего семейства в тревожные для нас обоих времена. Понимаете, много опасностей обозначилось и ещё обозначится в самой ближайшей перспективе…

– Мы позавтракаем, и через полчаса я буду ждать Геннадия. Пусть проходит в сад, в дом не стучится. Разминуться у меня на шести сотках трудно.

– Договорились, Николай Николаевич. Надеюсь на вашу мудрость. Гену я проинструктирую, но… Вы должны знать, что он не мой человек, а подчиненный его шефа, у которого скоропостижно умерла жена…

У Николая Николаевича неожиданно помутилось в голове и даже, как ему показалось, отвалилась челюсть. Он хотел сам расспросить о многом Мальвину Игнатьевну, но она, видя его в жалком расстроенном виде с отвалившейся челюстью, только коварно усмехнулась, быстро развернулась и пошла от заборчика к своему дому.

После завтрака с домашними, наговоривших ему кучу комплиментов как автору чудных песен, первачу барду-менестрелю – а услышать это от дочки с сияющими глазами стоило много – он, прогнав внутреннюю тревогу, вышел в сад.

Перед этим предупредил Лиду:

– Сейчас придет один молодой человек для разговора тета-тет по поучению Мальвины. Какое-то время не высовывайтесь с Катей из дома, в сад ни ногой – в ваших же интересах…

Геннадий пришел в назначенное время. Они молча пожали друг другу руки. В отдаленном от дома углу сада, около клумбы Геннадий дернул щекой, потер одну мочку уха, потом другую, как бы сосредотачиваясь, и выдохнул свистящим шепотом:

– Мой хозяин в горе. У него умерла жена. Скоропостижно и совсем не вовремя. Это ужас, что творится с шефом…

– Ну, это понятно… Потерять жену – это ужас… Я согласен с вами, Геннадий…

Тот посмотрел на Николая Николаевича, как на сумасшедшего, и прошипел со злобой:

– Жена – это довесок к тому, что Мальвина сотворила с шефом. Обвинение в изнасиловании напоенной алкоголем с транквилизаторами Мальвины в бессознательном состоянии в нормальном и извращенном виде… Ведь у нее сперму шефа обнаружили – в вагине, а в очке сперму делового патнера… А это месть и шефу, и деловому партнеру шефа, как объяснила Мальвина, за то, что шеф подарил ее на ночь похотливому партнеру, с которым тот заключил контракт по слиянию активов…

– Поясните, о каком подарке идет речь?

– Мальвина на презентации своим ангельским вокалом возбудила партнера шефа до жути… Вот и партнер потребовал при подписании контракта, чтобы шеф, в знак дружбы и успеха нового бизнес проекта, подарил ему на ночь свою любовницу… Вы ведь знали или хотя бы догадывались, что Мальвина находилась с шефом в любовной связи?..

– Предположим, пусть так, – Николай Николаевич, морщась, пожал плечами, – но зачем было вашему шефу «дарить на ночь» свою любовницу? Ведь это не благородно со стороны шефа…

– Вы, как ни странно, попали в точку, в самое уязвимое место шефа, в его ахиллесово сухожилие. – Геннадий всплеснул руками и сделал трагическое лицо. – На том Мальвина и поймала шефа, на его нечистоплотности, мол, тот ради бизнеса способен предать близкого человека – подарить, продать ее партнеру… И отсюда немыслимое коварство обманутой разъяренной любовницы: раз так, то и ты вместе с твоим партнером пойдете обвиняемыми в изнасиловании невинной дамы в бессознательном состоянии…

– Поясните, Геннадий, я совсем запутался…

– Мальвина ведь обманула и партнера шефа, сказав, что у нее месячные. Сделала минет партнеру. А сперму его во рту сохранила…

– Это понятно, как Моника Левински… – нетерпеливо встрял Николай Николаевич, но…

– Понимаю вас, Николай Николаевич, и вы недооценили коварство своего соавтора… Она, как выяснилось сделала только минет партнеру шефа, а его спермой забила свое очко… И, разумеется, вам нечего объяснять, что до презентации у Мальвины был нормальный половой акт с хозяином, возможно, даже в доме партнера шефа… А теперь самое главное, только не падайте на клумбу от услышанного от меня…

– Постараюсь, – грустно усмехнулся Николай Николаевич, – и так голова кругом идет. – И подумал мрачно: «И все в русле тех видений у цветочной клумбы, словно не сама Мальвина творила фантасмагорию на презентации, в комнате апартаментов поклонника номер два, а по мысленной подсказке Игната Демьяновича и Ирины Игнатьевны».

– Сейчас совсем башню снести можно. Налицо эффект группового изнасилования Мальвины в бессознательном состоянии двумя лицами. Причем потерпевшая на медицинском освидетельствовании в присутствии правоохранительных органов дала паспортные данные насильников и место их прописки. Как разрешить эту квадратуру круга – вроде невозможно. Ан, нет, можно… Оказывается, Мальвина беременна от моего хозяина… И жена хозяина вовремя умирает…

– Беременна? Это точно?

– Точнее не бывает… Уже дата рождения ребенка определена с точностью плюс-минус день, два…

– Вот, это да… Вот это разворот…

– Разумеется, хозяина и его партнера никто в камеру предварительного заключения не сажает во время следственных действий… Возможно, залог какой-то от насильников следствие получило, раз их оставило на свободе… Нет даже домашнего ареста их, вот что и пугает Мальвину, да и меня тоже, кстати… Грохнуть могут ее, да и меня, если я выступлю на стороне потерпевшей…

Геннадий посмотрел на Николая Николаевича с надеждой, вдруг ему удастся дать совет, что делать-то… Но тот только грустно качал головой и несколько раз повторил:

– Надо же, беременная… Надо же, беременная визионерка… Беременная невеста-визионерка…

По глазам Геннадия он видел, что охранник не знает значения слова «визионерка», но зато знает другое, что могущественные бизнесмены, хозяева мира сего, шеф и его деловой партнер могут использовать Геннадия, как пешку, в своих темных играх – убить потерпевшую или сохранить ей жизнь, раз та беременная от шефа, уже вдовца. Эта мысль у Николая Николаевича родилась – благодаря цветочной магии – не сразу, но отточилась мгновенно при страхе охранника, что его заставят убивать потерпевшую коварную Мальвину, уже носящую под сердцем дите. А это дите Мальвины от хозяина жизни, поклонника номер один, ставшего почему-то вовремя по воле судеб вдовцом выгодным женихом для визионерки…

– Я вас понял, Геннадий, Мальвина Игнатьевна надеется на мои советы. Советы мои мало стоят, но я попытаюсь… Раз вы лично вовлечены в эту интригу, боитесь, что станете игрушкой в руках опасных темных сил… Постарайтесь сосредоточиться только на двух ипостасях – беременность потерпевшей и вдовство хозяина… Это, соединенное одновременно, меня поразило, как молния, поверьте мне на слово… Сейчас вы будете глубоко дышать цветочным настоем клумб и думать об одном: как бы беременность Мальвины и вдовство шефа не пошло бы никому во вред, чтобы все как-то разрешилось…

– Я уже опьянел у вашей клумбы, как будто принял дурманный наркотик, нет, пожалуй, бодрящий наркотик…

– Почему, обязательно наркотик, Геннадий?.. Просто, нормальная цветочная магия… Дышите с закрытыми глазами и загадайте желание: сохранить жизнь Мальвине, ее будущему ребенку, себе, шефу и его партнеру…

Через полминуты Геннадия повело, он мог бы свалиться на клумбу, сложившись, как перочинный нож… Но Николай Николаевич подхватил его в слезах, шепчущего странные непонятные никому слова, как заклинание: «Никого убивать не буду, никого не хочу убивать».

Когда они проходили мимо крыльца дома, Геннадий обратился к Николаю Николаевичу:

– Можно я присяду?

– Конечно.

Тот тяжело сел и потряс головой, как пьяный, наглотавшийся никогда ранее не пившегося алкоголя. Помолвил тихим сдавленным голосом, почему-то держась за грудь пораженного стрелой атлета:

– Я не уверен в себе. Не уверен, что могу совладать с собой. Это не порядок. В таком виде никогда бы не сел за руль… Наверняка сбил бы какого-нибудь случайного прохожего… – Геннадий оттер слезы из глаз. – Оружие не взял бы в руки, оружие заряженное. Оно бы у меня невпопад выстрелило бы и убило кого-нибудь. Раз в год незаряженное ружье, висящее на стенке, как украшение, стреляет. И у меня выстрелило бы мое оружие… Кошмар и ужас… Что со мной?..

Это был бред или поток сознания, перешедший в свистящий шепот. Плохое удрученное состояние молодого человека почему-то передалось первой, стоящей за дверью Кате. Она открыла дверь на крыльцо и предложила Геннадию стакан воды.

– Выпьете воды… Непременно надо выпить ключевой холодной воды… Вам плохо?..

Геннадий взял из рук Кати стакан воды. Вода, действительно, была чистая, холодная и ключевая. То была вода лесного ключа, к которому любил ходить Николай Николаевич, с пустыми пятилитровыми канистрами от минералки. Вода пришлась по душе Геннадию и он попросил:

– Ещё стакан, если не трудно…

– Конечно, не трудно, – отозвалась Катя и принесла ему новый стакан воды.

Тот жадно выпил содержимое второго стакана. Улыбнулся чистой белозубой улыбкой девушке. Николай Николаевич почувствовал, что между молодыми людьми пробежала легкая неуловимая искорка взаимной симпатии.

– Я немного посижу здесь на крыльце, приду в себя, прежде чем пойду назад к Мальвине…

– А вы не могли бы познакомить меня с Мальвиной, – спросила Катя, обращаясь к Геннадию.

– Я еще с вами не познакомился, – улыбнулся пришедший в себя охранник, привставши и элегантно поклонившись. – Гена…

– Катя… – дочь протянула Гене руку для знакомства так неожиданно, что тот вынужден был отпрянуть и невольно поморщиться. – Папа, ты не возражаешь, если Гена познакомит меня с Мальвиной?

– С Мальвиной Игнатьевной, – поправил дочку Николай Николаевич, – не знаю, возможно, сейчас не вовремя…

– Почему не вовремя?.. Я должен отвезти Мальвину к шефу сразу же после похорон… – Гена сделал круглые глаза. – Выходит, завтра, в понедельник, когда шеф вернется с кладбища…

– Какие похороны?.. Какое кладбище? – встрепенулась Катя. – Что за тайны мадридского двора?..

– Я тебе потом все объясню, Катя, – спокойно и уверенно сказал Николай Николаевич, – сегодня лучше отложить знакомство на какой-то срок для более удобных… – Он внимательно поглядел на Гену и добавил. – …и безопасных времен…

Тот понял настрой отца Кати и подыграл ему:

– Сегодня хлопотный день… Мне надо поговорить о многом с Мальвиной Игнатьевной… К тому же… – он поглядел на часы. – …через полтора часа подъедут Игнат Демьянович с Ириной Игнатьевной… И новые разговоры, и новые разборы пойдут… Лучше отложить визит к соседке сегодня… А нашему личному знакомству я несказанно рад… Позвольте откланяться…

С этими словами Геннадий взял нежно Катину руку и поцеловал ее. Попрощался за руку с Николаем Николаевичем и почему-то сказал по-военному и со значением:

– Честь имею…

Николай Николаевич вздрогнул от одной только мысли, пришедшей ему от воздействия не только на него, но и на охранника Геннадия: «А что, если поклонник номер один или поклонник номер два, а то и вдвоем одновременно избрали Геннадия орудием мести вокалистке Мальвине? Ведь Геннадий мучился, не знал, что делать, да и сейчас не знает толком, что делать, только, надышавшись цветочным духом уже никого не хочет убивать, ни вокалистку с дитем, ни поклонников при их пересечениях и подозрениях в коварстве, переведении стрелок друг на друга… Как все перепуталось и затянулось в смертельный узелок при новом повороте смертельной сцены: беременность любовницы и смерть жены у поклонника номер один, уже вдовца, еще не мужа… Как все разрешится, одному богу или ангелам хранителям Мальвины и Гены известно… А вдруг все уже известно антиподу их ангелам-хранителям, черному демону, дьяволу?»

– Кто он, этот симпатичный и обаятельный качок Гена, – спросила с очаровательной улыбкой Катя.

Николай Николаевич сделал вид, что не расслышал или недопонял вопроса и вошел в дом. «Вряд ли стоит посвящать дочку с ходу в тайны мадридского двора визионеров и их окружения.

Жестом пригласил немного встревоженную знакомством качка с дочерью Лиду на второй этаж то ли для серьезного разговора, то ли послушать его новую импровизацию на гитаре.

– Пойдем к гитаре…

– Кто он, этот Гена, – сразу спросила его жена, как только он взял в руки свою любимицу-гитару.

Николай Николаевич дернул щекой, начал подбирать какую-то мелодию, привидевшуюся, прислышавщуюся мелодию у клумб во время его гипнотического сеанса с качком, бросившего того в тихий обморок. Сказал, как отрезал в ритме подобранной мелодии:

– Гена – это телохранитель Мальвины… Но сдается мне, что его наниматель или наниматели не прочь превратить его в киллера вокалистки, которую ты слышала по радио в машине…

– Господь с тобой, Коль? И он знакомится… нет, уже познакомился с Катей… Ты понимаешь, что говоришь…

– Что сказал тебе, понимаю… Это я понял, скорее интуитивно, чем логически из нашего тайного разговора у клумб… Его могли, или могут, в принципе нанять и поклонник номер один, и поклонник номер два, и оба одновременно для устранения «потерпевшей» в кавычках Мальвины… Но дело в том…

– Какая «потерпевшая»?.. Ее, что изнасиловали?.. Почему в кавычках, Коль?

– Много будешь знать, состаришься быстро… А я не хочу, чтобы ты быстро старилась, понимаешь, не хочу и баста… Мне нравится, что у меня молодая, вечно юная темпераментная жена, сильно возбуждающаяся от песен и голоса мужа…

– Не до шуток… Причем здесь киллер Гена?.. Причем тут потерпевшая Мальвина…

– Потому что Мальвина обвинила своего поклонника номер один и поклонника номер два в ее изнасиловании…

– Ужас…

– Еще ужасней, что у поклонника номер один на днях скончалась его супруга, к смерти которой косвенно или прямо причастна любовница поклонника номер один…

– Мальвина?..

– А кто же еще, визионерка Мальвина с соседской бандой визионеров… А полный ужас для всех, особенно, для потенциального киллера Гены, заключается в том, что…

Он сделал глубокую паузу, наигрывая грустную пронзительную мелодию, родившуюся на клумбе, в которую чуть-чуть носом не упал охранник Геннадий… Доиграл припев до конца, словно не расслышав вопрос жен:

– В чем заключается полный ужас, Коль?

Он встряхнул головой, словно пытаясь освободиться о опасного сна-наваждения и выдохнул под гитарные переборы:

– А в том, что визионерка-вокалистка беременна дитем поклонника номер один, и ее с дитем убивать не можно, несмотря на ее априорное и апостериорное коварство визионерки Мальвины Игнатьевны и банды соседей визионеров: приемного отца Игната Демьяновича, старшей сестры Ирины Игнатьевны…

– И ты все это говоришь так спокойно, как будто ничего не хочешь сделать для… – она осеклась. – Как все это перепуталось, завязалось в тугой узел, который не развязать, не разрубить… Но ведь что-то надо делать…

– Заявлять и обвинять в несовершенном преступлении?

– Ну, хотя бы кому-нибудь намекнуть, так, мол, и так…

– А я, что по-твоему делал… Киллера потенциального в цветочный дурман, много сильнее алкогольного и наркотического ввел… Он, считай, в клумбу мертвым свалился… А встал живым и здоровым с моей помощью… Поедет отговаривать шефа-вдовца отговаривать от убийства его руками визионерки беременной… Только как все обернется, пока никому не известно… Вдруг женится вдовец-шеф на беременной визионерке и сделает визионера Игната Демьяновича долларовым миллионером без проблем, о чем тот мечтал… А то и миллиардером-визионером Игнат Демьянович заделается через гору трупов – на горе трупов… Что-то я разговорился, как распелся соловей-менестрель перед любимой кукушкой сегодня, страшно, аж жуть, как завещал нам классик жанра… Сколько отмеришь лет жизни певческого сочинительства мне, грешному барду-менестреля, любимая, оценившая наконец-то своего супруга, даже его вокальные данные…

– Немало, – сказал Лида, – таким ты меня чем-то поражаешь и сражаешь, как в юности… Если захочешь, живи и твори много, если все в охотку…

– Это трудно, но буду стараться… Цветочная магия не должна гробить, наоборот, возбуждать, тонизировать, улучшать качество жизни как творчества…

Через какое-то время в дачный домик наведался Геннадий. Он топтался у калитки, закрытой на замок изнутри. Николай Николаевич так делал всегда, когда оставался ночевать в своем домике, посвящая полночи, а то и всю ночь напролет сочинительству стихов, мелодий, песен. Он интуитивно догадывался, что его вспугнет, если не напугает утренний стук в дверь: как будто за ним пришли темные инфернальные силы, чтобы оторвать его от чудных снов, где он досочинит свои ночные мелодии и стихи. Ведь он, просыпаясь, часто утром бежал первым к цветочным клумбам, по пути срывая какие-то ягоды позднего лета и начальной осени, чтобы, надышавшись цветочным увядающим ароматом, бубнить тут же у клумб «стихи спросонья», напевать «мелодии отлетевших снов».

Но что-то его толкнуло во сне и заставило выбежать на крыльце в то злополучное утро, он был удивлен, увидев у калитки материализовавшийся из росного ниоткуда облик Геннадия, махавшему ему рукой.

– Доброе утро, Геннадий, – выдохнул Николай Николаевич, открывая замок калитки и впуская на свою территорию незваного гостя. Автоматически подумал о том, что такие люди, как Геннадий, предпочитают отвечать кратко, словно экономя слова и эмоции: «Доброе». Не нравились такие ответные приветствия Николаю Николаевичу, но он никогда не снисходил до того, чтобы делать замечания не вежливым, внутри угрюмым и равнодушным собеседникам.

– Здравствуйте, Николай Николаевич.

У него немного отлегло на сердце, когда Геннадий сказал любимое слово барда-менестреля, призывая того здравствовать.

– В чём дело? Чем обязан, Геннадий, за столь ранний визит ко мне?

Николай Николаевич смотрел ему прямо в глаза и видел, какую бурю эмоций на лице вызвал этот вопрос в лоб. От неожиданного прямого вопроса он даже вынужден повернуться спиной к Николаю Николаевичу, чтобы тот не видел, как покраснел, чего-то устыдившись, Геннадий. Наконец, он собрался и быстро проговорил, как протараторил:

– Я хотел переговорить с вами… и с Катей тоже…

– Кати здесь нет… На этот раз я не взял ее с собой… Это что-то изменяет?..

– Тогда я хотел бы с вами поговорить наедине, с глазу на глаз, если это возможно…

– Без проблем. На этот раз я не взял с собой не только, дочку, но и супругу…

– Отлично… Извините, «отлично» вырвалось непроизвольно… Тогда мне хотелось бы начать наш разговор с глазу на глаз… Не для передачи… Прямо в том самом месте в вашем саду… у клумбы… той самой, где я чуть было не отключился… не вырубился…

Николай Николаевич без тени ироничной улыбки грустно и извинительно спросил:

– Что ты тогда почувствовал – просветление, озарение?

– Да.

– Вот видишь, я испытываю то же, когда выхожу в сад к клумбам в предчувствии новых стихов и мелодий…

– Я знаю, Николай Николаевич…

– Откуда ты это знаешь, Геннадий?

– От Мальвины, а еще раньше от Игната Демьяновича…

– Понятно… – Николай Николаевич осторожно подбирал слова. – Ты хочешь ощутить снова прошлые ощущения озарения и просветления, которые случились у тебя тогда… Подобные моим внутренним ощущениям перед сотворением гитарных мелодий и текстов песен – так?..

– Так, в точку… – он замялся и переминался с ноги на ноги, словно хотел поделиться какой-то важной опасной тайной, которую случайно узнал и которая мучила его. – И есть еще вопрос жизни и смерти для меня… Вот почему я к вам прикатил ранним утором, чтобы заручиться вашей поддержкой. – Он дернул щекой и поморщился от внутренней боли. – Вашей поддержкой и Катиной…

– А Катя-то тут причем?

– Я в ней почувствовал родную душу – вот причем… Вопрос жизни и смерти для тебя чужакам не доверишь… Я надеюсь, что вы понимаете, о чем я говорю – вопрос жизни и смерти не прост.

– Пошли к той клумбе, дыши глубже, сосредотачивайся, потом расслабляйся и снова сосредотачивайся…

У клумбы он долго вертел головой, нет ли рядом всеслышащих ушей и всевидящих глаз.

– Вижу, ваших соседей нет, Николай Николаевич… все тихо и спокойно… Когда приедут сегодня?..

– Мне они не докладывают о своем отъезде и приезде. Кто-то вчера был, вечером свет горел. Сегодня с утра тихо… Возможно вчера кто-то уехал, а сегодня кто-то еще не приехал…

– Ну, и хорошо, что никто сегодня еще не приехал… Так лучше для всех… Трудно было бы начать выговаривать тайну соседского с вами семейства и все время озираться и вслушиваться – не подслушивают ли тебя, не подсматривают ли…

– Вообрази, что не подслушивают и не подсматривают, Гена, дыши глубже цветочным ароматом… Знай, что это аромат, дух увядающих цветом… впрочем, это не менее прелестный дух, чем запахи, дух цветущих цветов…

– Я уже поплыл, как в прошлый раз, – признался Геннадий. – Чтобы быстро не вырубиться, скажу самое главное… А вы уже решайте сами, как быть с этой инфой… Интрига «потерпевшей» Мальвины удалась… И беременность ее не мнимая, а настоящая… Хозяину очень понравилось почему-то, что его любовница кинула его партнера по бизнесу, сказав тому, что у нее месячные, а сама уже к тому времени была беременной… Хозяин, между прочим, ничего не имеет против, что его партнер, заставивший делать Мальвину ему минет, – теперь в кулаке у мстительной любовницы… Так для бизнеса хозяина выгодней… А Мальвина тоже не дурочкой из переулочка оказалась, сказала хозяину-вдовцу: женись на мне, любовник, и отзываю свои обвинения в групповом изнасиловании… Ничего не имею против тебя и твоего партнера, после женитьбы… Тем более, я буду матерью твоего ребенка, отец-вдовец, похоронивший жену-старуху… В общем, поженились уже Мальвина и хозяин…

– Ну, а причем ты-то, Геннадий в этой интриге?

– А притом, что хозяин сначала мне заказал грохнуть Мальвину… Потом отозвал старый заказ, придумал новый заказ – грохнуть своего партнера… – Он задумался о чем-то глубинном. – А после моего пошлого озарения у клумбы у меня есть заказ его партнера – грохнуть и Мальвину, и хозяина…

– И что же теперь после женитьбы твоего шефа? Что мучит тебя, Геннадий, после женитьбы? Я же вижу по твоему лицу, что-то мучит, сушит твою душу…

– Да женитьба скорая, тайная, расписались шеф и Мальвина быстро, еще до сороковин со дня смерти супруги шефа… А после женитьбы шеф и партнер шефа заказы киллеру отозвали, потребовали возвратить деньги на заказы в ультимативной форме… А что мне делать – возвратил все, что получил… И вот тогда меня пробило… Я ведь лишний свидетель: и для хозяина, и для партнера шефа, и для замужней беременной Мальвины… Чего мне от них ждать?.. Только исчезновения… А всё с малого недавно началось…

– С малого?..

– Да, с малого… Меня шеф рассчитал… Я уже не охранник, не телохранитель Мальвины… Заплатили за молчание хорошо, жаловаться не буду… Теперь я на вольных хлебах… Вольная птица с большими деньгами, только сдается мне, что большие деньги могут мне больше не пригодиться в обозримой перспективе… Потому я и снова у вас… Хочу испытать предощущения будущего – через озарение у клумбы, как тогда… Имею такое право?..

Николай Николаевич пожал плечами и только спросил тихим сочувственным голосом:

– Мне уйти или постоять с тобой?

– Не уходите, Николай Николаевич, могу упасть и помять клумбу… Но это мне нужно – заглянуть в себя… заглянуть в будущее… знать, что тебя ждет… знать, чего опасаться… где соломки положить…

– Понятно, Геннадий, я постою с тобой… Хочешь, возьми меня за руку…

Он дышал тяжело, как загнанная лошадь, когда говорил Николаю Николаевичу:

– Я должен был вам это сказать… И еще я должен заглянуть за горизонт возможного и невозможного… Только теперь я понял, почему Мальвина, ее старшая сестра Ирина и отец Игнат Демьянович называют себя визионерами… У них у всех есть дар визионерства, дар провидцев… У меня такого дара нет… Но меня у вас тогда в первый раз пробило, как будто я тоже прикоснулся к будущему за горизонтом… Только что бы со мной не случилось сейчас, я никого не хочу убивать… Я не киллер и не хочу свою грешную душу закладывать… Я хочу просто себе соломки подстелить, чтобы меня не грохнули… Ведь формально говоря, я никому не должен, и мне никто не должен… Но многие захотят избавиться от меня как от нежелательного свидетеля, знающего слишком много… В том числе и происхождении богатства вокалистки Мальвины с ангельским голосом, но не имеющей никакого отношения к сочинительству музыки и текстов исполняемых ее песен…

– Дыши, Геннадий, и расслабляйся, сосредотачивайся на своих ощущения… Ничего не бойся, я с тобой рядом…

Его качнуло, но он не упал, снова согнувшись перочинным ножом, лицом в клумбу. Сказал, качая головой:

– Одурманивание налицо… Если это наркотик, то это наркотик делающий тебя на мгновение провидцем… Это, действительно, вынос мозга, я знаю, что меня убьют, как нежелательного свидетеля, но я увидел много вариантов, как этого избежать… Олигархи потребовали вернуть деньги за заказ, но дали снова большие деньги за мое молчание – понимаете, большие… Но жаль одного…

– Чего жаль?..

– Цветы скоро окончательно увянут, зиму не переживут, это точно… – Он втянул аромат увядающих цветов, глубоко вдохнул. – Но я хочу эту цветочную магию запомнить надолго, если не навсегда… Авось, пронесет в эту осень, в эту зиму, а там… как кривая вывезет… как повезет… У меня одна просьба есть на прощание – до следующего года…

Николай Николаевич интуитивно у увядающей клумбы почувствовал, что Геннадий хочет попросить у него номер мобильного телефона Кати и электронный адрес ее почты. Подумал автоматически и мгновенно: «Если озвучит в словах просьбы свои мысли, конечно, дам, зачем отказывать в том, в чем не должно отказывать… Но проявлять свою инициативу не следует, ибо инициатива часто наказуема… Может, он выкарабкается, а может, и не выкарабкается… Что тогда – подвергать опасности Катю?.. Может, мне самому показалось, что между ними проскользнула искорка любовная?.. Да и корысть налицо, смешная корысть – жених с большими деньгами… Только жениха, неровен час, могут грохнуть, как опасного, много знающего «благородного, родовитого» свидетеля, его заказчики из прошлой жизни…»

Геннадий сделал жест, словно что-то хотел сказать важное, но, отменяя вопрос, раздвинул ладони в сторону.

– Если что не так, не взыщите, Николай Николаевич, не поминайте лихом…

Они обменялись крепким мужским рукопожатием. За калиткой, открывши дверцу своей машины, он сделал извинительный жест руками, прижав их к груди, мол, извините. Помахал на прощание рукой и плавно тронулся за горизонт, в неизвестность обозримого и далекого будущего…

После обеда в этот день подъехали весёлые Игнат Демьянович и Ирина Игнатьевна, помахавшие приветственно Николаю Николаевичу рукой. Ни Мальвины Игнатьевны с ними не было. «Интересно, расскажут ли соседи о беременности и замужестве Мальвины, – подумал Николай Николаевич, занятый сбором ягод, вишни и смородины для Лиды и Кати. – Или не скажут о новостях своего семейства, поскольку давно свыклись, что Мальвина давно жила на их глазах без мужа и детей».

Игнат Демьянович долго ходил по своему саду, стучал молотком в паниках, но разговора с соседом не заводил. А вот общительная Ирина Игнатьевна полюбопытствовала:

– Чего же с собой сегодня жену с дочкой не взяли, Николай Николаевич? – и, не дожидаясь ответа, тут же, вперив острый взгляд в соседа, спросила: – А Гена, случаем к вам не заскакивал?..

– А что он у меня забыл ваш Гена? – слукавил он, переводя разговор в нужную плоскость своего интереса. – Он же не у меня телохранителем служит, а у Мальвины Игнатьевны.

– Служил, – отрезала Ирина Игнатьевна. – У сестры с некоторых пор новый телохранитель.

– Кстати, как здоровье вашей младшей сестры, Ирина Игнатьевна?.. То дело, – Николай Николаевич неопределенно махнул рукой, – как-то утряслось, устаканилось?..

– Утряслось с божьей милостью… Устаканилось, как вы изволили выразиться, приняло форму грациозного стакана вместо каменного истукана подозрений и наветов… Все довольны и все свободны с своих лучших проявлениях чувств, не расшифровывая конкретики произошедшего и происходящего…

– Рад за вас, в таком случае… – Он вздохнул и грустно улыбнулся. – Конкретику знать соседу не обязательно…

– А почему вы не добавляете к слову «соседу» дополнительное – соавтору Мальвины?..

– О каком соавторстве вы упомянули, уважаемая Ирина Игнатьевна, вы ведь и раньше догадывались, нет, просто твердо знали, что у музыки и тестов песен один автор, то есть ваш покорный слуга…

Она от удивления даже открыла рот, не ожидая такой прыти от соседа, и долгое время стояла в немом удивлении с отвалившейся челюстью. Потом неожиданно спросила:

– Может, как-нибудь зайдете по-соседски с гитарой, поиграете, попоете мне одной – помните, как было раньше? Я ведь ваша искренняя поклонница – и вокального исполнения, и стихов, и музыка… Я ведь со своего балкончика слышала ваши новые песни – наверное, для жены и дочки исполняли?..

– Вы правы, новые песни для новых моих слушательниц и поклонниц, жены и дочки… Но я вам тоже благодарен лишь за то, что вы избавили меня от глупого комплекса неполноценности… Я ведь с юности считал, что у меня невыразительные вокальные данные… А вы меня поддержали, признались, что мой вокал вам нравится…

– …даже возбуждает дам, – поддела, перебив его, соседка.

– Не без этого, – бодро ответил Николай Николаевич, – жена тоже призналась, что ее лично возбудило мое пение, выходит, не только вас, Ирина Игнатьевна…

– Так-то так-с, да из избы-то как-с? – философски многозначительно произнесла соседка, сильно понизив голос почти до шепота, по ту сторону рабицы. – Оказывается, в тот день, когда вы пели для меня, когда вы сильно меня возбудили, почти довели до сумасшествия, сестра записала наше свидание на видео. Слава богу, что исполнение ваших хитов отняло у вас мужскую сексуальную силу, а то бы… Но все равно Мальвина в часы своего отчаяния, когда она была в конфронтации со своим поклонником номер один, намекнула, что имеет на меня компромат убойный – пусть не секс, но динамо и так далее… Вы понимаете, о чем я говорю… Хорошо, что вы импотентом оказались, Николай Николаевич…

– Жена так не считает, – улыбнулся он, – но факт начальной сексуальной заминки налицо… Сочинительство песен и энергичное исполнение их под гитару перед обворожительными женщинами иногда приводит барда-менестреля к фрустрации…

– Вы находите меня такой же обворожительной, как и ваша Лида, – спросила она с вызовом. – Ловлю вас на слове.

– Конечно, у вас фантастический бюст не рожавшей удивительно женственной светской дамы…

– Спасибо, за комплимент, сосед… А вот Мальвина скоро испортит себе грудь, она в положении… Ещё до замужества оказалась в положении… А раз выскочила через свои интриги замуж за олигарха, то о компромате своем на меня забудет, не до этого ей теперь, замужней, с дитем в пузе… Ой, разболталась ты, Ирина Игнатьевна… Но чего не сделаешь лишнего за такой комплимент соседа – обворожительная, женственная светская дама…

Когда вечером Николай Николаевич заводил свою машину, Ирина Игнатьевна неожиданно вышла из дома, подошла к машине и строго предупредила серьезным голосом:

– Если появится благородный Гена, уволенный только что мужем Мальвины, гоните его в три шеи, не заводите с ним никакие разговоры. Меньше знаешь, лучше спишь. Неприятно об этом говорить, но все, что произошло тогда после презентации, не должно занимать вас и, тем более, охранника Гену. Мавр сделал свое дело, охраняя сестру, и баста…

– Обычно говорят в таких случаях, мавр может умереть… Или это дугой случай?

– Возможно, и мавр этот «благородный» тоже может умереть, если не буде держать свой язык за зубами… Я вас, предупредила, Николай Николаевич, Гену гнать поганой метлой от вашей калитки… А с компроматом на меня и на вас для предоставления видео Игнату Демьяновичу… Якобы рогоносцу, через мелкую интригу сестренки младшей я вас тоже предупредила …

– Не понял… Если вам не трудно, Ирина Игнатьевна, извольте пояснить пикантную ситуацию с «рогоносцем-мужем», хотя бы кратко…

– Игнат Демьянович у нас дюже ревнивый, может рассвирепеть увидев жену в объятьях Николая Николаевича… Ума интриганки Мальвины хватит и на то, чтобы видео-компромат подкинуть и вашей супруге или дочке, чтобы вас скомпрометировать…

– Какой смысл?..

– Смысл, непонятный смысл… Вам смысл нужно найти там, где, возможно, смыслом и не пахло… Выбить из колеи компроматом моего мужа, вашу жену, черт знает, для чего… Но интриганка своего добилась, теперь она замужем за бешено богатым человеком, олигархом… Пока она в положении, конечно, она не будет помышлять о новом своем успехе вокалистки, авторе музыки и стихов…

– Пусть пишет музыку и стихи, флаг ей в руки, – сказал, еле сдерживаясь, Николай Николаевич, трогая машину, бросив в окно. – Игнату Демьяновичу привет… Мальвине Игнатьевне тоже, но не обязательно, раз вы меня предупредили, что о ее замужестве и беременности распространяться не следует…

– Передам привет всем обязательно, – ответила Ирина Игнатьевна и помахала ему рукой. – Счастливо…

Приехав домой, Николай Николаевич подробно рассказал жене о своем утреннем конфиденциальном разговоре с уволенным телохранителем Геной, потом о послеобеденном и вечернем разговоре с соседкой Ириной Игнатьевной. Не утаил и предупреждения соседке о компромате, который записала на видео интриганка Мальвина во время его исполнения песен.

– Зачем ты мне это рассказываешь это?

– Чтобы ты была готова ко всему… – начал он с постной серьезной физиономией.

Но Лида весело оборвала его:

– У тебя, действительно, был приступ локальной мгновенной импотенции?..

– Представь, да, я раньше такого не замечал за собой такого… Наверное, это такое проявление цветочной магии во время творения песен и после их исполнения…

– Понятно, Ирина не взялась помогать попавшему в затруднительное положение барду-менестрелю, а темпераментная жена помогла устранить заминку с потенцией…

– Ты, Коль, с какой-то непонятной радостью делишься со мной компрометирующим тебя поступком, почему, не могу понять?

– Потому, что Ирина Игнатьевна – по жизни визионерка, то есть провиденциально предвидит многое…

– И что же она такого увидела, вообще, и в тебе, милый Николай, в частности…

– В том числе и во мне увидела певца, вокалиста, чего никто не замечал, даже ты с Катей… Вот и весь резон, полезный и благоприятный для барда-менестреля… Сочувствую, но ты вторая, кто признала во мне барда-менестреля, первая – Ирина Игнатьевна, за что я ей благодарен, кстати…

– Не надо мне сочувствовать, не надо… Я этого не заслужила, к тому же я в этом не очень-то заинтересована… Спасибо, за урок… От непонимания и признания – к признанию мужа…

– Но это мелочи жизни с моим странностями стези барда-менестреля, когда мне, честно говоря, наплевать, когда меня из автора песен сначала сделали соавтором, а потом аранжировщиком своих же мелодий и редактором своих же стихов… Понимаешь, наплевать… Знаешь, почему?

– Не знаю… Почему, Коль?

– Потому что вокалистка Мальвина с ангельским голоском останется навсегда с одним пропетым диском, а больше ей петь нечего и не о чем… А я еще благодаря цветочной магии напел песен еще на пару дисков… Только что с этим добром делать дальше?..

– Ты чувствуешь опасность?

– Черт его знает, никто не знает, чем обернется беременность и замужество Мальвины… Новый виток интриг семейства визионеров или нечто новенькое – превыше всех интриг и злодейств?.. Но в сухой остаток – будь настороже, милая, и Катюшу предупреди – быть тоже настороже…

В середине декабря того года было как-то не по-зимнему, нулевая температура, не было снега. Бесснежная зима подтолкнула Николая Николаевича к безрассудному поступку: он поехал на дачу, которую уже до этого подготовил к зиме, за гитарой. Наверное, он соскучился по старой гитаре юности, можно так сказать. А можно сказать и по-другому, в голове без этой гитары, без цветочной магии в голове перестали вертеться разные мелодии, почему-то перестали приходить в голову случайные строки и строфа. Маршрут: дом – работа, работа – дом осточертел. Этого как-то раньше он не замечал, а теперь заметил, потому что грусть все чаще и чаще перетекала в непролазную тоску. В таком состоянии он терял тесный душевный человеческий контакт с женой-врачихой и дочкой, учащейся в меде на врача, по примеру и почину матери.

И он в субботу поехал на дачу, в надежде, что даже от вида увядших стеблей цветов, немного подмороженных, что-то забьется в груди, возвратятся покинувшие его творческие силы. Снова нечто кольнет встрепенувшийся мозг, душа отзовется на призыв свежести нового восприятия действительности в ее реальности и ирреальности…

Уже закрыв на ключ дверь своей «избушки на курьих ножках», Николай Николаевич с гитарой наперевес побродил между увядших подмороженных цветочных клумб, которые несколько лет дарили его душе новизну и свежесть бытия – с неизбывной радостью внутри барда-менестреля и вокруг него – все было чудесно, органично, слитно, когда он ощущал себя нужным человеком. Природная магия цветущих цветов, растущих кустов смородины и деревьев вишни давала ему ощущение насыщением так ему необходимого счастья, вдохновения для скорого творения мелодий, стихов, песен. Это было чудо шептать тогда с надеждой: «Существую! Живу! Творю!» И воистину жить, творить на всю катушку, как необходимо в полноценной жизни, когда творец с гитарой нужен природе, а природа цветущих цветов и вишен нужна барду-менестрелю с гитарой.

Но это в пору цветения, а сейчас увядание природной цветочной магии, подмороженных кустов и деревьев, и всё это в абсолютной тишине вокруг. «Слава богу, перед анабиозом цветочной магии не столкнулся с бандой соседей-визионеров, – подумал он, мрачно поглядывая на пустой тихий соседский дом. – Раньше и поздней осенью, и зимой там жили, пользуясь отлично работающей автономной системой обеспечения тепла. А теперь до весны систему вырубили и оставили дом нежилым».

Когда он положил привезенную гитару на письменный стол, Лида мягко улыбнулась и спросила:

– Что-то сочинил зимне-осеннее для семейного прослушивания?

Он отшутился:

– Летние песни хотя бы вспомнить, а то половина уже стерлась из памяти… А зимой почему-то не сочиняется в мертвом саду без малейшего намека на природную цветочную магию…

– Значит, не порадуешь нас с Катей?..

– Выходит, не порадую…

– Ну и ладно, без музыки и песен обойдемся, как раньше обходились как-то…

Легли спать, как всегда, не поздно и не рано. Николай Николаевич с грустинкой в голосе рассказывал Лиде, как он ходил по опустевшему саду с увядшими подмороженными стеблями мертвых цветов, среди голых кустов смородины и деревцев вишни. Словно случайно, вспомнил о том ярком впечатлении, которое произвели на Катю и Лиду расцветшие левкои, пионы, георгины, розы, как они вечером дышали природной магией цветов, а потом на втором этаже домика слушали старые и новые хиты барда-менестреля.

– А сирень красиво цветёт у тебя, Коль?

– Ещё как красиво… Махровая белая, сиреневая и бордовая, все редкие сорта… Это салют из пушек весны, причем прекрасно пахнущий в отличие от обычного, порохового…

– Обязательно весной повезёшь меня и Катю на дачу смотреть, как цветёт твоя махровая сирень…

– Как скажешь…

Она лежала, притихнувшая и сосредоточенная на своих мыслях – удастся ли выехать всем вовремя? не помешает что-либо? – когда он рассказывал тихо, почти шепотом о том, как его взволновал пустынный тихий сад только оттого, что здесь когда-то цветочная магия вдохновляла не только его, но самых родных и близких, Лиду и Катю. Нежная теплая рука Лиды коснулась его щеки, потом шеи, губ…

– Это хорошо, что ты вспомнил о нас с Катей… Я почему-то тоже, как и ты, Коль, соскучилась по твоей гитаре, по твоему голосу, который раньше недооценивала. А теперь вдруг оценила… И то, что твой вокал признала первой соседка… как ее звать-то… Ирина… ничего не значит… Считай, что мы с дочкой первыми открыли для себя нашего любимого барда-менестреля и вокалиста…

– Пусть будет так, – миролюбиво и спокойно согласился он, – я должен был рассказать тебе об инциденте с Ириной, когда я перед ней после исполнения песен превратился в соляной столб…

– Это хорошо, что рассказал, не затаился и открылся перед верной тебе до гроба женой, – она стала целовать его в губы, сначала легко, потом все жарче. – Не надо тебе, да и мне думать о плохом, худом… Обо всем, что разрушает нашу любовь, тягу друг к другу. Не думай о том, что тебя мучит иногда, я чувствую, мол, зло и коварство рядом и мир вокруг опасен и коварен в своей корысти, в своей бессмысленности… Но кое-что тебе надо сказать непременно, но поклянись, что не будешь волноваться… Хотя бы постарайся… Клятва – не то слово подвернулось под язык, как косточка…

Он впитывал в мозг, в глубь сердца ее нежное бормотание, перешедшее в тихий шепот, обволакивающий все его мужское существо, догадываясь интуитивно, что сегодня их поцелуи и объятья ничем не завершатся, растворятся, как обволакивающий его эфир шепота. Но все же, чтобы не сбить Лиду с интригующего тона откровенности отозвался сначала жестом, потом словом.

– Постараюсь, – без иронии в голосе ответил он, замерев, не шевелясь, заранее чего-то испугавшись. – Постараюсь…

– Ты знаешь, что мне кажется… Нет, раньше казалось, а теперь не кажется, что Катя у нас… Ну, ты понимаешь?.. Или требуются дополнительные слова разъяснения…

– Требуются… – сказал он после затянувшегося молчания, хотя он уже понял, куда клонит жена.

– Она в положении… – не сразу выдохнула Лида и уточнила. – В интересном положении…

– Она с кем-то встречается?..

– Представь себе, да… Я у нее это клещами вырывала… Выпытывала… Ведь ты все вечера на работе пропадаешь, даже по субботам вкалываешь, как робот…

– Я не робот, – огрызнулся он, – надо, так надо… Но не в этом дело… Кто же ее молодой человек… так сказать, избранник кто?..

– Ты его знаешь – это Геннадий.

У него моментально грохнулось куда-то вниз сердце. И если не разбилось, то застучало бешено и гулко, отдавая в ушах. Он попытался как-то воздержаться от первых своих скороспелых матерных комментариев, раз пообещал Лиде «постараюсь», но, сделав нетерпеливый жест рукой, решил ускорить события.

– Как он нашел Катю?

– Как все находят… Узнал на адрес проживания у кольцевой дороги, потом домашний телефон… Потом позвонил, Катя ответила… Мы-то все время по будням и даже по субботам на работе, на дежурстве… Наверняка, взял у нее номер мобильника…

– И они стали встречаться? – Он встал с постели и заходил по спальне, вспомнив, что когда-то сам был невольным свидетелем того, как между Катей и Геной проскочила странная любовная искорка. – И где же?

– У него квартира… Не у нас же… Он достаточно обеспеченный человек…

– Вот это сюрприз, от которого можно свихнуться…

– Почему ты, Коль, не спрашиваешь, – она поперхнулась и чужим хриплым голосом после кашля продолжила. – …Оставит ли она ребенка? Способна ли она на действие – оставить? или?.. я бы оставила… но я не она… она замкнулась…

Он с закрытыми глазами ходил по комнате и мысленно повторял: «Оставить, или? Оставить, или? Оставить, или?»

Лида тоже привстала, как сомнамбула сидела на кровати в ночной рубашке и повторяла странную и опасную фразу, как ей казалось, совсем не бессмысленную, а даже осмысленную:

– Во всем этом столько же счастья, сколько и несчастья и во всем этом столько же несчастья, сколько и счастья…

Они проговорили полночи. Он говорил не сколько о телохранителе, качке Гене, сколько об опасности, которая нависла над их семейством, только от того, что Катя «связалась» с этим «благородным и родовитым» по имени, но который сам давно ходит по лезвию ножа. У Николая Николаевича хватило ума не напугать супругу насмерть признанием того факта, что несостоявшийся киллер сам ходит по острию ножа. В конце концов, киллер Гена отдал деньги за заказы убийств, но взял деньги за свое молчание. Но «молчание ягнят», точнее, молчание качка и ягненка в одном разливе не может быть долгим и, тем более, вечным. Когда-то прирежут, убьют «молчащего за деньги ягненка». И судьба Кати под ударом мстительных сил. Вот уж воистину угораздило дочку влюбиться в киллера… Чем же он взял невинную неопытную девицу?..

Он говорил о том, что меньше всего хотел бы, чтобы его дочь встречалась с Геннадием. А уж о том, чтобы она стала матерью их общего ребенка с Геннадием – это уже вообще за гранью… Он воспламенялся, воспламенял Лиду…

– Любовь зла, полюбишь и козла, – сказал он грустно и со значением, но отказался от продолжения фразы, которую договорил мысленно: «Особенно тогда когда козел вдобавок оказался киллером».

– Почему же он козел, – изумилась Лида, – внешне производит впечатление воспитанного человека, джентльмена. Помню, тогда он даже Кате руку поцеловал… Я это из окошка углядела, даже поражена была, надо же какие ухажеры потенциальные на белом свете водятся…

– Сколько раз ты его видела?

– Только тогда на даче… Больше ни разу… Катя скрывала своего избранника…

– Занималась любовью тайно от матери и от отца…

– Можно подумать, что мы с тобой занимались иначе… Не тайно от…

Хватит нести бред, тайно или не тайно… Все это безумно худо… – Он перебил жену в размышлениях: вываливать ли всё о том, что услышал в их последнюю встречу в саду на даче от «потенциального киллера. Но решил все же не запугивать. – Должен же быть выход, и мы с тобой обязаны найти его…

– Утром поговорим с ней?

– Нет, Лид, мне надо утром быть на совещании с докладом у директора свежим, как огурец, и полным сил – для обороны и нападении. Предупреди утром Катю, что вечером обо всем переговорим втроем – по существу и без обиняков…

Начали разговор втроем после совместного ужина – об образе и выборе будущего во времени. Мол, для разумных прагматичных людей время – это прямая линия с отметинами: из текущей зарубки можно оглянуться назад, там прошлое с его знаковыми отметинами. При желании его можно выделить, а при капризе взять и пренебречь, особенно тогда, когда там скопилось много мучающего память негатива. Из текущей зарубки настоящего можно видеть в тумане будущее без всяких отметин в памяти. Только игра воображения, и при выбранных правильных правилах игры можно в туманном будущем выбрать какой-то приемлемый вариант «лучшего или наилучшего, то есть идеального будущего». Эту линию разговора по согласованию ночью с мужем умело вела Лида.

А потом в разговор вступил Николай Николаевич:

– Если человек сам не выбирает себе своего будущего, а живет фантомами «идеального для всех» будущего под влиянием обстоятельств и случайных партнеров то возникает главный жизненный вопрос выбора. Если не ты выбираешь свое будущее, а подчиняешься фантомам или чужой воле, – кто же будет заниматься всем этим, выбором своего будущего, кроме тебя…

– Папа ты эти слова хочешь положить на музыку? – Катя спрашивала с иронией в голосе, но в ее глазах видел откровенную, не маскируемую тревогу. – Этот философский текст, требует жесткой музыки хард-рока, без лирики и сантиментов… Прошлое, настоящее и будущее существуют и они могут сжаться, если не в одну точку, то в дельту-окрестность точки…

– Ты ничего не хочешь нам с мамой ничего сказать… – он хотел сказать «о своем положении», но это было слишком прямолинейно и чревато взрывом или девичьей истерикой. – …о себе в окрестности знаковой жизненной точки «здесь и сейчас».

– Я в интересном положении, – изволила пошутить Катя, ее прекрасные крупные синие глаза быстро наполнились слезами. – Можно, по простому: я в положении, беременна… Хочу оставить… чтобы вы с мамой не будете мне советовать с прерыванием…

– Я тебе ничего не советовала – прерывать беременность… И не буду советовать… – Лида встала из-за стола, подошла к Кате и положила ей на плечо руку. – Лучше расскажи о своем избраннике – кто он?

– Геннадий… Папа его знает… Немного, конечно, но знает – не так ли?..

– Немного знаю…

– А он о тебе, папа, говорит с восторгом… Когда он раздобыл мой телефон и пригласил на первое свидание… – У Кати исчез дрожащий голос, слезы с глаз она мгновенно смахнула платком. – Я его стала просить, чтобы он познакомил меня с певицей и автором песен Мальвиной. А Геннадий мне сказал, зачем тебе знакомиться с несуществующим автором Мальвиной, если музыку и слова сочинила не она, а твой отец… Я была потрясена… А потом Гена сказал, что влюбился в меня с первого взгляда именно тогда, когда я ему подала воду в его смятенном обесточенном состоянии…

– А ты? – Удивилась Лида. – Ты что тоже влюбилась в Геннадия с первого взгляда…

– Он мне понравился сильно, – уклончиво ответила Катя, – возможно, это была любовь с первого взгляда и с моей стороны…

– И что дальше, – жестко спросила Лида, – конфетно-букетные отношения, рестораны, ночные клубы?.. И…

– И все, как у нормальных людей, парня и девушки… Я – у него не первая… А он у меня – первый… – Катя дерзко обвела взглядом победителя родителей. – Он бывший студент института физкультуры, какой-то чемпион, мастер спорта и профи в боевых искусствах…

– Сколько ему лет, – спросил Николай Николаевич.

– Двадцать пять и к своим двадцати пяти он заработал себе на шикарную квартиру, на иномарку… Он показал мне кучу денег – доллары, евро – я столько живых денег никогда в жизни не видела… И он сделал мне предложение, сказав, что обеспечит мне безбедную жизнь…

«Сейчас или попозже сказать ей о Гене, охраннике и потенциальном киллере, получившим опасные деньги за свое молчание о заказчиках убийства Мальвины и других убийств? – подумал Николай Николаевич и сказал себе мысленно: – не своевременно и не к месту, не здесь и не сейчас». Спросил грустно:

– А теперь скажи, как ты представляешь свое будущее, какой выбираешь вариант, оставляя, разумеется, дитя?..

– Да, оставляя… – она вздохнула. – Ничего особенного, возьму академический отпуск, как положено в таких случаях по закону… Перееду к мужу… Рожу… Надеюсь, все будет без проблем… Восстановлюсь в меде… Буду работать, если не захочу сидеть с ребенком…

– Шустро у тебя как-то, – недоверчиво покачала головой Лида, – а почему до отношений не познакомила своего избранника с отцом и матерью, Кать? Почему – спрашиваю…

– А вдруг вы бы отговаривать стали, – выпалила в сердцах Катя, – ведь попытались бы отговорить, признайтесь?

– Я бы не отговаривала, – вздохнула тяжко и раздумчиво Лида, – если все по-человечески и по любви, чего отговаривать?.. Хотя, конечно, дочка, загадку ты нам о отцом загадала не из легких – кто он, твой Гена?..

– Да, я бы стал отговаривать и советовал – присмотреться надо попристальней к тому, с кем жизнь связать хочешь? – Николай Николаевич тоже вздохнул в унисон вздоху жены. Только дело уже не в прошлых советах и пожеланиях, надо думать трезво и оперативно – что делать-то, что делать будем-то?..

– И что, – повторила Катя.

– Для начала, звони Геннадию, скажи, что я хочу поговорить с ним – либо с глазу на глаз, либо в твоем присутствии… Либо, если он желает, со всем нашим семейством – ты, мать, отец.

– Ты знаешь, что ему сказать, пап?

– Да, знаю, сначала с тобой поговорим втроем, а потом с ним – в любом составе… Пусть он выберет, с кем он хочет говорить… Как я понял, он не хочет свалить в кусты… А если не хочет, звони, Катюш ему при мне и договаривайся…

– А почему прямо сейчас, – встрепенулась Катя, – другого времени ты не нашел, пап… – Она уже набирала телефон Геннадия и сказала с оттенком отчаяния. – А у него занято…

– Перезвони, доченька, – сказала Лида.

Катя набирала несколько раз, и всегда был один результат – занято. Наконец, она не выдержала и обратилась к отцу, гневно смотря ему глаза в глаза:

– Не много ли чести, чтобы так пошло домогаться…

Николай Николаевич обратил, что, несмотря на показной блеск гнева, глаза ее были чужие и немного испуганные, нет, сильно испуганные. Это поразило отца.

– Наверно, ты права, надо малость обождать… Но если ждать долго и звонить совсем поздним вечером Гене взбредет в голову, что ты ему набиваешься… А это нехорошо, совсем не хорошо… Честная девушка не должна набиваться…

– Ну, вот и договорились до того, что ваша дочь – бесчестная девушка… Нет уже не девушка, бесчестная женщина…

– Не цепляйся к словам, Катюш, – строго сказал он и нежно обнял за плечи Катю, притянул к себе, поцеловал в лоб, – я всегда был и буду на твоей стороне… Понимаешь?.. Только на твоей стороне и ни на чьей больше… Просто я знаю о Геннадии несколько больше, чем ты знаешь о нем…

– И что следует из этого, пап?

– А то, что он вынужден будет… Ладно, потом узнаешь при очной ставке, как говорят в таких случаях…

– А вдруг ты отобьешь у меня при очной ставке жениха?

– Катюш, я не твоя подружка-соперница, – он пожевал губами и признался, – просто я знаю более полную информации о Геннадии, чем ты… Называй это, как хочешь, более полное досье, компромат… Это не важно, но я знаю о нем больше, чем положено знать отцу моей дочери, находящейся в интересном положении…

– Слушайте, у него снова занято, нее мучайте меня, – может, хватит?..

– Чего хватит? Как ты говоришь с отцом, – возвысила свой гневный голос Лида.

– Я имела в виду только одно – хватит ему названивать… А не, вообще, в психическом смысле – хватит издеваться…

Она разрыдалась и, закрыв руками красное в пятнах лицо, выбежала из кухни в свою комнату…

– Сейчас или ночью она закатит истерику, Коль – обобщила сущность текущих дел в семействе, интересное положение дочери Лида, – дозвонится она Гене или не дозвонится, на ночь глядя…

– Будем ждать, чего нам остается делать в нынешнем безысходном положении при темном или туманном образе будущего, к тому же без светлого идеала будущего… Пойдем в спальню, я тебе поиграю на гитаре и попою тихонько, авось, тебя успокою… и сам успокоюсь…

Он играл жене, зная, что звуки гитары, мелодию наверняка услышит Катя. Он словно давал самым близким ему людям необходимые силы, надежду даже тогда, когда все вокруг тухло и непонятно, грозит опасными последствиями. Он и сам не знал никакого решения, не видел однозначного красивого и безопасного выхода из сложившегося «интересного положения». Но ведь какой-то выход обязан быть… Кого же защищать отцу, как ни дочь, оказавшуюся по глупости или недоразумению в этом «интересном положении»…

Только дальше-то что в тумане? Глупость настоящего с отметиной во времени и с рубцами на сердцу, с потрясением души приходит и уходит, а жизнь продолжается… Только и жизнь может быть, если повезёт, длинной, а если не повезёт, совсем короткой… Но ведь человек предполагает, а Господь располагает… Откуда знать грешному и смешному человече: расположен к нему или не расположен Господь Бог?.. Есть правда жизни и есть голая правда жизни, а еще есть божья правда… Насколько правда жизни и голая правда жизни совместима с божьей правдой в жизненном пространстве человеческих судеб в быте и бытии?.. Лида уже спала… Наверное, спала и Катя в соседней комнате… А он играл на гитаре уже еле слышно всплывшие в мозгу свои мелодии, родившиеся неизвестно когда, то ли во времена буйной летней цветущей магии, то ли во времена первоначального увядания цветов, как это было при последней встрече его с Геной… То ли уже во время бесснежной зимы и первых заморозков, когда от цветочной магии остались одни рожки да ножки – но мелодии все же рождались и слова о различных правдах, бытии и бытии ложились на эти мелодии – зачем? а кто его знает, зачем?..

Было много звонков: Кати – Гене, Гены – Кати, Кати – отцу и матери, прежде чем был согласован день визита Геннадия в квартиру Николая Николаевича, когда жених официально должен был попросить руки и сердца невесты, представившись ее родителям, прося у них разрешения на брак их непутевой дочери, уже находящейся в «интересном положении».

Была выбрана для удобства всех сторон очередная суббота снежного морозного декабря. Геннадий должен был забрать Катю с дежурства из больницы, где она подрабатывала медсестрой, как и большинство студенток с ее курса, и на машине везти к своему потенциальному тестю и потенциальной теще.

Николай Николаевич заметил, что с раннего утра того субботнего дня и Катя, и Лида были, как на иголках. Лида предложила организовать вечером стол с вином или шампанским.

– Гена за рулем, Кате пить противопоказано. А мы с тобой обойдемся, – отрезал он, – скромное чаепитие в Мытищах, вот наиболее приемлемый вариант для всех сторон и членов высокого собрания.

– Чай, так чай, – согласилась Лида, – будем чаевничать… Ты же упертый, что-то хочешь всем и себе, в том числе, доказать… А что доказывать-то?.. Надо как-то по-людски выход искать… Безвыходных положений не бывает – подыграть надо и Кате, и Гене – помягче, поласковей надо с дочкой…

– И с Геной? – нахмурился Николай Николаевич, – это вряд ли…

– И с Геной, – Лида всплеснула руками, – и с ним тоже… Любовь – дело молодых и неопытных… Приходит, когда ее не ждут, и испытания навьючивает на самых нежных и…

– Нет, – сказал он. – К сожалению, здесь другое… Не могу смириться с тем, что не поговорил тогда с Геной. Он хотел тогда попросить телефон Кати для контакта с ней… Я это по глазам его чувствовал, по всем его повадкам… Надо было бы его выслушать и поговорить с ним по душам… Конечно, я бы дал тогда отлуп – отстань от моей дочери, не контачь с ней, не подходи на пушечный выстрел…

– Ты мне, Коль, об этом не рассказывал…

– Рассказывать-то не чего… Вербально он же не стал у меня просить номер ее мобильника… Мало ли, какие его чувства обуревали… Он ведь подбивал ко мне клинья, говорил об уважении его ко мне, еще о том, что знает, кто истинный автор музыки и текстов песен – не Мальвина же… Но мое предчувствие и предощущение опасности, исходящей от него, не покидало меня тогда, да и сейчас тоже не покидает…

– Сказал бы Гене – только через мой труп получишь доступ к дочке, так и отшил бы его…

– Ты в своем уме, угрожать парню тем, что отец Кати хочет отлучить дочь от него тем, что своим трупом пугает…

– Я бы сказала без околичностей и без обиняков – только через мой труп познакомишься и охмуришь мою дочку, – Лида звонко хлопнула в ладоши, словно призывая к себе в свидетели домовых их квартиры. – Это напугало бы его, отшатнуло, нарушило его планы по соблазнению невинной девочки…

– Не мог я тогда подумать даже, что так печально для Кати, для всех нас дело обернется. Предчувствия и предощущения дурные опасности были, но как-то я не собрался в нужный момент. Поздно посыпать башку пеплом.

– Да, поздно, Коль, будем ждать чаепития и…

– Честно говоря, не знаю, чего мне ждать. Вроде, пожалуйста, жди и надейся на лучшее, только надо быть готовым и к нежелательным разворотам событий…

– К худшему?

– Заметь, я это не говорил…

– Но подумал – к худшему?

Николай Николаевич тяжело вздохнул и ничего не ответил: пусть остается в неведение о том, что он думал. А думал он о скрытой, пока неясной опасности, исходящей от темных инфернальных сил, так или иначе связанных с уволенным охранником Геной, бывшим телохранителем Мальвины.

Почему-то в ту субботу он долго и настойчиво наставлял дочь по телефону, чтобы она была осторожной, отбывая со своего дежурства в больнице на машине с Геной.

– Садись только на заднее сиденье… Привяжи себя крепко и удобно ремнем безопасности…

– Ты, что, пап, Генка же классный водила… Спортсмен, мастер спорта, алкоголь и курево презирает… Даже меня от сигарет отучил… Водит авто, как ас, ему предлагали даже в гонках участвовать за большие деньги – пилотом на ралли…

– Все равно сделай так, как я тебе сказал, Катюш… И еще телефон не вырубай ни в коем случае, я могу позвонить тебе или тебе надо будет срочно будет связаться со мной…

– Это что – эффект визионера с твоей стороны…

– Нет, я еще не стал визионером, только учусь на него…

– Нет, я еще не волшебник, только учусь на него, – рассмеялась по телефону Катя, – это я уже слышала в детской сказке про Золушку… Выходит, я Золушка, а ты юный принц из сказки?

– Выходит так, будь осторожной и начеку, Катюш… Так надо не маме и папе, так надо тебе, милая, ты же носишь под сердцем дитя… Вот и тревожусь я о тебе – о ком же мне тревожиться, как не о тебе, родная?..

– Всё будет хорошо, пап, не беспокойся…

– Дай бог, что как-то все выпрямится из скомканного безнадежного дела, как-то все понемногу успокоится – но все-таки, Катюш, будь начеку…

– Хорошо, что надо быть начеку, а не на стреме… – пошутила она напоследок и звонко рассмеялась в трубку мобильника.

– У тебя веселое настроение, прекрасно, – ответил ей в тон Николай Николаевич и подумал невесело: «Стоять на стреме, стоять на стрему означает в просторечье – находиться на страже. Не устерегла ты свою девичью честь, девонька. А я не предостерег тебя: берегись, есть опасность от «благородного» качка, опытного мастера по боевым искусствам».

Пугала Николая Николаевича вторжение этого «благородного» мастера боевых искусств в жизнь его семейства, прикосновение к самому дорогому и трепетному в нем – к дочери – беременность Кати выбивала его из привычной колеи. Он это остро ощутил, когда с надрывом в треснувшем голосе перебирал струны гитары и что-то пел, пытаясь успокоить не столько Лиду, сколько себя…

А в ту субботу Катя позвонила ему прямо их машины Геннадия:

– Он заехал за мной, и я следую твоим указаниям: сижу на заднем сидении и привязалась уже ремнем безопасности… Он – само внимание и галантность…

Николай Николаевич снова попросил дочь не вырубать телефон, держать включенным на коленях во время всей поездки.

– Понимаешь, так надо для моего внутреннего спокойствия, Катюш, – сказал он голосом человека, словно извиняющегося за что-то, а за что, и сам не знал, только смутно догадывался, копаясь в своих предощущениях. – Извини старого менестреля, настроившегося только на одну твою душевную волну…

Шум мотора был практически неслышным. Какие-то звуки большого города. Потом Гена включил радио. Одна джазовая мелодия быстро кончилась. И вдруг откуда-то возник голос Мальвины по радиостанции – с исполнением ангельским голосом одного из его коронных хитов…

Только он хотел сказать, нет, крикнуть в мобильник Кате, чтобы он попросила Геннадия вырубить радио, как он услышал резкий визг тормозов и металлический скрежет от удара одной машины о другую машину.

– Подрезал, гаденыш… – это был голос Гены, который расслышал Николая Николаевич.

Очевидно, мобильник Кати соскочил с ее коленей и упал глухо на пол, стукнувшись об обивку салона. Молчание. А потом стук кулаками в стекло и ногами по корпусу машины. Мужские наглые голоса:

– Вылезай, сука, на разбор…

– Наезд, аварию учинил, и не вылезает пидор…

– Отвечать надо, платить за ущерб, сволота…

И тут Николай Николаевич явственно слышит по мобильнику Кати хорошо знакомый, взволнованный голос Геннадия:

– Это подстава, Кать… Я тебе передаю мой смартфон для твоего отца, там много чего интересного для него… – После некоторого молчания. – Придется, Кать, разбираться, ничего не попишешь. Как я выйду, заблокируй двери и окна… Ключ у меня, не волнуйся… Разберусь и поедем к твоим… – Сдавленным голосом. – Не поминай лихом… А телефон для отца храни, как зеницу ока…

Через какой-то срок крик Кати в мобильник:

– Пап, они дерутся… Их много с ножами и битами, а он один…

– Дочка, скажи, где ты находишься? И тут же звони по экстренному номеру в полицию! – Николай Николаевич среагировал мгновенно, услышав местоположение аварии, драки. – Звони в полицию незамедлительно. Я подъеду через… Звони… И не выходи из машины…

– Пап, они дерутся насмерть… Бьются не на живот, а на смерть, мне страшно… Он уже кого-то убил… и его убьют…

– Возьми себя в руки, соберись… Звони в полицию… и я туда звонить буду… еду к тебе… жди…

Он сделал заявление в полицию, об аварии и драке в указанном Катей месте… Забежал к приятелю-здоровяку из соседней квартиры, коллеге из их подразделения ЗАО, крикнул:

– Выручай, старик, надо вмешаться… Дочь в опасности… Возьми с собой газовый пистолет, на всякий случай…

Тот откликнулся мгновенно:

– Надо, так надо, вмешаемся…

Лида тоже выскочила к лифту, металась по лестничной клетке, требовала взять ее с собой на разбор с аварией, в который угодили Геннадий и Катя.

– Ты никуда не поедешь… Нечего, не женское это дело – мужиков разнимать в разборе аварийном… Будь на месте… Я тебе буду звонить…

Они с соседом приехали одновременно с полицейской машиной, пугающей редких застывших прохожих проблесковым маячком. Тут же подъехали еще две аналогичные с маячками полицейские машины. Оттуда выскакивали полицейские, устанавливая оцепление поля боя, побоища с многими окровавленными телами.

Наверное, Гена был, действительно, сильным бойцом в рукопашной схватке, если положил на лёд и снег много вооруженного ножами и битами народа. Когда он понял, что его ввязали в бой не на жизнь, а на смерть, нарочно подставив, инсценировав подрезку его авто, аварию, он уже не стеснялся в средствах. Все же он бился голыми кулаками и ногами в ботинках, а против него были заточены ушлые людишки с ножами, битами, травматическими пистолетами… А теперь он лежал бездыханный окровавленный, без каких-либо признаков жизни… Но на тот свет за собой он утащил с собой, грешным, троих крупных мужиков, таких же бездыханных, скрюченных, в разнообразных позах, в каких их застала смерть…

Катя, стуча зубами, в еле сдерживаемом истерическом состоянии, выйдя из авто, давала жуткие показания в машине полиции:

– Одна машина бандитов укатила… Две остались, потому что он всех из этих машин вырубил, изуродовал голыми кулакам… А потом его сбили с ног… Стали бить ногами и руками… А потом нарочно били головой о мостовую, словно торопились его добить до приезда полиции… Он уже не сопротивлялся…

– Он сам троих убил, – сказал один молодой полицейский, – вот и получил ответку…

– Он не виноват, – заплакала Катя, – нас подрезали и потребовали разбора. Он хотел дать им деньги, и тогда подъехали другие две машины… И стали его избивать. – Вдруг она побледнела и выкрикнула. – Папа, мне не хорошо, дурно, худо… – И схватилась за живот. – У меня уже вторые схватки после аварии… больно… а вдруг я умру так же глупо, так же рано, как он…

– У вашей дочери выкидыш, – равнодушно сказал полицейский капитан средних лет. – Эта ваша машина?.. Везите ее срочно в ближайший травмпукнт, следуя за мной… – Он показал рукой на свою машину с включенным проблесковым маячком. – Там вашу дочь приведут в порядок. А мы с неё снимем все необходимые показания о происшествии с кучей трупов. Как только она придет в сознание и будет способна давать разумные показания для следствия о ДТП…

– Это не ДТП, а убийство, – сказал Николай Николаевич, – убитого Геннадия, что был с моей дочерью, я достаточно хорошо знал. Других убитых и пострадавших я вижу впервые. Я тоже готов дать показания на протокол…

– Конечно, конечно, с вас мы тоже снимем показания для составления протокола происшедшего… Пусть не ДТП, но конфликта… Поехали или у вас здесь еще что-то есть?..

– Едем, садись, Петр, – угрюмо сказал Николай Николаевич соседу, – последуем за полицейскими… – Он уже набирал номер телефона жены, чтобы огорошить ее итогами разбора и плачевным состоянием Кати.

– А что делать с иномаркой покойного, – спросил капитана другой лейтенант полиции.

– Вызывай эвакуатор и вези иномарку погибшего на нашу стоянку. Там разберемся, что с ней делать, раз шофера-хозяина нет уже в живых… Ну, поехали, следуйте строго за мной, нам дадут зелёную улицу до травмпункта…

– Может, в нашу районную больницу, – спросил Николай Николаевич, – дочка сама студентка меда, а там работает ее подруга-гинеколог, профессионал…

– И в трамвпункте работают профессионалы… И к тому же у нас есть установленный порядок оформления пострадавших, который нельзя нарушать ни в коем случае…

– Как ты себя чувствуешь, Катюш? – Николай Николаевич взял горячую ладонь в свои руки и поцеловал ее с тыльной стороны. – Слава богу, что все кончилось для тебя…

Она после дачи показаний полицейским о случившемся с Геннадием была совершенно раздавлена, заторможена и слаба духом. Спрашивала, как сомнамбула врача и отца в травмпункте: «Почему я потеряла ребенка? Почему такое случилось именно со мной? Ведь авария была пустяковая, я даже поначалу ее не приняла всерьез – почему так со мной, с ним?»

Николай Николаевич еще на месте происшествия заметил, что Катя почему-то отказывалась называть имя Геннадия, говорила только «он». Сразу после возвращения домой, она уснула глубоким сном. Лида постелила себе на диване рядом с дочерью, чтобы моментально реагировать на недомогания, жалобы, просьбы дочери – мать не спала всю ночью.

– Лида, иди, отдохни немного, я побуду с ней…

Он уже успел сбегать за фруктами и соками для дочки, и выставил лакомства рядом с ее постелью на журнальном столике. Он никогда в жизни до этого не целовал руки своей дочке – причин и поводов для такого изысканного поклонения не было. А здесь неожиданно вспомнил, как зарделась стыдливым девичьим румянцем Катя, когда Геннадий на крыльце, в знак благодарности того, что его напоили водой, поцеловал дочери руку.

Николай Николаевич поцеловал руку Кате вторично не потому, чтобы напомнить дочери о поцелуе руки Геннадия, он хотел выразить признательность судьбе, что та лишила дочь и ее родителей мучиться над вопросом: оставлять или не оставлять ребенка Кати и Геннадия? Николай Николаевич никогда бы не послал дочь на аборт даже под дулом пистолета или под приставленным к горлу ножом. И дело не в религиозном чувстве страха перед Господом, просто отправлять живого взрослого человека на убийство в себе маленького человечка было аморально, ужасно и бесконечно отвратительно.

Потрясение Кати, приведшее к ее выкидышу, было каким-то знаком, избавляло от новых душевных мучений. Но ему так хотелось спросить дочь о феномене ее душевного потрясения перед самым выкидышем, но он не решался задавать свои пошлые вопросы. Но, наверное, мысль его пробудила дочь коснуться этой неприятной темы, причем самым странным образом.

– Возьми в моей сумочке его смартфон. Он сказал перед выходом из автомобиля, что там много чего интересного для тебя, наверное, в файлах видео и фото…

– Зачем я буду рыться в твоих вещах? – он протянул Кате сумочку. – Сама найди там смартфон и передай… Но меня немного пугает смотреть материалы покойника – имею ли я на это право? Ведь тайны всегда обжигающие излишне…

– Имеешь право, он так и сказал, отдай смартфон отцу… Он не хотел вступать в стычку разбора со смартфоном в пиджаке. Его можно было потерять, разбить вдребезги… В этом он оказался прав… В тот момент «там и тогда» оказался визионером… Между прочим перед дракой по радиол звучала твоя песня в исполнении Мальвины… – Она протянула отцу смартфон Геннадия. – Бери без вопросов, то была его последняя воля, выраженная осознанно вслух…

– Странно, очень странно, он, выходит, знал, что придется драться, даже биться насмерть… – Спрятал смартфон в карман с равнодушным видом, как будто это его совсем не интересовало. – Или все же он почуял что-то подстроенное.

– Он мне сказал, что это подстава, но сам не придал этому никакого значения… Ведь сначала ничего не предвещало серьезного, опасного, всего трое мужчин…

– Сначала драться начали всего трое на одного?..

– Да, пап, трое на одного. Они с голыми руками и он с голыми руками в нарядном пиджаке. Он даже поначалу и не применял свои навыки бойца рукопашного боя, так отмахивался. На логику слов напирал, мол, готов заплатить был за легкую вмятину на боку их машины, царапины. А дальше, откуда ни возьмись, подъехали еще две машины, в каждой четыре или пять атлетов. Ладно, что атлеты, так у них в руках ножи, биты, травматические пистолеты. И все равно он – я это наблюдала со стоны в окно, при блокированных дверях – явно щадил их, не работал в полную силу. А потом я видела, как ему из травмата попали в глаз, может быть, выбили и ранили жестоко, он его закрыл ладонью, оступился. И тут же я увидела то, из-за чего она стал драться не на живот, а насмерть…

– Что же ты увидела, Катюш, – он снова поцеловал тыльную сторону правой ладони, потом тыльную стону левой ладони. – Насколько четко увидела?..

– Четко увидела, как один бугай выкинул вперёд нож и ударил его в живот… Нет не в сердце, в живот, когда он держал руку у правого глаза, наверно, выбитого резиновой пулей травматического пистолета… Он согнулся перочинным ножом, но не упал…

– Перочинным ножом? – спросил глухо Николай Николаевич, вспомнив Геннадия возле цветочной клубы в его саду во время озарения. – И что дальше?..

– Его били битами бейсбольными по голове и по ребром, тыкали ножами сбоку. И тогда он только сообразил, что пришли его убивать, а не наносит ранения. И он на моих глазах превратился в раненого зверя, который и без ножей может отправлять своих убийц в нокаут и на тот свет…

– Он троих убил на месте своего последнего боя…

– Но его раненого и окровавленного все же свалили наземь и стали дико бить ногами… У меня было ощущение, что его уже убили, а его уже мертвого подымали до сидячего положения и били головой о мостовую… Вот это добивание уже мёртвого человека до самой последней, запредельной точки выбило меня, именно тогда при временной потере сознания у меня случился выкидыщ… Мне самой показалось с отключенным сознанием, что меня убивают, нас с дитем убивают… убили насмерть… не понарошку всерьез…

– Милая, родная Катюша, это надо пережить и забыть, как страшный сон, и никогда не вспоминать его…

– Как забыть, пап, во мне что-то внутри нарушилось… Через разрушение каких-то внутренних опор и устоев все внутри и, вообще все переменилось через разрушение, потерю дитя… Выкидыш не от механической аварии – столкновения двух машин – а выкидыш от психического потрясения, поверь, это страшно, смерти подобно… Не только смерти будущего человечка, но и смерти матери… Как я буду жить дальше?.. Честно скажу, не знаю, пап… У меня после выкидыша по моим внутренним ощущениям состав крови изменился, дух души стал не моим, а вымороченным… Раньше я не понимала значения слов: пал духом человек… А теперь понимаю… Свежий дух из него выкачали, а нового духа внутри нет… Да еще химический состав крови изменился, стал чужим и не годным для жизни… Как жить дальше, пап, я не знаю…

– Девочка моя бедная… – он снова целовал ей руки и повторял, как заклинание. – Надо перетерпеть, воспрянуть духом, ожить.

– Как, пап? Я теперь навсегда буду во власти комплексов смерти и женской неполноценности…

– Не говори так…

– Почему же не говорить? На моих глазах впервые в жизни, а не в кино убили человека… К тому же любимого человека… Я впервые в жизни испытала смерть своего дитяти – выкидыш на свалку жизни… Смерть, смерть и еще раз смерть… Смерть на смерти и смертью погоняет…

– Ты поедешь на его похороны?

– Конечно, он отец моего убитого ребенка… Куда мне деваться… Если я спрячусь, я себя уважать не буду… Мы с мамой договорились, что она будет со мной на похоронах и на поминках – там девять дней, сороковины…

– Все правильно… И ты решила все пойти от начала до конца… – он хотел похвалить ее за твердость намерений, но потом раздумал. Сказал только грустно. – Сама определи, в порядке ли ты? здоровье не подведет на похоронах?

– Я понимаю, что ты никуда со мной не поедешь?

Он покачал так же грустно головой и усмехнулся своим мыслям о убитом визионере, на похороны которого придет банда соседей-визионеров. Он уловила его изменение в лице и сказала так же грустно:

– Мы с мамой так и предполагали… Может, сыграешь мне чего на гитаре, успокоишь, дух подымешь…

– Мама уснула, пусть отдохнет… И тебе надо побольше отдыхать и спать, а в перерыве между отдыхом и сном запасаться витаминами фруктов и соков… А сыграю и попою я тебе потом, когда немного духом окрепнешь благодаря душевной работе над собой, над образом будущего – обещаю…

– Ловлю на слове тебя… Как это я раньше не ценила твои классные песни, твой изумительный вокал с редкой природной энергетикой… А Теперь после выкидыша, смерти вокруг и всюду, хочешь я тебе признаюсь, как на духу?

– Хочу…

– Я тебе сказала, что вечером перед его гибелью и моим выкидышем мы с ним слушали по радио твой хит в исполнении Мальвины… А сегодня ночью мне приснилось вот что. Мы едем втроем – ты, мама и я, дружная семья – ты за рулем, я рядом с тобой, мама сзади. И я ловлю станции ФМ, и слышу, ты поешь свои песни…

– Что Мальвина исполняла, или другие?

– Другие, удивительные, духоподъемные…

– Если мои песни твой дух подымают, скоро я буду петь для тебя… Для кого же мне играть на гитаре и петь духоподъемные песни, как для самых дорогих на свете людей – тебя и твоей мамы…

– Еще раз ловлю тебя, пап на слове, после всех похорон, после всех следственных мероприятий, ты мне играешь и поешь, как папа Карло дл деревянного ожившего Буратино, это меня, ныне задеревеневшей куклы – из плоти и крови…

– Договорились…

– Только тебе надо что-то новое и духоподъемное сочинить без летней цветочной магии – не слабо при снеге и морозе зимы как белом символе смерти?

– Не слабо, лишь бы ты пошла на поправку, милая, ты мой истинная природная цветочная магия…

После похорон, где Геннадия хоронили в закрытом гробу, Катя и Лида приехали совершенно разбитые. Когда Николай Николаевич стал осторожно выяснять, почему они не остались на поминки, Катя вспыхнула:

– Они видели, что на мне лица нет, заставили признаться, что у меня был выкидыш… И после этого ехать на поминки и пить за погибшего в драке с бандитами?.. Увольте, с меня хватит…

– Кто это – они?

Мальвина Игнатьевна и Ирина Игнатьевна, – вспылила Катя, – им словно доставляло удовольствие видеть мой удрученный вид и заплаканное лицо…

– Ты плакала на кладбище?

– Плакала, пап, только в единственном лице, сдается мне…

Николай Николаевич с удивлением смотрел на разгоряченное лицо дочери, видя в нем некие новые черты человека, которого тронули разрушительные перемены, – вряд ли их можно назвать закономерными, скорее, случайными, но не менее губительными и ужасными. Он вспомнил, что они втроем еще недавно говорили об образе идеального будущего, но ему только сейчас осознавалась жуть точки невозврата в нормальную пошлую жизнь, от точки, где и будущее, и настоящее, и будущее загустели в одной кровавой губительной точке… Но тут же глядя на Катю, потом переводя взор на Лиду, у которой тоже, как и Кати, глаза были на мокром мести, отогнал мрачные мысли о жуткой точке невозврата… Конечно, будет и у Кати, и у Лиды будущее с развитием их жизни и судьбы светлого будущего…

Но что-то в лице Лиды Николаю Николаевичу тоже не понравилось, особенно, глаза на мокром месте супруги. Спросил с вызовом, даже с неким душевным надрывом:

– Ты тоже плакала на кладбище по убитому Геннадию?

– Могла бы плакать, но не плакала… Только держала Катю за руку и шептала её: только не плачь в голос, плачь, пожалуйста, раз это облегчает душу… Но плачь бесшумно…

– Бесшумный плач в единственном числе… – произнесла с издевкой Катя. – А мне, плачущей, признавшейся в выкидыше, ни слова сострадания от равнодушных, без слезинки в глазах сестер-соседей, одна из которых, беременная Мальвина, ходит с пузом, нося под сердцем своего ребенка…

– Успокойся, Кать, – укоризненно попросила Лида, – не надо иронизировать…

– Какая уж тут ирония, если ни слова сострадания, а одни вопросы?

– Какие вопросы, – насторожился Николай Николаевич.

– А вопросы от Мальвины Игнатьевны и Ирины Игнатьевны были в разной форме, задавались шепотом, специально тета-тет, в отсутствии рядом мамы, чтобы другая сестра об этом не слышала… А все сводилось к одному: скажи-ка, Катя, у тебя ли мобильный телефон покойника убиенного?..

– А ты что отвечала, – спросил обеспокоенный Николай Николаевич, зная, что его дочка не приучена с детства врать, говорить неправду, лукавить. А в данной ситуации правдивый ответ Кати мог только усугубить опасную ситуацию, направить ее в непредсказуемую сторону. – Сказала, что передала смартфон Геннадия мне?..

Она задумалась, покачала головой и сказала голосом, в котором был надрыв и отчаяние:

– Я ничего не сказала… Только сильней начинала плакать… Бесшумный плач, когда слезы градом шли, соленые слезы… Зло брало: здесь человека убили, им его не жалко, а они спрашивают про мобильный телефон, словно он им дороже человека… – Она остановилась, ссутулившись и морщась от внутренней душевной боли. – Эти сестры меня как-то странно утешали, не добившись от меня признания, где смартфон убитого. – Говорили, ведь он молодцом оказался с собой троих на тот свет забрал, отмстил боец-мастер… А ты знаешь, пап, честно говоря, смысл вопроса про потерянный телефон, который полицейские и следователи не нашли на месте боя, до меня не доходил… Я смотрела на сестер спрашивающих, как на умалишенных – какой телефон?.. Нашли о чем спрашивать, когда человека убили?.. Я и позабыла в тот момент, что тебе передал, раз он просил настоятельно это сделать… Ты-то хоть брал его в руки, видел, что там внутри?..

– Нет, Катюш… Я и сам позабыл про него, в своих думах тяжких… Но хорошо, что напомнила о смартфоне Геннадия…

Через секунду Николай Николаевич стремительно соскочил со стула и вышел в другую комнату. Вернулся со смартфоном, сел, стал открывать заднюю крышку устройства.

– Ба, да это сюрприз… Геннадий при передаче тебе своего мобильника успел не только выключить его, но и выкинуть куда-то симку… Ты помнишь, Катюш, как это было?

– Смутно… Нет, практически ничего не помню… У него было всего несколько мгновений, когда он объяснял мне, что мобильник непременно надо передать отцу из рук в рук… Ещё смутно помню, что он намекнул, что внутри его много такого, что заинтересует отца, изменит представление его о многом… О соседях-сестрах?.. Не помню… Наверное, во время своего распоряжения насчет передачи устройства тебе, пап, и сумел вытащить симку из мобильника и выкинуть его…

– Вытащил и выбросил с единственной целью, чтобы никто не обнаружил эту тайную улику, – сказала Лида, вытерши свои влажные глаза. – Хотел обезопасить нас по-своему…

– Смотреть содержимое имеет смысл, – спросила Катя, – или…

– Потом посмотрим, – дернув щекой, – ответил Николай Николаевич, – как-нибудь потом я найду время для этого… И еще… – Он улыбнулся своим мыслям, которым придал звучание. – Катюш, я знаю способ, как тебя оживить, отвлечь от душевных страданий и разрушительных перемен в твоем сознании…

– Как, – с надеждой в голосе и с затаенной усмешкой спросила Катя, – сыграешь на гитаре, споешь нам с мамой?..

– Вечером и сыграю, и спою, это само собой, раз тебе обещал… Я начну обучать тебя сегодня элементарной гитарной технике… Сначала три аккорда, элементарные навыки… Все вечера после прихода с работы буду посвящать тебе…

– Не жалко тебе, пап, своего драгоценного времени?

– Не жалко… Гитара есть, хоть старенькая, да удаленькая…

– Удаленькая, это точно, – наконец-то улыбнулась Катя, – а вдруг я не бездарная дочка талантливого барда-менестреля?..

– Попала в точку, Катенька, – улыбнулся дочери в ответ Николай Николаевич, – хватит полнить ряды потребителей музыки и стихов… Сама твори их… На начальной стадии я тебе помогу… Хотя я и сам самоучка, не выучивший по собственной лени нотной грамоты…

– А это трудно выучить нотную грамоту, пап…

– В принципе, не так уж сложно… Лишь бы ты взялась, дочка, за гитару, потянулась к ней, а потом приросла к ней сердцем… У моего коллеги по работе Петра жена – учительница музыки в музыкальной школе…

– …Это у нашего соседа Петра Ивановича, который приехал на твоей машине и размахивал там газовым пистолетом…

– Да… На него тогда полицейские косились… Но он о разрешении на оружие сказал, поверили ему и его не тронули… Так вот я бы мог договориться с супругой Петра ты бы продолжила свое музыкальное образование… Дополнительно к медицинскому, конечно…

– А это мне нужно, пап, это дополнительное музыкальное образование?..

– Потом посмотрим, разберемся, сначала мои элементарные уроки, а потом – видно будет… Ты же моя природная цветочная магия… Признайся, у тебя в голове прямо сейчас и здесь звучат в голове мелодии какие-то?.. После всех потрясений и переживаний… Вслушайся в себя…

– Вслушалась… – сказала Катя с некоторым напряжением и длительного раздумчивого молчания. – Я старалась собрать всё разъединенное и обрывочное, второстепенное в нечто первостепенное, важное для меня… И мои лихорадочные попытки привели меня к тому, что действительно где-то вдали, в конце туннеля зазвучала мелодия… какая-то музыка будущего…

– Ты эту мелодию слышала раньше, условно говоря, по радио, на дисках?

– Вряд ли, я бы запомнила…

– Вот, видишь и тебе музыка привиделась в конце тоннеля, как свет…

– Это спасение в разрушительных переменах, пап?

– Возможно… Вечерам же я играю на гитаре и потом приступаем к урокам…

– Можно, я тоже поприсутствую при ваших уроках, – спросила Лида, – мне интересно ведь…

– Можно, но не обязательно, – ответила дерзко Катя, – не тебе, мам, а мне надо выходить из обломков разрушительных перемен… Папа, как всегда, прав оказывается – в моем нынешнем неинтересном положении…

– Милая, я рад, что у тебя улучшилось настроение… Оно у тебя будет просто бесподобным, когда ты исполнишь на гитаре ту мелодию, которая тебе привиделась вспышкой в конце туннеля… Поверь мне…

– Кому же мне верить мне, как не тебе одному… Доверилась раньше, но не судьба… Не стало света в окошке после выкидыша… Но вдруг свет в конце туннеля вспыхнул в виде неведомой мелодии…

– Отлично, а ты нюни пыталась распустить, убеждая себя, и вместе с собой меня, твоего отца, что дочь бездарна… Не может быть музыкально бездарной дочь у менестреля-отца…

И вечером после исполнении пары своих песен отец дал дочке первый в ее жизни урок игры на гитаре. С удивлением заметил, как она быстро и уверенно перенимает его навыки, как легко и естественно обучается гитарному мастерству.

«Да, она не просто обучаема, она просто создана для игры на гитаре и других музыкальных инструментах. – Думал Николай Николаевич, радуясь тому, что нашел выход, как выйти ей из тупика с выкидышем, гибели Геннадия. – У нее подымается настроение, проявляется куражное чувство удачи и успеха на гитарном поприще. Лиха беда начало. Начнем и врубимся в музыкальный бой, и победа будет за нами: первая подобранная на гитаре из тоннеля будущего. Удивление – ведь это было невозможно ранее, а теперь возможно. Душевная радость: ведь этого же не могло быть, а теперь такое может быть. И впереди новые ощущения удачи, успеха при осознании конечной цели – стать и быть обновленной, выбраться из ранящих душу губительных обломков разрушительных перемен…»

Присутствовавшая на первом уроке дочери мать Лида уже за полночь стала зевать и жаловаться:

– Устала я с вами… Засиделась… Пора и на покой, голуби мои сизокрылые… Пойду-ка я баиньки, спать и… не возражаете…

– Охота – пуще неволи, мам… Раззадорил меня папа… Мне лучше стало, это однозначно… Есть у меня хоть какие-то музыкальные способности, родители?

– Конечно, есть, и слух, и хватка всё быстро впитывать, обучаться оперативно, – сказал Лида, удаляясь в спальню.

Николай Николаевич не стал рассыпаться на комплименты, только загадочно улыбался и делал примиряющие знаки, мол, время покажет, насколько велики твои музыкальные способности. Только предупредил:

– Под кураж, у тебя все получается классно. Но и усидчивость нужна.

– Считаешь, что с усидчивостью у меня не очень?

– Ты, действительно, схватываешь, невероятно быстро, что говорит о наличии у тебя отменного слуха, о твоей способности быстро обучаться… Но нотам я тебя не обучу из-за нехватки времени… Но я хочу, чтобы ты пошла дальше меня, превзошла меня в музыкальной грамотности… Освоила ноты и вокал развила…

– Но я не хочу развивать вокал, как у Мальвины с ее ангельским несильным голоском…

– Но у нее консерваторское образование, она совершенствовалась на композиторском факультете. Потом – на вокальном…

– Везде недоучка, как ты рассказывал… Дирижер хора – итого…

– Нет, все же в вокале ей не откажешь, Кать, но я ничего не имел бы против, если бы в вокале и сочинительстве музыки ты бы превзошла Мальвину…

Их урок затянулся далеко за полночь. Часа в три ночи взмолился и Николай Николаевич:

– Пора и мне под бочек супруги… Глаза слипаются… А ты, как хочешь – потренируйся без меня, я не возражаю… Вот ещё, что важно: у тебя есть откровенное преимущество перед Мальвиной, она никогда не писала стихи, тексты песен к своей или чужой музыки, в отличие от тебя, Катюш…

– Я уже давно не писала стихов… Но я попробую… Ты меня убедил: клин вышибается клином, если клин стихотворного творчества, даже версификации вышибает больной клин выкидыш… И вот ещё про Мальвину с пузом и ее мужа…

– Ее муж тоже был на похоронах?..

– Был… Он тяжело больной человек, не жилец, я это остро почуяла, когда он говорил безжизненным голосом мертвеца скорого, у жены которого телохранителем работал убиенный бандитами, сам убивший троих бандитов…

Николай Николаевич отметил мысленно, что Катя упорно не желает называть бывшего телохранителя Мальвины Геннадия по имени, и еще про скорую смерть нежильца-олигарха. «Надо ознакомиться, наконец, с содержимым смартфона Геннадия. Недаром же он передал мне его для разоблачения каких-то тайн семейства соседей-визионеров, к тому же предусмотрительно обеспокоился о безопасности Кати, уничтожив симку смартфона. Чего-то тайное и опасное для банды соседей-визионеров, возможно и для нанимателя-олигарха, поклонника номер один вокалистки Мальвины засвидетельствовал на своих видео и фото. Настало время ознакомиться, такова последняя воля убиенного, утащившего с собой на тот свет уничтоженной им не святой, наглой и преступной троицы. Приспело время, на своих похоронах Геннадий об этом намекнул Кате, а та для меня вспомнила важную для всех нас информацию. И нечего прятать, как страус, голову в теплый песок, или в пески времен… Тайны семейства соседей-визионеров, нет, банды соседей-визионеров пора вскрывать и выяснять».

Не сразу Николай Николаевич добрался до нужного файла видео на смартфоне Геннадия. Просто выдался бестолковый аврал на работе. Даже вечерние мастер-классы гитарного обучения Кати приходилось сворачивать и делать их нерегулярными.

И вдруг ускорение событий, когда Николай Николаевич почти добрался до опасных файлов видео и фото в памяти смартфона Геннадия. А открыть эти файлы удалось открыть только тогда, когда в интернет новостях ему удалось прочитать, что муж беременной Мальвины Игнатьевны лежит в коме в частной клинике после какого-то странного удара, вызвавшего поражение организма с одновременным инсультом и с сердечным приступом до этого. Инсульт и предынфарктное состояние опытные врачи как-то купировали лекарственными средствами и переводом тяжелого больного в искусственную медикаментозную кому.

Из интернет новостей Николай Николаевич вычитал, что находящийся в коме олигарх, будучи образцом нравственной чистоты и духовной красоты, спонсировавший знаменитый диск своей супруги Мальвины, находился в ожидании появления на свет своего долгожданного первенца. Врачи диагностировали, что у Мальвины будет младенец мужского пола, и этим несказанно обрадовали олигарха. И тут буквально за несколько дней до рождения наследника инсульт и кома хозяина жизни.

Инициируемый информацией о коме олигарха Николай Николаевич быстро нашел то, что он искал среди фотографий и видео свадьбы олигарха и его возлюбленной, вокалистки Мальвины. Поклоннику номер один Мальвины вручается необыкновенно красивых бордово черных чайных китайских роз. «Розы Мао» вручают потупившиеся от смущения Ирина Игнатьевна и Игнат Демьянович, с извинительными выражениями лиц.

Николая Николаевича заставило вздрогнуть всплывшее в памяти сообщение из Интернет новостей: «Ужасное испытание олигарха и его супруги, популярной певицы, поэта и композитора Мальвины». У него сразу же зашумело в голове и в глазах появились рои то ли белых мошек, то ли снежных хлопьев. «Вот и давление подскочило» – подумал он, как только мгновенно вспомнил, как по воле Игната Демьяновича он ходил вручать букет подобных роз председателю СНТ, а до этого был тайным свидетелем «заговора цветов» на клумбе черным магом Игнатом. Носили букеты другим членам правления, из оппозиции Игнату Демьяновичу. «И результат один – скоропостижная смерть, принявших дары. – С ужасом думал Николай Николаевич. – Председатель и члены правления улыбались, принимая букеты. И олигарх, поклонник номер один беременной Мальвины на фотографиях и видео радостно улыбается, не предчувствуя ничего худого».

Николай Николаевич выпил пару таблеток, чтобы немного сбить подскочившее артериальное давление и тут же хлопнул себя по лбу. Он совсем не помнил выражения лица Игната Демьяновича, когда тот вручал в его присутствии убийственные букеты заговоренных роз. А на видео и фотографиях, сделанных Геннадием, из его смартфона было видно извинительное выражение лукавого лица Игната Демьяновича, хотя букет вручала олигарху старшая сестра Мальвины.

«Может, такой особый ритуал черный маг выработал – вручать букет заговоренных роз с партнером, дуплетом? – Содрогнулся от своей ужасной мысли Николай Николаевич. – Только в первый раз в СНТ подвернувшимся под руку партнером я, грешным делом оказался. А во втором случае, изображенном на фото и видео, роль первого лица, «вручающего губительный букет», исполнял старшая сестра беременной невесты, Ирина Игнатьевна… И скоро надо ждать смерти, гибели олигарха от рук цветочного погубителя Игната Демьяновича…»

И всё же он хотел обыграть свои мысли об извинительном выражении лица, с лукавой улыбкой на устах, как бы говорящей: «Извини и подвинься на тот свет с этого света – для процветания нашей банды», на своей безропотной супруге Лиде.

Решил и тут же, войдя к ней в спальню, попросил ее сделать извинительную улыбку патентованного отравителя какого-либо неприятного персонажа в средневековой драме о герое-монстре. Пояснил лапидарно:

– Ты же в драмкружок в школе ходила, наверняка, у тебя есть опыт игр и мимических изображений злодеев и злодеек… Ну, подыграй, ты же можешь, я уверен в этом…

– Тебе это надо?..

– Надо, Лид…

– Для чего?..

– Чтобы вникнуть в образ одного патентованного злодея, помешанного на черной магии… – он хотел добавить «магии невероятно красивых черных и черно-бардовых роз», но мигом сообразил, что жена сразу поймет, о кои идет речь, о цветоводе-соседе Игнате Демьяновича. – Это собирательный образ, который мне надо разоблачить в тексте современной мистической песни, манифесте против лукавого зла… Ну, подыграй, у тебя есть артистический дар, и он перешел к Кате по наследству…

Наверно, упоминание к месту или не к месту имени дочери сыграло свою первостепенную роль. Она подошла к зеркалу, попросила закрыть глаза для мимической подготовки у зерцала и предупредила заранее:

– Только не запоминай меня такой, потому что я буду в образе, не хорошо буду выглядеть, зато с внутренним извинительным коварством.

Через какое-то время, глубоко вздохнув, сказала:

– Я вошла в образ человека-убийцы, с лукавой извинительной улыбкой перед подарком жертве артефакта зла, чтобы свести, сжить его с белого света, так, чтобы тот и не подозревал об акте коварства, убийственного злодейства… Открывай глаза и смотри… Только не запоминай, пожалуйста такой…

Он вглядывался в извинительную улыбку Лиды с тихим, все нарастающим ужасом восприятия. Такая же извинительная улыбка был на устах соседей визионеров Игната Демьяновича и Ирины Игнатьевны, дарящих отравленный букет жениху-мужу беременной Мальвины, зная что они сживают с этого света доверчивого, ничего не подозревающего поклонника номер один, олигарха…

– Извинительная улыбка при коварном отравленном подарке, повреждающим мозг, при выносе прочь мозга, обрекает жертву на долгие жуткие мучения… Понимаешь?.. Вот, что я хотела показать, изображая извинительную улыбку хищника или палача жертвы…

Николай Николаевич сглотнул слюну и сдержанно, куртуазно поблагодарил Лиду:

– Спасибо, я увидел то, что хотел увидеть… А услышанное словесное объяснение образа палача, с извинительной улыбкой на устах, только дополнило общую картину преступления…

– Свершившегося преступления, Коль?

– И свершившегося достаточно давно, и свершившегося недавно преступления, и даже свершаемого здесь и сейчас и в будущем…

– Зачем тебе понадобился этот образ палача-погубителя с извинительной улыбкой на устах? Я всё сделала по науке драмы, нет, даже мистической трагедии… Чего не изобразишь ради любимого мужа с его философскими закидонами…

– Я тебе бесконечно благодарен за это… Когда-нибудь тебе все подробно, в деталях объясню… Но после одной ожидаемой смерти одного очень богатого человека… Причастного к убийству другого человека… Только преступление не остается безнаказанным: жертвы преступления мстят своим палача руками других корыстных палачей… И так из века в век, и так будет всегда в обществе, где процветает культ корысти и наживы… Где добро всегда унижено, а корыстное зло всегда в фаворе и чести…

– А действующие лица трагедии, персонажи палачей с извинительными мне будут знакомы когда-нибудь? Или все персонажи палачей с извинительными улыбками превратятся в призраков?

Он не хотел отвечать прямо, чтобы не пугать Лиду заранее, ограничился иносказательной, часто употребляемой сентенцией:

– Многие знания рождают большие печали… Меньше знаешь о коварстве палачей, об их опасности для потенциальных жертв, лучше спишь…

О, как буйно в ту весну расцвела махровая сирень на участке Николая Николаевича. Он вывез на дачу своих обожаемых женщин, Катю и Лиду, в предчувствии сиреневого чуда – и не обманулся. В багажнике «корейца» он вез две гитару, свою старую и раздолбанную, и дорогую, фирменную Катину, которую дочь купила на собственные деньги, заработанные в больнице. Катя, по его мнению, за зиму и весну совершила немыслимый рывок в музыкальном образовании, и в классной игре на гитаре, и в композиции, и в освоении тонкостей нотной грамоты. В последнем она не могла рассчитывать на помощь отца, но ей давала соответствующие уроки учительница музыки, жена сослуживца-соседа Петра.

Николай Николаевич еще в машине, при выезде из дома предупредил Катю, что нет никаких гарантий привлечения сил цветочной магии от неблагородных цветов – той же сирени – в сравнении с благородными цветами на его клумбах, время которые еще не пришло.

– Я знаю, что время роз, пионов, георгин, левкоев придет к середине-концу лета… И то если лето будет теплое, не излишне дождливое и холодное… Но вдруг и от ранней сирени я почую мой «вынос мозга», как тогда от твоих благородных цветов – вдруг?..

– Вполне может быть… Тогда твоего «выноса мозга» хватило только для понимания моего вокала, осознания моего скромного сочинительства, признание меня в качестве сильного барда-менестреля… Но этого мало, то был первый толчок твоего пробуждения… Но сейчас ты должна жить в преддверии новых творческих авторских толчков – только не на стезе потребительства чужих стихов и музыки, но и…

– Ты мне не чужой, пап, это во-первых… А во-вторых, мне уже тогда хотелось что-то совершить необычное… Мелодии, музыку сочинять мне было не под силу, а вот стихи… Я тогда исписала всю тетрадку и к тому же вдобавок после ощущения нутром твоей цветочной магии, взрыва чувств… безнадежно… в первый раз в жизни влюбилась…

– Да уж от нежности благородных цветов на отцовских клумбах – в любовь, как в омут… И в водопад телячьих нежностей «благородного» хахаля. – Не утерпела уколоть с заднего сиденья Лида. – Да уж…

От материнской колкости Катя замкнулась и даже нарочито закрыла глаза, чтобы сдержаться, не ответить дерзостью. Потом также с закрытыми глазами, чтобы как-то сгладить неловкость напряженной паузы, обратилась не к матери, а к отцу дрогнувшим голосом:

– А я в предчувствии от встречи с сиренью… Недаром ты же вывел меня из ступора, в конце концов… Я просто ожила, увидев новую цель в жизни – кроме медицины… То профессия, всего два года до получения диплома… Но ты же видишь, пап, приобщение к музыке, занятия с учительницей меня подтолкнула и в учебе в меде… Мог ли ты представить, что твоя дочь станет отличницей, обладателем именной стипендией, профессиональных грантов…

– Что хорошо, то хорошо, – шустро и извинительно отозвалась с заднего сиденья Лида, – радуешь…

– Не перебивай, мам, – отрезала дерзко Катя, – не видишь, что у нас с папой важный разговор…

Николай Николаевич постарался отвлечь Катю от непроизвольной материнской колкости:

– Я рад за тебя, дочка, твои успехи – наши с мамой успехи… Так держать в профессиональном развитии… Это прекрасно, что твои цели в профессии гармонично совпадают с целями музыкального и поэтического творчества… – Он хмыкнул и иронично добавил. – Что-то я заговорил высоким штилем, а это не гоже в серьезном разговоре отца с любимой дочерью…

– Гоже, гоже, пап…

– Ну раз «гоже», тогда я попроще выражу совет начинающего визионера, попавшего в биополе цветочной магии… Слушаешь или спишь с закрытыми глазами?

– Слушаю, – Катя мгновенно открыла глаза и порывисто поцеловала отца в щеку, – ты ведь спас меня… тогда…

Николай Николаевич от неожиданности чуть не выпустил руль, но быстро обрел спокойствие, необходимое водителю при интенсивном движение автомобилей на дороге.

– Слушай и впитывай нутром: ты просто обязана видеть впереди жизненную цель, зримо и четко представлять ее, ощущать мысленно и всеми фибрами души и почувствовать ее плотью и кровью твоей девичьей жизни… – Он сделал заметную паузу. – И еще надо предчувствовать встречу с будущим, творя образ идеального будущего самостоятельно, а не полагаясь на чужой или чуждый опыт… Даже если это опыт визионера… Бери чудо от жизни, отдавая ей труды души и потрясенного цветочной магией девичьего мозга отличницы… Начни свое визионерство с неблагородной сирени, сочиняй, музицируй… А благородные цветы всегда в твоем распоряжении будут летом… Знай, что мне лично очень нравится, что ты делаешь в композиции… Но это только начало… Задирать нос бессмысленно… Всё впереди, котенок Катька…

– Папа, котенок Катька давно превратился в женственную кошку Катюху-Катерину-Кэт…

Скоро, подъехав к калитке своего участка, затормозив, Николай Николаевич с удивлением разглядел в своей дочери, откинувшейся назад и потянувшейся для разминки затекших мышц и связок, очень женственное, гибкое, пластичное существо. Причем существо, похожее на пушистую домашнюю кошку.

– Ну вот и приехали, женщины… А сирень-то роскошна… Вечером, катюш на семейном застолье жду от тебя новых стихов и мелодий, от новых песен тоже не откажусь… – и тут же поправился: – мы с мамой не откажемся, конечно…

А вечером Катя призвала отца и мать на второй этаж слушать ее стихи, мелодии на гитаре и даже варианты сочиненных здесь, в течение дня, песен. Она вся светилась счастьем и негой вдохновения.

– От цветущей махровой сирени у меня изменилась химия мозга, родители, – выпалила она со своей фирменной гитарой наперевес. – Я ощутила загадочную фантастическую синергии между цветущей сиренью с ее чудными запахами и преображенным мозгом, генерирующим мелодии, строки, строфы… Клетки мозга, мозговая ткань из рецепторов, нейронов, синапсов полна энергетикой творения… Это и есть цветочная магия неблагородной сирени, дарующей мне энергию и синергию… Слушайте…

Она играла и играла, потом запела. «И вокал у нее отменный, совсем не девичий, писклявый, совсем не «ангельский», как у Мальвины, а наполненный энергией счастья жизни, женственный. – Подумал Николай Николаевич. – Вот и дитятко женского пола превратилась в женщину с чистым, великолепным грудным женственным голосом».

– А теперь я немного передохну, пап, а ты нам с мамой спой свои хиты, потом я еще попытаюсь вас порадовать…

– Сегодня ничего не сочинил, – сказал, оправдываясь, Николай Николаевич. – Наверно, сирень – не моя магия… В юности, воистину, от сирени и, особенно, от черемухи я буквально угорал, ходил, как пьяный… Лида тому свидетель…

– Было такое дело, и ты угорал и я через тебя угорала, – сказала Лида, – опьянение было налицо…

– Только я от сирени не пьянею, – Катя зажмурилась и выдохнула, – чую особое чувство синергии и энергии… Синергия дает новое дополнительное, загадочное ощущение полноты жизни…

Николай Николаевич взял старенькую гитару, взял несколько быстрых аккордов, заметил снисходительно у раскрытого в поздний вечер окна:

– Старая лошадка-гитара борозды, надеюсь, не испортит. Не знаю, насколько я сегодня в голосе или не в голосе, но попытаюсь не ударить лицом в грязь перед своими любимыми женщинами…

Когда он пел, обостренным слухом почуял, как в соседском доме послышались шорохи и шумы открывающейся на балкон двери. Кто-то из соседей вышел на балкон, слушая его песни.

«Кто-то приехал… Но кто – Ирина Игнатьевна, Игнат Демьянович или сама Мальвина пожаловала? – подумал он. – Какая разница, к соседям-визионерам я ни ногой… И своим женщинам скажу открытым текстом – путь туда заказан… Если есть желание общаться, то общайтесь через внутренний заборчик, через рабицу…. И, вообще, мой дом – моя крепость…»

Катя пела много на радостях, что ее мозг испытал синергию через махровую сирень на участке, чего в шумном городе она никогда до сегодняшнего дня она не испытывала…

А рано утром нового воскресного дня из-за заборчика Николая Николаевича окликнула Ирина Игнатьевна:

– Здравствуйте, сосед, вы снова меня вчера порадовали меня потрясающим исполнением…

– Доброе утро, Ирина Игнатьевна.

Разговорились ни о чем. «Только бы она не ляпнула, что я ее сильно возбуждаю своим вокалом, – хмуро подумал он. – Все испортит. Ведь утренний дорогого стоит».

– Кто это так прекрасно пел – ваша жена или дочка? Я была потрясена – ведь это откровенная конкуренция нашей знаменитой Мальвине.

– Дочка.

– Потрясающе, передайте мои искренние комплименты… Но вы, Николай Николаевич – слов нет, бесподобны были, как всегда… Как тогда, когда вы пели для меня одной – помните?

Николай Николаевич кивнул головой. Ответил сдержанно и даже холодновато:

– Это все в далеком прошлом, Ирина Игнатьевна, как в тумане, густом непролазном тумане… А ваши комплементы я передам Кате…

– Передавайте, она должна меня помнить… Мы ведь близко познакомились на похоронах Гены… Вас тогда не было, а жена с дочкой были вместе с нами, когда в закрытом гробу хоронили Гену… – Она зябко поежилась. – У меня к вам есть деловое предложение…. – Она через заборчик передала ему визитку и сказала голосом, где звучали начальственные нотки. – На моей визитке указан мой электронный адрес. Не могли бы вы оказать любезность одной из ваших искренних почитательниц вашего таланта. Поклоннице, так сказать. Вышлите мне хотя бы пару ваших песен под гитару – из новеньких или старых, которые вы мне исполняли наедине… Стыдно признаться, не для передачи мужу, Мальвине, ваши песни меня трогают до глубины души, если хотите, возбуждают… И ещё…

– Хорошо я вам вышлю один файл с песней…

– Хотя бы пару песен, два файла… Женщинам не дарят одну конфетку, хотя бы две, по минимуму…

– Я подумаю, – неопределенно сказал Николай Николаевич, – возможно, вышлю…

– Только не из старого репертуара, с диска Мальвины. Я этот репертуар наизусть выучила, – она улыбнулась, но в глазах он увидел тревожные искорки. – Так сказать, диск сестры до дыр заиграла… Пришлите что-нибудь новенькое – для возбуждения…

– Как скажите, – сухо сказал Николай Николаевич, – чего перепевать репертуар вашей сестры…

– У младшей сестры Мальвины и счастье, и несчастье практически одновременно произошли. Слились воедино. У нее родился сын-наследник, только отец наследника скоропостижно умер. Теперь Мальвина вдова, причем не соломенная вдова во временной разлуке, а настоящая в вечной разлуке. Вот так-то, Николай Николаевич, счастье и несчастье в одном флаконе. А потом после потери поклонника номер один случилась и потеря поклонника номер два Мальвины… Ушли друг за другом, словно им Гена с того света отомстил за выкидыш вашей дочки-певуньи… – Она медленно удалялась к себе восвояси в дом, но потом все же обернулась перед остолбеневшим соседом, изобразила жест трогательного прощания и напомнила, несмотря на все текущие семейные катаклизмы и неурядицы. – Жду от вас два файла, не задерживайтесь, это в ваших же общих семейных интересах, Кати в том числе…

Он отрешенно взмахнул рукой, отвечая на прощальный жест соседки, и мрачно подумал: «Слепой сказал: ещё посмотрим, стоит ли, выгорит ли дело, где можно погореть?»

Через какое-то время – ибо делу время, а потехе час – и вытащил Николай Николаевич из бардачка «корейца» смартфон Геннадия и принялся за его изучение, чтоб малость потешиться. Не было раньше у него времени вдаваться в детали множества видео, снимков, текстов, собранных воедино предусмотрительным телохранителем Мальвины. Ведь на ради одного только видео и фото передачи букета четой соседей поклоннику номер один Мальвины Геннадий велел Кате вручить свой смартфон ему. Поначалу Николай Николаевич пересмотрел фото, с надеждой обнаружить вручение коварного букета соседей «с извинительной улыбкой» поклоннику номер два Мальвины. Но, не обнаружив этого и поняв, что подобный факт мог иметь место только после гибели Геннадия, углубился в изучение скопированных документов и прочих текстовых файлов охранника и здесь обнаружил множество любопытных для себя вещей.

Среди огромного количества деловых бумаг и копий писем-обращений в различные инстанции Мальвины Николай Николаевич нашел свой договор, который он когда-то подписал в сумеречном настроении, занятый творением песен, а не продвижением их в мио шоу-бизнеса, «не глядя». Было чему подивиться: там в сакраментальном договоре оказался убийственный для автора пункт, по которому все права на созданные песни им, бардом-менестрелем в течение десяти лет должны принадлежать олигарху, поклоннику номер один, и его правопреемнику Мальвине. Туманным был пункт о передаче авторских прав созданных песен бардом-менестрелем вокалистке, который без пол-литра понять было не возможно из-за напущенного тумана и непроходимой густоты оного.

Николай Николаевич к месту вспомнил коронную фразу Мальвины: «Бесплатно только птички поют, мой труд вокалистки должен был оплачен по высшему тарифу». Но как-то легко она перешагнула через джентльменское соглашение о сопоставимом гонораре исполнителя и автора песен. Весело подумал: «Для птичек песен никто не сочиняет, они поют, как природа распорядилась и распорядится, дав дар петь. Только и авторский труд живой природы надо оплачивать, не губя труд и дар, а развивая и поддерживая формы неисчезающей жизни».

Почему Николай Николаевич подошел наплевательски к заключению и подписанию своего контрактного обязательства. Наверно, только по одной причине: он ощутил себя тогда «божьей дудкой», заигравшей душевные мелодии с первыми пришедшими на ум «случайными природными словами» из-за чуда цветочной магии. Магии, преобразовавшей его заурядный мозг барда-менестреля в мозг творящего, бесподобного существа. Ему казалось тогда при «выносе мозга в чудо сочинительства», что его разум, сознание, расширившись до солнца и даже до видимых ночных звёзд вселенной, стал живым фракталом. Причем редчайшим бесподобным фракталом, подключенным к информационному полю земли и солнечной системы. «И что за подключение к информационному полю земли и солнечной надо требовать повышенный гонорар, вообще, какой-то гонорар? Как Господь дает чудо подключения и погружения мозга к энергоинформационному полю земли и солнечной системы, и всей вселенной, так ведь и отбирает, – думал он. – Только не оказаться рабским исполнителем чуждой воли корыстных чужаков на пиршестве жизни…»

У него же и раньше были мысли, что звезды во вселенной образуют сеть, подобную нейронной сети живого мозга человека, прочих разумных существ, только у разумных существ на земле связь между нейронами обеспечивается биоэлектрическим и химическим способом, а у звезд посредством световых вспышек. А у творящего песни мозга барда-менестреля не было абсолютно никаких суетных желаний во время своего цветочного магического сочинительства, с расширенным сознанием, думать о корысти продвижения в свет хитов в свет шоу-бизнеса. Да и сомнения были в гениальности своих хитов-шедевров: не перегнул ли ты с ними палку, не возвысился суетно, не имея на то права?

А то, что Мальвина могла оказаться корыстном чужаком, акулой или присоской к чужому дара, следовало из анализа множества ее писем поклоннику номер один и поклоннику номер два, на которых она оказывала давление странным образом ради умножения своего богатства. Ведь она даже свой оральный секс с поклонником номер два, когда поклонник номер один поступил с ней по-свински, обернула в свою корыстную пользу, шантажируя олигархов.

Николай Николаевич читал скопированные Геннадием документы и тексты и давался диву: велико мстительное коварство оскобленных женщин, подставленных своими старыми поклонниками и заставивших их заниматься оральным сексом. А Мальвина горела желанием не только отомстить всем, но и поиметь их по-особому, кинуть их, посадив всех их на выплату бешенных бабок. Потрясен был Николай Николаевич, читая весь ужас, который наслаивался хитроумной и коварно-мстительной «потерпевшей» Мальвиной. Здесь к заключению о медицинском освидетельствовании прилагались копии обращений в различные властные инстанции, чтобы привлечь к ответственности за совершенное насилие поклонников номер один и номер два. Оказывается, рассчитаться можно было с потерпевшей Мальвиной, не позоря поклонников, дезавуировав свое заявление об изнасиловании в извращенной форме, крупными пакетами акций и долями от прибылей базовых компаний и их дочек, только тогда Мальвина гарантировала не давать ход следственному делу «по изнасилованию», доведения его до суда. И под давлением у поклонников Мальвины были вырваны соответствующие обязательства и гарантии: один олигарх был вынужден жениться на потерпевшей после «странной» кончины супруги, с выделением пакета акций и активов при своей жизни и завещания в пользу супруги всего движимого и недвижимого имущества после своей смерти. Права Мальвины оговаривались и гарантировались не только в посмертном завещании поклонника номе один, но в завещании поклонника номер два. И эти удивительные завещания, вместе с проектом брачного договора Мальвины, раскопал Николай Николаевич в текстовых файлах погибшего Гены…

И были прочие, прочие бумаги деловые бумаги-обязательства в аользу «потерпевшей» Мальвины, от которых голова кругом шла у Николая Николаевича. «С ума сойти, – чертыхался он, – и не встать вынесенным мозгом от этой фантасмагории на рельсы. Не нужен мне компромат на Мальвину и ее поклонников-олигархов, давших дуба как-то скоропостижно и подозрительно через аферу черного цветочного мага Игната и его не святого семейства. Но держать этот компромат какое-то время достаточно разумно для самозащиты и защиты своего семейства придется, на крайний случай, поминая добрым словом грустного благодарения убиенного Геннадия Благородного…»

Он не стал посвящать в тайны мадридского двора Лиду и Катю по приезде с дачи домой. Решил исполнить свое обещание соседке Ирине Игнатьевне – выслать ей по электронной почте два своих хита под гитару с собственным «возбуждающим ее» вокалом, а заодно кое-что провентилировать и кое-где подложить мягкой и теплой соломки на всякий случай.

Ирина Игнатьевна быстро ответила и спросила Николая Николаевича оперативно отреагировать по существу: во-первых, может ли она лично быть продюсером запуска в ротацию на радиостанциях его авторских песен. А, во-вторых, может ли она надеяться на то, чтобы она стала продюсером выпуска компакт-диска барда-менестреля с его мужским вокалом. Она намекнула, что неплохо бы на этот счет, для ускоренного продвижения дел оперативно общаться по мобильному телефону, На визитке Ирины Игнатьевна был указан номер мобильника. Чувствовалось, что ей хотелось иметь для связи номер телефона соседа.

Но он куртуазно и обтекаемо написал Ирине Игнатьевне, что у него сейчас запарка на предприятии, приходится, как говорится, денно и нощно вкалывать, посему их телефонные разговоры будут скомканными спешкой и наслоением производственных и совсем не музыкальных ипостасей. Наконец, в третьем письме по электронной почте он настоятельно рекомендовал согласовать вопрос своего личного продюсерского участия в двух проектах с сестрой Мальвиной Игнатьевной. Без околичностей и без обиняков написал ей, что у него на руках нет договора, который он подписал в авторской порывистой спешке на глазах ее младшей сестры. Посему открытым остается вопрос: согласна ли будет Мальвина Игнатьевна с ролью продюсера Ирины Игнатьевны в двух указанных проектах, в свете потенциально возможных и серьезнейших на практике контрактных ограничений.

Ответ был Ирины Игнатьевны незамедлительным: она обещала тут же созвониться с младшей сестрой, гарантируя положительное решение о роли старшей сестры в качестве продюсера по двум искомым вышеизложенным проектам. Ирина Игнатьевна предложила Николаю Николаевичу встретиться в ближайшее воскресенье на даче и обсудить вопрос гонорара барда-менестреля и вокалиста в одном стакане.

Обрадованный Николай Николаевич предложил своим женщинам поехать с ним на дачу в выходной и пояснил, чем вызвано – обсуждением размера гонорара автора-вокалиста – такое пожелание. Катя вызвалась поддержать первой:

– Конечно, я еду с гитарой на сиреневую магию… Мне кажется, пора наломать сирени и привезти ее домой с моими новыми песнями… А то сойдет сирень – и абзац, прощай сиреневая магия…

– Делайте, как знание, ребята, – сказала Лида с грустными тревожными глазами, – на этот раз я вам не попутчик. У меня в воскресенье дежурство в больнице. В других обстоятельствах я бы вызвалась перенести дежурство на другой день – но не в этом случае. Флаг вам в руки, мои менестрели с гитарами…

Катя первой заметила перемену настроения на лице матери и осторожно спросила отца:

– Почему мама такая грустная… Фраза «флаг вам в руки, менестрели» не из ее лексикона…

– Она опасается, что Ирина Игнатьевна может уговорить меня петь для нее тета-тет…

– А такое было?

– Представь, Катюш, было… Сейчас мне все кажется смешным, глупым и невероятно пошлым… Но ведь она оказалась первой женщиной в мире, которая признала мой вокал и открыто сказало мне об этом. Утвердила меня в своих силах… – Он покачал головой. – Ты ведь с Лидой мой вокал ни к черту не ставили, вспомни… – Он увидел, как вспыхнуло стыдливым румянцем лицо Кати. – Но я по дурости рассказа этот эпизод Лиде, и она как-то нервно и жестко отреагировала…

– А этот эпизод с Ириной может повториться? – Катя тяжело вздохнула. – И в повторении моя принципиальная мама увидела опасность или новую пошлость?..

– Нет, возможен только вариант моего исполнения песен в большей компании, чем раньше, с тобой, втроем…

– Отлично, втроем, так втроем, «атруа»… Но ты не будешь уставшим при исполнении своих хитов, а то ты из своего предприятия не вылезаешь… Пашешь, как папа Карло… Между прочим, о какой сумме твоего гонорара идет речь?

– Пес его знает… Точнее пес ее знает… Выясним, милая доченька, на месте…

– По латыни это: ин ситу (in situ), как говорят у нас в медицине. Между нами, девочками-санитарками, откровенность за откровенность: как у тебя с давлением, папа?

– Вроде терпимо… Если и не слишком нормально, не идеально, не сто двадцать на восемьдесят, то все равно в приемлемых диапазонах, плюс – минус…

– Я перед поездкой тебе смерю давление… В любом случае, возьму походную санитарную аптечку со всеми нужными лекарствами… Нельзя же так себя не щадить на производстве, папа… Не мальчик уже, надо работать и стариться в работе красиво.

– Пусть у тебя так будет… А у меня, как есть, так и есть и будет так… – Николай Николаевич усмехнулся сейчас я тебя порадую парадоксальной фазой на уровне афоризма Жизнь такова, какова она есть и больше ни какова…

– Это твои слова из новой песни…

– Нет, не мои… В сумбурные институтские времена просчитал как-то и где-то в стенгазете общежития… А в стенгазету эта фраза из газеты, наверно, перекочевала…

– Тогда запоминать не буду…

– Напрасно… Эту цитату неизвестного автора можешь использовать – именно как цитату, многократно цитируемую бардами – в своих песнях…

– Спасибо за совет перед ожиданием сиреневой магии и предчувствия, предощущения новых моих мелодий и песен в сиреневом тумане, где в конце туннеля есть свет, но и свет сиреневый…

В машине по дороге на дачу они с Катей разговорились как-то хорошо, по-душевному. Николай Николаевич время от времени поворачивался в сторону Кати, якобы оценивая «помеху справа», всматривался в ее точеный профиль симпатичного румяного лица и думал и своем. «Как же мне повезло, что я нашел выход из тупика для дочки, оказавшейся в затруднительном положении. Собиралась стать мамой, а тут трагедия, смерть жениха, его гибель совпадает во времени с выкидышем. Как тут с ума не сойти, окрыситься на весь жестокий мир? Теперь я понимаю, почему дочке руки целовал – потому что без слов умолял, чтобы она как-то ожила, когда ожить быстро не возможно… Как это случилось, что у меня возникла странная идея оживить ее, вывести из ступора с помощью гитары на стезе барда-менестреля?»

– Я тебя не перегрузил, заставив изучать музыкальную и даже нотную грамоту на уроках с учительницей-соседкой, женой Петра?

– Да, нет, пап, мне это было тогда просто необходимо – отвлечься от горестных мыслей… Хотя поначалу тяжело было: лекции, практика в операционной, а тут еще твои уроки, а дополнительно еще нагрузка с учительницей музыки…

– Прости, добрая моя, не гневайся на меня за перегрузку, за напряг, ладно?

– Проехали, пап, не бери в голову… Я нисколько не гневаюсь на тебя, больше на себя гневаюсь из-за того, что в любовный дурман окунулась… прыгнула, как в пропасть… А тут на моих глазах жениха убили… Столько смертей и…

– Стоп, остановились, – приказал Кате Николай Николаевич и подумал: «Не хватало ещё, чтобы мы с ней смерти и выкидыши обсуждали. В конце концов, у Лиды тоже выкидыш был. И ничего родила дочку через какое-то время».

– Хорошо, пап, остановились, – улыбнулась Катя, – только ты не останавливай машину, не то мы на свидание с Ириной Игнатьевной опоздаем, а это не дело…

– Не опоздаем… Я не люблю опаздывать, вообще и в принципе, работа на оборонном предприятии научила вот такой простой житейской мудрости жизни…

– И у нас в медицине нельзя опаздывать никоим образом… Видишь, мы не из опаздывающих…

Дважды повторенное Катей слово «мы» странно повернуло его мысли в неожиданное доселе русло. Ведь он ехал на свидание с соседкой Ириной Игнатьевной с обоснованной тревогой относительно ее вступления в права и обязанности «продюсера». Это он ей без всякого угрызения совести впарил в мозги «свою правду», мол, у него на руках нет контрактного договора с Мальвиной. И это было истинной правдой без толики лукавства, ведь у него на руках не было контракта с его подписью. Тогда Мальвина, воспользовавшись его смятенным состоянием барда-менестреля, помешанного на цветочной магии музыкально-песенного творчества, буквально жестко-мгновенно обязала подписать контракт и вернуть его в руки вокалистки. Но была и мстительная загробная правда бойца Геннадия, вручившего через свою невесту Катю свой смартфон с текстом контракта. Так что не любивший врать и даже привирать Николай Николаевич не был во вражде со своей совестью, не мучился угрызениями совести по поводу знания текста контракта и переговоров на предмет собственного гонорара с «продюсером».

Именно по дороге на дачу после душевных разговоров с Катей, ожившей после выкидыше на наследственной стезе патентованных бардов-менестрелей у него в мозгу родилась шальная идея, которую он собирался изложить «продюсеру» Ирине Игнатьевне. Николай Николаевич ведь не исключал заминке и неувязки с обсуждением его гонорарных прав с соседкой, вдруг младшая сестра Мальвина будет качать свои «законные» права по старому контракту перед старшей сестрою, выступившей продюсером песен барда-менестреля, которому полагалось в течение десяти лет быть музыкально-литературным рабом хитрожопой вокалистки. И ее папаши, такого же хитрожопого визионера.

А шальная идея Николая Николаевича заключалась в том, что продюсер может оставить себе на память два хита, высланные ей автором, но даже при ограничениях относительно отца-автора, она может перенести свои недюжинные организаторские продюсерские способности и финансы на раскрутку по FM-радио и тираж компакт-диска нового имени Кати в шоу-бизнесе.

«Самое смешное и удивительное, что я верю в дар, даже в талант барда-менестреля Кати, в ее нынешнем магическом сиреневом кураже, как в свой дар и неминуемый успех при моем сумасшедшем магическом рывке в неизвестность тогда» – подумал Николай Николаевич и машинально посмотрел на часы.

– Успеваем, не опаздываем?

– Нет, приедем точно, тютелька в тютельку. Я люблю так прибывать на важные встречи, успевая вовремя.

– Может, надо было пораньше выехать, чтобы приехать за десять-двадцать минут до срока встречи с продюсером?

– Раньше глупо и неумно, – улыбнулся он весело, потому что возбужденный продюсер может подумать, что автор горит желанием под него побыстрей лечь костьми и срубить даже ничтожный гонорар, лишь бы подыграть продюсеру… Но и опаздывать к возбужденном продюсеру тоже нежелательно, может обидеться за неуважение…

– Почему ты называешь Ирину Игнатьевну возбужденным продюсером, пап?

– Потому что она сильно по-женски возбуждается, когда слушает мои песни грешного барда-менестреля с моим вокалом…

– Теперь понятно, почему мама не отменила свое дежурство в больницу…

– Ничего тебе не понятно и не будет понятно в будущем до конца в запутанной истории с соседями-визионерами…

– Почему?

– Долго объяснять, времени на объяснение и выяснения отношений нет, потому что пора звонить Ирине Игнатьевне и сообщить, что мы на подъезде и приедем в точно назначенный ей срок.

Николай Николаевич взял свой смартфон и нажал нужную позицию для вызова соседки-«продюсера». С удивлением покачал головой, услышав длинные гудки включенного телефона Ирины Игнатьевны:

– Надо же, почему не берет трубку, не отвечает… Ну, что же придется перезвонить прямо от калитки или с порога дома…

Подъехав к калитке за минуту до времени назначенной встречи, Николай Николаевич с удивлением увидел, как от ворот дома соседей отъезжает дорогой лимузин. Он знал, что в подземном гараже соседей-визионеров в лучшие времена парковали три свои роскошные машины: и Игнат Демьянович, и Ирина Игнатьевна, и Мальвина Игнатьевна. «Так кто же отъехал? Неужели продюсер Ирина Игнатьевна, получившая нагоняй от младшей сестры Мальвины за нарушение обязательств по старому контракту? Или сам Игнат Демьянович отъехал после темных объяснений и выяснением отношений с супругой?»

Не заходя в дом, Николай Николаевич стал названивать Ирине Игнатьевне. Никто не брал трубку. Вдруг одновременно отец и дочь, люди с отменным тонким музыкальным слухом услышали гитарную телефонную мелодию вызова барда-менестреля. Они быстро зашагали к заборчику рабицы и ужаснулись. На цветочной клумбе лежала без движения и малейших признаков жизни соседка Ирина Игнатьевна.

Катя с искаженным ужасом лицом пришла в себя первой.

– Надо ей оказать помощь…

То был вопрос или восклицание, он не различил… В голове возник откуда-то наплывший шум, а глаза уже застил туман… Он уже принял решение, но тело его обмякло, и он не сразу достал из кармана мобильник, замешкался на мгновение…

– Лезть через забор? – спросила Катя, – или входить к ним через ворота, чтобы…

– Ворота могут быть закрыты, а взламывать их мы не имеем никакого права… – сказал он автоматически треснувшим голосом Кате.

Николай Николаевич стал набирать номер дежурного по СНТ в его сторожке. Там быстро ответили. Тогда он коротко объяснил, что на таком-то участке лежит без признаков жизни женщина, соседка Ирина Игнатьевна. Надо сочно вызвать скорую помощь и полицейский наряд – без малейшего промедления..

– Что делать мне после вызова, Николай Николаевич? – спросил молодой дежурный-киргиз.

– После вызова скорой и полиции идите, нет, бегите ко мне на участок, – как можно тверже сказал Николай Николаевич. – Будем соображать, что делать дальше, если скорая задержится. Со мной моя дочь-медик, она может оказать первую помощь, если что…

Он хотел сказать: «Если соседка ещё жива», но разумно не стал нагонять страха на молодого таджика, нанятого СНТ дежурить на входе в дачное хозяйство.

Прибежал на участок дежурный. Катя стояла в нетерпении с аптечкой. Николай Николаевич знал уже, что ему делать: он стоял с ножницами для разрезания рабицы внутреннего заборчика. Ожидание скорой помощи было недолгим. Врачи приехали быстрее полицейских. Сначала они убедились в том, что ворота на участок и в дом оказались запертыми. Потом врачи и сами предложили вскрывать рабицу, видя в руках Николая Николаевича большие садовые ножницы.

Забор был разрезан для безопасного входа и выхода бригады врачей скорой. Они колдовали над телом Ирины Игнатьевны совсем недолго, констатировав смерть. Немного погодя, подъехали и полицейские на газике с мигалкой.

Николай Николаевич хотел сначала лично позвонить соседу, но благоразумно вспомнил, что вестники, приносящие дурные вести, навлекают на себя мыслимые и немыслимые невзгоды. Да и это было не главной причиной невозможности контактировать с Игнатом Демьяновичем. Его номер телефона был забит на старом мобильнике Николая Николаевича еще в те стародавние времена, когда они с ним вместе ездили на субботники и пили шведскую водку в лесу и в электричке. Потом их контакт как-то нивелировался, к тому же Николай Николаевич сменил кнопочный мобильник на фирменный смартфон, а старый контактный номер соседа не перенес на новое устройство.

Пока полицейские сами исследовали место смерти Ирины Игнатьевны, Николай Николаевич предложил дежурному:

– Надо срочно звонить председателю правления СНТ. У вас есть его номер телефона для связи?

– Конечно, есть.

– Звоните.

Тот оперативно отчитался перед полицейским начальником:

– Звоню хозяину дома… Это его жена умерла на грядке…

– На клумбе, – поправили дежурного врачи скорой, – хозяина-мужа мы дождемся…

Игнат Демьянович прибыл на удивление быстро, из чего Николай Николаевич заключил, что именно его лимузин, отъезжающий от ворот усадьбы, он видел, недалеко от своей калитки. Он хотел поделиться своими сведениями и подозрениями, но только махнул безнадежно рукой. Слава богу, Катя ничего не видела и не заметила странного и подозрительного. «Хватит моей девочке нежелательных для юной психики общений с полицейскими чинами по поводу смертей в нашем жестоком, опасном и корыстном мире» – подумал Николай Николаевич и обнял Катю за плечи. И ему тотчас передалась ее внутренняя дрожь.

– Так ведь ты дрожишь…

– Озябла, пап… Зябко на душе и сирень не радует…

– Иди в дом, – он передал ей ключи, – и поставь срочно чайник на плитку… Вскипяти… Много воды не наливай, чтобы быстрее вскипело… Иди в дом, здесь без тебя разберутся, в чем дело…

Игнат Демьянович сделал жест рукой для приглашения на свой участок. Обратился неестественно хриплым голосом к приблизившемуся соседу, не подавшему руки соседу:

– Николай Николаевич, вот полицейские интересуются, кто первым обнаружил тело?..

Тот ответил не сразу, потому что по пути от вскрытого заборчика к клумбе, на которой возвышалось тело в дорогих красивых одеждах, он краем глаза обнаружил две черных розы из парника соседа.

У него снова что-то помутилось в голове, он был готов рухнуть недалеко от клумбы с телом. Наверно, он сильно побледнел, если врач скорой спросил его:

– Вам плохо? На вас лица нет…

– Есть лицо, – поморщившись, сказал он, задумавшись, словно что-то вспоминая. И ответил не соседу, а полицейскому, чего-то записывающему в блокнот. – Ах, да, мы с дочкой первыми увидели тело Ирины Игнатьевны.

– Как быстро и почему вы увидели тело, войдя на свой участок через калитку?

Николай Николаевич снова тяжело вздохнул и сказал для полицейского, жестко и прямо глядя в глаза соседу:

– У соседки звонил телефон… Но звонили жене не вы, Игнат Демьянович, а я звонил. У нас в это время была назначена деловая встреча, которая по странным причинам сорвалась…

Полицейский занес слова Николая Николаевича в блокнот для составления протокола и глубокомысленно заметил:

– Да-с, ясно, что ничего не ясно, господа…

– По-моему, все ясно, – глухо сказал Николай Николаевич, чувствуя нутром, как зябко поежился и содрогнулся сосед.

– Вы счастливый человек, раз вам все ясно, когда никому ничего не ясно – ни полиции, ни врачам, ни мужу, хозяину дома никому.

– Насильственных признаков смерти не обнаружено… – сказал хмуро врач скорой… Но вскрытие покажет…

– Ничего не покажет, – ощерился Игнат Демьянович. – Я буду настаивать по праву супруга, чтобы вскрытие Ирины Игнатьевны не производилось ни в коем случае…

В то лето они практически не ездили на дачу. Никогда втроем. Один-два раза съездил туда Николай Николаевич с Катей, да и то неудачно, поскольку целый день и всю ночь лил далеко не летний, зябкий дождь. И тогда они обратили сразу же внимание на то, что уволенного молодого дежурного-киргиза заменил пожилой киргиз, а вместо пограничного заборчика рабицы – с вырезом – возвышался трехметровый железобетонный забор. Отгородился от внешнего мира сосед-визионер по всему периметру своей огромной усадьбы, размером под треть гектара. Катя несколько раз высовывала нос на сад, но тут же быстро забегала назад, в тепло их неказистого домика, где был включен нагреватель, чтобы как-то худо-бедно согреться.

– Зябко…

– Может, не так уж и зябко, как тебе представляется, Кать… Постарайся включить внутреннее душевное тепло – будет комфортнее…

– Не-а, не включается внутреннее тепло, пап… Зябко вдвойне, как только мысленно представлю тело безжизненное соседки на клумбе…

Николай Николаевич вспомнил тоже, только не труп Ирины Игнатьевны на клумбе вблизи брошенных неподалеку двух черных чайных китайских роз Мао безжалостной рукой черного мага, а тогдашнюю нутряную дрожь Кати среди пышных форм махровой сирени.

– Оставь от того дня в памяти буйную роскошную сирень в пышных женственных формах, пригодится для новых мелодий и стихов… Катюш, не зацикливайся на смерти, обожай цветущую рядом жизнь… Ту же цветущую сирень – пусть она символически войдет в твои песни, раз ты чувствуешь от нее свою неповторимую цветочную магию…

– Она уже отцветала, – зябко повела плечами Катя, – это я нутром почувствовала…

– Еще до увиденного трупа соседки, – серьезно спросил Николай Николаевич, – почему-то я при входе в калитку ничего этого не заметил…

– Потому что ловишь цветочную магию воспаленным мозгом от благородных цветов, а я от неблагородных…

– Вполне может быть… Но я не уловил тогда, что сирень обречена и уже умирает… Вот в чем дело, в нашем внутреннем настрое на жизнь и смерть… – Он сделал глубокую мучительную паузу и спросил Катю давно о том, о чем давно хотел спросить. – Ты часто называешь нашу махровую сирень «неблагородной» – в противовес имени Геннадий, с переводом с греческого на русский «благородный, родовитый»?.. – Видя, что Катя вдруг обхватила свою русую красивую голову обоими руками, он переспросил: – Ты сильно грустишь о благородном погибшем женихе, вдохновляясь цветочной магией неблагородной сирени?

Сдерживая навернувшиеся слезы, она сверкнула глазами и громко, отчетливо произнесла:

– Конечно, грущу, конечно, тоскую о Гене… Я себе зарок дала в память о моем первом мужчине-женихе Благородном не выходить ни за кого замуж три года, по числу трех убитых бандитов благородным бойцом, обожавшим меня и нашего не рожденного первенца… – Он поежилась и тут же содрогнулась всем хрупким девичьим телом. – В отличие от некоторых, которые слишком быстро выскакивают замуж после смертей родичей…

– В смысле? Что ты имеешь в виду? – строго и жестко спросил Николай Николаевич.

– Как будто ты сам не знаешь…

– А что я должен знать?..

– Что вокалистка с ангельским голосом выскочила замуж за своего отца Игната Демьяновича еще до сороковин со смерти своей старшей сестры… Кого здесь винить – Мальвину или Игната, похеривших все христианские традиции? О непорядочности и подлости, мерзости жутких существ – вот, что ты должен знать… Киргиза на воротах уволили потому, что он давал следствию не те показания на председателя, поймал на лжи с его отъездом приездом, зафиксированным камерой наблюдения… А уж быстрый брак дочери и отца, подозреваемого в убийстве своей старой супруги и сестры Мальвины… Это уже, вообще фрейдизм в чистом разливе… библейские античные трагедии… Где отцы соблазняют дочерей, а дочери отцов… Я давно хотела расспросить тебя про этот порочный брак Мальвины, с которой я когда-то мечтала познакомиться, чуть ли не попросить у нее автограф знаменитости… Геннадий когда-то мне запретил об этом даже думать…

– Надо понимать так, что очень благородно поступил тогда твой жених, отшив тебя от Мальвины…

– Когда-нибудь ты мне все сам, пап, расскажешь об этом страшном семействе визионеров, миллиардеров долларовых…

– Возможно, но не сейчас и даже не всё в этом году… Попозже, главное, чтобы ты сейчас успокоилась… Но завес тайны приоткрою для тебя, чтобы ты немного расслабилась перед игрой на гитаре и пением… И мы с тобой даже под дождь поиграем вдвоем на гитаре, попоем на втором этаже… Будем слушать дождь, а дождь будет слушать нас…

– А не вылетит лм нам в копеечку наше взаимное прослушивание? Ведь ты же сам жаловался на то, что Председатель правления и нас, и всех членов СНТ обдирал и обдирает…

– Не без этого, – мягко улыбнулся Николай Николаевич и начал свой рассказ издалека от «надувательства с электричеством» до нежирной точки над «и» в родовой страшной тайне семейства или, по сути, банды соседей визионеров.

Катя слушала, раскрыв рот от удивления. Оказывается, после прихода нового председателя правления СНТ, оплата электричества у всех членов взлетела в два-три раза, потому что счетчики председатель велел разместить на столбах высотой в пятнадцать метров. Навар был, как выяснилось и на базовой цене счетчика, и на проводах, что втридорога обходились всем, и на подсчете киловатт. Все данные со счетчиков скапливались на компьютере в сторожке дежурного. Когда члены кооператива дружно жаловались, что данные персональных счетчиков в их домах (что нормально работали при прежнем скоропостижно скончавшемся председателе) значительно отличаются от данных компьютера, в правлении председатель, зам. председателя и бухгалтер хором отвечали: «Ваши счетчики устарели, их надо выкинуть на свалку, надо доверять только показаниям высотных счетчиков и компьютера».

Еще были какие-то темные делишки председателя и его присных с продажей и перепродажей участков – при оседании крупных откатов в карман председателя. На него и в суд подавали, а с него, как с гуся вода… Так наживался начальный капитал председателя Игната Демьяновича. А с учетом того, что он был председателем в двух близлежащих СНТ, и бухгалтером еще в двух СНТ, начальный капитал умножался четырежды. Вспомнил Николай Николаевич, с какой гордостью Игнат Демьянович говорил о профессии всех членов его семью: «Мы все бухгалтера», а целью жизни назвал – через природную цветочную магию – стать сначала долларовым миллионером, а потом долларовым миллиардером…

Пришлось Николаю Николаевичу открыть полог и семейной тайны председателя правления СНТ: тот с покойной женой Ниной взяли из детдома двух сестер – старшую Ирину и младшую Мальвину. Всем удочеренным девочкам дал для отчества свое имя Игнат. И стали они Ириной Игнатьевной и Мальвиной Игнатьевной. Так что с точки зрения общечеловеческой морали нет ничего крамольного и преступного, что приемный отец женился сначала на Ирине Игнатьевне, а потом для умножения своего состояния капиталиста-миллиардера и на младшей приемной дочери Мальвине Игнатьевне, нагло охмурившей двух олигархов, как жалких бобиков на поводке, воспользовавшись подвернувшимся жутким случаем на вечеринке-презентации..

– А когда ты мне подробно расскажешь, как Мальвина нагло охмурила двух олигархов с их брачным контрактом и завещаниями по своей смерти выплатить неустойку вокалистке в виде долей в их деле и пакета акций компаний?

– Тогда, когда ты свой компакт-диск выпустишь, выйдешь замуж и запланируешь родить нам с Лидой внука или внучку.

Николай Николаевич предусмотрительно откладывал сроки знакомства Кати с содержимым смартфона Геннадия – когда-нибудь потом в неопределенное время, когда рак на горе свистнет, тогда и сподобимся, может быть, с некоторой долей вероятности.

– У-у-у… Тогда я потеряю интерес к этой теме, пап…

– Это вряд ли, это познавательно невероятно и парадоксально в высшей степени, как в наши последние времена сбываются мечты идиотов из банды визионеров… Мой сосед-визионер мне по пьяни, давным-давно проболтался, что спит и видит в наших временах разрушительных перемен и замаячившем в конце туннеля света, может, фантомной искорки огня стать долларовым миллионером и миллиардером… И ведь сбылась мечта идиота, как ни странно и не ужасно покажется, вскрывая ржавые кровавые детали становления и накопления капитала капиталистов-миллиардеров…

– А не поздно будет посвятить в тайны мадридского двора? Вдруг многое необратимо изменится и в твоей жизни, и в моей? Вдруг нам будет всем противно трогать плоть минувших дней с их внутренним трупным ядом?

– Не поздно…

– В приличной вроде бы плотской коже таится внутренняя трупная мерзость с вопиющей, душераздирающей пошлостью жизни?.. Не поздно, пап?..

– Это никогда не поздно, если это может послужить основой для твоих баллад о человеческой мерзости вроде бы благородного семейства, а на самом деле банды отморозков, которая грохнула двух олигархов… А потом главарь этой банды, черный маг грохнул свою жену-дочку-бандитку, чтобы жениться на дочери, наследнице бешенного состояния, такой же бандитки, с коварством неимоверным… И все корысти и наживы ради в эпоху разрушительных и светлых перемен времен последних и времен начальных, новых… Как тут жить, как тут быть – бороться или сложить лапки и ждать неизвестно чего? В суд подавать на монстра-визионера с его коварной дочкой-визионеркой? Так с них и в судах, как с гуся вода – помнишь упорного киргиза-дежурного? Растоптали, подкупили и уволили… Только ответить надо нам, дочка, не досужими обвинениями монстров-визионеров – с ними судиться, как против ветра плеваться – а песнями-балладами, музыкой высокой против низости ответить надо…

– Говоришь загадками, пап, – Катя разрумянилась и спросила подошедшую во время их разговора мать, – тебе все понятно в спиче папы или, как и мне, требуется детальная расшифровка?

– В принципе, многое ясно, насчет детальной расшифровки – не знаю… Но говоришь загадками, Николай Николаевич, не детализируешь, конечно, нужна расшифровка мотивов преступления преступников Я ведь не пишу стихов и песен, как ты с отцом… Мне не подвластны высокие ваши стихии и цветочные магии… Только ясно одно, с человеческой подлостью надо бороться…

– Это для Лиды только одна деталь. Возбуждающаяся от моего вокала и исполнения покойная Ирина Игнатьевна не знала, что ее записывает на видео камера слежения… Кто поставил, неизвестно, ревнивый муж Игнат Демьянович или коварная и мстительная Мальвина Игнатьевна, не важно, суть в том, что возбужденная Ирина Игнатьевна был обречена через коварство и ревность своих самых близких родичей… Не успев стать продюсером моих песен и альбома… Думал я, как высказаться и спеть на эту душещипательную трагическую тему – и пока нет подвижек, потому что тема жутковатая, просто жуткая…

– Вот папа призывает меня писать вместе с цветочной лирикой и обличительные баллады о человеческой мерзости богатеев… Как, мам, имеет смысл попробовать?

Видя, что Лида только сокрушенно качает головой, давая понять: «откуда мне, знать, дочка, я ведь не бард, и не менестрель, а скромный заведующий отделением больницы, тебе самой решать», вступил вместо матери отец:

– Не обличительных, а нравоучительных с классным текстом и отменной музыкой, дочка… Иначе и тебя и меня, бардов-менестрелей от бога коварные Мальвины плагиаторы выставят в роли поющих ртов, без мыслей, без истинных слов и мелодий, как вторичный утиль на свалке поэзии, мелодий и музыкальной индустрии… Неужели нам с тобой придется смириться с наглостью сильных мира сего и повторять со слезами в горле: знай свое скромное место, поющий сверчок, занимай свой шесток в углу и на задворках и не претендуй на место под солнцем, где вокалистки с ангельским голосом гребут деньги лопатой и не ждут от более даровитых творцов нормальной сильной конкуренции… Открыто и мощно, невзирая ни на что, конкурируй, честно соревнуйся и выигрывай соревнование у вокалисток с ворованными текстами и музыкой их песен… Нужны и баллады о человеческой мерзости и жизнеутверждающие светлые баллады природной магии души и мысли…

– Пафосно, пап…

– Пафосно, и пусть, зато и в излишнем моем пафосе есть истинная правда жизни и бескорыстного творчества, дочка…