В XVIII веке историческую науку в России создавали немцы. Именно тогда появилась норманская теория, в соответствии с которой государственность принесли на Русь норманны, пришлые скандинавы. Имена авторов этой теории — Августа Шлецера, Готлиба Байера, Герхарда Миллера — стали нарицательными. С ними спорят, их проклинают. Но никто их не читал. В этой книге впервые собраны программные произведения этих историков — классика таинственной норманской теории, не изучив которую, невозможно познать, «откуда есть пошла Русская земля». Чтобы отвергать, нужно знать. Поэтому — приглашаем вас к чтению!
1.0 — создание
Викинги (норманны, варяги) — общее название скандинавских народов, более всего известных своими морскими походами и набегами на европейские земли. Эти набеги начинаются в VIII веке н. э., достигают пика в IX веке, а в последующие два столетии постепенно прекращаются.
Причинами походов викингов были, с одной стороны, перенаселённость приморских районов Скандинавского полуострова, нехватка пригодных для обработки земель, а с другой, общее потепление в эту эпоху, в частности, освобождение ото льда норвежских фьордов, Северного моря и северной части Атлантического океана, что способствовало прогрессу кораблестроения у скандинавов.
Если на Севере викинги совершали плавания в поисках новых, пригодных для заселения земель (там они достигли Гренландии и Северной Америки), то на юго-западе и юго-востоке Европы целью походов вначале являлся грабёж, затем здесь начинают создаваться опорные пункты для торговли, позже возникают государства викингов.
Этот процесс наиболее активно идёт в IX веке: викинги вторгаются в германские земли, во Францию и Британию, в Испанию и Португалию, в Северную Африку и Италию. В Британии центром их экспансии и одновременно торговли стал город Йорк, где образовалась «область датского права», во Франции они захватили обширные земли на западе страны, где позже было образовано герцогство Нормандское, на юге Италии викинги также основали своё государство.
В X веке правители викингов породнились со многими европейскими правящими домами: так английская династия всё больше становилась скандинавской, и, в конце концов, полностью стала ею после битвы при Гастингсе 14 октября 1066 года, где нормандский герцог Вильгельм II Завоеватель разбил войско английского короля Гарольда Годвинсона и захватил Англию (следует отметить, что и Гарольд был скандинавом по происхождению).
Понятно, что викинги не оставляли своим вниманием и восток Европы: в землях пруссов они держали в своих руках торговые центры Кауп и Трусо, откуда начинался «янтарный путь» в Средиземноморье; в Финляндии следы их длительного присутствия обнаружены на берегах озера Ванаявеси; на будущих русских землях археологические свидетельства о присутствии скандинавов найдены в Старой Ладоге, Тимерёве, Гнёздове, Шестовице и в ранних городах — Новгороде, Пскове, Киеве, Чернигове.
Таким образом, к IX веку викинги на востоке Европы основали свои опорные пункты вдоль всего пути «из варяг в греки» и, так же как в западной Европе, влияние викингов на жизнь местных народов усиливалось. Нет ничего удивительного, что именно викинги-варяги основали государство у восточных славян, как об этом сообщает «Повесть временных лет». Призванные на княжение Рюрик и его братья Синеус и Трувор были типичными представителями скандинавской знати. По одной из версий, Рюрик являлся викингом Рориком Ютландским (или Фрисландским) из рода южнодатских правителей династии Скьёльдунгов.
Имя Рюрик происходит из прагерманского языка, который является прообразом скандинавских языков: оно базируется на германских корнях hrôþaz — «слава» и rîk — «воин-правитель». Имена его братьев — Синеус и Трувор — происходят от древнескандинавских Signjótr и Þórvar. Эти имена хорошо известны в рунических надписях.
Само название государства восточных славян «Русь» возводится к древнескандинавскому rôþr «гребец» или róþskarlar — «гребцы, мореходы». «Рѹсью» («Русью») восточные славяне первоначально называли викингов из шведского Рудена, с которым у славян имелись устойчивые связи, поэтому именно к «роусьи» эти племена обратились с просьбой прислать посредника в междоусобных спорах. После вокняжения династии Рюрика в Ладоге и Новгороде этническое название правителей было перенесено на подвластный им народ по распространенной в Средние века модели (так, например, произошло название восточно-балканских славян «болгаре» — от булгар, тюркских завоевателей; французы — по названию завоевателей-франков). Академик А. А. Зализняк считает, что слово «русь» вначале обозначало только норманнов, а затем с норманнской элиты перешло на славян, живущих вдоль всего пути из «варяг в греки».
Целый ряд имен и слов древнерусского языка имеет доказанное древнескандинавское происхождение: Глеб, Игорь, Олег, Ольга, Рюрик; варяги, вира, стяг, пуд, якорь, ябедник (старое значение — чиновник), кнут, голбец и другие.
В раннем средневековье норманское происхождение древнерусского государства и правящей династии не вызывало никаких споров. Родство с викингами королевских домов Европы было, как уже отмечалось, обычным явлением и нисколько не умаляло местных правителей. Положение изменилось после долгого монголо-татарского ига, когда Россия, собранная из осколков Древней Руси, пытается вновь войти на равных в число европейских стран и даже подчеркнуть своё особое положение. Не случайно в начале XVI века возникает теория «Москва — Третий Рим», а в середине этого же века первый русский царь Иван Грозный яростно спорил со шведским королём Юханом III, доказывая, что русская династия ведёт своё происхождение не от варягов, а от «Августа-кесаря».
Через полтора века после этого положение резко изменилось: Пётр I, «прорубив окно в Европу», напротив, был заинтересован в доказательстве древних связей России с европейскими династиями. Приглашённые им немецкие учёные (своих в России тогда не было), добросовестно изучив русские летописи, подтвердили норманскую теорию. Однако эти учёные — Байер, за ним Миллер и Шлёцер не помышляли о том, чтобы унизить россиян, да Пётр и не позволил бы этого сделать. Норманская теория удачно вписалась в общую идеологию этого времени — до тех пор, пока на престол в 1741 году не взошла Елизавета Петровна.
Она захватила власть в результате государственного переворота, свергнув последнего представителя другой ветви Романовых — малолетнего императора Ивана VI Антоновича. Как всякому узурпатору, Елизавете было крайне важно доказать, что совершённый ею переворот был благом для страны, а предыдущее правление представляло собой сплошной кошмар. Для доказательства этого использовался миф о немецком засилье в правление Анны Иоанновны (1730–1740), двоюродной бабушки Ивана Антоновича. Её фаворитом был курляндский герцог Бирон, отсюда этот период получил название «бироновщины»; при Елизавете «бироновщина» описывалась чёрными красками: утверждалось, что немцы обладали всей полной власти в России, творя страшные притеснения русским людям.
Между тем, верхушку власти при Анне Иоанновне составляли в основном те же лица, что были при Петре I — и русские, и немцы, — а политика её в целом была продолжением петровских реформ. Бирон, объявленный при Елизавете воплощением зла, действительно неважно отзывался о русских, но исключительно в частных беседах, а в общественной жизни неукоснительно соблюдал русские традиции и постоянно посещал православные церковные службы, пусть и принадлежал к лютеранству. Россия сделалась для него вторым Отчеством: вернувшись из двадцатилетней ссылки, Бирон верно служил российскому государству до конца жизни. Что же касается жестокости правления Анны Иоанновны, оно мало чем отличалось от петровского, даже было сравнительно мягче.
Тем не менее, Елизавета всячески подчёркивала, что в отличие от Анны Иоанновны и Бирона ведёт политику в русских интересах. Борьба за «русскость» была перенесена и в научные споры, её возглавил М.В. Ломоносов. Он выступил с яростной критикой норманской теории, применяя своеобразные аргументы: так, он утверждал, что Рюрик, Синеус и Трувор были славянами и имена их тоже славянские. Никаких серьёзных доказательств этому не существовало, но Ломоносов упорно громил немецких учёных, продолжавших придерживаться «норманизма»: порой дело доходило до настоящих драк, причём, Ломоносов каждый раз отделывался незначительными наказаниями за рукоприкладство, поскольку правительство поддерживало борьбу с «норманистами».
В XIX веке изучение норманской теории стало более спокойным: к концу девятнадцатого столетия большинство исследователей принимало её, не ставя, однако, под сомнение способность славян самостоятельно создать государство. Главным здесь было наличие экономических и социальных предпосылок к его созданию, а не национальность первых русских князей.
Положение снова изменилось в период «сталинской империи». Исключительность советско-российского государства опять приобрела довлеющее значение в противоборстве с Западом, и норманская теория была объявлена орудием враждебных России сил. Этому способствовало использование «норманизма», доведённого до абсурда — до отрицания способности славян к самоуправлению, — в идеологии нацистской Германии. Конечно, Гитлер, призывая немцев к зачистке «жизненного пространства» на востоке Европы для германской нации, опирался не столько на «норманизм», сколько на расовую теорию о неполноценности славян вообще и русского народа, в частности, но и «норманизм» сыграл определённую роль в захватнических планах нацистов.
В результате, норманская теория в СССР долго была под запретом: она вновь была введена в научный оборот лишь в позднесоветские времена. В современной России битвы между норманистами и антинорманистами возобновились, причём, первых считают чуть ли не русофобами, а вторых — защитниками традиционных российских ценностей.
Примечательно, что несмотря на сложные отношения с Западом и антироссийскую риторику определённых политических кругов на Западе, никто из западных политиков не пользуется норманской теорией для обоснования неполноценности россиян. Это было бы нелепым анахронизмом, — в представлении Запада норманнская теория давно отошла в область чисто научных споров.
Киев на Днепре, в Украине или в Малой Руссии, следственно, еще в южной Европе, принадлежит к древнейшим городам нашей части земного шара, хотя никто не знает не только года, но и столетия, в которое он основан. Около 882 года был он уже главным и столичным городом нового русского государства, а спустя сто лет после сего принял он с остальной Русью христианскую веру.
Вскоре после крещения стали приходить в Русь из Византийского царства монахи и пустынники. Иларион, пресвитер на Берестове, оставив свою церковь, пошел на Днепр на холм, где теперь стоит старый Печерский монастырь, а тогда был большой лес. Здесь вырыл он себе пещеру в две сажени глубины, часто приходил в нее с Берестова и молился Богу втайне. А в 1050 году великий князь Ярослав сделал его первым русским митрополитом.
Вскоре после того вздумалось одному мирянину из города Любеча идти странствовать. Пришед на святую гору, обошел он тамошние монастыри, возлюбил монашеское житье, пострижен одним из игуменов и назван Антонием. Пришел он на холм, где Илларион вырыл себе пещеру, которая ему понравилась, и он в нее вселился. После он выкопал себе новую пещеру, где пребывал в трудах, молитвах и посте. Вскоре узнали о том добрые люди и стали приносить ему все нужное. Распространившаяся о нем слава возбудила некоторых просить его о приеме их в братство…
Число братии все умножалось и построили они монастырь и церковь возле него; затем Феодосий, избранный Антонием, занял место его. Феодосий принимал всякого к нему приходящего — здесь начинается Несторова история.
В том, что бессмертный сей муж есть точно русский, в том никто не сомневается, но настоящее место его рождения неизвестно. Татищев думал, что отыскал оное на Белоозере, но он обманулся ложным или не так прочитанным разнословием, находящемся в одном только Радзивилловом сборнике.
Нестор оставил две книги: «Житие некоторых игуменов и других богобоязливых мужей Печерского монастыря», но несравненно важнее и дошедшее до нас сочинение его есть Временник, который доставил ему по превосходству почетное звание русского летописателя. Временник сей очень важен сам по себе, ибо без сего монашествующего брата что знали бы мы достоверного о всем верхнем севере до XI столетия?
Но каким образом человек сей образовался на Днепре, а особливо, как пришла ему в голову мысли написать временник о своей земле на своем языке? Кого брал он за образец? Из каких источников брал он свои известия и как поступал вообще при своем описании?
С 988 года было дружеское и редко прерываемое сношение между Киевом и Константинополем. Священники, монах, художники (архитекторы, живописцы и т. д.) отправлялись во вновь обращенную землю, а русские путешествовали в Грецию. Не удивительно, что весь временника Нестора сделан на византийский покрой, также подражал он византийским историкам и в хронологическом расположении.
А источники, из которых почерпнул он свои известия? О многом писал он как современник, ибо государству его не исполнилось и двух столетий; многое узнал он, как сам говорит, от одного своего товарища, монаха Яна, умершего в 1106 году 90 лет отроду, следовательно, родившегося в 1016 году, спустя всего год после смерти Владимира Великого.
Но не было ли у него еще каких-нибудь древнейших письменных известий? Верно не Иоакимовские бредни. Если бы существовала когда настоящая Иоакимовская летопись, то возможно ли, чтобы Нестор ее не знал и не привел ее в свидетельство? Особливо, если бы сие древнейшие известия, как в отрывке ложной Иоакимовской летописи, совершенно отличались от Несторовых.
Но об Олеговом и Игоревом мирных договорах с византийскими императорами говорит он пространно, по крайней мере, помещены они во многих списках, что составляет для меня загадку. Столь пространные памятники в прозе не могли никак сохранится славянскими преданием, но неужели тогда уже (в 907 и 945 годах) умели писать необразованные норманны? И византийцы ничего не говорят о сих двух важных договорах; Олега не знают даже по имени. Правда, сие происшествия случились в то время, когда сделался величайший промежуток в византийской истории (813–959).
А каково его изложение? Точно по-византийски начинает он космографией, баснословствует о разделении земли между Ноевыми сыновьями и доходит до Вавилонского столпотворения, которое, однако, скоро оставя, приступает к вступлению в историю своего отечества. Тут доставляет он очень полезные и совершенно новые известия о многих малых народах, обитавших тогда в Руси, прежде чем соединились они под одну державу. О переходах славян в древние времена говорит он много такого, чего нет ни в одном византийском историке, и что, однако, согласуется с прочими известными историями, или, по крайней мере, не противоречит оным.
Удивительно, с какой точностью отличает он славянские и финские племена; но то что он леттов (древних пруссов) мешает с финнами, а не со славянами, утверждает меня в моем старом, некоторыми людьми оспариваемом мнении, что летты составляют особенный, отличный от славян народ.
Также исчисляет смежные и отдаленные европейские народы, как тогда известны они были в Киеве.
После сего краткого вступления приступает он немедленно к своей истории. Повествование его о происхождении русской державы можно в настоящем смысле назвать всеобщим: как по странному, но понятному стечению вещей, три совершенно различных народа соединяются; как Рюрик, призванный только для того, чтобы быть простым предводителем, делается государем и т. д.
Но то что говорит он о путешествии апостола Андрея в Русь, есть благочестивое повествование, которого истину может оценить лишь тот, кто сведущ в церковной истории. Его Кий, Щек, Хорив, Лыбед, Радим, Вятко суть этимологические существа: перевозчик Кий мог быть и дать свое имя Киеву, но никогда не мог быть князем, которого уважали константинопольские императоры (однако последнее, может быть, вставлено позже).
Каким же был древний верхний север с 800 года, когда мало-помалу начал он открываться с многих сторон? Люди в нем уже были, но, верно, не в большом числе, ибо чем им питаться? Люди, разделенные на малые орды, предводительствуемые старейшинами или кациками, которых баснословы, следуя греческому обычаю, называли царями и князьями; люди, очень способные к образованию, которого, однако, сами себе дать не могли, а должны были ждать от внешнего побуждения; не имеющие политического постановления, сношений с иноплеменными, письма, искусства, религии, или только глупую религию.
Вот как изображает нам честный Нестор землю свою до Рюрика, т. е. до 860 года: как пустыню, в которой жили порознь небольшие народы, которых всех исчисляет он подробно и часто, с точностью определяет место их пребывания; которые жили, а не кочевали, жили в городах, не похожих на нынешние города, а на огороженные деревни. Русские летописи очень обстоятельно описывают, как мало-помалу в последующих только столетиях возникли настоящие города в Руси.
Первый шаг к образованию, сделанный новгородцами и соседственной чудью, состоял в том, что те и другие, хотя и против воли, поставили у себя государя; второй же шаг состоял в том, что первые около 1000 года, хотя и тоже против воли, крестились.
Прочие северные народы достигли своего образования по другим степеням. В последней четверти восьмого столетия голод, а потом мщение против франков погнали ютландских норманнов в Немецкое море и на юг; их набеги им удавались и этот пример, вместе с голодом, повлек за ними и прочих норманнов. В IX столетии с удивлением видим, что множество малых народов, вскоре один за другим и по большей частью неволей, соединяются и образуются в шесть правильных больших держав: Данию, Норвегию, Исландию, Швецию, Польшу и Руссию. Как это сделалось, знаем мы только про Норвегию, Исландию и Руссию.
Нестора можно и должно исправлять с помощью прочих исторических познаний; в коротких словах скажу, что произвело одно простое сличение его переписчиков.
I. Все показывают год, в который призваны варяги, в который они пришли, в который Рюрик сделался государем, и все это ложь, ибо в начале русской истории совсем нет верной хронологии и грубые противоречия ощутительны.
II. Начало Руси — не теперь отыскано, ибо слава этого принадлежит Байеру, — но выведено из всякого сомнения. Никто, кто только что-нибудь читал о норманнах, не может принять варягов ни за кого более, кроме норманнов; сам Болшев убедился бы, что Рюрик был немец, а не финн, а Варяжское море было Балтийское, а не Ладожское озеро.
III. Никто не может более печатать, что Русь, задолго до пришествия Рюрика, называлась уже Русью. До сего времени земля эта не имела никакого общего названия, а получила его только от некоторой особенной части варягов, называемых руссы, ибо это говорит сам Нестор, противоречить которому есть то же, что признавать ложную Иокимовскую летопись за истинную.
Что хотя многие считают весьма вероятным, что эти руссы означают шведов, то если они и обманываются, то не за что считать их государственными преступниками; а равно и тех, которые думают, что прародитель высокого Рюрикова племени упражнялись в (тогдашнем) почетном ремесле прародителей англо-саксонских королей.
IV. О древних городах Славянске и Русе Нестор столь же мало знает, как о сродстве Рюрика с императором Августом. Даже существование самого Гостомысла подвергается опасности от грубых противоречий и т. д.
В описаниях происшествий, бывших при последующих государях, а особливо при Ольге и Владимире Великом, представляются такие же вздорные басни и несообразности, принадлежащие как переписчикам, так и самому Нестору, и которые должна разобрать критика.
Неизвестно, до какого места писал Нестор, ибо временник его смешан без отделения с продолжателями оного. Татищев думал, что Нестор перестал писать в 1093 году, ибо здесь в некоторых списках на конце поставлено увещевание, оканчивающееся аминем.
Первый закон в истории — не говорить ничего ложного. Очистить малообработанную историю от басен, ошибок и вздорных мнений, можно по справедливости назвать трудом, заслуживающим уважения, хотя часто и неблагодарным. Нелегко отстать от положений, которые долгое время вообще всеми принимались; оскорбляешься, если покажут тебе важную, а часто даже смешную ошибку; сердишься на того, кто смеет противоречить всем, кто только разрушает, вместо того чтобы созидать, и кто только из одной ученой дерзости возводит сомнения на доказанные истины.
Но сомнения и легковерие суть две крайности, которые подобно всем крайностям, ни к чему не годятся. Что я их знаю и от обеих остерегаюсь, тому служит одно место, напечатанное мною:
«Человек, находящий повсюду в истории сомнения, не как картезианец, но как раскольник, есть презрительное творение, заслуживающее ненависть или сожаление, смотря по тому, отчего происходит его сомнение: от простой ли охоты говорить что-нибудь новое, или от неспособности понимать основательные начала.
Но легковерный, верующий без основания, и суеверный, верующий против основания, походит на старую бабу, которая верит только тому, чему верят другие, которая не может рассматривать, не хочет исследовать, и только что бранится, если нарушат спокойную ее веру: разве мало наносят вреда истории сии оба рода людей?..».
Первый, кто изгнал из британской истории Приама, из французской Брута, из немецкой Сакса и Франка и т. д., верно от современников своих был почтен за неверующего и даже нажил врагов. Второе поколение само уже начало сомневаться, а третье совершенно примирилось с первым неверующим и даже сделалось ему благодарным.
Из сделанного мною исследования до самой Рюриковой смерти следует теория и вместе начертание, как можно и должно начатый мною труд продолжить и усовершенствовать более, нежели мог я это сделать в моем положении. Эти страницы относятся единственно к русским читателям, даже не к историкам, если только они ученые. В существе они содержат все то, что я напечатал за 35 лет, только сокращенно и гораздо определеннее. В Германии моя книга принесла пользу, как я вижу из всех учебных книг по европейской истории, но в России осталась совершенно без действия.
Тогда обнимал я всю древнюю русскую историю до Романовых. Взор на ужасную, но совершенно еще грубую громаду воодушевил меня и я написал:
«Какое ужасное понятие представляет русская древняя история! Я почти теряюсь от величия оного! История такой земли, которая составляет 9-ю часть обитаемого мира и в два раза больше Европы; история такой земли, которая в два раза обширнее земли Древнего Рима, хотя и называющегося обладателем Вселенной; история такого народа, который 900 уже лет играет важную роль на театре народов… история державы, соединяющей под своим скипетром славян, немцев, финнов, самоедов, калмыков, тунгузов и курильцев, народов совершенно различных языков и племени, и соседствующего со шведами, поляками, персами, бухарцами, китайцами, японцами и североамериканскими дикарями, — история России, сего настоящего рассадника народов, из южной части которого вышло столько народов, разрушивших и основавших целые царства.
Раскройте летописи всех времен и земель и покажите мне историю, которая превосходила бы или только равнялась с русской! Это история не какой-нибудь земли, а целой части света, не одного народа, а множества народов, которые различаясь между собой языком, религией, нравами и происхождением, соединены под одну державу завоеваниями, судьбой и счастьем.
Русская история есть вообще: I. бесконечно пространная по множеству или совсем не описанных, или недостаточно описанных народов, составляющих части сего великого целого, члены сего исполинского политического тела; II. чрезвычайно важна по непосредственному своему влиянию на всю прочую, как европейскую, так и азиатскую древнюю историю; III. очень верна по богатству своему в достоверных временниках и прочих исторических источниках».
В этом воспламенении делал я обширные начертания, соразмерные величию государства и богатству истории оного; начертания, долженствовавшие объять все, и для выполнения которых нужно было всемогущество Екатерины II; и действительно в самое то время, в царствование сей великой женщины заблистал и новый свет в русской словесности. Но все мои патриотические и космополитические желания подавлялись густым туманом, окружавшим тогда Академию…
В царствование Екатерины и самой ею удивительно много сделано в отношении познания отдаленных народов ее царства, но для отечественной истории — ничего. Даже небольшое число летописей издавалось не всегда надлежащим образом; простое же печатание наполненных ошибками временников, хотя и достойно благодарности, но нельзя назвать обрабатыванием истории.
Неисторик может меня спросить: предлагаемое мною начертание истории есть ли точно лучшее или даже единственно хорошее? Не говоря, что польза, даже необходимость оного очень ясно уже показаны в моем небольшом опыте, у меня готово еще другое доказательство, могущее скорее убедить многих. Это начертание принадлежит не мне, не я изобрел его, но научился от других и приноровил только к русской истории. Все упражняющиеся в истории народы, которые давно уже имеют достойную себя отечественную историю, так и делали и должны были так и делать.
А если и здесь не поверить моему слову, то должен защититься мнением людей известных, из которых привожу одно:
«Как должно обрабатывать и критически употреблять русские летописи, первый Шлецер показал настоящим образом, и его приложение испытанных и давно уже в южной европейской истории употребляемых критических правил к русской истории может, наконец, доставить сей истории достойное основание».
Второе свидетельство. Один геттингский ученый объявил о моей книге вскоре по напечатании оной, в тамошних ученых известиях (я был тогда русским профессором).
Рецензент не только извинил тогдашнее мое мечтание, но сам принял обширное мое начертание и даже распространил его. Он смотрел на это дело с новых сторон, мною не замеченных, и распространил великие идеи, которых я не смел иметь.
Сия прекрасная и, не для одного меня, но для всех полезная рецензия должна была бы подействовать более моей книги; но и та, и другая рецензия теперь верно забыты, по крайней мере, в России.
Первыми доказательствами о бытии древних россиян мы одолжены монахам Бертинского монастыря, что во Фландрии, отличившимся в подробном исследовании. Вот точные сих летописцев слова:
«В 839 году послал император Феофил (к императору Людовику Благочестивому) с ними (с посланниками) несколько из тех, которые утверждали, что они, то есть народ их, называется Рос, и что они от государя своего, по имени Хакана посланы к нему из дружества, прося при том, чтобы император дал и позволение и помощь пройти по всей его империи, поскольку путь, по которому они к нему в Константинополь пришли, лежал между варварскими и бесчеловечнейшими народами, и потому не велел по нему назад возвращаться.
Император, изыскивая причину их пришествия, познал, что они свейского или шведского поколения, и почитая их более шпионами восточной и западной империи, нежели просителями дружества, до тех пор задержать их у себя заблагорассудил, пока точно узнает, справедливая, или нет сказанная ими причина их пришествия».
Из сего повествования явствует: 1) что прежде 862 года, когда по свидетельствам летописцев руссы соединились с новгородскими и киевскими славянами, в северной стране жил народ, Рос называемый; 2) что посланные от начальника сего народа приходили в Константинополь из северной страны; что земли, населенные варварами, которым на мучение император Феофил не хотел отдать сих посланных при возвращении их, должны были лежать близ севера нашего полукружия, потому что путь, избранный ими для возвращения в свое отечество через всю немецкую землю, доказывает, что он лежал в какой-нибудь стороне, лежащей к северу от Германии и, следовательно, по ту сторону Балтийского моря; 3) что народ, к которому принадлежали руссы, должен быть один из северных народов, потому что их почитали шведами, взяв, может быть, наименование сие за общее имя, соответствующее имени норманнов, или что гораздо достовернее, основываясь только на том, что по приметам они говорили языком, весьма сходным с шведским, и что можно было от них самих узнать о пришествии их из северной страны и о желании туда опять возвратиться: а сие и заставляло думать, будто бы они хотели чужим именем назваться, называя свой народ Россом, хотя шведы никогда сим именем не назывались.
Историки греческие, писавшие о древних россиянах спустя некоторое время после соединения их со славянами, которые и имя их приняли, имевши случай весьма коротко их знать по причине войны, которой сей народ шел против константинопольских императоров; по причине пленников, отведенных в сей город, и по причине принятого путешествия великой княгини Ольги с некоторыми ее сродственниками в царствование премудрого государя Константина Порфирородного (Багрянородного), которые и сам оставил нам некоторые слова их языка, — заслуживают неоспоримо великое внимание.
К сему объяснению надо еще присовокупить, что те же самые писатели говорили о народе, о котором мы говорим, явно отличая его от славян, с которыми он соединился, в именах, языке и нравах.
А есть ли ко всем сим доказательствам мы присоединим еще свидетельства самого древнейшего нашего летописца, которого на верность не можем не положиться, когда он ее почерпнул из чистых источников, говоря, что 1) руссы [русь] составляли один из тех народов, которых славяне называли варягами; 2) что около половины девятого столетия славяне новгородские вместе с некоторыми своими соседями отправили послов за море для избрания себе начальников между сими российскими варягами, и призвания их поселиться на их землях; 3) что после сего избрания оные начальники пришли туда с своим семейством и со всеми руссами; 4) что сие соединение было причиною, по которой назвали славян руссами, а прежде сим именем они не назывались, — то и явствует из прежде означенного мною происшествия, что россы-варяги особенно существовали.
Но поскольку древние писатели нам не дали довольного понятия о смысле, в каком они понимали слово варяг, а сие опущение принудило многих наших ученых делать на сие мнимые догадки и прибавления, то я и рассудил за нужное при сем случае нечто прибавить и приметить: 1) что греческие и скандинавские писатели нам дали знать, будто в древние времена из северных стран в Греческую империю приходило много военных людей, которые там вступали в работу и были употребляемы смотря по их роду и способностям; 2) что в отечестве их приписывали сим военным людям титло верингиара или ландварнара, что соответствует имени сторожа или хранителя государства; 3) что наименование варянги или варяги, которое греки и славяне им дали, поскольку оно ни греческое, ни славянское, то и могло произойти только от наречия сих военных людей, или от наречия северных народов, и что совершенное и чувствительное сходство сих титлов с титлом верингиаров само собою доказывает, что помянутые норманны сохранили его везде, где бы в службе ни находились; 4) таким образом уже известно, что греки и славяне прилагательное варяги приписывали только северным народам, куда военные люди, о которых здесь говорим, подлинно пришли; 5) пускай, наконец, иностранцы, писавшие о сем, называют их датчанами и англичанами, однако нет сомнения, что между ними заключались шведы и россияне, и что по сей только причине и наш летописец положил их также в числе варяжских народов.
Одно наименование варяг, которое наши летописцы дают древним руссам, и которое приличествует только северным народам, от которых произошли помянутые военные люди, известные под сим названием, довольно было бы, чтобы утвердить нас в истинном начале сего народа.
Теперь если сообразить слова Риси или Рисс (также Риса или Рисаландия), которые приводят скандинавские писатели, и положение сей страны в соседстве новгородского владения, которое причиною было соединения риссов со славянами; выгоду, каковую сии последние получили от соединения с народом военным и утесняемым теми же неприятелями, которые в девятом столетии принуждали сих славян платить себе дань, — дабы тем удачнее могли противиться сим врагам, коих хотя и прогнали за море, однако опасались их возвращения и наглости; удаление риссов в северные страны, где они были еще в 839 году, чего нет основательнее той причины, что они оставили древние свои жилища, и составили другой народ, что историки подтвердили молчанием о причинах сего происшествия и неправдоподобием других каких-либо сего причин; ежели, говорю, сообразить все сии наблюдения с тем, что самые древние наши летописцы говорят ясно о особенном существовании руссов, о пришествии их со своими начальниками с той стороны моря, о поселения их в новгородских и киевских пределах, и о основании нового российского владения в киевских пределах, все сие удобно может нас убедить в том, что сии варяги были те же, что и рисы, вышедшие из приморских Рисаландии пределов, и что мы должны первое и точное их жилище положить сей земле.
Молчание же самых древних наших летописцев обо всем том, что могло пролить некоторый свет относительно истории древних россиян, доказывает, что сии писатели или хотели ограничить себя, описывая только происшествия, случившиеся после соединения сего народа со славянам, сохранившими его наименование, или, будучи сами мало знающими, не осмелились дополнить недостаток вымыслами или романическими повествованиями, которые бы не могли иметь успеха в такое время.
От начала руссы владетелей варягов имели, — выгнавши же оных, Гостомысл, от славян происходящий, правил владением (1); и для междоусобных мятежей ослабления и от силы варяг утесненения, по его совету рутены дом владык от варягов опять возвратили, то есть Рюрика и братьев. Посему часто о варягах в русских летописях упоминаемо, но только как о друзьях и приятелях русского имени, и которые на жалованье в войске владетелей русских служили или воеводскую должность отправляли.
Какое же было имя варягам, где они жили, то никто так совершенно не изъяснил, чтоб я на его мнение всячески пристать мог. Находятся русские писатели, которых я при себе имею: те, сказывая, что Рюрик от варягов пришел, на том же месте прибавляют, что из Пруссии (2) прибыл. Но сии все или во время царя Иоанна Васильевича или после писали. Чего ради безымянный летописец в Синопсисе (в сокращенной книжке), чтобы нечто к чести оного мнения прибавить, пишет, что из Пруссии некоторый курфюрст и великий князь именем Рюрик призван. Писал же после рождества Христова в 1612 году, когда Иоанн Сигизмунд (Жигмонт), курфюрст, княжество Прусское своему дому присвоил, и верил (тот писатель), что то же состояние за несколько сот лет пред тем было.
Что же достоверно царь Иоанн Васильевич о том деле, из Пруссии бывшем, якобы ведал, то я о сем Павла Одерборния и Петра Петрея авторов имею. Но ныне какие оного царя с Альбертом герцогом дела известны, из которых все это дело и оного мнения как бы крепость доказывается, и о сем я справедливо умолчать могу, ибо оному мнению иные почти бесконечные обстоятельства противны.
Хотя Матфей Преторий в Мире готском, в кн. II, гл. 26, оное доброхотно принял, растолковавши слово от прусского языка, будто бы варяги были вареями (то есть согнанными). Мог бы он туда ж причесть Варген городок, на поле Самбийском построенный, исстари знатный, и деревню, недалеко от реки Мемели построенную же.
Однако, хотя я отечеству сему весьма доброжелателен, но мне оный слух, ни подобия правды не имеющий, не нравится. Ежели сверх того есть нечто такое, которое каждому в Претории приятно бы быть могло, то оное самое по объявлении и утверждении мнения моего не будет приятно. Что же Преторий пруссов древних с поколениями славянских народов смешал, и то он это весьма коварно учинил, чтобы полякам прислужиться, и я о том показать могу. Прусский народ прежде Рюрика за двести почти лет в оной стороне тот же был, который потом рыцари немецкие покорили, то есть с литвинами, куронами и леттами единого языка, а от славянских народов различного языка и рода. Это я так могу доказать, что ничьего несогласия не устрашусь, потому что в сем мнении есть весьма крепкое обоснование.
Когда Преторий указывает, что руссы от народа своей крови владетеля призвали, оное меня нисколько не смущает. Но некоторые русские более передают, Петрей в Летописи русской, часть II, стр. 139 и далее, что оный Пруссии князь род свой вел от родного брата Августа цесаря, каковой брат в Пруссию перебрался. Басня есть достойная ума тогдашних времен, когда древние достопамятные вещи к своим догадкам употребляли и догадки за подлинные известия выдавали.
Винкентий Кадлубек, епископ краковский, первый об оном сродстве Августова дому с фамилиею королевскою польскою Кошишка написал, которую прежде Пиаста полагает и пишет, что Лешек Третий Гая Юлия Цесаря на трех боях победил, и что Публия Красса у парфян (ибо и над парфянами, и над гетами, и неведомо над какими людьми, за парфянами живущими, королем был Лешек) со всеми войсками побил, и что Цесарь оному Лешку сестру свою Юлию в жены отдал, и что вместо приданого была Бавария дана; взамен же того Юлию от Лешка дана Самбийская в Пруссии провинция.
Ежели же попытаться дознаться, от чего сия Винкентиева догадка произошла, то он сам тебе как бы перстом показывает. Верил Винкентий, что Люблин прежде назывался Юлин (3); смешал же Юлин, славянский город, при Балтийском море построенный, с Люблином из-за сходства произношения, а также верил, что от Юлия тот проименован был. Отсюда уже и прочее туда же привлекать надлежало. Это в скуку привести может с болезнями всех внутренностей, пока оная мешанина иным способом извержена не будет. Петр Тевтобургский в Истории прусской, стр. 41, человек не без рассуждения, к прусским делам римские присовокупил, пишет, что Гай Цесарь в Пруссии войну имел. Приведен к оному мнению из-за того, что о походах Друза и Германика цесарей в Глесарские острова где-то прочитал; ибо и Еразма Стелля Глесарские острова обманули.
Направить оные чудовищные ума плоды на некоторый пустой остров надлежит, ибо правдивым историям кончину предзнаменуют. Однако ж удивительно, сколь плодовиты бывают такие басни, ибо когда это у поляков о сродстве Августова дому и о римских в Пруссию походах обнаружилось, то уже отворен был путь: заодно с Юлиею, будто бы сестрою Августа цесаря, и некоторого родного брата из Рима выводит, а потому и Рюрик после этого внук из Пруссии.
Сигизмунд Герберштейн когда увидел, что руссы варягов за морем Балтийским полагают и что часть оного моря, которое между Ингриею и Финляндиею располагается, Варяжским морем называют, то от прежнего мнения, которое он сам, может быть, первый в Россию занес, (4) потом в другое уклонился. Недалеко от Голштиндии сыскал он Вагрию и вагров, по свидетельству Адама Бременского, славянский народ. Имел он сходство имени, дело весьма обычное, если бы оное крепкими доводами утверждено было. Однако ж Бернард Латом, Фридерик Хемниций и последователи их это в основу всего как подлинное положили. И так как они сыскали, что Рюрик жил около 840 года после рождества Христова, то потому и принцев, процветавших у вагров и абартритов, сыскивали. И поскольку у Витислава короля два сына были, один Тразик, которого дети ведомы были, второй Годелайб, которого дети неизвестны, то оному Рюрика, Трувора и Синава причислили.
Что же кроме этого имени в сей догадке Герберштейну понравилось, что вагры славянского народа с россиянами родственники были. Но о сем самом спор быть может, ибо с оными славянскими народами смешаны были другие, которые сродство имели с пруссами и литвинами, как например так точно были верулы, может же быть, и венды, и что-либо литовского наречия, как то видно, в их языке находилось, что от древнего поколения осталось. Славянское же наречие примешалось от обывателей, которыми они окружены, и от родственников своих они вовсе отлучены были.
Ежели кто захочет вагров к тем самим причесть, то я достаточных свидетельств у Адама Бременского не вижу, чтоб нас он удержал от того, на что мы пристали, хотя нахожу у Гельмольда, стр. 6, в издании Бангерта, что вагры на море Балтийском разбойничали, потому, если кто похочет, на кораблях их вывезти может в Руссию или силою на оных напасть или устрашить. Но свидетеля имею Саксона Грамматика, стр. 186, что все славяне на оном береге поздно начали разбойничать, и весьма редко занимались этим даже во время Свенона короля, около лета 985-го, из-за того и это не довольно явствует, какое сообщество оные вагры с руссами имели (5).
Много мне другого в ум пришло против прежних мнений, что я в надежде обосновать мое мнение, кое я ныне объявить имею, нарочно оставил. Сказывают же, что варяги у русских писателей были из Скандинавии и Дании дворянской фамилии соратники на войнах и на службе у русских солдаты, царские кавалергарды и караульные на границах, а также к гражданским делам и к управлениям допущены от оных, потому все до одного шведы, готландцы, норвежцы и датчане назывались варягами. И хотя первые русские летописи от Рюрика начинают, однако ж слегка припоминают, что он был от поколения прежних русских царей, которые и сами варяги были (6), выгнаны же Гостомыслом, но оные того царя потомки.
Из-за сего уже древние шведские и норвежские саги, то есть колдуньи, не столь всячески надлежит отбросить, чтоб память их никакого вероятия не имела, когда гордорикских и холмогородских, то есть русских, царей прежде Рюрика называют, хотя они много с ветра берут, о чем на ином месте и в иное время разглагольствовать приличнее будет. Ныне же из летописей французских бертинианских, у Духесния, том 3, стр. 195, особенно знатное место присовокуплю. Так безымянный автор пишет в 839 году: «Феофил, император константинопольский, отправил с оными (с послами к Людовику Пиусу императору) нескольких, которые сказывали, что они и народ их рос называются. Их же царь, Каган (7) именем, к нему (как говорил) для дружелюбия отправил, прося в помянутой грамоте, чтоб по императорской милости позволение возвратиться в свое отечество и вспомоществование во всей его империи иметь могли, поскольку они путь, которым к нему в Константинополь прибыли, между грубыми, дикими и весьма бесчеловечными народами имели, и не хотел (император константинопольский), чтоб они теми ж дорогами возвратились, чтобы оным каково бедство не приключилось.
Людовик же император, причину прибытия их прилежно рассматривая, выяснил доподлинно, что они родом шведы. Думая, что они скорее шпионы государства его (Константинопольского) и нашего, нежели просители дружелюбия, присудил их до тех пор у себя удержать, пока точно не сыщется, верно ли они туда прибыли или нет, и то дело Феофилу чрез помянутых посланников своих и чрез грамоту объявить не замешкал, и что он их, ради его дружества, доброхотно принял. И ежели они окажутся правдивы, то и свободность безопасная в отечество возвратиться им дана будет и с вспомоществованием отпущены будут. Ежели ж неправдивы окажутся, то вместе с нашими посланными к оному отправлены будут, чтобы он сам определил, что с таковыми делать надлежит».
Из сего видно, что народ русский был прежде Рюрика, задолго до того, как имя его русские летописи объявляют, и еще я на ином месте греческих авторов приведу. Но здесь видно уже царя со стольким величеством, что каганом, или императором и самодержцем, тогда уже назывался. И видно, что оные посланники, русские по происхождению, шведы были (9).
Потому ж еще от Рюрика все имена варягов, в русских летописях оставшиеся, не иного языка, как шведского, норвежского и датского по сути; и это не темно и не слегка наводится.
Чтобы кто не подумал, что я неправду сказываю, посмотрим на имена первых царей, из варягов бывших. Имеем мы из всех первого Рюрика. Это имя какого есть народа, как не скандинавского или датского? О Рюрике, датском короле пятом и десятом, Саксон Сиаланденский объявляет, стр. 47, оный у Эрика короля или королевского монаха в Истории датской Рорик называется. В расписании же рунском королей датских, от Олая Вормия изданном, Рорек.
У норвежцев знатный есть Грорекур, или Рорекур, Гаральда Пулхрикома, то есть Пригожеволосого, сын; Снорри Стурлсон в Истории инглинцев, в томе I, стр. 96, 113. В то ж время король гейдемарский в Упландии, там же стр. 410, 469, Грорекур и Рорек был, и Рорек, которого Олай, король норвежский, победил, там же в титуле I, стр. 487.
Олай Верелий при конце истории Герварда и Бозы между прочими древнего народа именами от гробовых камней издал: Рорикр и Рюрик.
В Германии также Рюрик, архиепископ ротомагийский, в жалованной грамоте монастыря святого Ремигия, от Сенонского собора подписанной, Дахерия Спицилегии или классов собрание, в томе I, стр. 595, во втором издании. Знаменательно, что это то же имя, которое у германцев (немцев) было Ругерик и Рогерик.
Брату Рюрикову Трувор, Трубар, Тровур имя было, как русские истории объявляют. У Саксона Грамматика, стр. 144, между герцогами Рингона, короля шведского, против Гаральда Гилдетанского и Ивар Труваров проименован. Стефан Стефаний, стр. 171, из древней датской книги — Ивер Труере.
Другого брата имени Синея еще я между северными народами не нашел. Похожие же имена почти бесчисленные и не вполне известно, что не от россиян ли это испорчено было. У Саксона Грамматика, стр. 157, и у Эрика короля, стр. 265, издания Фаброва, находится король Снио, на оное имя похоже.
Остались имена скандинавские также и в потомстве и в доме Рюриковом. Примером есть сын Игорь, как имя его россияне выговаривают, ибо у Константина Багрянородного написано Игорь, Ингорь — у Лиутпранда Тичинского, у Сегиберта Гемблацского и у Еггегарда Урагского — Ингер; Лиутпранд слышал, что так в Константинополе говорили россияне (10) и греки, ежели о северных народах говорили.
На камне, изданном от Генрика Куриона в гробовых камнях из карт Лаврентия Бурея 251, означено: Сигвирд и Ингварь и Ярлабангий приказали вырезать гробовой камень отцу своему Ингвару и брату своему Ронгвалту.
У Эрика короля и у Германна Корнера, стр. 482 издания Еккардова. Ингвара Олай Вормий в Лексиконе рунском толкует крепким мужем. Ингварь, король датский, тот же у Саксона Грамматика, стр. 176. Ивар у Снорри Стурлсона в титуле I, стр. 43.
Ингварь, король фиендрунский, у того ж, стр. 98. Также Ивар, как и у Верелия из гробовых камней. В Герворар саге написано, стр. 179, Ифуар Видбрарни и Ифар. Также и у немцев Иуст Георгий Шоттелий, весьма прилежный таковых вещей выискиватель, нашел Ингвер и изъяснил, что оное имя защищение жительства означает. Пришла мне на ум ныне Константина Багрянородного бабка, которую Леон Грамматик, стр. 464, 471, Ευδοκίαν ν ’Ιγγιρίναν, Ευδοκίαν ου ’Ίγγερος назвал [Евдокия Ингоревна].
Георгий монах в Новых императорах, стр. 544, ’Ίγγιρος [Ингирос], Симеон Логофет, стр. 455, ’Ίγγηρος [Ингерос], Михаил Гликас, стр. 297, и Зонара, стр. 165, ’Ίγκηρος [Игкерос], Леонтий Византийский или кто-либо житие Василия Македонского написавший, более в похвалу сказывая о браке Васильевом, говорит, стр. 147, что дана ему в супружество дочь Ингера, которого тогда больше всех других из-за благородства и мудрости почитали. Кедрин, стр. 565, сему автору точно последовавший, добавляет, что от поколения Мартинакского.
Насколько именно Ингер был благородным, то пусть смотрит Леонтий и о Мартинакском роде Кедрин, однако ж имя чужестранное, и чего бы там восхвалителям ни показалось, но явно, что род его в Греции благородным не был, и из-за происхождения Михаил император, хотя за красоту и ум весьма Евдокию любил, однако ж с оною законным браком совокупиться не отважился.
Я лучше приму, что Ингер был скандинавского рода, нежели другого, ибо имя скандинавское есть, и скандинавского дворянства я у него не отнимаю, и в то время почти каждые знатные дворяне обыкновение имели многократно приезжать в Константинополь, но чтоб он греческое дворянство имел, того я не принимаю. И хотя в Константинополе Ингер, будучи своей самой знатнейшей фамилии, женился на матери Евдокииной, однако ж, как говорит Лиутпранд, кн. 5, гл. 6, греки для этого в родословии дворянском не искали, кто была мать и кто был отец Евдокии.
Игоря сына Святослава имя точно славянское есть, ежели так выговорить, как в русских книгах написано. Но Константин Багрянородный, Кедрин, Зонара, Иоанн Курополат его Сфендославом, Свендсфлаум и Свендославум написали, почему кажется оное, по-видимому, было не просто славянское (11), но с началом нормандским и окончанием славянским. Свен во многих именах норманнов составной частью входит. По сему образу имеем в Дании Свеноттона короля, у германдцев Свендеболда и Свендеборда, лотарингского короля, Германии Корнер, стр. 509, 504, и Свенебилда, игумена герворденского, там же, стр. 449. Греки во время Константина Багрянородного и потом называли славян славонами, стлавами. Таким образом, имя явно было Свен или Свендо с окончанием, приличным к сложению речения.
Я не спорю, что Святослав и Свендослав по-славянски означает муж святой славы, но поскольку святое имя неверному народу (как оно тогда было) неведомо (12), весьма вероятно, что от нормандского языка испорчено, ибо и имя Владимир, как теперь руссы выговаривают, хотя по-славянски вполне прилично владетель мира толкуется, однако ж подобным сомнительством безвестного значения запутано. Славяне в старину говорили Владимир, почему и у Кедрина — Владимир. У Дитмара Мерсебурского, который слышал, что оное имя поляки во время самого Владимира выговаривали, и у Еггегарда Урагского — Владемир, Владамир, Валдемар. У Снорри Стурлсона в титуле I, стр. 196, — Валдемар. Так же точно и у автора Вилки саги, то есть Вилкинской колдуньи (книги так названной), изданной от Перингскиолда, который, смешивая Валдемора, русского царя, с веком Феодорика Веронского, сверх того новые имена прусские и иных областей туда ж приводит и так сказку свою излагает, что нам оного даже и упоминать надобно.
Как Владимир славянское имя есть, так Валдемар нормандское и немецкое. Шоттелий в именах немецких толкует, что оное значит лесного надзирателя, а также от слова вал, кое значение названия нам не приятно, ибо в оные времена вал называли поле, на котором сражение неприятельское бывало, посему и поныне валстадт есть поле или место баталии (стих О потерянии святой земли, стр. 1528, издания Еккарта).
Имя же Всеволода из той же фамилии, которое подлинно славянское есть, Снорри Стурлсон в титуле I, стр. 183, так оборотил, что по-норманнски значит Визивалдур. К родству той же фамилии принадлежал Олег, которого имя на камнях скандинавских находится как Алак (я думаю, Олав в Олег превращено).
Оскольд и Дир, князи киевские, варяги были, как русские летописи объявляют. Олай Верелий из гробовых камней объявляет Оскел, у Снорри Аскел, в титуле II, стр. 319, там же стр. 405, Нашкелл.
Об имени Дировом я сомнения испытываю, может быть, просто обозначающее (13) как кораблей, так и людей. В Эдде, эстляндская мифология, 23, — Тир, в Верелиевых гробовых женских именах — Дирва. Однако ж я более верю, что русские в последовавших веках в другом имени погрешили, ибо думаю, может, Оскольд диар, в Киеве бывши, назывался. Снорри об Асгарде пишет в томе I, стр. 2: «В городе был князь, именем Один. Там в обычай вошло, чтобы двенадцать правителей, от прочих знатнейшие, диар и дроттуар, то есть господа называемые, старались о священнослужении и народу бы суд и справедливость чинили».
Посему от дел, с Игорем и Олегом бывших, я заключаю, что и Оскольд из таковых королей прежде Рюрика князем в Киеве был. Есть же еще и Диар в том же значении названия имя турецкое, и кажется, что оное имя достоинства принято от хазаров, народа турецкого (14), который в то время по обеим сторонам Дона реки и в Крымском перекопе очень силен был.
Далее между герцогами варяжскими, Ингора и Свендостлава оставив, упомяну других царей. Свенделд и Свинделд так явно скандинавское имя есть, что мне стыдно о том множество примеров приводить. Сын Свенделдов у одних Лиутр, у других Блуд (15), из двух какое захочешь, то и прими. Олав Верелий из камней пишет Лиутр, в котором слове последнюю литеру по обыкновению северных народов можно положить, можно же и оставить. Был при Свендославе и еще один герцог, неведомый в русских книгах, но Кедрина из-за добродетели весьма хвалимый, стр. 676.
Сфагелл — имя скандинавское, как я подлинно ведаю, но где именно я оное приметил, то позабыл. Имя Рогволода, псковского князя, так в книге Степенной написано: Рогволод от варягов владеть во Псков пришел. Летописец же русский: Сей был князь в Полоцке из-за моря Полтеске и Муромом и в Торуне владел (16).
Об оных сторонах и местах на ином месте я объявлю. Ныне же об имени оном варягов надпись от Иоанна Перингскиолда из камня еденского в житии Феодорика короля объявлю: Рагвалтр приказал вырезать гробовой камень в память Фаствиды, матери своей, дочери Онемовой, которая умерла в Аиде, да будет бог душе ее помощник. Гробовой камень велел вырезать Рогнвалд, который в Греции был фельдмаршалом и предводителем.
К оным камням, на которых упоминается о Греции, осторожно нам относится надлежит, чтоб сомнительным словом не обмануться. Находится и у Снорри в титуле I, стр. 516 и следующие: Рангвалд ярл, которого Ярослав царь, Владимиров сын, в великой чести имел, тот городом Алдейгобургом, ярлерики Ингегирды королевы приданым, владел (18), от чего и поныне имя Корелии осталось, как мне кажется.
От Снорри имя на ином месте Рагвивалдур и Регивалд произносится, в томе I, стр. 82 и стр. 542, в томе II, стр. 339. Иоанн Фридерик Перингскиолд на шведском языке изобразил Рагнвалд и Рагвалд, известен также Рогнволод, Эйстейнов сын, Ронгвалд — Эйнаров, Рогивалд, Брусов сын, и иные между оркадскими графами у Тормода Торфея.
Оного Рогволда (псковского) полоцкого дочь Рогнеда в Летописце русском называется, от автора же Степенной книги именуется Розгнеда. Имеем мы подобное на камне силтенском. У Олая Вормия, стр. 454, Ротвидга, еще ж Рогигилда, Эрика ютландского короля дочь, Эрика Блодокса, короля норвежского, мать довольно известна. Рогнилта в Древностях Тригвелдских и Билденских. Олай Вормий в Древностях датских, стр. 12, 475 и сл.
У Игоря царя в войске были варяги, когда в Константинополь войною ходил. Посланники Игоревы, в город посланные, упоминаются, между которыми есть Карл, которое имя не что иное есть, как Король, частое имя, так как старинное. На камне Гобройском изображено (Олай Вормий, кн. 5, гл. 3): Турир камень сей положил (usti karl gudoa) Королю доброму.
Есть потом Ингелд, Ингиалд навмудалский король, Ингиалд Старкадов питомец, датский король Ингиалд Трана, все у Снорри. К тому ж Фарлофа у Верелия, Фарулф в Древности фреландской, Герлуф в немецких. Я верю, что Фардулф и Фердулф. Впрочем, Рулав весьма часто употребляемое имя, как Гролф Лангомспада, ярл норвежский, и Гролф Краке король, Ролф Ролло в Оркадах Торфея, у Вормия, стр. 508, у Саксона Грамматика Ролво есть между посланниками Лиду, как Лид, епископ норвежский, Снорри в титуле II-м, стр. 347.
Есть Карн, как Карий, оный эстландец у оркадцев, Торфей в Истории оркадской, стр. 39. Есть Риар, как Гроар, или Руар, король датский, у Тормода Торфея и у Гвалтера в Истории Гролфа Кракия, изданной от Торфея. Находятся еще между посланниками Труан, Руалд, Флелав, Фост, все скандинавские имена (19).
Когда уже я это написал, то потом много я в Перингскиолдовых, Упландских и прочих древностях сыскал, что к изъяснению сих имен относится. Но мне уже и самому это рассуждение скучило, и потому, думаю, и с читателем моим то же случиться может. Одно, но знатное имя присовокуплю. Русские летописи при Ярославе Иакова (20) варяга прославляют. Оный, без сомнения, Ингегерды королевы брат, Олая короля сын был, ибо об оном Снорри пишет в титуле I, стр. 502: «Также другой оному (Олаю королю, Эрикову сыну) от королевы родился сын в самый день святого Иакова. Оному епископ при крещении дал имя Иаков, этим именем шведы весьма гнушались, из-за того что никто из шведских королей никогда таковым именем не назывался. Из шведских королей никто, да и никакого другого дворянина ли или простонародного человека в пример у Стернона не находится. И не только имя Якова, но все христианские имена, как странные, отнюдь не употребляемы в северной стране были» (21).
Неизвестный истории писатель объявляет, что Владимир сын Ярославов на том множестве судов, которыми против Константина Мономаха императора плыл, великое число варягов имел. Об этих варягах Кедрин, согласно с нашим мнением, пишет, что сильные люди из Скандинавии были, стр. 758; говорит он, что Владимир присовокупил к себе немалое вспомогательное войско из тех народов, которые в северных океановых островах живут. Известно, что Скандинавия по весьма древней ошибке островом называлась.
Также о Владимире Великом русские летописи объявляют, что он часто в своем войске великое множество варягов имел. Дитмар Мерсебургский, единовременный с Владимиром царем, пишет и из Дитмара Еггегард Урагский приводит к лету Христову 1018-му, что они датчане были, о чем сам он от поляков и богемцев (чехов) уведомлен быть мог, как то часто случается: «Весьма справедливо познал в оном городе Китаве (читай Киаве, т. е. Киев) неведомый народ (великое множество), который, как вся оная область (Руссия), беглых от силы слуг собравшихся, и особенно датчан, пецинеям (пацинакам, т. е. печенегам), много их озлобляющим, досель противился».
Пусть кого беглые слуги не озлобляют. Слугами называли тех, которые жалованье от службы получают, даже если они дворяне по фамилии и славные люди, никак не бесчестным словом, как на латинском языке сервы — слуги, но полагал, что они беглецы, которые при ином короле в службе ранее обретались, что тогда у немцев необыкновенно было, как и из Дитмара в делах Болеслава польского видно, и у других можно в этом удостовериться. У скандинавцев и датчан иные обычаи, и самый верный к обретению славы способ, ежели кто из дворянства у далеких народов славу себе получит.
Из вышеобъявленных слов можно положить, какая мысль у безвестного автора в житии Романа Лакапена императора была, стр. 262, когда он говорит, что руссы, дромитами также называемые, были французского рода; так равно и Симеон Логофет, стр. 465, и у Ансельма Бандурия в Империи восточной в титуле II, стр. 33. О сем на ином месте способнее говорить буду.
Народ оный французский (22) к чему относится, если не к сродству королевского дому со скандинавцами и к оному множеству норманцев, шведов, датчан, которые между русскими в рангах и в войске были, ибо константинопольцы, в то время когда французы высоко поднялись, всю Германию Франциею назвали. Посему Константин Багрянородный, Об управлении империи, стр. 95, говорит: «Фраггия φραγγία η κα Σαξία». Еще более же Еггегард Урагский, стр. 226 издания Еккардова, Германию своими границами до самого Дону распространяет, так что все то греки Франциею называли, что ни было к западу империи Византийской. Лиутпранд Тичинский пишет: «При нас, оставшихся за столом, император из французов, под которым именем как римлян, так и немцев заключает, играл». Это же есть причина тому, что и поныне от турков почти все европейцы ефренги, т. е. французами, называются, а турки и сами хвалятся, что они от французского поколения (23).
Не новое оное мнение есть, ибо безымянный автор описания дел, бывших чрез французов, который во времена святых войн жил, пишет, стр. 7: «Указывают, что они французского рода и что никто по природе не должен быть солдатом, разве французы». И как раз оные именно турки в Паннонии чрез некоторое время в соседстве с французами жили, как я на ином месте из Константина Багрянородного докажу, от чего, я думаю, оная сказка полна слов их.
Со значительно бóльшими основаниями надлежало бы причесть к французам шведов и прочие северные народы, язык которых от французского не отличен был, дела же менее известны были, которых, увидевши между россиянами живущих, не дивно, что и самих руссов назвали французами по примеру греческому. Венгерцы русских и поныне франциаи непек, то есть родом французским, называют, Альберт Молнар в Дикционарии венгерском в слове Руссия. И что же мы сделаем литвинам, которые россиян гудами зовут (24)? Константин Чирвид в Дикционаре литовского в слове рус. Почему же готтами-то называют? Что же, напротив того, учиним финляндцам и эстландцам, которые не иначе шведов называют, как розалайн, или росов народ?
Но и это на ином месте более подходящим объяснить будет. Лиутпранд же Тичинский, стр. 92, 144, пишет: «Руссов, которых иным именем нордманнами именуем. И опять, есть некоторый народ, в северной стороне живущий, который по качеству тела греки называют руссами (русыми), а мы от положения места нордманами, или северными людьми, именуем».
Я вижу, что Лиутпранд думает, что никакой другой причины не было, для чего руссы от некоторых нордманнами называются, только что на севере жили, как Григорий Малатинский, стр. 108, перечисляя королевства северных народов, между ними и Русь полагает. Однако ж ежели с норманнским именем вспомним о происхождении князей русских и про множество нордманцев на службе и прочее сравним, то кажется, что у Лиутпранда та же причина объявления оного имени была, которая от нас объявлена (25).
Поскольку варяги из Скандинавии были, то рассудим, какая оного имени сила. Олай Верелий в примечаниях на Герворар сагу, стр. 19, увидевши, что Иоанн Магн написал, что Скандия от некоторых называется Вергион и что оное значит остров волков, так сказал: «Однако ж в оном не большее есть довольство волков, как в прочих европейских лесных сторонах». И здесь то во внимание принять надлежит, что в древнем языке не всегда значит волка, но разбойника и неприятеля.
В Олаевой Тригвониде саге пишется: «Гарваргур ивеум, т. е. в священнослужениях разбойничал» (для сего бренневаргур и какснаваргур о бездельных людях говорят). Ибо скандинавцы почти беспрестанно в морском разбое упражнялись, от чего варгами и отечество их Варгион, или Варггем, могло называться. И хотя он, человек весьма умный и ученый, в том сомнение испытывает, не скорее ли что Иоанн Магнус, употребив испорченные рукописные Плиниевы книги, вместо Неригон издал Вергион (что мне вероятнее кажется), однако ж, собравшись с духом и возвратясь к прежнему мнению, припоминает в прибавлениях, стр. 192: поскольку московиты (разумей, что он по простонародной ошибке о русских говорит) море Балтийское называют морем Варяжским, по свидетельству Герберштейнову, то поверить можно, что и Швеция от них Варег и Вергия называется.
Олав Рудбек в томе I, стр. 518, об этом деле говорит: «Когда придем к происхождению из Швеции поколения великих князей, то много ясным сделать сумеем». Говоря об атлантах и о русских варягах, и него значении слова такое же, как и Верелий разумеет.
Не в давнем времени Арвид Миллер, высокопочтеннейший человек, когда в разглагольствии о Варегии в Лунде 1731-го, стр. 21, писал, хотя на оном же мнение в итоге остановился, однако лучше желал это имя производить от самой Эстландии и Финляндии, которая морских шведских разбойников нападения многократно чувствовала, потому что там варас значит вора и разбойника и Варга мери значит разбойническое море. И это так то есть. Россияне татя называют вором.
Немецкие народы подобное сему слово имеют, но более для обозначения разбойничества, которое скорее насильство в себе заключает, нежели воровство, обман в себе содержащее. У Вольфганга Лазия на старинном немецким языке уваргур разбойник зовется. Авраам Милий в Археологе немецком, стр. 171, вурген — убит, вургер. Годофрид Гвилиелм Лейбниций в Кельтических местах, стр. 145, варги — разбойники, в Арвернах у Сидония тоже в старину у немцев морские разбойники, нормандцы от русских варегиями названы.
В Законах Салических варг значит выгнанного, отброшенного, как ныне баннит. У камбийцев вериад также означает слывущего разбойником, у Камбдена. Законы Салические гласят в титуле 57, статья 5: «Если кто тело уже погребенное выроет или обнажит, варг есть», то есть выгнан будет из жилища. Так же и в Балузиевых в титуле 85, § 2, Рипуарских уложениях.
И чтобы кто здесь честным людям бесчестие за то не вменял, у каждого народа свое было обыкновение. Как древним скандинавцам на море честно было разбойничать, так грекам на сухом пути. Честные оные имена были и славные. Но поскольку дело это весьма древнее, и северные древности от ученых людей прочих народов не так приемлются, как они заслужили, показалось мне, что оное дело немного больше следует изъяснить, особенно, что и к истории русской сопредельная территория.
В первую очередь, довольно известно, что как вся Скандинавия, так и Дания на многие меньшие королевства в древние времена разделены были. У норвежцев первый Гаральд Пулхриком (Красивоволосый), прочих короликов победивши, после баталии Гафурсфиордской в 875-м после рождества Христова состояние монархии для своих потомков укрепил. Побежденные: оркадалский король один, трундгемских четыре короля, голарденских два, Раумдалии северной (26) два и потом иные, ибо, исчисляя всех короликов имена, я устану.
Гаральд к устроению монархии примером как Горма датского короля, так и Эрика упсальского побужден, Снорри в титуле I, стр. 75, 76. О датчанах автора тех времен имею св. Ремберта, архиепископа гамбургского, в житии св. Аншария, стр. 54, издания Фаброва, а заодно Эрика короля Историю датскую, стр. 266, Гвалдона монаха корбейского, стр. 87, издания Фаброва.
О королях шведских Снорри Стурлсон, подобного которому достопамятного человека и автора достойнейшего и справедливейшего, по моему рассуждению, не было, так в титуле I, стр. 43, 45, 51, пишет: «И следующие короли упсальские по самодержавной власти в Швеции знатны были, когда королики многие там владели, а именно с того времени, когда Одинус в Швеции стал владеть монархиею с самодержавным владением, по самую Агнову смерть в Упсале столицу имели. И тогда сначала королевство стало между братьями разделено. Потом королевство на княжения между родственниками по их степеням разделили. Первый Ингиалд Анундов сын, упсальский король, некоторых из тех королей обманом побил, потом и других, обманувши, умертвил, числом всех до двенадцати. Однако ж остались и потом некоторые меньшие короли до самих времен Эрика, всем Шведским королевством овладевшего. В оном состоянии короли, имея многие между собою несогласия, жестокие войны вели, которые создали ожесточенное северных народов мужество и, справделиво будет сказать, сделавшие их свирепыми».
Именно потому, согласно с правдою, Олай Верелий в Герворар саге, стр. 47, сказал: «Для тогдашнего века нормой было, что чаще оружие употребляли, чем в причинах разобраться пытались, и мира сносить не могли. Когда же намерение к тому имели и случая с соседями драться не было, то на море разбойничали, в далекие места заплывали. Была у них превеликая способность к плаванию не только на берегах моря Балтийского и Западного, но и между всею Скандинавиею в больших и малых озерах, и больше они жили на воде, нежели на полях». И потому в плаваниях столь хорошее искусство и способность приобрели, что во всем тогдашнем веке никто с оными народами сравниться не мог.
И хотя, как я нахожу, что Гаральд Красивоволосый первый из всех удивительной величины корабль, именуемый Дракон, построил, а Олай Тригвонид впервые великие ладьи сделал, однако ж во все времена они весьма крепкие и способные суда имели, которых образцы и на камнях видим, особенно на том, который Иоанн Перингскиолд, весьма прилежный древностей отечества изыскиватель, нарисованный нам дал и в житии Феодорика, стр. 493, и присовокупил описание Отера Галееландского и Вульфстана Гетенского плавания, по-саксонски и по-латыни изданное при конце жития Ельфрида короля в Оксфорте 1678 году.
Ежели похвального плавания и славы мужеством поищешь, то ее Балтийского моря берег, почти угол, не есть свидетелем; оркадцы же, Шкоция, Гиберния, Англия, Франция силу оную впервые почувствовали. Великое бы то дело было, ежели бы кто все походы исследовать похотел. У древних греков разбойничать не что иное было, только в войске служить, пиргополиника по их древнему обыкновению именовалось.
О разбойниках греческих ненадобно ничего здесь примешивать. Но подобным образом и у северных обычай был, чтоб время от времени на море то купечествовать, то разбойничать. Снорри в титуле I, стр. 263, 264, 274: «И как можно скорее, отбросив гнев Марсов после разбойнических на море убытков, нагружал купец корабли товарами».
Злоупотреблю примерами из Сидония. Оные разбойники называли себя викингарами, как многократно у Снорри, к тому же у Олая Вормия в Древностях датских, стр. 268, 292, и время от времени каппарами, Снорри в титуле I-м, стр. 27, 29, во второй части Эдды исландской каппар, киемпур, гарпар, как Резений перевел, о богатырях, о борцах, и бойцах, упоминается. Те же у Снорри, стр. 40, 41, названы секонгар, короли моря, ни единого владения на земли не имея, всегда только на море владели. Об оных св. Ремберт в житии св. Аншария, стр. 57, 62.
Да и то не всегда с полной вольностию, потому что иногда другой власти подвержены были. Адам Бременский, стр. 56, пишет: «В Лугдуне в Сконии много есть золота, которое разбойническим хищением собирается, ибо и сами морские разбойники, которых они витингами (я думаю, что надобно читать викингами) называют, а наши аскоманнами, королю датскому подать платят, чтоб им вольно было от грубых народов добычу доставать. Не все же способны были к морскому разбойничеству, потому что весьма жестокой и бесчеловечной она былы. Эгил от брата из-за того от содружества разбойнического отставлен бывал, с тем расчетом, что он такое состояние ума имеет, которое у иностранных народов уважением не пользуется».
Тормод Торфей в Истории норвежской, в части 2, стр. 153: «Так что морские разбойники не только в свирепстве и насильстве упражнялись, но при случае и к купечеству ум употребляли, ибо что в одном месте в добычу от разбоев получали, то в другом продавали».
Не только на корабли нападали, но и, на берега вышедши, близлежащие поля и деревни разоряли, добычу Фрею богу в заслугу ставили, Фригисколд, то есть из кармана Фреева, именуя, как от знатного камня доказал Олай Верелий при Герворар саге, стр. 48. Были они подлинно набожные люди, которых служение и обряды на некотором острове Адам Бременский, стр. 56, припоминает, и в числе разбойников не только простые люди без всякой власти были, но и короли и дети королевские.
О Рудерове сыне в истории рунской Гиалмара, короля биармландского и тулемарского, издания Георгия Гикезия в тезауре языков в титуле II-м, стр. 128, говорится: «В разбойнические походы ездя, славу имени своего настолько умножил, что заслужил похвалу во всех летописцах, в которых достопамятные дела описываются». Потом сказывает, что, в Биармландию пятью кораблями прибывши, все огнем и мечом и до тех пор разорял и похищал, пока Вагмар против него не вышел, бывший в то время оных областей королем.
Когда по смерти некоторого короля сын наследство принимал, то обычай был, на торжественном пиру веселясь, мертвых поминали и обещание к предпринятию морского разбойнического похода полагали. Снорри в титуле I-м, стр. 245, присовокупил, стр. 46, 48: Ежели ж кто из простых к оным разбоям готовился, то около весны чрез клич вольницу собирал, как Гаральд и Гудрад, братья, у Снорри говорили, в титуле I-м, стр. 180, что они намерены с наступлением весны разбойнические походы в океан или в Балтийское море предпринять, как и прежде обыкновение имели. Потом выбирали между собою начальников на каждый корабль, именуя тех викингаваурдур, как на камне Иоанна Перингскиолда объявлено, стр. 489.
Они и внутри границ отечества не удерживались, и из-за того Гаральд Красивоволосый, король норвежский, указом запретил, чтобы никто в границах отечества не разорял, Снорри в титуле I-м, стр. 99. Однако ж Рольфо, славный разбойник, когда от пути или похода восточного возвращался, Викию разграбил. Гаральд король по сей причине на многонародном собрании приказал его в ссылку сослать.
При оном Гаральде многие, особенно в Норвегии, жалея о потерянной вольности, начали разбойничать. Однако ж некоторые склонились к защищению пристаней и купечества своего, построив корабли, разбойников только разбивая, безопасное море делали. Так Торстейн Беле и Агатир после боя, заключив между собою мир, против разбойников соединились. У Олая Верелия написано в Герворар саге, стр. 47: «В наступающую весну флот, из тридцати кораблей состоящий, приготовили и на море бои вели и кругом Швеции и около всех берегов восточных бились, воров и разбойников убивая, к жителям же и купцам не касаясь».
Я не ведаю, для чего Верелий главным образом изъясняет о Курландии и Пруссии, ибо хотя я не спорю, что и те берега защищаемы были, восточными берегами обычно назывались скорее Эстландские, на которых главное место всего купечества северного было, о чем я на ином месте покажу (27).
Многократно они, когда на какой-либо берег выходили, то на подходящем месте крепостцы строили, из которых, защищаясь, всю область набегами разоряли, так же как то в Оркадах, в Англии и во Франции случалось, иногда там селились и всем пределом овладевали. Многие находятся о сем достопамятном деле писатели тогдашних времен — саксонцы, французы, англичане.
По сей причине Торгнир, судья, на сейме упсальском к Олову королю, сыну Эрика короля, у Снорри в титуле I-м, стр. 484, об Эрике Емундовом сыне, короле, Олаевом прадеде, пишет, что, будучи здоров, к воинским походам превеликую охоту имел и, повсегодно далеко разъезжая, Финландию, Кириаландию, Эстландию и Курландию и прочих чрез Острогард (или Россию, либо более Эстландию внутреннюю) под свою власть привел (28), добродетели которого и поныне достопамятные находятся: древние замки и королевские крепости, основательно построенные. Так припоминал Торгнир, что ему дед его говаривал.
Когда ж писатели русские свидетельствуют, что в 859-м году после рождества Христова чуды, или чудь (либо естландцы и финляндцы), славяне и кривичи варягам подать платили с каждого человека по белой веверице, то оное как раз к этому относится. Многим неведомо, какая то была подать. Научил же меня знатный человек тому, что есть самая настоящая правда, ибо показывает, что русское слово утерялось, однако сохранилось в польском языке, в котором и поныне веверка называется белка. Белки же бывают иные белые, иные черные, иные бурые, и потому не дивно, что летописец русский прибавил белые.
Тот же летописец пишет, что в 862-м году после рождества Христова от славян варяги выгнаны и в подати им отказано. Потом же из-за внутренних мятежей просили от варягов себе князя, им стал Рюрик, который с братьями в Новгород прибыл.
Сие может показаться уже чрезмерным, но меня оное имени значение не может удовлетворить, ибо имя варяг неведомо оным разбойникам было (29). Викингар, и каппар, и секонгар они назывались, как я выше объявил. Имя варги скорее поэтическое. Стихотворными именами животных и зверей услаждались и корабль называли дирбестия и барубестур, лошадь волн. И Эдды эстляндской другая часть, объявляя, вообще говорит, что все корабли лошадиными именами называли.
О солдатах Гаральда Красивоволосого Горнклоф говорит: премного имел ружья (т. е. оружия): лес (варга), волками наполненный. Снорри в титуле I-м, стр. 98, войско или галеры лесом, матросов же волками назвал.
Невероятно, чтобы древние руссы из стихов северных стихотворцев нечасто употребляемое мужественнейших людей имя приняли. Напротив же, вероятнее, что так их называли, как слышали от них самими себя называющих.
Также имеются примеры, что они как друзья и товарищи на войне, а также в чинах и достоинствах очень часто упоминаются. Также и царей своих от того ж рода призывают россияне. Свидетельство подлинно старинного автора о тех делах мы имеем, единовременного с варягами, с Владимиром Мономахом, или который от единовременного взял, Феодосия, игумена, (30) что в Библиотеке Радзивиловской в Королевне хранится, откуда список в Императорскую библиотеку прислан.
И поскольку свидетельство такое есть, то я говорю, что солдаты шведские, нормандские, датские, в русском войске служа, так самих себя называли, россияне же, приобвыкши к их имени, значение которого не ведали, всех северных людей, откуда бы они ни произошли, варягами называть стали. И хотя писали вараги, выговаривали это слово варяги.
Это название то же есть, которое у Снорри во многих местах находится, верингиар, как бы сказать защитители и оборонители, от слова вериа — защищать или более от слова варда, то есть беречь, хранить, как рассудил Верелий в реестре на Герранд сагу в слове гирдмен. Перингскиолд же ясно растолковал кавалергардами. На многих местах речь идет о тех, которые в Греции у константинопольских императоров были, и те были в столь великой древности хвалимые варанги. И как в Греции самих себя называли варангами, честным именем, то так же и в России, ибо из России в Грецию прибыли.
Впервые упоминаются варанги в делах Михаила Пафлагона, императора, у Кедрина после рождества Христова в 1034-м году, и тогда они еще не в великой чести были. Летописец российский объявляет, что от сотворения мира 6488-м, после рождества же Христова в 980-м году, после убиения Ярополка варяги (о которых прежде писал, что их Владимир из заморских мест к защищению права своего привел) новый мятеж умыслили, требуя за каждого обывателя по две гривны, из-за того что их промыслом город достали.
Владимир сначала упросил сроку на один месяц, пока домовых зайцев собрал (из лобков заячьих деньги делали), и когда после не имел чем платить, то требующим путешествия в Грецию для службы греческому императору идти позволил, а лучших из них по городам развел.
Дав им волю в Грецию идти, отправил наперед к императору послов с тем, что ежели хочет бунта их избежать, то если их примет на службу, чтобы их по разным городам развел и ни одному возвратится не позволял (31).
Я вижу, что с варангами это по совету Владимирову исполнилось, ибо Михаил Пафлагон, как свидетельствует Кедрин, в титуле 2, стр. 735, по Фракийской провинции расселенных имел варангов. Он же пишет в Константине Мономахе, в титуле 2-м, стр. 789, что Михаил Аколунт в Грузию послан, чтобы рассеянных по Халдеи и по Грузии варангов привести. Иоанн Курополат, стр. 808, во время оного Константина пишет: «Солдаты, которых простой народ варангами называет, до того верностию и делами дослужились, что в палату будучи приглашены, приняли караул покоев императорских».
Сцылич, стр. 864: «Никифору Ботониату императору весьма верны они были, когда Алексий Комнин Константинополь в осаде держал». Сего ради у Анны Комниной, Алексия императора дочери, стр. 62, советники царские (называются) варанги, которые через плечо топоры носят, будто бы от родителей залог и словно бы в наследство приняли верность к императорам и стражу тел их.
Верность, как бы один от другого переданную принявши, строго соблюдают и никакого упоминания об измене сносить не могут. Были потом Алексию Комнину императору на войне французской весьма потребны. Анна Комнина, стр. 115. Кодин, стр. 65, пишет, что они в должностях константинопольского двора, и при дверях спальных, и в столовой зале на карауле стояли, караул имели на форпостах. Зонара в томе 2, стр. 308 и сл.: «И сколько раз император в какой город ни входил, то ключи ворот того города в их руках были». Кантакузен в Истории константинопольской, кн. 2, гл. 13: «Весьма крепкий караул бдительных людей при варангах».
Векк Хартофилак у Георгия Пахимера, стр. 257, также и казну они императорскую караулили, из которых ни Палеологу, надзирателю Ласкара императора, ни великому князю вынесть что не позволили, разве с ведома и в присутствии прочих надзирателей. Пахимер в Михаиле Палеологе, стр. 41.
Думал Иаков Гретсер, к Кодину, что оные варанги франги (французы) называются, о чем потешно к Иоанну Курополату Иаков Гоар, стр. 58, что как бы порочит Гретсера. А что сам Гоар? Он вроде бы как очень небрежно симпатизирует грекам, и написал, что эти люди по происхождению англичане. Я допускаю, что они не были французами, ибо греки имели корпус данников французских, которых Анна Комнина немцами славянским словом назвала. Ежели в значение слова посмотреть, то значит, что люди иностранной речи и что не можно их разуметь. От французов же прилежно и часто варангов отделяли, как тех, которые при фельдмаршалах их в войске служили, Сцылич, стр. 823.
Иные, напротив того, не могу я спорить, что многие греки находятся, которые их к англичанам причисляют. Иоанн Циннам пишет, кн. I, стр. 4: «Народ есть аглинский, от многих времен римским императорам служащий». Так Бриенний цесарь, кн. I, гл. 20, так Никита Хониатский в Исакии Ангеле, стр. 267, так заслуживающий доверия Георгий Пахимер, гл. 41, стр. 257, то же в Андронике, стр. 45 (Эрик из англичан), который их почти кельтами называет; Кодин, стр. 90: «При столе императорском варанги многолетнего здравия желали своим языком, или аглинским, топорами своими стуча, шум делали».
Анна же Комнина, стр. 62, описывая, что варанги из Туле были, неизвестным оставила, про какую Туле она говорит, ибо древние неискушенно имя оного острова употребляли как ни попало, иногда у них вся Скандинавия так называется, иногда Норвегия только, у иных Англия или один остров из Оркадских. Однако ж я верю, что Комнина Англиею имела в виду. Вильгельм Малбесбургский, О делах английских, кн. 2, гл. 13, всё это доброхотно принял. Да еще ж показалось ему, что гоар слово в баронах аглинских сыскал, говоря баранагии, или варнагии, министров королевства Сенат и собрание, попросту Парламент, и от такого благородства служившие у греков англичане самолюбивым титулом, по греческому обыкновению поступая, имя себе варягов в Сенате константинопольском вымыслили и присвоили.
Однако ж мне они больше баронами нравятся, нежели у Грессера будто бы они французы гоаро. Генрик Спелманн думает, что от саксонского слова фариан, то есть клясть, проклинать (откуда варинге — проклятие) варанги прозваны. Однако ж никак он не мог к своему мнению об англичанах склонить Карла дю Френа, тот более согласен был Вилгардину, что варанги хотя из Англии (Британии) были, но более датчане, нежели саксонцы или англичане, и в этом мнении согласного имел Ордерика Витала. Место есть примечательное у Альберта Аахенского, кн. 4, стр. 253, об Алексии императоре: «Оный туркополов, пинценаров (пиценаков и пазинаков, печенигов), команцев, болгаров, обученных стрельбе из лука, и данаев (дунайцов), весьма искусных обоюдоострыми топориками биться, французов беглецов, а заодно и прочего различного народа в наемное войско собрал».
И Саксон Грамматик, стр. 227, о константинопольском походе Эрика Энегода короля пишет: «Между прочими, которые от города Константинополя жалованье получают, датского языка люди первую воинскую степень имеют, и их караулом царь здравие свое защищает. И когда он в Константинополь прибыл, то варанги от императора получили позволение к королю своему прийти, и Эрик их важною речью к верности, и к добродетели, и умеренному житию увещевать стал, что у греков вызвало великое удивление».
Я не спорю, что дачане тоже были варанги, но ежели мне кто позволит свое мнение высказать, то в том числе многие были и шведы, и норвежцы. Вильгельм Рубрик, когда в 1253-м году мимо Крымских пределов плыл, которые многими замками укреплены были, сказывает, что там было много готов, наречие которых есть немецкое. Такого от нас требует Снорри Стурлсон: ради почтения к нему и точности, которою Саксона во многих местах превосходит. Такого столь великие древности оного века, наконец, как самые камни требуют, на которые мы или из Буреанских листочков смотрели, или из дел Перингскиолдовых.
О топориках же варяжских память оная, что мы выше объявили, из рисунков старинной пергаментной книги Оддона монаха об Олаве Тригвониде, что Верелий издал. Олав в Тригвиасонс саге в Упсале 1665-го и от иных древностей скандинавских прилично объясниться может. Феодорик монах о походе иеросалимском и константинопольском норвежцев и датчан пишет, гл. 27: «Отправивши же все то, за чем путники наши прибыли, с честию отошли с провожанием благороднейших царских бояр, именуемых варингами».
Из Снорри я одно место приведу, в титуле 2-м, стр. 55 и следующие, когда он пишет, что Гаральд Сигурдов сын к Ярославу русскому царю приходил, от оного же царя с Эйлифом, Рогивалда ярла сыном, командиром над кавалергардами его поставлен, которые границы царства защищали. Оттуда Гаральд пошел в Константинополь и от варангов фельдмаршалом выбран.
Не хочу я здесь много примеров приводить из Снорри, в которых знатные дела находятся, написанные о Сигурде, Карлсгуфуде и об Олае Тригвониде, которые и у Вальдемара царя и у Аллогии царицы, то есть у святой Ольги, в великой милости были, ибо это некоторыми летописными неясностями запутано, которые я в иное время разрешу.
Чего ж еще ныне осталось, что бы в нашем разъяснении варяжского имени смущало, разве что верингур, нечто скандинавское; в произношении ничего другого сходного нет. Во-первых, скандинавцы и тогда не верингурами себя называли, греческое оное в произношении, и весьма крепких аргументов требует, чтоб мы с тем согласились, но оное Н с Г северные народы между выговоркою как правило отбрасывали. Оное мы в слове Ингар и Ингвар выше приметили. На камне, который при житии Феодорика короля Перингскиолд объявил, стр. 473, нахожу я Иггур, имя иное Одиново во второй части Эдды снорриевой. В книге серебреной Фиггр, Бриггар и подобные им примечены имена от Иоанна Георгия Вахтера в Мисцеллан (разнообразных) речах, Берлин. Коммент., ч. II, стр. 42, который полагает, что по греческому обыкновению Фингр и Бринген произносилось (в греческом γγ читается как нг).
Я не спорю, я согласен с тем, что те ж самые речи, которые преученый человек объявил, и автор оного перевода также оные речи выговаривал, что были они Фингр и Бринген. Верю же я и в то, что в его веке, отбросив Н, также говорилось Фигр вместо Фиггр и Бриген вместо Бригген. Да и греческое оное правило непостоянное было, что и самый Аристофанов ιο ίγξ (тиотигкс) показать может, разве тио тикс выговоришь, ничего в том слове к соловьиному голосу не было.
Затем, вместо Ингур северные люди также говорили Иггур и Игур, что мне более подходящим кажется, нежели Иоанна Шеффера о сем имени мнение, что Иггур есть Вигур, в Упсале, стр. 76. Так Ингердис в древности Галлеландской есть Игерда у Олая Вормия, стр. 509. Так есть Аггатир и Ангатир, Иггуе и Ингве, что Олав Рудбек в Атлантике, стр. 19, приметил. Так есть Ингибиарн на гробовых камнях и Иггибирн, Ингефаст и Иггифастр, Рагнвалд и Рагвалд. Таковым же образом варанги могли называться варягги и варяги. И это вполне подходит к особенностям языка русского народа, который и поныне НГ, чего прочие славянские народы употребляют, избегает, во многих случаях только Г выговаривает.
1. Владели древние варяги. Это подлинно, до пришествия варяг в сию страну, здесь были собственные руссов владетели или вместе с финнами и карелами под единою властью состояли. О том я ни в русской, ни в финской никакого известия не нахожу, равно и о славянских до Гостомысла Иоаким только число без имен положил. Но, наконец, варяги, победив отца Гостомыслова (не датчане или шведы, как Байер положил), русью и славянами обладали, что не могло далее 10 или 15-ти лет продолжиться, ибо Гостомысл вскоре после принятия престола в Гардорике власть варягов низвергнул.
2. Здесь ошибка. Некто Байеру неправильно вместо «русь» «прусь» перевел, ибо у Нестора точно написано от варягов-руссов, в чем, может, Байер и других обманул, якобы Рюрик от прусов взят. Он же, видимо, переводчиком и в курфюрсте обманут, чего в Синопсисе нет, хотя оных разных времен печатанных четыре имею.
3. Люблина древнее имя Юлин. Оное с чего взято, неизвестно. Польские писатели сами рассказывают, что их истории позже русских. Ни Нестор, ни его последователь до исхода 12 века никоего из сих имен не упоминают, хотя оное во владении русских червенских князей было.
Но явно оный во время Ярославля или его детей поляками построен, ибо внук Владимира Ярославича Володарь оного Люблина, а не Юлина, от поляков требовал и за то воевал. Что же он о бесстыдных лжах и баснях польских писателей Кадлубека, Претория и прочих упоминает, то подлинно, что и у Кромера, Длугоша и других тоже оных так много, что все обличать скука неимоверная. А самое главное, что германцы многие, оным поверив, в русских деяниях откровенную ложь за истину принимают, как и сей автор, гл. 17, н. 7, немало погрешил, чему причина недостаток русской истории на других языках.
4. Рюрик от рода Августа императора. Сию басню, думаю, первый князь Глинский, тесть царя Василия и дед по матери Иоанна IV-го из Литвы привнес, о чем, может, Герберштейн, слыша, дальше слух распространил, а Макарий митрополит, а также Иоанн IV, не рассмотрев польских гнилых доводов, за истину приняли, о чем я в гл. 46 кратко показал.
5. Вагры вандальские совершенно одного рода со славянами русскими были, и от них, т. е. из Вандалии, славяне придя, русью овладели. Но сие, конечно, к Рюрику отношения не имеет.
Что же Байер полагает, якобы славяне венды, или вандалы, поздно разбоями промышлять начали, оное, думаю, неправильно, ибо Страбон, Плиний и Птоломей народы там леты, лютибуры, придоны, вилчьи, госты и пр. полагают; сии же все имена образно значат разбойника, равно как варг, варгион и варяг. Следственно, у них так же стар сей промысл, как у нордманов, и особенно имя вагр, видно, из норманнского варг испорчено.
6. Рюрик от поколения древних русских владетелей. Сего в русских ни у Иоакима, ни у Нестора не упоминается. Однако ж можно двояко то за истину принять: 1) как выше показано, что финские князи некоторое время Русью владели и Рюрик от оных; 2) как Иоаким точно показывает его от дочери Гостомысла рожденного, следственно, от русских прежних государей произошел.
7. Рос у греков вместо руссы и Руссия выговаривалось. Каган же не имя, но знатность.
8. Имя народа русь прежде Рюрика. Это у Иоакима точно видимо, гл. 4, но у Нестора нечто сумятно сказано, что после писатели еще более смешали.
9. Послы по происхождению шведы были. Сии по летам во время Гостомыслово или Боривоя, когда уже варяги Русью не владели, но, может быть, что они самих руссов нордманами, т. е. северными или шведами, назвали, потому что руссы с ними частое сообщество имели и от греков к северу обитали.
Такое же смятение нередко у недостаточно сведущих писателей о разности именований находим, как у датских авторов вендов и шведов датчанами зовутся, наши шведов и датчан немцами, а в древности варягами, иностранные чуваш, черемис, мордву татарами именуют. Но могло и так быть, что их послы, на самом деле от финского короля, как владетеля Руси, прежде Гостомысла туда были отправлены и так там и остались.
10. Игорь у Иоакима точно Ингарь у Нестора; в древних списках Ингорь, Ингварь и Игорь писано.
11. Об именах Святослава, Владимира и пр. неправильно Байер думает, что оные варяжские, ибо все народы издревле собственные их языка имена давали, гл. 49, н. 4. Святослав же, хотя был по отцу от рода варягом, но мать Ольга была славянка, и оная первое ему, а потом и внукам имена славянские дала, как то: Ярополк и Владимир.
Что же греки и северные оные имена испортили Сфендослав и Свендослав, оное иноязычным испортить не диво. И нередко того у всех находим, что разные писатели одно имя по-разному выговаривают и пишут, так что и дознаться бывает трудно, как у нас вместо Иоан, Евдокия, Генрих, Карл называют Иван, Авдотья, Индрик или Андрей, Карп и пр.
Да не дивно то у древних и далеко отстоящих, более дивно у новых, как в Гибнеровых родословных табелях русских государей имена перепорчены. Значения же имен следует искать в собственном его языке, а не в другом.
12. Дивно, что Байер полагал, якобы слово «святой» язычникам было неведомое и не употребляемое, но, взирая в древнейшие истории, видим, что оное задолго до христианства, а может, и прежде еврейства у всех народов вещам или людям при почтении давалось, оно у Геродота и других уже известно было, а не христианами придумано.
13. Дир не есть имя человека, но дополнительное, тому же Оскольду принадлежащее, и в сарматском тирар значит пасынок.
14. Что хазары — турки, это сомнительно. Оскольд же был сын Рюрика и пасынок его княгини, из-за того дирар назван.
15. Лиутр, у других Блуд. Здесь имя Лиутр, в русских нигде не упоминаемое, положено, думаю, только для согласия с варяжскими или с северными. В русских оное трояко находится, как Блюд, Блюм и Блут, да сии писцами перепорчены, а Миллер в Древностях русских превратил в Пут.
16. Рохволд в Полоцке, Муроме и Торуне владел. Ошибка, что разные княжества смешаны. Оный Рохволд был только полотцкий, а в Муроме, Турове и Ростове были свои князи, имен которых не показано. В Турове, а не в Торуни, был князь Турый, но все сии от Полоцка Смоленским и другими пределами отделены.
17. О сем ранее упоминалось.
18. Имя Корелии от ярлов ли произошло или в корельском языке собственное значение имеет, следует уточнить со знающими достаточно их язык.
19. См. ранее.
20. В летописи Несторовой в 1024-м объявлен Якун князь варяжский.
21. Что каждый народ имена своего языка давал, о том выше, и оное в христианстве долго хранилось, но как далее в суеверия углубились, то уже никакое, кроме иноязычного и весьма странного, в значении неизвестного, не годилось.
Да и святые у попов не все той чести сподобляются; многих апостольских и знатных учителей имен вовсе не слышим, чтобы оные люди назывались.
22. Не произошла ли сия ошибка из двух подобных у русских употребляемых имен фряги и варяги, что иноязычный, не внятно выслушав, за равные сочтет. Ибо первым русские называли французов, а когда-то итальянцев, другим — всех северных финнов, шведов, датчан и норвегов. И так легко мог вместо варяги фряги, или французы, разуметь.
23. Абулгази Багадур хан, производя род свой от Иафета и внука его Татар хана, пишет, что от оного турки, русские и германе произошли, как выше показано, потому не дивно французов или всю Европу к турецкому роду причесть, но шведы это преимущество себе более всех присваивают.
24. Литвины руссов гудами зовут. Сего имени я ни в польских, ни в русских не нахожу, но Стрыковский рассказывает, что они русских зовут кревы, т. е. верховые, и это разумеет только область Смоленскую, из-за положения оной при верховьях главных в Руси рек Волги, Дины и Днепра, от чего и у русских сарматским кревы, по-славянски верховье, а славяне кревичи именованы.
25. Люитпранд изрядно имя Русь от цвета чермного, или темно-рыжего, изъяснил. Нордманами же от положения северного именованы, а не от владеющей финлянской фамилии, как Байер думает.
26. Раумдалия северная, думаю, у Иоакима и Нестора Урмания именована, гл. 4, о чем, надеюсь, в древней географии шведской есть.
27. В Эстландии, где бы в древние времена мог великий град и сильное купечество быть, я не нахожу, но думаю, что это о Гордорике разуметь должно.
28. Ерик Емундов сын Руссиею овладел. По Лексикону историческому, он был от 815 до 854-го при отце Гостомысла и Гостомысле, и хотя Нестор о владении варягов Русью рассказывает, но оное о королях финляндских, а сей разве только на финляндском море помогал.
29. Хотя имя варяг у русских испорчено, но у северных варг и варгионы довольно известноеи сам Байер выше многократно показал, и что оное есть образное или поэтическое и поносное, но в те времена похвальное, о том ни спорить, ни сомневаться невозможно, но во многих народах это имя в значении волки употребляемо.
30. Феодосия игумена. Миллер ранее ошибся, что оного вместо Нестора, черноризца Феодосиева Печерского монастыря, за автора принял, поскольку в Радзивиловском списке имя Нестора пропущено.
31. Что же написал, из лобков заячьих деньги делали, то ошибка, но кожи всех зверей, куниц, зайцы, белки за деньги счислялись, и для мелочи были лобки беличьи, которых несколько в Новгороде в хранилище я видел и помню, что в Москве вместо полушек, когда еще медных не было делано, ходили четвероугольные кожаные жеребьи, но оные не были казенные, их делали квасники и хлебники сами и никто не принужден был их брать, но недостаток в размене вынуждал.
При праздновании ceго торжественного дня по Академическому регламенту и по введенному в ученых собраниях обыкновению ничего пристойнее быть не кажется, как чтобы объявить вкратце об имеющемся при сем деле намерении, предложить о такой материи, которая бы не только нынешнему торжеству и сему ученому собранию была прилична, но и ясным своим содержанием всякому могла служить к удовольствию, и согласовала бы как с общими всей Академии, так и с моими особливо трудами, а всем природным и чужестранным всякого звания чинам принесла бы настоящую пользу.
Сие по возможности исполняя, не сомневаюсь, почтеннейше всякого чина и достоинства слушатели, что вы по любви своей к нам и к честным наукам меня терпеливо выслушаете и в погрешностях говорящего на чужом языке благосклонно простить соизволите.
Августейшая Елизавета, императрица и самодержица всероссийская, по природному великодушию и неусыпному попечению о пользе своего народа, об умножении славы империи и о дальнейшем свободных наук, яко преизрядного божеского дара, в состоящих под ее державою народах распространении, между прочими своими неизреченными к Российскому государству благодеяниями высочайшую свою к оному милость и тем оказать всемилостивейше соизволила, что прежнее Академии цветущее состояние возобновила или паче умножила, что по необыкновенной в других государствах щедроте довольное на содержание оные иждивение пожаловала, что президента нам определила, какого рачительнее к поспешествованию наук не может желать Академия.
Сия Всеавгустейшею нашею монархинею подданным своим, а особливо Академии оказанная щедрота от нас требует, чтоб мы прославляли публично нашей покровительницы высочайшую милость; воспоминали благоговейно Петра Великого и великодушную Екатерину, мудрейших нашей Академии основателей; поздравляли Россию принесенными в оную блаженной памяти и вечной славы достойным государем императором науками, которые она, приняв с благодарением и все больше распространяя, да содержит во всегдашнем почтении; и чтоб мы, будучи определены к занятиям оными науками, крайнее старание прилагали о исполнении полезнейшего сего учреждения.
Должность Академии есть двоякая: учить честным наукам и приводить оные в большее совершенство. Первое исполняется, когда каждой из нас те науки, для которых он определен, предлагает публично, приуготовляя учащихся к показанию со временем отечеству полезных услуг и к исправлению тех же должностей, в которых мы сами находимся; а другое тем наблюдается, когда в приватных академических собраниях то, что в науках еще недостаточно, точно не исследовано и ясно не описано, дальнейшим исследованием, изъяснением и описанием истолковать стараемся; когда напечатав свои сочинения в Комментариях, оные всему свету сообщаем и притом попечение имеем о переводе книг, славнейшими иностранными авторами сочиненных, дабы россиянам в полезнейших учениях на природном их языке можно было упражняться.
Но о сих наших трудах едва кто вне Академии может быть известен. Чего ради еще и публичным быть собраниям по опробованному Ее Императорским Величеством академическому регламенту и по обыкновенно других Академий уставлено, в пользу вашу, блогосклоннейшие слушатели, дабы вы взирая на образец Петра Великого бессмертныя славы своего народа основателя и украшения всего человеческого рода, припомнили, сколь почитать должно науки; дабы вы надлежащее благодарение приносили премудрому провидению божию, которое августейшую Елизавету, родительских добродетелей наследницу, наипаче для сей, как нам кажется, причины на императорский наследный престол возвело, дабы она между прочими вечного прославления достойными родителя ее делами, также и положенное им о науках основание утверждала, умножая и возводя оные для поспешествования общия пользы на высочайший степень совершенства; наконец, дабы вы услышали наши сочинения о ученых делах, рассуждали о происходимой от наук отечеству пользе, содержали в большей любви науки и старанием вашим и подражанием поспешествовали премудрому намерению Петра Великого и высочайшему благоволению августейшей Елизаветы.
Во исполнение при нынешнем торжественном собрании положенной на меня должности, намерен я, почтеннейшие слушатели, вас вывесть на поле, где повседневно мои труды бывают, не на чужое, но на наше собственное, которое хотя по большой части еще не учреждено, однако цветов и плодов довольно произращает; а именно: я вознамерился представить вам обзор славных и великих дел российского народа. Но взирая на великое множество достопамятных приключений, которыми россияне во всем свете прославились, чем бы начать, сомневаюсь. Однако следуя порядку времени стану говорить о первых началах российской истории и покажу происхождение славнейшего российского народа. Объявлю наипаче о тех временах, о которых в наших летописях и в других российских исторических книгах или вовсе не упомянуто, или достоверных и подлинных известий не имеется, чего ради история оных времен и подлежит многим затруднениям.
Предложу, какие в России народы поселились, как один другого преодолел, и победители побежденными владели. Предъявлю, как от разных народов произошли ваши предки, которые потом столь тесными союзами соединились, что бывшого между ими прежнего различия никакого следу не осталось.
Изъясню подробно происхождение российского имени. Изъявлю о делах прежде россиян в России учинившихся, которые однако до российской истории свойственно принадлежат, потому что к доказанию происхождения российского народа немало служат. А для обстоятельнейшого их изъяснения не будет бесполезно из чужестранных соседственных народов книг объявить то, чего в домашних не находим.
Сверх сего намерение мое было еще предложить и о других делах, примечания весьма достойных, а именно о тех великих князьях, которые храбростию, благоговением, прозорливостью, благодеяниями, отечеству оказанными, и знатными делами пред другими прославились, об учиненном в разные времена обращении россиян в христианскую веру, о знаках царского достоинства из Греции в Россию перенесенных, о титуле Великого Князя в царской, царского в императорской переменившемся, а наконец желал было я вас, почтеннейшие слушатели, довести до наших времен и подать вам случай, чтоб единым взором узреть несчетные благодеяния бессмертной славы императором Петром Великим и дражайшею его дщерью, отеческих намерений подражательницею, августейшею Елизаветою России оказанные.
Однако к подробному изъявлению всего вышеописанного не хватило бы целого дня; того ради, почтеннейшие слушатели, прошу вас, чтобы соизволили принять за благо, сколько в сей случай вам предложить по определенному времени позволяется.
Что касается до первых после потопа в России жителей, о том много рассуждено от авторов, о российских делах писавших. Некоторые по сходству званий от Мосоха, Афетова сына, производят Мосхов, бывший в древние времена народ азиатский, а от них имя города и реки Москвы: только они всеконечно в своем мнении ошиблись, ибо одного имен согласия без других подлиннейших свидетельств к доказательству о происхождении народов никак не довольно. Какие же они о мнимом ими переселении Мосхов из Азии в Европу приведут свидетельства из истории? В России о Мосхах следу нет, да и имя Москвы прежде создания города никогда в славе не было.
Иным показалось, будто они имя Рос нашли в Пророке Езекииле, единое с Мосохом и Тубалом, из чего заключают, что тем именем означивается праотец российского народа. Правда, перевод Библии сему мнению несколько согласует, потому что еврейское слово Росс, которое иные главою или владельцам толкуют, в оном переводе яко собственное имя оставлено. Бошарт слово Рос почитает за свойственное не мужу, но целому народу, жившему, по его мнению, в Мидии около реки Аракса, которая у географа нубийского Росс называется, и оная, соединившись с рекою Курой, впадает в Каспийское море.
Помянутой Бошарт ссылается на Иосифа Горгтшда, которой пишет, что россы живут у реки Куры, впадающей в Георгиянское, то есть Каспийское море. Из чего он заключает, что российской народ произошел от оных россов, только в таком сомнительном деле не можно утверждаться на мнении лживого из жидов новых времен автора, которой под именем Иосифа сочинил ложную об иудейском народе историю.
Я не спорю, что географ нубийский, на которого Бошарт ссылается, реку Аракса называет Россом; только по моему мнению сие звание есть испорченное слово от персидского имени Арас, которым оная река и поныне называется, и откуда греческое слово Аракс происходит.
Мне весьма невероятно кажется, чтоб за столько сот лет в земле у древних довольно знаемой жил народ, называемой россы, а из старинных историков никто об оном не упомянул; если же оное имя чрез многие веки пришло в забвение, то как может статься, чтоб после в народе учением и знанием истории неискусном, которой только воинством славу себе приобретать старался и не имел о своем происхождении письменных от предков свидетельств, в сем северном краю оное возобновилось?
Турки, персы и татары баснословят о Руссе некоем из Афетовых сыновей. Ссылаться ли нам на сие для того только, чтоб произвести начало российского народа от Афета?
Почти тоже рассуждать надлежит о происхождении россиян от роксолан, которое многими за бесспорное принято, и, по их мнению, якобы ясно доказано. Правда, что сходство между оными двумя именами велико, и не надобно привести народ из другой части света, потому что, по Страбонову свидетельству, роксолане жили в российских пределах между Доном и Днепром. Сверх того сие мнение несколько подтверждено покойным архиепископом Новгородским Феофаном в слове по кончине государя императора Петра Великого, отца отечества, говоренном, которое на латинском языке Лакриме Роксолане, то есть Роксоланские слезы он назвал.
Но к доказательству происхождения россиян от роксолан не довольно одного имен сходства, не довольно и того, что в первых после рождества Христова веках роксоланской народ в российских жил пределах; надлежит паче то показать, как роксоланское имя в российское переменилось; утверждать надлежит достоверными из истории свидетельствами переселение роксолан из южных мест к северу; и объявить, какой народ роксолане были и каким языком говорили.
Если же сие так подробно изъяснено не будет, чтоб из того подлинно видеть, что россияне происходят от сего народа, то меня в том никто порицать не может, ежели я, утверждаясь на своем мнении, постараюсь исследовать другие надежнейшие о происхождении россиян свидетельства. По объявлению Иорданову, роксолане в четвертом веке после рождества Христова подвластны были готам, с которыми чаятельно в один народ соединились, и потом от идущих для завоевания Паннонии гуннов вместе с ними были прогнаны и в странах западных рассеяны. Чего ради их имя более не употреблено ни от какого последующих времен писателя.
Не могу я преминуть, чтоб здесь не показать погрешности, по которой Агафемер, древний греческий автор, описывая реки, в Каспийское море впадающие, реку Волгу назвал Рос, на чем некоторой автор свое мнение о происхождении россиян от роксанов, как он их называет, или от роксоланов утверждает.
Некоторые на Геродота, по их мнению, Волгу Араксом назвавшего, ссылаются, дабы тем показать, что реке Волге имя Росс по справедливости приложить можно: только читающие Геродота со вниманием не найдут, чтоб он об Араксе что написал, чего бы о каждой великой и не довольно знаемой реке сказать не можно было. А ежели то правда, что он разумел под именем Аракса Волгу, то он сие имя употребил только для изъявления ее величины. Равномерным образом, как кажется, и Агафемер, услышав о Персидском слове Арас, которое может быть Рос выговаривали, и не ведая какой реке Аракс оное прилагается, без рассуждения Волгу так назвал. Птолемей справедливее наименовал Волгу Раа, ибо Мордва, живущий народ в близости сея реки, которой произошел от первых оной страны жителей, Волгу сим именем и ныне называют, как то я сам, будучи в тех странах, приметил.
Но опровергая объявленные мнения, принять ли нам сие, по которому происхождение россиян обыкновенно от скифов и сарматов производится? Греки а потом и римляне скифами называли всех им недовольно знаемых, диких, в невежестве и к северу живущих народов, так как мы обычно называем татарами всех народов восточных. А слово сарматы почти в таком же пространном разуме употребляется. Следовательно, сии слова больше за имена земель, нежели народов почитать надлежит, и производящие россиян от скифов и сарматов только то доказывают, что россияне живут в скифских и сарматских землях, что и без того ясно и не подлежит никаким сомнениям.
Так греческие о византийских делах писатели называют россиян на многих местах народом скифским, скифами, тавроскифами, таврянами, то есть таким народом, которой жилище имеет в Скифии около Таврийского полуострова, что ныне мы Крымом называем; а тем они ничего не объявляют о происхождении, но только о их жилищах. Ибо как россияне предприняли первые воинские походы под Царьград в девятом веку после Рождества Христова, то надлежало объявить, откуда пришел народ такой воинственной и сильной. Имя их грекам тогда уже было известно, прослышав об оном либо от болгаров, либо от самих россиян, но не задолго до того времени об них проведали; ибо подлинно доказать можно, что прежде девятого века о российском имени вовсе не знали.
Некоторые написали, что россияне названы тем именем от рассеяния, или от русых волос, или от сильного крика, которой от них в бою против неприятеля был слышан, но сии истолкования касаются до одних имен, которые принять было бы можно, ежели бы утверждались на исторических доказательствах.
Иные для произвождения россиян от одного рода с богемцами и поляками, чему и так никто не спорит, выдумали князя Руса, брата Чехова и Лехова. Иные производят россиян от города Старой Русы, но вероятнее, что оной город назван по россиянам, а не россияне по городу.
Но разве будем все только опровергать чужие мнения, своего не предлагая? Никак, почтеннейшие слушатели, еще не все от нас объявлено, что решению сего дела потребно. Наперед рассмотрим, какие народы в России поселились, и исследуем, что домашние писатели о происхождении россиян пишут, дабы наше о том мнение тем надежнее и основательнее предложить было можно.
Из древних российских летописцев, которых довольное число имеем, известно, что россияне в сих землях за пришельцев почитаемы быть должны. Чудъ — так по-российски называются все прежние всяких земель жители до пришествия россиян в оных находившиеся. Ибо мною примечено, не только в самой средине России и в местах северных, но и в пределах южных при Волге реке, при Тоболе при Иртыше, при Оби, при Енисее, при Селенге, да и на самых китайских границах, что ежели кто увидя старинное какое укрепление, достопамятные здания, могилы, палаты, статуи и другие сим подобные вещи, спросить, какого то народу? Россияне ли то соорудили? То везде отвечают: делали то чудь, в древнейшие времена в тех местах жившие. А когда упоминается в российских летописцах о чуди, которые прежде россиян жительство имели в северной части России, то особливо разуметь должно чухонцев, карелов и естландцов.
Ежели кто похочет назвать их первоначальными сих стран жителями, то я в том не спорю, ибо из истории доказать не можно, чтоб они когда-нибудь в других местах живали, или бы другой какой народ прежде их имел в сих землях жительство. Грекам они для великого расстояния земель знаемы не были, но римляне, покоряя под свою власть Германию, получили о них довольное известие, по свидетельству Тацита, которой так точно их описывает, что хотя бы он был сам в жилищах чухонских, то ничего подлиннее, и ничего яснее о них объявить не мог бы.
Но могло ли мне придти на ум, чтоб произвести россиян от столь неславного народа? Предки россиян от славных своих дел в древние времена славянами назывались, которых живших некогда у реки Дуная, по летописцам российским, выгнали волохи, то есть римляне, и сперва поселились у реки Днепра, и овладевши всею Польшею, построили во первых город Киев. Оттуда идучи вверх по реке Днепру для сыскания земель, далее к северу простирающихся, пришли на реки в Ильмень озеро впадающие, по которым плыть им в низ было способно.
Они в кратком времени и без великого труда могли принудить чухонцев к уступлению отчасу больше места и, следуя за ними по оставленным от побежденных землям яко победители, создали знаменитой в прежние времена Новгород, может быть и другие российские города, и Смоленск и Чернигов от сих пришельцев построены.
Когда сие учинилось, того подлинно определить не можно. Новгородскому летописцу, в котором написано, будто Новгород построен во времена Моисеева и израильской работы, никто поверить не может. Только из вышеобъявленного заключается, что Новгород построен после Киева. А Киев, по польским писателям, создан от князя Кия в лето четыреста тридцатое после рождества Христова; чего весьма довольно, поскольку те же те же самые писатели прародителя своего народа Ляха не полагают выше пятисот пятидесятого года, да и нет ни одного тех времен историка, которой бы прежде Юстиниана императора упоминал о народе славянском.
Упомянем здесь о Кие, основателе города Киева, то, что написал в Киевской летописи Киево-Печерского монастыря монах Нестор, которой у нас прежде сего ошибкою переводчика Феодосием назван. Он опровергает ложное некоторых своего века писателей мнение, якобы Кий будучи не знатного рода, питался перевозом на реке Днепре, и якобы то место, где Кий на Днепре перевозил, называлось сперва Киев перевоз, а в последующие уже времена по собравшемся там в великом множестве народе зачался город, которой потом пришел в такую славу.
Нестор же доказывает, что Кий ходил войною под Царьград, чего бы ему учинить было бы невозможно, ежели бы он не был князем. Потом объявляет он, что Кий, по заключении с греками мира, победил болгаров, живущих у реки Дуная, и увидя веселое тамошних мест положение, начал строить себе город, чтоб иметь в оном свое правительство, но будучи обеспокоен частыми набегами от соседственных народов, возвратился в Киев; о чем по объявлению Несторову в его времена, а именно в двенадцатом веке после рождества Христова, имелись еще ясные свидетельства тем, что развалины помянутого у реки Дуная Кием построенного города назывались Киевцем.
Все сие изрядно, только оное так истолковать надлежит, дабы тем у греческих писателей, живших прежде Нестора, не отнять достоверности.
Покойный профессор Байер Кия почел за готского царя Книву, о котором Иордан объявляет, что он, Паннонию завоевав, с римским цесарем Декием бой имел, только сие произведение князя Кия от готов летописцам нашим противно, которые единогласно его славянским князем называют. К тому же, и время царя Книвы от вышепоказанного времени князя Кия почти двумястами годов разнствует, и потому сие мнение ни на чем ином не утверждается, как только на малом имен сходстве, которое в таком деле за доказательство принять не прилично. Равным образом, или еще с большею вероятностью, можно бы было разуметь под именем Кия валъского князя Кияра, в древних стихах у Торфея упоминаемого. Ибо валами или валвами у германских и северных писателей вообще назывались все народы, которых языка они не знали, или о подлинных их именах не ведали, так то от Грубера многими примерами доказано.
Из вышеописанного явствует, что Кий жил во время греческого императора Феодосия Второго, при жизни которого, или и после, не находится, чтоб славяне к Царьграду приступали. Но тогда гунны, учинив нападение на дунайские страны, бились с греками, и при проходе их мимо Киева Кий, может быть, дал им добровольно или с принуждения в помощь некоторое число своего войска, и сам ходил с ними против греков.
Греки не упоминают о славянах, за тем что их против гуннов было мало. А россияне умолчали о гуннах, объявляя только о делах своего Кия, которой, по моему мнению, в гуннском войске находился полководцам.
Что о болгарах выше объявлено, никаким не подлежит затруднениям. Они с гуннами вместе из первых своих поволаских жилищ переселились в Паннонию; ибо до приходу гуннов нимало о болгарах не упоминается, а после гуннов спустя только сто лет они, по Иордановым словам, со славянами и антами соединившись, Римскую империю набегами обеспокоивали.
Представим себе, что Кий с гуннами и болгарами по окончании походу против греков остановился у Дуная; и как ему тамошние приятные места полюбились, которыми уже прадеды его владели, то предпочитая оныя занятым им на Днепре странам, по разделении между победителями мест создал град, которым по справедливости надеялся безопасно владеть для учиненной союзникам помощи. Не весьма ли то вероятно, что он увидя способной случай, больше охоты имел учредить себе владение в отечестве, нежели в чужих землях, где окружен был разными дикими и хищными народами? Не могло ли статься, что между им и гуннами, и болгарами произошла ненависть и вражда, чего ради он заблого рассудил возвратиться в созданной им город Киев?
Потом Кий, по объявлению летописцев, отправился против болгаров, на реках Волге и Каме живущих, которых победивши возвратился в Киев, где и скончался. Сии те болгары, от которых, по свидетельству всех писателей, произошли дунайские.
Старинного города болгарского остатки, где было главное сего народа жилище, находятся недалеко от реки Камы, около семидесяти верст от Казани, которые государь император Петр Великий, будучи в походе в 1722 году с войском против неспокойных персиян, соблаговолил сам осмотреть, и от того случая достались нам имеющиеся на старинном болгарском городище многие древние надгробные надписи на армянском и татарском языках, которые премудрый император для сохранения их повелел списать и перевести на российской язык. По сим надписям что надлежит рассуждать для изъяснения истории о болгарах, о том здесь упомянуть было бы излишним.
Напоследок, дабы приключения Кия к концу привести, то, по словам вышеупомянутого летописца, у Кия было два брата Щек и Хорев, да сестра Лыбед, которые все жизнь свою в Киеве скончали, а о потомках их не упоминается. Только объявлено, что род Киев и его братьев владычествовал долго над Польшею, что, по моему мнению, разуметь должно о той части Польши, которая под Киевским владением состояла. А что киевляне тогда всеми местами между Днепром и Вислою владели, сие бесспорно. Ибо произошедшие от Леха польские князья больше в западных от Вислы местах, нежели к востоку владение свое распространить старались. Нестор сверх того пишет, что иное было княжение киевское, иное древлян, иное дреговичей, иное славян новгородских, иное полотчан, иное кривичей.
Сии имена означают разные роды, на которые славянский народ, как пишут, в первые времена в России разделился. Древляне отличились от поляков тем, что сии на полях, а оные, как имя являет, в лесах жили. А леса здесь разумеются у реки Припета, где главной древлянской город был Коростень, которой великая княгиня Ольга разорила.
Прочие из объявленных народов жительство имели у вершины Днепра и у текущей недалеко оттуда реки Двины. Дреговичей по сходству имени почитаю я за жителей города Дорогобужа; кривичи, по летописям, жительство имели около города Смоленска, а полочане около города Полоцка у реки Полоты, в Двину впадающей.
Сие подлинно, что Полоцк, Смоленск и Дорогобуж весьма старинные города, и вероятно, что оные от первых славян построены. Профессор Байер, ссылаясь на некоторого российского летописца, объявляет, что кривичи город Полоцк построили: только я не помню, чтобы я о том где читал. Может быть, что кривичи по бывшему в те времена в Литве и в Пруссии идольскому жрецу Криве для их к нему почтения так названы.
Известной историк Адам Бременский пишет о Курляндии, что отовсюду для получения о предбудущих случаях ответу туда ходили, а наипаче из Испании и Греции. Сие разумеется о россиянах, ибо часто находим у историков, что они россиян греками называли. О том сомневаться не для чего, что северяне, живущие от Киева к северу у реки Десны, бужане у реки Буга, и волыняне в Волыни, по мнению Несторову, в рассуждении точного их с киевлянами союза от славян произошли. Тому только удивляться должно, как народ, в летописцах вятичи называемый, о котором пишут, что произошел он с радомичи от лехов, то есть поляков, между славянами считаться может; ибо киевляне упрямство оного насилу сломать и силою оружия себе их покорить могли.
Не почитать ли их за варварский народ, например за чувашей, которые на мордовском языку называются вядке, либо за вотяков, которые жили сперва у Оки (что объявляется о вятичах), а после избегая нападения от россиян, пошли далее к востоку, и по них дано имя реке Вятке.
Сего довольно о славянах. Объявим еще и о другом народе, от которого Россия не только жителями населена, но и царей и имя свое получила.
Оной народ, хотя в начале языком и житием от славян весьма разнствовал, но столь тесно потом с ними соединился, что уже тому много веков прошло, как их между собою различать не можно было. А именно как славяне Россиею владели, то от времени до времени приходили от севера Скандинавы, народ силою своего оружия на море и на сухом пути, также и торговым промыслом пред другими славной.
Они, выступя сперва на берега Курляндские, Лифляндские и Естляндские, жителей под свою власть покорили, и после пришед к новгородцам, дань с них взяли и царей им поставили, потом для купечества поехали в Киев, а оттуда в Грецию. И хотя их наконец из России выгнали, однако в таком почтении были, что новгородцы призвали их назад торжественным образом для принятия над ними и над соседственными народами владения.
Без сомнения, почтеннейшие слушатели, признаете вы по сему варягов ваших, о которых в летописях и во всех российских историях упоминается; и хотя известно, что тем именем никакой в Скандинавии народ особливо не назывался, однако сие можно подлинно доказать, что они ни из какой другой земли выехали как из Скандинавии. Варягами они назывались либо от искусства в мореплавании, в чем наибольше упражнялись, и для того, что морем в Россию пришли, либо от искусства воинского, от старинного слова Вар, что войну у скандинавов значило, каковое слово у англичан и поныне употребляется. Потому и служившие из Скандинавов в гвардии при дворе греческих императоров в Царьграде варанги назывались.
Можно нам здесь обойтись без пространнейшого о сем изъяснения, потому что профессор Байер издал о варягах особливую диссертацию, по примеру других его дел весьма остроумно сочиненную. Сие только прибавлю, что рассуждающие о варягах, будто они для чиненных ими по морю разбойнических поисков по скандинавскому слову варг, что значит волка, или от чухонского и естляндского вараг, что значит вора, то так называющие их в мнении своем тем наипаче погрешают, что, по-видимому, имя варягов произошло от варяг самих, а не от чужих. А хотя разбойничество по морю в тогдашнее время было в чести у скандинавов, однако нельзя думать, чтоб и другие от варягов завоеванные народы равное с ними мнение о таком промысле имели, и потому весьма не вероятно, чтоб они сами хотели прослыть у иностранных таким бесчестным именем; а ежели бы тогдашние жители в России сие имя в начале от других народов приняли, то варяги, утвердив в России свое владение, оное без сомнения уничтожили, потому что оно к поношению их касалось, и не допустили бы, чтоб такое название общим употреблением и в публичных письмах дошло до потомков.
Причисляющие варягов к славянам, по моему мнению, одним словом опровергнуты быть могут. В летописи киевской и во всех других достоверных российских историях не писано ничего о роде варягов. Откуда же сочинитель Синопсиса взять мог свои о том известия? Он догадками домышлялся, приписывая без основания предкам язык, которым ныне говорят потомки.
Для чего лучше не принял он в рассуждение варяжских имен великих князей и других начальников, которые в наших летописях упоминаются? Имеется ли в них какое сходство с славянским языком? И кто покажет нам переселение славян из Севера в Россию? Разве положить, что венеды, жившие прежде в южных местах Балтийского моря, будучи под владением датчан, иногда с ними в месте в Россию приходили, как Кранций пишет о некоем Вине, знатном между венедами муже, от которого винулы названы, что он с при державе Фротона Четвертого полководцем воевал против куретов, самбиан и семгаллов. И подлинно сделаться могло, что и после датчане и норвежцы чрез венедов или славян отправляли купечество со славянами новгородскими. Однако из того не следует, что венеды переселились в Россию, ни что варяги говорили языком венедским. Константин Багрянородный, император греческий, описывая днепровские пороги, названия мест славянские от российских старательно отличает. А тогдашней российской язык был варяжской, что ниже будет доказано, и что варяжские имена, сколько их в наших историях находится, почти все были скандинавские, в том всяк с нами согласится. По сему и те погрешают, которые варяг от багров, бывшего некогда славянского народа в Голштинии, производят.
Через упоминаемых мною скандинавов, как вам известно, благосклонные слушатели, разумеется народ, которой производя начало свое от готов, живших прежде сего около Черного моря, от римлян прогнан, и прошед чрез Сармацию и Германию в крайних северных местах основал три королевства: датское, норвежское и шведское, которые часто состояли под державою единого владетеля; а хотя ныне правления в них разные, однако жители одним языком, смотря на коренное происхождение, говорят и по сие время.
Сей народ в древние времена за бесчестие почитал, чтобы дома состариться, не оказав в чужих землях своей храбрости. Он, не довольствуясь местами под его владением бывшими, но желая всегда распространяться, нападал отовсюду на соседей; доходя водою и сухим путем вооруженною рукою до самых отдаленных народов, сверх имеющегося во владении всего южного берега Балтийского моря возводил из своего рода на престолы королей в Англии и в обеих Сицилиях, завладел немалою частью Франции, и наконец победоносным оружием благополучно покорил себе Россию, или лучше сказать Острогардию, Гардарикию, Голмгардию, Хунигардию, Гунниландию, которыми именами тогда наши земли от соседственных народов назывались, не зная еще тогда о Российском имени.
Можно бы было мне умолчать о том, что в датских и норвежских историях о древнейших российских делах пишут. Ибо кому неизвестно, что исчисление времен у сих народов многим подлежит затруднениям? И кто усомнится, что у них равномерно, как и у всех других народов, древнейшая история, за неимением тогдашних времен писателей, наполнена баснями и написана больше для своей похвалы, нежели для подлинного изъявления учинившихся тогда приключений?
А о том, что случилось по нашему исчислению прежде приходу славян в сии земли, рассуждать можно, что мало до нас касается, потому что оных всякой признает за первейших российского народа основателей. Однако из истории показать можно, что скандинавы всегда старались наипаче о приобретении себе славы российскими походами.
Саксон Грамматик, например, упоминает о сильном на море российском царе Транноне, которого король датский Фротон Первый по одержании победы над Дорноном, Куретским королем, преодолел не силою, но некою военною хитростью.
Когда сие сделалось, в том писатели не согласны, исправнее всех исчисление Торфеево, по которому сей Фротон жил во время рождества Христова. Траннон основал свою столицу в городе Ротале, и датчане, взявши оную, подступили под Палтиск, что, по моему мнению, больше о Лифляндии и Литве разуметь должно. Имя Палтиска или Пелтиска часто упоминается у историков северных стран; но по всем обстоятельствам явствует, что оным означивается город на устье реки Полоты к реке Двине, который мы ныне Полоцк называем.
Не видно, чего ради подлинное определение местоположения сего города так трудно показалось покойному профессору Байеру. Он рассуждает, взирая на одно сходство имен, что половцы, бывший в России народ, которой в XII веке после рождества Христова жил в степях между Доном и Днепром, в сих странах имел свое жилище. А о городе Рогале, взятом от Фротона прежде Полоцка, заключить можно, что оной где-нибудь в Лифляндии стоял у моря. Особливо для того, что тамошняя страна, лежащая против острова Езеля, по древнему Лифляндскому летописцу, Грубером изданному, называлась Роталия. Следовательно, Траннон был король Лифляндской, которого писатели ошибкою назвали царем российским, обманувшись сомнительным именем Австрии, то есть восточных стран, которым норвежцы называли без разбору Лифляндию, Естляндию и Россию.
Что о Веспазии, короле имевшем тогда столицу в Палтике, и о короле Андуане, далее к востоку державствовавшем, пишет Саксон, объявляя, что Фротон хитростью своею взял столицы обоих оных королей, а Андуану, по взятии дочери его себе в супружество, возвратил королевство; сие я бы причислял лучше к России, ежели бы свидетельства тогдашних времен не были толь сомнительны, что и сам Грамматик почитается за недостоверного писателя от Олая Bepeлия, которой его тем попрекает, что он все великолепное и дивное из древних историй приписал Фротону, дабы представить его не только королем, но и воином, древним героям и богам равным.
Голмгардиею называли скандинавы российскую столицу, а по ней и все около лежащие места Голмгардией же прозвали, через то мы разумеем Новгород. А хотя бы из того что Торфей при Голмгардии упоминает о некоем короле, в первом веке после рождества Христова державствовавшем, заключить было можно, что оной город прежде состоял, нежели как выше сего о Новгороде показано, однако от того не произойдет нам никакого затруднения. Ибо мы сами имя России употребляем о первейших временах, когда об оном еще не знали, не для того, чтоб кто заключал, что и тогда было уже оно в употреблении, но для лучшего вразумения, о каких землях мы говорим.
В шведских историях пишут о владевшем в те же времена короле Готеброде, Регнерове сыне, которой прославился войною против России, Естландии и Курляндии, начатою им по Саксонову свидетельству, не для какой другой причины, как только для одного распространения своего владения. А Иоганн Готф приводит сию причину, что Россияне отпустили к вышеупомянутому Фротону, королю датскому, когда он шел войною на Регнера, вспомогательное войско, и тем Готеброда огорчили. Я сомневаюсь, что сие к России применить можно, потому что Саксон, как древнейшей историк, которой сию войну описал, употребляет имя не России, но вообще Востока, через которое последующих времен писатели разумели Россию, Естландию и Курляндию, а древние Скандинавы называли тем именем и одну Естландию.
Немного после упоминается у шведов о российском царе Бое, воевавшем в отмщение смерти брата своего Балдера, славного у датчан героя, против шведского короля Готера, Готебродова сына, которого Бой, победив, убил, только и сам жестоко был ранен и от того на третий день скончался.
Не упоминаю о том, что пишет Саксон о рождении Боя, о котором якобы финской колдун по кончине Балдеровой наперед прорекал, что родит его Отин от Рынды, дщери российского царя, для отмщения смерти братней. Тело сего царя весьма великолепно и по тогдашнему обыкновению в провожании всего российского войска погребено, а над гробом его насыпали высокой бугор, дабы сего героя славные дела не пришли у потомствующих народов в забвение.
Что о делах другими шведскими королями тогдашних времен в России или вместе с россиянами предпринятых пишут, например, о Рорике, Готеровом сыне, имевшем войну с россиянами, отца его убившими; о Ботвилде, нерадением своим подавшем повод датчанам с западной стороны, а россиянам, датским союзникам, с восточной напасть на Швецию; о Линдроме, с которым россияне и естландцы воевали в собственных его землях; тому всему во втором веку после рождества Христова случиться надлежало. Ибо оное происходило прежде владения короля датского Фротона Третьего, которой по исчислению Торфееву жил в третьем веке. Об оном Фротоне здесь за тем наипаче объявить должно, что он как брачным сочетанием с Гаинундою, дщерью царя гуннского, так и войною против тестя прославился; а через гуннов здесь разуметь надлежит древних жителей северной части России, что явствует по положению мест, Саксоном описанному, и по флоту гуннов, с которым им нигде кроме как на Балтийском море ходить не можно было.
Впрочем, что рассуждает Торфей о положении Гуннской земли смежной с Ютландиею, оное до нас не касается. Ибо гунны в разные времена разными землями владели. Но чтоб они еще при владении сего датского короля Фротона доходили до Саксонии и Фрисландии, то весьма невероятно. Олай Bepeлий свидетельствует, что в Швеции имеются следы от Гуннов, которые, по моему рассуждению, от тех еще времен остались, когда Гунны владели частью России до самого Финского залива, почему им не трудно показаться могло учинить нападение на Швецию.
Кому сие мнение не полюбится, тот может себе представить, что датчане в старинных своих песнях, бывших во время Фротонова, северных России жителей несправедливо смешали с гуннами, в чем они легко могли ошибиться, для того что гунны, из южных российских стран вошед в западные, везде силою своего оружия прославлялись, и потому не дивно, что другие народы их возносили, приписывая им такие дела, кои до них и не касались.
Фротону с немалым трудом досталась сия невеста, которая долго на то не склонялась, чтобы, оставя отечество, с чужим государем сочетаться браком. В тогдашние времена при таких случаях обыкновенно употребляли приворотные питья, а когда оные не действовали, и силу оружия. Для того Вестмар, Фротонов посол, дабы требованию своему придать большие силы, вошел с вооруженною рукою в столицу гуннскую, и невестину отцу говорил: либо отдай дочь, либо к сражению готовься, мы намерены умереть, или желаемое получить. Между тем, также действовало приворотное питье от посланной Фротоном женщины Готвары составленное и невесте поднесенное. Ганунда вступила в брак с Фротоном, и отец отвел ее сам к жениху, только по прошествии нескольких лет Фротон с нею развелся.
За то произошла жестокая война между гуннами и датчанами. Гуннам помогал царь восточных стран Олимар, которой, по моему мнению, владел некоторою частью России. Он с шестью российскими князьями командовал флотом, а царь гуннский сухопутным войском. То весьма невероятно, что датские проведывальщики, как пишут, донесли своему королю о числе судов гуннских, однако великое оных число им не помогло, также и сухопутное войско отчасти за недостатком съестных припасов, отчасти же храбростью неприятелей, по убитии на бою самого царя гуннского, в конец было разорено.
Потом упоминается о трех российских царях Олимаре, Еневе и Даге, которые Фротоном в защищение приняты; первому из них дал он во владение Голмгардию, другому Коногардию, а третьему Естию, то есть Естландию.
О Голмгардии я выше объявил, что тем именем разумеется Новгород, и как без сомнения сей город в следующих веках так назывался, то особливо по объявленному побитию гуннов, владевших новгородскими землями прежде новгородцев, весьма вероятно кажется, что Олимар вступил во владение на место короля убитого. Рудбеково мнение было, что Голмгардия находилась у реки Двины, на том месте, где она в Белое море впадает. Утвердить сего ни на чем больше не можно, как на имени старинного города Холмогоры. Ибо там древние биармские цари имели свою столицу, которая ежели от островов по реке Двине к городу принадлежащих Голмгардиею названа, то оттуда явствует начало нынешнего имени Холмогор, что гораздо достовернее, нежели чтоб двояким одной вещи знаменованием толковать сие имя из языка российского.
Новгородцы после того может быть победили биармцев и их столицу разорили, о чем имеем некоторое свидетельство в старинном новгородском Софийском летописце, по которому новгородцы владение свое распространили до Ледовитого моря и до реки Выма и Печоры, только того утверждать не смею, что далее о распространении новгородской власти в оном же летописце объявлено, якобы они дошли и до реки Оби, и получали оттуда дорогие соболи, ходынки тогда называемые. Буде же вышеописанное подлинно так случилось, и город Холмогоры назывался в древние времена Голмгардиею, то по перенесении оттуда владения в Новгород, могло перенесено быть туда и имя от соседних народов.
Об имени Коногардии, которое иногда пишется Гунегард, Хунегард, Кенугард и Киенугард, многие писатели, утверждаясь на Гелмолде, рассуждают, что оно от гуннов происходит. А хотя сие происхождение имени для того, что гунны в древние времена в России жили, несколько вероятно, однако я имею о том другое мнение, по которому два города, одним именем названные, надлежащим образом различить, и происхождение их имен точно определить можно. Во-первых, примечать надлежит, что Кенугардия был город в северной части России и, по свидетельствам северных стран писателей, стоял между Голмгардиею и жилищами иотунгеимов, о которых все писатели согласуются, что жили около рек Еливогов, и ежели старинные имена употреблять, у Кронского или Гандвического залива, то есть около Белого моря, либо в Лапландии, либо в которой-нибудь части Биармии. И потому оная Кенугардия стояла к северу где-нибудь в Финляндии, где ныне Каяния, старинным, как кажется, именем названная.
Во-вторых, и Киев у северных писателей Кенугардиею был прозван; и тому может быть Гунны несколько причиною были. Только и то явно, что имя сие у Гелмолда, и у неизвестного славянской летописи сочинителя у Линденброга, Хиве у хронографа Саксонского, и у Адама Бременского, Китава и Куиева у Эггегарда Враггенского, также и употребляемые от восточных писателей имена Куяба и Куиа, конечно, из слова Киев испорчены.
Торфей, следуя Еймундовой истории, пишет, что Гардерихия между тремя Владимировыми сыновьями Яриславом, Буриславом и Вартиславом так была разделена; что Яриславу досталась Голмгардия, Буриславу Кенугардия, а Вартиславу Палтеския. Из чего явствует, что здесь говорится о разделении России великим князем Владимиром Святославичем, между сыновьями его учиненным, хотя не всех их имена и наследства означены. А что Ярослав по определению родительскому получил новгородское княжение, то бесспорно. Палтескию находим в Полоцке, над которым Владимир определил владетелем сына своего Изяслава. А как сей прежде отца скончался, то получил сие княжение Брячислав, внук Владимиров, которого Торфей почитал за сына Владимирова.
Нельзя себе представить, чтоб историк умолчал о Киеве, столичным городе всего царства. Следовательно, оной под именем Кеногардии разумеется; а когда норвежской писатель упоминает о Буриславе, которого наши летописцы Святополком именуют, то, по моему мнению, их согласить можно, полагая, что сей великий князь по примеру других российских великих князей имел два имени. Ибо в другом месте истории норвежской описывается война, которую имел Ярослав с Святополком о владении. Норвежцы обоим великим князьям служили. Святополка называли везде Буриславом: а как могло статься, чтоб не знали они подлинного его имени?
Я уповаю, что всякой со мною согласится, когда я рассуждаю, что писатели, объявляющие о делах северных народов, при Кенугардии разумеют Кенугардию, в Финляндии лежащую, а не Киев, на которой сим народам за великим расстоянием напасть не так способно было. В оной же Кенугардии владел храброй и сильной царь Сисар, которой в те же почти времена, или не много прежде, наступя войною на Швецию, убит от Старкадера, храброго мужа. О других российских царях, в Голмгардии или Кенугардии державствовавших, объявить едва можно, в которое время каждый из них владел. Довольно и того, чтоб вообще об них упомянуть, что они царствовали не много прежде, либо после короля датского Фротона Третьего.
Древние скандинавские истории, что саги называются, превозносят Сигурлама, гардарикского царя, с супругою Гейдою и с сыном Свафурламом, которой, по мнению Торфееву, жил в оные времена, а другие пишут, что он был Отинов сын и от отца возведен на царство; иные же, не упоминая о его роде, только объявляют, что владел Гардерикею. Без сомнения Герравда причислять должно к российским царям, которого дщерь Гейрриду взял себе в супружество Норвежец Авгмунд-Флок, которому по сему сродству досталась во владение немалая часть России.
Герравд, царь российской, как пишут, дщерь свою Силкизифу отдал в супружество за норвежца Одда, которая принесла ему царство в приданое. Одд, родивши от супруги своей двоих сыновей, Асмунда и Герравда, для любви своей к отечеству возвратился в Норвегию. Гумлий, царь гунландской, отошел от норвежца Гейдрик: а, морские поиски чинящего, во внутренние царства своего места и выдал за него дочь свою Сифку, от которой Гейдрик родил сына именем Главда.
Гроллавг был сильнейший изо всех гардарицких царей своих времен, не только в рассуждении пространного его владения, но и великого ради богатства; супруга его Герборг, сын Герлавг, дочь Гергерда все красотою славны. Гейдрик Норвежец, для утверждения своей у царя власти, увез с собою сына его Герлавга яко бы для воспитания, а с дочерью его Гергердою браком совокупился, с которою вприданое получил Виндландию, то есть Финляндию. Причем, шведской писатель Олай Bepeлий за примечания достойно находит, что в те времена Финляндия принадлежала к российскому государству.
В сии времена в первые упоминается о приморском городе Алдейгиабурсе с Россиею смежном и славную имевшем гавань, откуда в Голмгардию сухим путем идти можно было. По моему мнению, построен он в здешних странах от готов, что и по имени явствует, которой на их языке старую крепость или город значит. Жители онаго города, утвердившись властью и помощью своего народа, имели в начале собственных королей, в числе которых находился Ингвар, убитой от Стурлавга прозванием Трудолюбивого. Стурлавг дочь Ингварову именем Ингигерду, сочетав браком с Фрамаром, возвел его там в короли. Гергеир Алдейгиабурский же король во время осады того города королем Трандийским Еистеином в бою убит. Биартмар, граф Алдейгиабургский, в рассуждении силы своей многим королям не уступал.
А в следующие времена означенной город, как кажется, славы своей по большей части был лишен, потому что об оном до тех пор ничего не упоминается, пока по приведении оного под российскую державу во время Владимира Святославича королевич норвежской Ерик Гаквинов сын его не взял. Потом Ингигерда, шведская королева, сей город получила во владение от супруга своего великого князя Ярослава Владимировича и во оном наместником определила графа Рогнвалда, о учинившихся после в том месте приключениях никакого известия не имеем, да и подлинного его положения не знаем, хотя некоторые думали, что точно оное показали.
Во-первых, погрешил Олай Рудбек, полагавши Алдейгиабург у реки Волхова близ Ладожского озера, а для утверждения того назвал он сие озеро Алдеск, будто между именами Алдейгиабург и Алдеск имеется какое сходство. Байер, последуя может быть сему Рудбекову мнению, почел без основания старую Ладогу, город нами довольно известной, за Алдейгабург, утверждаясь на российских летописцах, по которым Ладога была первая столица великих князей российских. Петр Дикман, по свидетельству Страленберговух, признавает Алдейгиабург за главный и столичный город Голмгардии и Гардарики.
Но ученые сии люди не припамятовали, что по свидетельству всех историй, Алдейгиабург российскому скипетру подвержен был уже в последние времена незадолго до его разорения, и что он везде от Голмгардии и Гардарикии различается, следовательно, не можно тому статься, чтоб великие князья российские имели в нем свою столицу.
Сие бесспорно, что у Алдейгиабурга приставали корабли, и оттуда опять за море отпускались. Но оное Волхову реке и к старой Ладоге применить, по моему мнению, весьма не прилично. Хотя бы кто и объявил, что по обычаю тогдашних времен на малых судах в верх по Неве реке без труда ходить могли, и так они пришли в реку Волхов; хотя и положить, что имеющиеся в обеих сих реках пороги судовому ходу не препятствовали; но можно ли какую тому изыскать причину, для чего отправляющиеся в Голмгардию до того города водою не доходили? Для чего в Алдейгиабург до наступления зимы останавливались? Не явствует ли из сего, что Алдейгиабург далее отстоял от Голмгардии, нежели как старая Ладога от Новгорода?
Сверх того голмгардцы, отправляющиеся за море, сперва сухим путем ходили в Алдейгиабург и там корабли приготовляли, которое обстоятельство Старой Ладоге для того не пристойно, что сей город не больше Новгорода к строению судов и к хождению оттуда в море способен.
Байер и до него Bepeлий собирали свидетельства из писателей, по которым то, что здесь предложено, явствует. По всему видно, что Алдейгиабург стоял где-нибудь в Эстландии или в Ингерманландии на берегу Финского залива. И хотя Верелий в одном месте пишет, что из шведской провинции Смаландии ходили морем мимо Алдейгиабурга на Селандской остров Самсо, только оное разуметь можно о славном в прежних временах городе Алтенбурге в Багрим, дабы нашему мнению от того прекословия не было.
Впрочем, еще здесь упомянуть надлежит, что некоторые объявляют, будто в Санкт-Петербурге, на одном из здешних островов, и поныне видны следы города Алдейгиабурга, к чему они показывают на оном земляной вал, вышиною в пояс человеку, и обнадеживают, якобы также развалины каменного города прежде сего там имелись, и что оттуда брали камень на строение Санкт-Петербургской крепости.
Сие весьма бы прилично было верить, ежели бы теснота места, валом обнесенного, не препятствовала, чтоб оное за столицу бывших Алдейгиабургских королей признать, и притом бы положение острова к пристани кораблей было способное.
Другие помянутое объявление тем уничтожают, что о развалинах бывшего там каменного города, и о взятых оттуда к Санкт-Петербургскому крепостному строению камнях не только сомневаются, но и тому спорят и о земляном вале рассуждают, что он в новейших временах служил к обороне некоторому числу шведского войска на помянутом острове засевшему, чего ради здесь ничего о том подлинного не определяем, но точное изъяснение сего дела оставляем будущему от других исследованию.
По сем опять приходим к датскому королю Фротону Третьему, о делах которого, в России предпринятых, выше сего упомянуто. Оставил он по себе сына Фридлева, которой по историям России воспитан, и российскому царю, с которым он по матери был в родстве, на войне служил, а по свидетельству Кранциеву, он же и в России царствовал.
В оное время Швециею владел Голдан, сын Ерика Велеречивого, которой как Норвежцы на него учинили сильное нападение, либо сам уехал в Россию, либо к Фридлеву отправил посольство для испрошения себе против неприятелей помощи. Фридлев, слышав о смерти отца своего и о вступлении своем во владение не по наследству другого короля, легко склонил российского царя к отпуску обоим им вспомогательного войска, которым норвежцы из Швеции выгнаны, а Фридлев на отеческий престол возведен.
Потом готы, вышед из Швеции с многочисленным войском и завладевши Курляндскими и Эстландскими берегами, под предводительством их короля Вильмера Россию, состоящую тогда под державою царя Гервита, грабежом, огнем и мечом разорили.
Гервит по кровопролитной баталии чрез два дни продолжавшейся принужден был Нордиану, Вильмерову сыну, уступить государство: но как Нордиан при владении утвердиться не мог, Гервит, вознамерившись возвратить себе прежнее царское достоинство и собрав довольное войско, с таким устремлением на готов учинил нападение, что несмотря на храброе их сопротивление Гервит, воюя в отечестве своем и будучи всегда укреплен новым войском, сильного сего неприятеля из России выгнал. Часть оных под предводительством Нордиана чрез Литву и Польшу ушла во Фракию, а другая часть заблагорассудила возвратиться в свое отечество. Гервит, следуя за ним с победоносным своим войском, часть Швеции привел под свою державу и, при возвращении своем в Россию, оную во владение отдал своему сыну Гервиту же, которого шведы потом, лишивши престола, убили.
Старкадерово имя у северных народов храбрыми везде учинившимися делами весьма прославилось; только оное разные вожди носили, так что многие писатели не различают и их дела все одному приписывают, или одного за другого почитают. Повести об них можно применить к российским для одной только забавы вымышленным сказкам о древних воинах, которых мы татарским словом богатырями называем, и так об них рассуждаем, что более удивительного, нежели правдивого про них сказывают.
Того Старкадера, о котором здесь упомянем, как датчане так и шведы своим называют и повествуют, что он по учиненном на Россию нападении и по обращении в бег царя Флока сокровища его расхитил, биармским воинам, тогда пред другими славным, на войне помогал и на последок Визинна, знаменитого в России бойца, на поединке преодолел. Все сие, как пишут, учинилось при государствовании Фротона Четвертого, которой по исчислению Торфееву владел в четвертом веку после Рождества Христова.
От сего времени спустя больше ста лет о России ничего не упоминается, а потом о датском короле Кракге объявляют, что он на Россию наступил войною, но об оном походе никаких особливых обстоятельств не показано. Галдан Третий, король датский, по свидетельству Саксонову, услышав о произошедшей между шведским королем Алвером или Алариком и между Россиею войне, нимало не медля отправился Россиянам на вспомощение, которые его с отменным почтением и приняли.
Напротив того, Кранций объявляет, будто Галдан вместе с Алвером воевал против России и с братом своим Гилдигером, в российском войске тогда служившим, бился, а в другом месте, отменяя прежнее мнение пишет, что Галдан, сыскивая везде случая к приобретению себе славы и уведомившись о учиненном от шведов на Россию нападении, поехал туда, дабы помогать россиянам, и с братом своим Гилдигером, шведскую сторону державшим, сразился.
Шведский король Дагер, Алверов отец, сию войну зачал по причине учинившихся между им и российским царем несогласии и для усмирения Ретона, российского разбойника, которой в то время на море многие грабежи чинил; Алверу от отца поручена была главная над флотом команда, которую он должность в младых хотя летах, однако с такою храбростью и благоразумием отправлял, что в краткое время с войском своим по всем российским провинциям распространился. Скоро потом Дагер в Дании скончался. Алвер по принятии престола опять войною наступил на россиян; и тогда случилось, что Галдан из Дании утесненной России пришел на вспоможение.
О других от датских и шведских королей, а именно: от Ярмерика, Ингемара, Алготфа предпринятых в Россию походах здесь умолчу, потому что они только за набеги почитаемы быть должны и к изъяснению российских дел мало служат. Но имя Ивара Видфадмиа, как у Датчан для весьма обширного его владения по датским, шведским, саксонским и восточным землям до Гардарикии распространившегося в великой славе находится, так для нас имя дщери его пребогатой Авдуры, браком сочетавшейся с российским царем Радбарьдом или Рандбаром, особливо достопамятно.
Помянутая Авдура, овдовевши после первого супруга своего Рорика Слангенбаухия Глейтрийского в Дании короля, по повелению Иварову убитого, для избежания лютости родительской с малолетним сыном Гаралдом Гилдитаном в провожании многих знатных своего государства приехала в Россию. Отец ее огорчившись, что она без ведома его с Радбардом в брак вступила, по вооружении флота на оной посадил многочисленное войско, угрожая разорить огнем и мечем земли своего зятя; но в оном намерении не имел желаемого успеха.
По прибытии с флотом в Финской залив впал в глубокую печаль от случившегося ему сновидения, которое он почитал за предзнаменование великого злополучия; предохраняя себя от оного, не мог однако избегнуть смерти. Ибо бросившись в море волнами погрузился. Датский флот, оставшейся без предводителя, возвратился в свою землю. А Гаралд, Радбаров пасынок, которому тогда от рождения было пятнадцать лет, получив от отчима флот с войском и отправившись с оным в Данию, от всех единогласно королем был принят.
Рожденный российскому царю Радбарду от Авдуры сын Рандвер, мужеством своим славный, не довольствуясь владением по отце ему доставшемся, поехал в Норвегию, а оттуда с войском перешел в Англию, где в бою убит. Потомки его чрез многие лета государствовали в Швеции, Дании и Норвегии. Ибо сын его Сигурт, Рингом прозванный, завладевши сперва Швециею, по одержании знатной Бравальской победы получил и датскую корону.
Радбардов внук Регналд с приведенным из России к двоюродному своему брату Сигурду вспомогательным войском на помянутой же баталии воевал с отменною храбростию. Для показания, в которые времена вышеописанные приключения учинились, приведу я Торфеево исчисление, по которому Гаралд Гилдетан родился в 585 году после Рождества Христова, по смерти Ивара Видфадмия в 600 году принял датский престол и, дожив до самой глубокой старости, в 735 году на помянутой Бравальской баталии убит. Рандвер родился в 610 году, а в 680 году родился ему сын Cигурд, которой в 735 году на 55 году от рождения дядю своего Гаралда престола и живота лишил.
Торфей объявляет, что киры и квены при владении короля Сигурда на Швецию напали, и что король с ними дал баталию. Последуя мнению Рудбекову, он киров почитает за финнов: но что под сим именем должно разуметь карелов, доказать можно бы было свидетельствами многих северных писателей, Карелию называющих Кириаландиею, ежели бы то невидно было уже по сходству двух сих имен.
Мессений, кто квены были, изъясняет, объявляя, что оная страна, которую в последующие времена не прямо именовали Каянландиею, издревле называлась Квенланд, то есть Женскою землею. А что оная под именем Кенугардии до России принадлежала, оное, как выше показано, по местоположению явствует; да сверх того между словом Квения и Каяния имеется такое сходство, которого к изъяснению такового дела требовать можно.
Дошли мы ныне до славного многими победами датского короля Регнера Лотброка, которой во время римского императора Карла Великого владел и завоевал Ливонию, от Саксона Грамматика Геллеспонт называемою. Убитый на баталии тамошний король Диан оставил по себе двух сыновей, из которых один по отце Дианам, а другой Даксоном назывался, которые оба браком сочетались с российскими царевнами, и получив от тестя вспомогательное войско о отмщении отцовской смерти старались. Но Регнер, преодолев их, завоевал Россию, Финляндию и Биармию и отдал оныя земли во владение своему сыну Витзерку: однако государствование сего Витзерка краткое только время продолжалось; ибо, будучи полонен от Даксона, на срубе его сожгли, которой по собственному его желанию из человеческих черепов был составлен.
Из сего видно, почтеннейшие слушатели, в какой силе то разуметь должно, когда в наших летописях и степенных книгах объявляется, что новгородцы через несколько времени дань платили варягам, но ободрившись, вооруженною рукою выгнали их из своих пределов, и сами собой управлялись, пока напоследок по прошедших между ими разных внутренних и междоусобных несогласиях варягов для принятия над ними владения назад призвали. И хотя новгородцы, как выше объявлено, часто состояли под властью норвежцев и датчан, только, по моему мнению, в летописях означивается здесь особливо Регнера Лодброка владение, от которого они по смерти Витзерка легко могли освободиться.
Все ли тогда варяги из России прогнаны, то по летописцам не явствует. Ибо употребленные ими слова об одних только начальных людях разуметь можно, так что изгнание до подлого народа не касалось. Надлежит себе представить, что в такое долгое время, в которое варяги против России воевали, и оную действительно себе покорили, немалое их число, как для военной службы, так и для купечества в Россию приезжали.
Также и то вероятно, что варяжские владельцы, Россиею обладавшие, для удержания и подкрепления своей власти переведенцами из своего народа Россию населяли, которые состоявши в таком же подданстве как славяне, пред оными никакого преимущества не имели, чего ради несправедливо бы было, ежели бы с ними так жестоко поступали.
Когда же потом единогласным всего народа желанием княжение варягам поручено было, то число их в России паче прежнего умножилось. Ибо при великих князьях Рюрике, Игоре, Святославе, Владимире, Ярославе полки гвардии почти из одних варягов состояли; в знатнейшие придворные и гражданские чины варяги определялись; когда внутрь или вне России война происходила, то вспомогательное войско из варяг было призываемо. И потому выше сего не без причины объявлено, что некоторая часть Россиян произошла от варягов, которая хотя и не столь многочисленна, чтоб с произошедшей от славян могла сравниться; однако и не так мала, чтоб вовсе об оной умолчать.
Кроме новгородцев, по словам летописцев, и кривичи, и мещеряне, и меряне варягам до их изгнания были подвластны. Кривичи, как выше объявлено, жили в верху у Днепра. Мещерян, по моему рассуждению, почитать должно за мордву у Оки реки жительство имевших, которых земля в следующих веках взята татарами, потому названными мещеряками. А о мерянех летописцы объявляют, что они жили близ города Ростова у Клещина озера, по чему поправить надлежит мнение профессора Байера, которой сие озеро Плешико назвав, и оное почитал за Псковское, объявляя притом, будто имелись два разного происхождения народа оба Меря именованные.
Сверх того несомненно, что и Киев первым варягам был подвластен. Ибо хотя общее есть мнение, что князья Осколд и Дир, которые, сколько известно, первые в Киеве из варягов были владетели, вместе с Рюриком в Россию прибыли, только ясно показать можно, что Осколд еще до призвания Рюрика в Новгород не только Киевом завладел, но и наступил войною на Царьград и принял христианскую веру.
Во-первых, объявить здесь должно о погрешности историй наших, по которым Осколд и Дир за разных двух князей почитаются, кои будто оба Киевом обще владели, вместе воевали против греков, в одно время оттуда возвратились, в одно же время скончались и в толь тесном соединении находились, что, кажется, якобы одна душа в них действовала. И в самом деле был только один Осколд, по чину своему прозванный Диap, которое слово на старинном готском языке значит Судью или Начальника, каковых в городе Асгарде у Черного моря двенадцать было определено. Также и в начале Отинова владения Швециею управляли двенадцать же Диаров: а сочинители наших летописей, не зная о достоинстве Диара и не разумея сего чужестранного слова, сим именем назвали князя, которой, по их мнению, владел вместе с Осколдом.
Нестор и другие по нем летописцы упоминают о походе Осколдовом против Царьграда, предпринятом прежде отправленного от Новгородцев, для упрошения себе князя к варягам посольства, которое описано под 6367, 6368 и 6369 годами от сотворения мира, а от Рождества Христова 859, 860 и 861 годами. Рюрик, как пишут, с братьями своими прибыл в 6370, от Рождества Христова 862 году. Из чего следует, что или Нестор в исчислении времени ошибся, или Осколд владел до Рюрика. Только что оное исчисление исправно, по греческим летописцам явствует. Ибо они объявляют, что поход россиян, на котором они все лежащие у Черного моря места опустошили и самой Царьград в великой страх привели, случился при владении греческого императора Михаила Третьего, спустя малое время по объявлении Барды в Кесари, учинившемся по другим авторам в 858 году от Рождества Христова. Никита Пафлогонец, тогдашних времен писатель, на которого потому больше нежели на других полагаться можно, упоминает, что объявленный россиян поход предпринят прежде обращения болгаров в христианскую веру, а Симеон Логофет пишет, что болгары на четвертом году владения императора Михаила, считая с того времени как он по изгнании матери своей Феодоры один государствовал, а именно в конце 859 года после Рождества Христова святым крещением просветились.
Не упомяну я здесь, что Нестор в летописи своей объявляет, будто Осколдов поход учинился еще при владении Феодоры, от которого она в 856 году отрешена. Ибо по греческим писателям явствует, что Нестор в объявлении времени ошибся. Только и то подлинно, что он описывает здесь некое предприятие, произведенное в действо до второго похода в 866 году воспоследовавшого, которой с объявленным первым походом часто смешивается.
К тому же в летописях наших объявляется, что сын Осколдов в 864 году убит от болгаров, из чего следует, что тогда с сим народом война была. Только ежели положить, что Осколд, прибывши в Новгород вместе с Рюриком в 862 году, получил Киевское княжение в 863 году, то весьма невероятно, чтоб он спустя только один год и до приведения в порядок касающихся до правительства дел пошел войною против находящегося от него столь далеко и незнаемого народа; да и второй Оскольдов поход против греков, описанной в летописях под 6374, от Рождества Христова 866 годом, весьма будет сомнителен, ежели на собрание войска и на учение надлежащих военных приготовлений в народе, недавно покоренном, не положить больше времени, нежели как летописцы почти все полагают.
Из вышеописанного следует, что упомянутое в летописях изгнание варягов касалось только до тех, которые в северных российских краях государствовали, а не до киевских, и по сему не трудно то изъяснить, что в летописце Бертиниановом читаем, а именно, что в 839 году приехали для установления дружбы к греческому императору Феофилу послы от народа Рос называемого. Ибо они пришли из Киева, а из того что народ свой неслыханным грекам по то время именем Рос назвали, заключить должно, что они отправлены были от варягов.
Славный в десятом веке итальянской писатель Луйтпранд, описывая дела российского царя Ишоря, то есть Игоря, сына Рюрикова, о россиянах, яко о народе тогда мало известном, пишет, что живут к северу и от греков по виду тела Руссами названы. Мы, прибавляет он, от положения мест ими обитаемых, их норманнами именуем. Погрешил Луйтпранд, думая, что россияне имя свое получили от греков, потому что оное в Италию греками было перенесено. Ибо отправленные к Феофилу послы российские свой народ сами назвали россиянами, а царя своего именовали Хаканом не для того, что сие слово у варягов было в употреблении, но для изъявления монаршеского величества именем грекам известным, потому что они слышали у других народов, грекам и им самим соседственных, и именно у хазаров и печенегов, что владетелей так называют.
Послы греческому императору представили, что сии народы, которых земли они едучи в Грецию прошли, столь люты и свирепы, что им без крайнего опасения тем же путем возвратиться в отечество свое не можно; того ради император послал их к римскому цесарю Людовику Кроткому с таким прошением, чтоб им позволено было чрез Германию ехать назад в Россию. А цесарь по точном исследовании, для какой причины помянутые послы приехали, уведал, что они из шведского народа, и из сего подозревая, что называли себя подложным именем, почел их за лазутчиков. Ибо слово россияне, которым варягов в России именовали, тогда только зачалось и потому еще в Германии было не знаемо. А хотя бы послы и подлинно были из шведского народа, то сие мнению нашему нимало не противно: ибо выше показано, что варяги из всей Скандинавии собирались.
Из сего можно разуметь, для чего от неизвестного автора в описании жития греческого императора Романа Лакапена и от Симеона Логофета в фрагменте у Бандурия объявляется, что россияне от франков происходят. Ибо не упоминая, что греки почти всех европейских народов а особливо тех, которые старинным франкским, то есть германским, языком говорили, вообще франками именовали, то и варяги в то время, когда различие языков, одно происхождение имеющих, еще не было столь велико, от франков может быть немного языком разнствовали.
Но дабы не показалось, будто я происхождение российского имени утвердить намерен на одних чужестранных писателей и народов свидетельствах, то приведу здесь, почтеннейшие слушатели, точные слова из Несторовой летописи, в которой о великом князе Рюрике с братьями написано так: «От тех варягов находников прозвашася Русь и оттоле словет Русская земля, иже суть Новогородские люди, и до нынешняго дня, прежде бо нарицахуся Славяне, а ныне Русь и от тех Варяг прозвашась, сице бо Варяги прозвашася Русью».
Также и в степенных книгах в житье Святой великой княгини Ольги именно написано «от варяг бо русью прозвахомся». По моему рассуждению, требовать не можно яснейшего о том доказательства, что имя россиян уже по прибытии варягов в России зачалось, а от оных и прочим жителям, то есть славянам, досталось.
Каким же образом сие учинилось, мы, не находя в Скандинавии никаких сего имени следов, себе так представим. Финны шведов, не ведомо по какой причине, и поныне называют россами, по их языку россалейне, россиян именуют веннелейне, то есть, венедами, немцов — саксалейне, то есть саксонцами, а самих себя суомалейне, то есть людьми, в болотных местах живущих. Новгородские славяне, услышав имя россов от финнов, оным всех из северных стран пришельцев нарицали, почему и варяги от славян россиянами названы. А потом и сами славяне, будучи под владением варягов, имя россиян приняли, подобным почти образом как галлы франками и британцы англичанами именованы. А что славянский язык варяжский преодолел, сие никому странно не покажется, потому что славяне варягов числом превосходили, и что в следующие времена на их языке все божественные книги были писаны и Божия служба отправлялась.
По изгнании варягов из северной части России упоминается о царе оной земли Буриславе, имевшем в супружестве Инибиргу, сестру Ризаландского, то есть биармского царя Дагстига. От оной ему родилась дщерь Елена, сочетавшаяся браком с Торгилом, внуком шведского короля Ерика Второго. Что Бурислав был славянской породы, и по имени явствует; только где он владел, неизвестно; чтоб он державствовал в Новгороде, за тем не может статься, что там в оное время правление было демократическое, причем однако Гостомысл честный и благоразумный муж пред другими отменную власть имел.
Новгородской летописец объявляет, будто Гостомысл был в Новгороде князем, а сын его Словен близ того места, где ныне Псков, построил город, где он по трилетнем владении скончался, оставя наследником сына своего Избора, которой от угрызения змеи умер. Помянутой город по Словене сперва Словенск, а потом по Изборе Изборск назван. Но всяк видит, что все вышеписанное новгородцами вымышлено только для своего прославления. В Несторовой яко в древнейшей российской летописи о новгородских князьях славянского рода ничего не упомянуто, но наипаче объявляется, то новгородцы были без владетелей пока варягов для принятия княжения назад не призвали.
Нестор называет Гостомысла старейшиною, а тогда и другие славянские народы такими же старейшинами были управляемы, по свидетельству греческого императора Константина Багрянородного, которой упомянув о некоторых народах пишет, что они князей не имеют, но только старейшин, по примеру прочих славян, у коих учреждено такое же правительство. Притом строение города Изборска, как то по имени видно, не славянам, но больше варягам приписать должно. Ибо он от положения своего у реки Иссы именован Иссабург, а потом его называть стали Изборском.
Впрочем как о Гостомысле объявляется, что он новгородцев побудил отправить к варягам посольство для упрошения себе князя, то сомнительно кажется, было ли его подлинное имя Гостомысл, или не прозван ли он так по склонности своей к иностранным. Может статься, что в первых летописях писано было, что некто Гостомил, то есть к чужестранным склонный, новгородцам оное присоветовал.
Когда же упоминается, что князья варяжские «приехали из немец», которым именем разумеются ныне германцы, то тем мнение наше об отечестве варягов не опровергается. Ибо никому истории нашей хоть мало знающему не известно быть не может, что издревле все западные народы, выключая одних славянских, в России называемы были немцами. Сочинители летописей, может быть, разумели Лифляндию, которая по завладении оною германцами, в России особливо немецкою землею наименована была. Сие подлинно, что отправленным к варягам новгородским послам незачем было ехать за море, потому что все берега Балтийского моря, Лифляндия, Естландия и Ингерманландия, а особливо стоявшей в соседстве город Алдейгабург, варягами были наполнены.
Се происхождение вашего народа и имени, которое я вам, благосклонные слушатели, насколько то краткость времени допустила, изъяснить старался. Объявил я вам о старинных прежних веков приключениях, о которых в исторических российских книгах либо совсем умолчено, либо сообщенные во оных известия весьма кратки и многим сомнениям подвержены. Довел я вас до тех времен, с которых летописцы дела в России случившиеся по порядку лет предлагают.
Пространнейшее о том объявление сему дню и месту не приличествует. Другое время и другие труды употреблять должно на сочинение обстоятельной российской истории. И как общее всех желание к тому склоняется, чтоб оная по приложенном уже от знающих людей многом старании, и по собрании отовсюду потребных к тому способов и известий ко всенародной пользе на свет издана была, так особливо сиятельнейший наш президент по достохвальному своему о приращении наук попечению, ничего не упускает, дабы произведению в действо сего намерения всяким образом поспешествовать.
Наконец, почтеннейшие слушатели, дабы окончание сей речи началу оной соответствовало, воспоминая нынешнее торжество и возводя мысли наши на Августейшую Елизавету, императрицу и самодержицу Всероссийскую, во-первых, да приносим Всещедрому Богу искреннейшие наши благодарения за показанные нам всемилостивейшею нашею государынею великие и неизреченные щедроты.
Достохвальнейшая сия обладательница прославляет державу свою восстановлением и произведением достойных вечного воспоминовения дел, которыми благосостояние наше отчасу больше умножается. Ее премудростью, великодушием, храбростью, Великого Петра кровь императорским обладает престолом, и возвращено империи прежнее цветущее состояние.
Ее попечением и любовью к подверженным российскому скипетру народам пресветлейший Петра Великого внук, надежда отечества, всероссийским назначен наследником и сочетан браком с достойнейшей супругой.
Ее оружием империя от нападения соседственного неприятеля защищена и расширена завоеванными от него землями. Любовью ее к миру север успокоен, и поданною союзникам в самое настоящее время помощью вся Европа в тишине и в спокойствии обретается. Неусыпным ее старанием и бодрствованием прежние возобновлены и новые заключены союзы, дружество с союзными державами крепче утверждено, и мир с соседями сохраняется. Ее прозорливостью и благоразумием сила империи новым набранным войском умножена; государственные доходы для содержания оного, без малейшего подданных отягощения определены; общая утверждена безопасность во всех областях и пространных сея империи пределах.
Ее справедливостью, природною кротостью и чрезвычайным человеколюбием для благосостояния такого множества народов полезнейшие узаконения установлены, и высочайшею ее Императорской милостью все верноподданные невозбранно наслаждаются; особливым всему свету примером, коим образом Ее Величество своих подданных всемилостивейше жалует, о благополучии их печется, да и на преступников, наказания достойных, милосердным взирает оком. А что для нашего ученого собрания важнейшее есть, то особливою мудростью сей столь великой государыни и ее подражанием высокой бессмертной славы ее родителя свободные науки в России восстановлены, содержатся в почтении, приводятся в большее совершенство, награждены богато ее щедротами, и тем открыт путь подданным к всеобщему благополучию.
Такое государствование может служить в пример всем другим державам. Не найдут славы столь истинной и постоянной, как только владетели подражать будут всемилостивейшей нашей государыни, а подданные с нашим благополучным состоянием сравняемы быть могут.
Напоследок да возводим сердца наши к всемогущему Богу и просим, дабы Он Всеавгустейшую нашу монархиню для славы российского народа, для пользы сей империи и всея Европы, для приращения наук и для утешения всех верных подданных сохранил в непоколебимом здравии и благосостоянии до самых поздних времен человеческой жизни.
Хотя и не невероятно, что с начала под именем скифов разумели некоторый сильный народ, у Черного моря поселившийся, коего баснями сплетенное происхождение и первую историю Геродот описал; однако и то не меньше известно, что последовавшие историки и землеописатели называли вообще скифами и иные многие народы, кои отчасти от первых скифов зависели, а больше, по причине великой их отдаленности, жили в совершенной от них независимости и языком своим с скифами нимало не сходствовали.
Все жители Российского государства как в Европе так и в Азии, да и обитатели большой части средней Азии скифами назывались. Из сего произошло различие европейских и азиатских, также по сию и ту сторону горы Имауса находившихся скифов; отчего и родилось столь много особливых названий скифов, кои были со всем отменные народы; ибо услышав про какой-нибудь отдаленной и до того еще неизвестный народ, называли оной уже скифским. А как и ныне в тех же самых странах находится почти невероятное множество со всем отменных народов, кои равно как и другие, не имеющие с ними отнюдь никакого союза, и в которых по наружным только неким обстоятельствам примечается небольшое сходство, разумеются в России под именем остияков и самоедов, то кажется, что сие и издревле также было.
Различие, изображающее точное свойство народов, не состоит в нравах и обычаях, в пище и промысле, ниже во образе богослужения; ибо все сие может разным народам быть общим, а в одном и том же самом народе отменным: единственный же и необманчивый знак есть язык, который буде где сходен, там нет разности в народах, а где оный отменен, там никакого союза между ими полагать не можно. Язык показывает нам происхождение народов. Однако настоящий этимолог недоволен еще некоторым сходством частных слов: ибо в оном так как и в подобии лиц между собою ни в чем неразнствующих много случайного быть может; по чему и заключает он о сходстве в народах, не прежде как по усмотрении, что оное и историею подтверждается.
Новейшие писатели, большою частью из поляков, употребляли на латинском языке имя скифов, повествуя о татарах, для избежания какого-либо варварского слова, о котором римские писатели ничего не знали. Но татары, так ныне называющиеся, стали в Европе не прежде известны как в тринадцатом столетии после Рождества Христова, особливо по причине набегов своих на Россию, и жестоких опустошений, чиненных ими не только в сем государстве, но и в Польше, Шлезии и Венгрии.
Положим, что они в древние римские времена жили внутрь скифских границ; однако не одни они были, кои заслуживали скифами называться. Байер в комментариях Санкт-Петербургской Академии, а после него Гаттерер скифскую историю весьма хорошо объяснили. Далин вывел начало шведской своей истории из скифской, что могли бы сделать и прочие от скифов произошедшие народы, если бы они столь далеко в древность заглянуть хотели; но нерадение в том было бы меньше всех для Россиян простительно, для того, что столь многие скифские народы имели жительство свое в границах российских.
Неоспоримо был такой народ, которой греческие и древние римские писатели сарматами, а страну их Сармациею называли. Многие думают, да сие и вероятно, что под тем названием разумели славян, пока об имени сем еще не знали, которое не прежде как в пятом веке известно стало.
Но как сии писатели разделяют Сармацию на Европейскую и Азиатскую и первой полагают границею к западу реку Вислу, а вторую оставляют к востоку в Азиатской Скифии без пределов и рубежей, то и видно из сего, что одного народа для столь великой земли было недовольно.
Из сего следуют два положения: 1. что не все сарматы были славянского происхождения; 2. что Сармация заключала в себе разные народы, из которых многие и под именем скифов были известны. И если то так, то нельзя с теми писателями согласиться, которые под именем сарматов, выключая все прочие народы, разумеют одних только поляков; а и того меньше можно пристать к мнению одного новейшего российского писателя, который под сарматами разумеет финляндцев и сам притом верит, что первые российские государи из варяжского народа на княжение в Новгород избранные, приехали туда из Финляндии. В сем и во многих других случаях употребляет он имя сарматов вместо финляндцев.
Он, приводя часто финляндские слова, называет их сарматскими. Но по истинному понятию, какое о множестве народов живших в дальнейшей Сармации сделать себе надлежит, не было никакого особливого сарматскако языка, а ныне и того меньше. Впрочем, неоспоримо, что и финляндцы издревле в Сармации, а притом далеко в Литве и Польше, да может статься и в России по Оку жили. Кажется, что славяне прогнали их оттуда даже до нынешнего их жилища.
Напротив того нигде не видно, чтоб Финляндия когда-либо к Сармации была причисляема. Протяженное имя савромамы вместо сарматы может статься есть один только вымысел стихотворцев; по крайней мере не видно, каким бы образом обыкновенное происхождение оного из греческого от ящеркиных глаз в натуре основано быть могло.
Сего народа, коего селение, по мнению греков, как из самого имени явствует, за север еще простиралось, надлежало бы по словесному смыслу искать по ту сторону северного полюса, если хотеть, чтоб с сим выражением соединен был естественный смысл. У первых греков север был во Фракии при реке Дунае, ибо оттуда дул на них северный ветер. Вот сколь далеко простиралось их знание!
А как оное начало у них возрастать, и как они лучше поняли состояние нашей земли, а при том когда услышали о народах по ту сторону еще Дуная живших, то и назвали их гиперборейцами, то есть засеверными. Но сего еще недовольно. Каждое новое открытие в севере производило новых гиперборейцев. Иной раз говорили, что они жили у Рифейских гор, коих положения греки определить не знали, так как оные нам при обстоятельнейшем познании столь же мало известны, буде вместо их не почесть превысоких Валдайских гор; а иногда полагали их по ту сторону гор близ полюса лежащих; везде описывали их людьми самоучтивейшими; также называли их скифами гиперборейскими.
Некоторые шведские ученые люди, а особливо Рудбек, думали сделать гиперборейцами честь отечеству своему. Однако Торфей спорил за Норвегию. Если сие почитается за честь, то все климаты в России и особливо лапландцы могут принять в том участие.
Таковые же баснословные вымыслы сделаны о амазонах, аримаспах, пигмеях, людеядцах и проч., кои все касались до России, хотя о том довольно известно, что таковые народы никогда в России не жили.
Готы суть самые славные скифские народы, о которых по тому премногие и надежнейшие известия имеются. Сии как прародители знатнейшей части России, а вообще немцов, шведов, датчан, норвежцев и проч. сделались бессмертными во всех частях Европы чрез странствования свои, завоевания, населения, введение хороших обрядов и законов, чрез военную храбрость и основание новых государств.
Они, сколь далеко история их простирается, то есть около начала христианского летосчисления, обитали в странах около Черного и Меотиского моря на севере лежащих, где Дон, Донец и Днепр суть знатнейшие реки. Главное место их пребывания, а особливо Азеов, яко начального их колена, было при заливе реки Дона, где у них был город Азгард или Азбург называвшийся; от чего и имя города Азова произойти могло бы, если бы происшествие оного ближе в имени половецкого князя Азупа не нашлось.
Оттуда разными толпами переходили они в Швецию, Данию и Пруссию, из коих переходов иные воспоследовали, может быть, по причине великого у них приращения молодых людей, коим отнюдь некуда было распространиться, а иные по причине оружия победоносного Помпея против Митридата. При одном из сих переходов был предводителем разумный витязь Отин. Он вел свой народ в Данию и Швецию чрез Россию, Польшу и Пруссию; наипаче шведская история не может его довольно прославить хвалами.
Итак, Птолемей мог уже готов поселить над Вислою. Но как ни Птолемей, ни Плиний, ни Страбон, ни Помпоний Мелла не упоминают о готах, при Черном море находившихся, то можно из того заключить, что имя Готе, то есть Гуте (добрый), во-первых, произросло в тех, кои на север переселялись, и что оставшиеся еще тогда грекам и римлянам ни под каким иным как, под общим именем скифов были известны.
Думают, да сие и вероятно, что имя Готе не прежде как во время их перехождения дано им от других немецких народов, за скромное их с ними обхождение. Впрочем, Плиний знал азеов, Птолемей — азиатов, Страбон — аспунгитанов (вместо чего может быть аспургианов читать надлежит); сии самые после также приняли имя готов, которое в третьем столетии столь общеупотребительным стало, что имя азеов совсем предано по том забвению.
В известиях об Отиновом походе упоминается о некотором царе российском, с коего дочерью Риндою якобы Отин прижил одного сына Боуса. Хотя обстоятельство сие основывается на одних только песнях древних скалдов, которые Саксонский Грамматик собрал, однако совсем оного опровергнуть еще не можно. В России есть также одна древняя сказка о некоем Бове Королевиче и об отце его Додоне, какое сходство имен заставляет думать, что об одних лицах говорится. Главная сила состоит в том, что Ринда, мать Боусова, была российская принцесса. Называю же я с Саксонским Грамматиком Россию и слово российский, так как ныне именуется; впрочем, довольно известно, что слово Россия появилось гораздо позже.
По летосчислению Торфея, который северною своею историею весьма прославился, странствование Отиново воспоследовало не прежде как за 60 или 70 лет до Рождества Христова. (Далин же полагает во 130 лет после Рождества Христова; ибо он говорит, что сей же самый Отин был причиною и обратного переходу Готов). В 150 или 190 году после Рождества Христова вышла из Швеции великая толпа сих готов или для возвращения своего на прежние жилища, либо, как из нижеследующего явствует, для учинения завоеваний, а особливо чтоб отмстить римлянам, коих власть предкам их была столь страшна.
Они переходили чрез восточное море в Улмеругию, т. е. на остров Руген, а не в Ингерманландию, как то Далин сие слово толкует, сказывая, яко бы Ингерманландия называлась прежде Ругиею или Рогиею, так как город Нарва будто бы по-русски Ругигород или Ругигард называлась. Жаль, что сей дорогой историк без всякого дальнего исследования дал себя в обман Страленбергу, человеку такому, который по причине этимологических своих заблуждений в свидетели отнюдь не годится. Из всего того то только справедливо, что Нарва прежде по-русски Ругодев называлась, чего причина неизвестна; но чтоб Ингерманландия прежде Ругиею именовалась, того нигде не видно.
Столь же неосновательно будет выводить имя Голмгард от Улмеругии. И хотя Улесма (а не Улима) по-эстландски или по-финляндски значит то, что вне государства, однако употребление сего слова не до одного только Пскова или Новгорода касается. Каждую пограничную страну финляндцы называют улесма, было бы положение оной к востоку, западу, югу, или к северу. Следовательно, нет здесь доказательства, чтоб Улмеругия была Ингерманландиею, напротив же того все гласит об острове Ругене. Ибо довольно видно, что Улме не что иное значит, как по-шведски Голм, остров, и что имя Ругия сему острову издревле принадлежит, в чем и вовсе нет сомнения.
Если рассуждать по походу готов, что они шли чрез те области, кои разумеются теперь под именем нижней Саксонии, то приход их на остров Руген будет тем еще яснее. Какая бы это окружность была, из Швеции чрез Ингерманландию в нижнюю Саксонию идти с тем намерением, чтобы к Черному морю обратиться или в Дации на римлян напасть. Им можно было прямо чрез Россию идти, особливо когда, по мнению Далина, как то и не невероятно, целое сие государство готам было покорно.
Нет нужды вести с Иорданом странствователей до времени их завоеваний к Черному морю, на Таврской остров и к Меотискому озеру. Иордан думал чрез то доказать, что оставшиеся при Черном море готы произошли яко бы от скандинавских, и положение свое утвердить, что Скандия есть ножны или бич народов (Vagina gentium). Довольно, что готы пришли в древнюю Дацию и при Дунае поселились, где прежде уже жили готы, с коими они или одного были происхождения, или по крайности теперь так тесно соединились, что готское имя пришло чрез то в забвение.
С сего самого времени готы имеют участие в истории римского государства: они чинили нападения на римские провинции и в 251 году были уже столь сильны, что король их Книва при одном сражении убил императора Деция с сыном его, а наследника его Требония принудил платить ему ежегодно дань. Однако готы по причине дальних походов и странствований, предпринятых ими даже во внутрь Греции, пришли в ослабление и взаимно от разных императоров были побеждены. С сих пор римляне осмелились требовать у готов помощи к побеждению других неприятелей, а Константин Великий употреблял их при созидании в соседстве их новопрестольного императорского города, т. е. Константинополя.
В то время, как сие происходило, оставалось главное колено сего народа все еще в древних своих жилищах и владело вольными полями между Доном и Днепром лежащими. Германрик, король готский, был последний в своем роде и жительство свое имел внутрь границ российских. Он был сильнее всех своих предков; все народы в России и Польше даже до восточного моря были ему послушны. Однако гуннам, когда сии войною на него пошли, противиться он не мог. Завоевание гуннов началось в 371 году после Рождества Христова и оное так скоро и удачливо происходило, что они в два или три года все готское государство в России, да и часть оного при Дунае под иго свое покорили.
С сих пор готы долго находились под властью гуннов, за которыми они следовали в походы и способствовали ко умножению их побед. Потом, когда власть гуннов по смерти Аттилы в упадок пришла, вздумали они опять о своей силе, и разделение римского государства довольно вспомоществовало к победам их и к заведению новых королевств, какие ими в завоеванных странах учреждены.
Из разных мест Прокопия Кесарийского доказать можно, что алане были готский народ, и в том он не спорит, что они имели особливое название, которое не означает произшествия их от готов. Вообще, да и не без основания думают, что имя алане родилось у греков, и что оное происходит от греческого глагола, значащего странствовать или кочевать. И так будет то перевод имени немецких вандалов, о которых Прокопий свидетельствует, что они при Меотиском озере жили и от голоду были принуждены перейти оттуда в немецкую землю, приняв в общество свое готских алан.
Подобное знаменование имени примечается в скифских номадах и гамакиобитах, равно как и в немецких свевах. И если то так, то можно думать, что были двоякие готы, одни те, кои жили в городах и деревнях, а другие т. е. алане, кои под шалашами кочевали и в разных местах по несколько времени жительствовали. Аммиан Марселлин почитал алан за остаток массагетов, в чем и никакого нет противоречия, если по причине сходства гетского и готского имени мессагетов почесть предками готов.
Аланов разделяли на европейских и азиатских. Одни жили, как Прокопий говорит, между Черным и Каспийским морями, начиная от гор Кавказских даже по Каспийские ворота, т. е. по Гилан; другие же на восточной стороне реки Дона, которая их от готов отделяла; другие же еще, кои более всех известны, жили внутрь России там, где думали, что была гора Аланус или Алавнус называвшаяся; и наконец иные жили при Днепре и Днестре даже по конец реки Дуная, где они тем легче с готами против римлян соединяться могли. О сих последних упоминает Плиний, а прежние видны в Аммияне Марселлине.
О горе Аланусе пространно изъясняться не для чего, хотя Птолемей показал длину и широту оной, простирающуюся до уезда города Алатыра, ибо известно, что столь ужасно великая гора ни в помянутой стране, ни в России не находится.
В первом веке после Рождества Христова при императоре Веспасиане кавказские алане чинили нападение на Мизию и Армению, а во втором столетии, во время царствования Антонина, жившие при Днепре и Днестре показали себя неприятелями Римской империи при Дунае. Сии последние, как видно, были и на Маркоманской войне во время императора Марка Аврелия. В 242 году особливо прославились они победив при Филипполисе во Фракии на открытой битве императора Гордияна, воевавшего против персиян. Сто лет спустя после того пришло время падения их; они также как готы от гуннов побеждены, прогнаны, рассеяны и принуждены с победителями против врагов и приятелей соединиться.
Таким образом, алане переходили вместе с гуннами в Польшу, Венгрию и Германию. Здесь нашли они своих единоплеменников в вандалах и свевах, чего для и кажется, что они гуннов оставили. В пятом веке ворвались они с ними во Францию и Испанию. Король же их Атаке над всею соединенною силою столь много приобрел себе славы, что с начала все по воле его происходило. Но вскоре счастье переменилось. Готы победили алан и король их Атаке с большею частью народа убит, а прочие принуждены власти вандалов покориться.
После сего история западных стран более ничего уже не говорит об аланах. В стране же, лежащей между Черным и Каспийским морями, иногда еще об них упоминается. В Гербелоте Жажиге видно внесенное из девятого века описание арабского путешествия, по содержанию коего некоторый король аланский жил недалеко от Дербента. Карпин и Рубруквис в тринадцатом веке упоминают об аланах, коих они при путешествии своем находили, или о которых они слышали. Первый равняет их с черкесами и дает им прозвание ассы, которое кажется в сродстве с нынешними осетами; другой же описывает тех алан, коих якобы татаре называли аиас или акас, и кои будто были христиане, говорили по-гречески, имели греческих у себя священников и веру свою исповедовали единомысленно.
Те, кои начиная от Волги к югу, жили возле одной большой горы, защищали вольность свою против татар, к чему много способствовало то, что они были искусные кузнецы и оружейные мастера; чего для татаре и в службе своей имели аланов. Павел Венецианский свидетельствует, что Кублай употреблял их при завоеваниях своих в Китае, с чем сходно то, что Гобил в Монгольской своей истории хотя не об аланах, однако о тех упоминает чужестранцах, кои Хану Гупилаю (Кублаю) на войне служили.
Ежели Рубруквис говорит, что Изидор страну Команскую, которую немцы Валанскою называли, наименовал Аланиею; то под именем команов разумеет он половцов, которые в 11 и 12 веках даже до приходу татар жили в странах между Доном и Днепром находящихся. Сии суть те самые, о которых современные немецкие историки упоминают под именем валвов. Имя команы произошло, кажется, от реки Кумы. Между Кумою и Кубаном имеющаяся разность в татарском произношении едва приметна. Думать надобно, что страна Кумания, если кто оную так назвать хочет, была весьма обширна. И таким образом из сей страны мало по малу исходили народы, кои в России равно как и в соседственных государствах столь много бед причинили; однако делали они то всегда под собственным своим именем. Известны одни только команы при Дунае и в Венгрии жившие, и они то суть половцы, коих татары в 13 столетии прогнали.
Более ничего не надобно к истреблению мнения о народе, называвшемся собственным своим именем команы или куманы. Буде же наконец некоторые литовские историки, как то Алб[ерт] Вюк Коялович, алан в Литву переводят и от них считают происхождение своего народа, то сие совсем противно по тому, что алане были готские или немецкие народы; литовцы же говорят языком, которой с немецким отнюдь несходен.
Народ, который жил не только в России, но от которого вообще выводят и происхождение российского имени, заслуживает, чтоб здесь объявить все, что примечания достойного, об нем известно. Страбон есть первый, который говорит о роксоланах, полагая жительство их в самых северных полях между Танаисом и Днепром; не зная притом, есть ли еще по ту сторону их какие люди. Плиний упоминает об них вместе с аланами под именем скифских народов. Птолемей показывает им их жилище около Меотиского моря.
Итак, обитали они в тех же самых странах, коими владели алане, от которых разнствовали они в имени по одному только предположенному слову Роксс или Росс. Об истории их находится следующее. Еще до Рождества Христова имели они войну с Митридатом, великим королем Понтийским, причем признаны они за отважный народ. При императоре Отгоне в 68 году после Рождества Христова учинили они нападение на Мизию, две римские когорты совсем разбили, а вскоре после того и их самих много побито. У них был один король, о котором в сие время в надписи у Грутера и в Спартияне упоминается, что он от римлян получал деньги на свое содержание. Император Адриан вышел было с воинством против сего короля за оказанное им неудовольствие в уменьшении жалованных ему денег, однако опять с ним примирился. В 116 году роксолане появились на Маркоманской войне, а в 270 году были они в числе тех народов, над которыми император Аврелиан торжествовал.
Доселе сказанное касается до тех только роксолан, кои из России в Дацию или к Дунаю переселились, но осталось из них много таких еще в России, кои от готов зависели и в 371 году, когда гунны на них напали, все до единого погублены. Иордан объявляет следующее о том обстоятельство: якобы роксолане готам сделались неверными. Германрик же, желая сей народ строгостью в должности его удержать, повелел лошадьми расстерзать одну роксоланку, именем Сонильду, за то что муж ее к гуннам перешел. Сар и Амомий, братья Сонильдины, разъярясь за то, ранили Германрика в бок, от чего он не излечился и вскоре после того сам жизнь свою прекратил.
В Иордановой рукописи, хранящейся во Амвросиевой библиотеке, в Майланде находящейся, написано россомане вместо роксолане; из чего и видно, что тогда вместо роксо выговаривали россо.
Более нет уже известия о роксоланах ни в России, ни при тогдашних странствованиях народов; но спустя несколько веков после того находим мы их при восточном море около страны простирающейся к Висле. Возможно, что король Германрик переселил их туда, распространив державу свою даже до Пруссии. А может быть, они следуя долго за гуннами по походам их, наконец от них по смерти Аттилы отцепились и для избежания военных беспокойств избрали сию отдаленную страну для пребывания своего.
А что они подлинно жили вдоль по берегам восточного моря, в том свидетельствует нам Равенской землеописатель, и сие для страстного любителя истории не может быть маловажно по тому, что то одно только и есть, где дальнейшая память роксолан соблюдена.
Думать надобно, что первые жилища гуннов были в соседстве с Китайским государством. Правда, что китайские историки говорят о народе хунну, который за 200 лет до Рождества Христова много причинял беспокойств китайцам, а римские проповедники или миссионеры в Китае толкуют то обыкновенно о гуннах. Но если спросить самих китайцев, то разумеют они под именем хунну не что иное, как предков нынешних мушалов, не зная ничего о многих разделениях и похождениях, какие Гвиине о гуннах объявляет, хотя оные в китайских сочинениях может быть и довольно основательны.
Сказать почти можно, что Гвиине в познании китайской и соседственных народов истории имеет преимущество пред самыми китайцами. Но сей в прочем достойный писатель к гуннам своим может быть чересчур прилепился. Он, по мнению моему, разумеет под сим именем гораздо больше народов, нежели как сколько их собственно под оным считать должно. Я не вижу, чтоб он кроме сходства имени еще какие имел к тому причины, чтоб монгольских предков и гуннов, которые столько бедствий нанесли Европе, почесть за единый народ.
Из чего последовало, что ведущая нить истории, коею бы надлежало обоим народам быть неразрывно сопряженными, оставляет его, когда ни переходит он от одного народа к другому. А из того родилась смесь, что он мушалов и татар и все разные отрасли сих народов с гуннами за одно считает. Тем защититься он не может, что Агатий, греческий историк из шестого столетия пишет, якобы имя гунны было общее название. Ибо сие может статься и подлинно было в то время, когда гунны учинили на Европу нападение; они обыкновенно принимали побежденных под свои знамена; почему и увеличивалось число их с числом их завоеваний, хотя в завоеванных странах и гарнизоны оставались.
Однако для сего не должно еще нам опровергать того однажды принятого исторического положения, что особливой был народ, которой назывался гуннами, и которому собственно, известные о нем похождения превосходно пред всеми прочими приписать надлежит. Татары и мушалы суть различные между собою народы, хотя они при царствовании Чингисхана под одною главою были соединены; их есть самый вернейший, естественнейший и почти единый только знак, по которому о сходстве или разности народов без ошибки заключать можно. А где сего нет, как то никаких остатков или знаков гуннского языка не имеется, там осторожный историк не приступает к решению, доколе не сыщет исторических доказательств, служащих вместо естественных. Китайских же писателей свидетельства к тому не довольно, по причине малого знания, какое они издревле имели и ныне имеют о странах, вне Китая лежащих.
Сходство имени китайского хунну с гуннами может так же случайно быть, как Птолемеево напоминание о народе хуны, который жил якобы между бастернами и роксоланами и следовательно внутрь Сармации; но оный за истинных гуннов никак почтен быть не может, ибо сии в 200 только лет после Птолемея стали в Европе известны. В арабских, персидских и турецких записках, Гербелотом сокращенных и в свет изданных, ничего об них не содержится. Сии суть побудительные причины, для которых мы в гуннской истории не далее назад поступим, как до нападения их на Россию.
По сему первыми известными гуннов жилищами можно почесть Кавказские горы, или страны между черным и Каспийским морем лежащие, и ровные места, оттуда к югу и северу простирающиеся; здесь находится Родина народов, коих Иордан прежде в Сканции полагал. Из сей страны один народ за другим выходил или добровольно или принужденно. Россия всегда была первым предметом их оружия и населений; народы пред сим там жившие ушли, или в теснейшие границы были заключены; и таким образом странствования продолжались далее к западным странам.
Не удивительно, когда неприятели гуннов, т. е. готские и западных стран историки описывают их самогнуснейшими в свете тварями. Образ их лица и жизни похож был на нынешних калмыков. По чему их более дьявольскою породою, нежели людьми считали; все было сверхъестественное. Говорят, яко бы одна оленица показала им путь чрез Меотиское море и чрез Дон. Без сомнения должно бы сие послужить к извинению, для чего готы и иные столь многие народы были от них побеждены.
Баламир или Баламбер был славнейший вождь гуннов, кои в 371 году после Рождества Христова сначала алан, а потом готов в России истребили. Сын его Мандлук или Мандцук был отец славного короля Аттилы. В 373 году видны уже гунны в Венгрии, если только венгерским историкам в сем последовать можно.
Далее их исследовать здесь не станем. Но так как гуннское державствование над Россиею продолжалось несколько сот лет, то и заслуживает оно внимание наше. Роас или Руас, брат Мандцуков был королем гуннов, в России оставшихся, и в 430 году он скончался. Писатели средних времен часто называли город Киев Унигардом, какое название без сомнения происходило от гуннов, кои, кажется, имели там жительство свое.
Историки обыкновенно полагают, что князь Кий создал город Киев в 450 году после Рождества Христова. И как около сего времени гунны чинили весьма сильные нападения на страны греческой империи, а в летописях российских также говорится, что князь Кий воевал против греков, то и вероятно, что Кий был союзник гуннов и что он им на войне вспомоществовал. Имя Кий, кажется, ничего славянского в себе не заключает. В древней поэме Торфеевой упоминается об одном князе валском, Киар называвшемся; однако известно, что средних времен писатели называли валами всех чужих народов, коих от других различать не знали.
Власть гуннов распространялась также и на северные страны российские, поскольку об них не редко в северных историях упоминается. Шведские, датские и норвежские короли с ними сражались. Ол. Верелий показал, что и в самой Швеции отыскиваются следы гуннского имени.
Буде же история в 516 году о некоторых гуннах упоминает, кои в Армению ворвались, и если один гуннский король Гордас, напротив Босфора живший, принял веру Христианскую в 528 году, то вероятно был то остаток тех гуннов, кои в первом своем отечестве остались; к чему также обыкновенно причисляются еще авары, коих однако иные считают за особливый народ.
Многие писатели неосновательно думают, говоря, якобы сарматы и славяне одно почти значит, и что они столько между собою различны, как род и вид. По большей части кажется, что сарматы, пограничным народом называвшиеся, были смешаны со славянами. Не возвращаясь назад к временам, до Рождества Христова бывшим, поскольку оные весьма ненадежны, видим мы первые известные жилища славян в стране, при реке Волге лежащей, где древнее Болгарское государство процветало, о котором, по причине оттуда произшедших и поныне еще при Дунае живущих народов, думают, что и жители оного составляли часть народа славянского.
Ежели мы здесь несколько в том погрешим, что не упомянем о той чести, какая могла бы славянам из того произойти, если бы их выводить из Пафлогонии или Македонии, дать им участие при осаде Трои, сказать об них, якобы Антенор водил их к Адриатическому морю и в Истрию, где они под именем генетов, поскольку сих с вендами за одно считают, выстроили город Венецию, который однако не прежде как в шестом столетии сооружен, и населили всю Истрию, Далмацию, Славонию и проч., оттуда же под разными уже именами распространились они в Россию, Польшу, Богемию и Германию: то сие для того только делается, чтобы вместо исторических истин не задерживать читателей баснями и мечтаниями.
Если бы рагузского игумена Мавро Орбино почесть классическим писателем, то никто столько беспорядку в истории не наделал, как он книгою своею Regno degli Slaui (Царство Славян), где он к славянам столь многих причисляет народов, кои однако совсем иного происхождения. Может статься, что они сим именем и прежде уже назывались, когда греческие и римские писатели ничего еще об них не слыхали; может статься, что они за долгое время пред тем под другим каким именем были известны; может быть, как и вероятно, что они как и другие народы из отдаленной Азии происходят. Однако сие нам неизвестно, потому что никакой писатель о том не говорит, и не отыщется таких исторических доводов, кои бы нас в том удостоверяли. К баснословным же вымыслам прибегать мы не намерены.
Прокопий Кесарийский и Иордан суть два древнейшие писатели из шестого столетия, на которых нам в рассуждении славян положиться можно. До них нигде не видно славянского имени, ниже в Аммиане Марселлине, который также писал о сих странах. Кто может сказать, как славяне прежде назывались, и из которой страны пришли они к Волге, если ни один из древних писателей о том не упоминает? Имени их должно происходить от славы, какую они делами себе приобрели. Но дел сих надлежит искать под чужими именами; ибо до получения сего имени мы об них ничего наверно не знаем; нам также неизвестно, кто им дал имя славян. Если сами они так назвались, то сие было бы честолюбиво.
Прокопий описывает их людьми весьма хорошего сложения, сказывая на латинском языке сими точно словами: ingenium ipsis nec malignum nec fraudulentum, т. е. что они ни злонравны, ни коварны. Буде же имя сие даровано им от чужестранцев, то было бы сие необычайно.
Соседи дают себе обыкновенно вредные прозвания. Поэтому можно думать, что сходство славянского имени со словом слава есть случайное; особливо когда известно, что они в древних российских писателях всегда пишутся словянами, и что сие слово будто бы красноречивых людей значило. Однако последнее сие обстоятельство не может никаким быть доказательством, потому что при разных российских произношениях всего чаще слышно, как О за А, или А за О выговаривается. Весьма же неправильно пишут иностранцы Sklaven, Esclavons, Sklavonien: происхождение чего приписывается итальянцам. Сие было бы не иное что, как спор о слове, если бы кто несправедливое сие правописание тем утвердить хотел, что славянские народы из всех европейцев дольше всего в рабском состоянии оставались, из которых многие и поныне еще оное терпеливо сносят. По справедливости видно из самого происхождения, как имя сие первые историки оное употребляющие писали. Славяне были тогда не иное что, как рабы.
Они никаких королей над собою не имели, но в каждом колене повиновались старейшим, коих называли они панами или супанами. (Прокопий говорит, что они не подлежат единодержавной: власти; но издревле живут под общенародным повелительством). Слово пан поляки еще употребляют. Когда сии говорят мосъпан т. е. государь мой, то оно слышно так как будто бы они супан выговаривают.
Они жили под шалашами и не в одном месте, но рассеянно, там где каждому семейству выгоднее казалось, поэтому и греки называли их Spori, т. е. Рассеянными.
Древние писатели обыкновенно сравнивали со славянами антов, как одноплеменцев их; но употребление имени сего скоро оставили. От них произошли венды, кои при Птолемее уже распространились даже до Германии, а по словам Клуверия, тогда только еще в Литовской земле обитали. От них получила себе жителей лежащая между Дунаем и Адриатическим морем великая страна, в которой и поныне славянским языком говорят.
Однако мы для того не заходим столь далеко, что говорим здесь об одних только российских славянах. Из новгородских летописей видно, что древность сих славян простирается так далеко, что и самая история до оной не достигает; а о старом городе Словенске, при озере Ильменском находившемся, говорят, что оной дважды опустошаем был от войны и моровой язвы, и что спустя долгое время после того славяне недалеко от того места выстроили Новгород. Имя Новгород предполагает, что был и старейший город, которой иные думали найти в Старой Ладоге, какая однако Старою дотоле не называлась, пока по причине Ладожского канала Новая Ладога Петром Великим не была выстроена. Одно место, называющееся Старое городище, близ Новгорода находящееся, справедливее почитается за старый город Словенск, разорение которого гуннам может быть приписать надлежит, хотя новгородские летописцы относят оное к дальнейшим временам до Рождества Христова бывшим.
В России, кажется, славяне мало-помалу появились, когда по российским сказкам, в древнейших российских летописях содержащимся, многие из живших при Дунае славян в пятом столетии, по причине непомерной римской силы, решили на прежние свои возвратиться жилища. Тогда, говорят, якобы князь Кий город Киев построил, что и польские историки не из собственных своих, может быть, но из российских источников подтверждают. Говорят, якобы в сие самое время два брата Лех и Чех вели народы свои в Польшу и Богемию. Третий же брат Рус составляет целую басню, если происхождение россиян изъяснить по примеру древних.
Что касается до князя Кия, то мы в главе о гуннах показали сомнение, которое однако древности у города нимало не отнимает. И Новгород, как видно по всему, имеет начало свое от оного великого славян странствования. Гунны, кажется, опасаясь гибельной войны от северных народов, удалились из сей страны и уступили место славянам, дабы они могли выстроить себе новой город. Одно место в Иордане для нас важно, которое гласит так: славяне обитают при Днестре и Днепре даже по Вислу.
Когда киевские славяне, по словам первого российского историка Нестора, приняли имя поляков от тамошних ровных полей, а потом хазарам дань платили; то после того новгородские славяне почувствовали чрезмерную силу северных народов, коим они по причине аристократического своего правления довольно сопротивляться не могли. Саксонской Грамматик и Торфей описали нам из древних северных сказок многие походы шведов, датчан и норвежцев к Новгороду, Голмгардом у них называемому. Того только притом не достает, что их, невзирая на рачительное старание Торфеево (в книге его Series Reg Dan называемой) в надлежащий времени порядок привести не можно.
В 591 году римлянам попалось в руки трое славянских мужей, кои от начальника народа своего посланы были к кагану, то есть королю аварскому, извиниться в том, что они ему по требованию его никакой не могли сделать помощи на войне против римлян, по причине великой своей отдаленности. Их спрашивали об обстоятельствах их жилищ, и они рассказывали, что страна их граничит с морем, что они 18 месяцев в пути были, что у них никакого железа найти не можно, почему они и никакого оружия не носили, и что музыка их состоит в цитрах, которые они с собою возили. О сем пишет историк Феофан Византийский в истории своего времени в вышеупомянутом году. Легко приметить можно, что здесь речь идет о новгородцах, кои тогда или никакой еще торговли морем не производили, или к коим северные народы никакого оружия привозить не дозволяли, дабы тем меньше могли они им сопротивляться. Прочее же, что о славянах российских ведать потребно, найдет читатель в главе о варягах.
О народе хвалиссах, к славянам обыкновенно причисляющемся, нет у нас никаких кроме российских известий, да и те еще весьма недостаточны. Они жили издревле в нижней стороне Волги близ Каспийского моря. Имя их выведено от хвалы, что столько же значит как и слава, по которой причине и их за славян почитают. По них и Каспийское море прежде Хвалынским называлось.
На российском языке пишется имя сие по большей части болгары, что, может быть, иных писателей соблазнило сделать происхождение оного от реки Волги, как будто бы сей народ собственно болгарами называться должен. Но хотя и справедливо, что литеры Б и В как на греческом, так и на российском языках легко переменяются одна на другую; и что булгаре жили около Волги и, следовательно, могли от нее названы быть, как и индийцы от реки Инд, однако не меньше справедливо и то, что литеры О и У на российском также часто переменяются одна на другую; что имени болгары нигде в российских сочинениях не видно; что их булгарами столь давно уже пишут, сколь стары те известия, кои у нас о сем народе имеются; что не только греческие и латинские, но и всех восточных стран писатели так их выражают; что таковое их название отыскивается на древних татарских надписях, равно как и на монетах; что древнейшие греки называли Волгу, поныне еще у чувашов употребляемым именем Pаa, и что сию же самую реку все восточных стран писатели называют Ател или Этел, из чего и заключить должно, что если бы греки и восточных стран жители хотели назвать сей народ по имени реки, то избрали бы они известные им для сего имена.
Сверх сего и то ведать надлежит, что булгаре и по переселении своем от Волги остались при сем же имени, которым при Дунае живущие и поныне еще называются. Легче разрушить, нежели состроить, равно и других мнений легче опровергнуть, нежели сомнительные и темные вещи сделать несколько подлинными.
Долго, может быть, еще без успеха стараться будут об исследовании происхождения и собственного значения имени булгар. Сказывают нам, что русская юфть в Бухарии называется булгар. Должно ли сие почесть происхождением названия сего народа, поскольку он может быть ее делал, или ею торговал? Я лучше почитаю сие следствием великой торговли, какая из древних времен в употреблении была между российскими и восточными странами и посредственно булгарами производилась.
Вообще думают, что булгаре суть один народ со славянами, и доказывают сие тем, что потомки их булгаре, при Дунае живущие, говорят и поныне еще славянским языком. Однако в возражениях против исторических заключений недостатку не бывает. Мы увидим, что покажет нам самая история к утверждению или опровержению сего положения.
Страна булгарская вообще разделяется на Великую и Малую Булгарию. Великая Булгария прежде заключала в себе все страны, между Доном и Яиком лежащие. Феофан Византийский в шестом уже столетии ввел имя Великой Булгарии. Он же называет ее и Старою Булгариею, где ксист, булгарская рыба, ловится. Я думаю, что под сим именем разумеется белуга.
То же гласит и Смешанная история (historia miscella); не меньше же и патриарх Никифор, писатель 9 столетия. Сии могут нам и далее служить предводителями.
Котрагоры были одноплеменцы булгарам и жили с ними вместе. Котрогоров или, что все одно, кутургаров часто смешивают с гуннами. Из чего можно бы заключить о сродстве булгаров с гуннами, если бы дружба и союзы соединения сего не изъясняли. В самом деле, не видно, чтоб гунны при нападении своем неприятельски с булгарами поступали. Да и славянам они того не делали; почему в рассуждении сего булгаре имели одну судьбу со славянами.
Кробат, король булгарский, оставил по себе пять сынов, коим он при смерти своей завещал жить союзно, дабы они в состоянии были неприятельским сопротивляться нападениям. Батбай, старший сын Кробатов, вскоре после того оставлен был от своих братьев и сделался подвластен хазарам. Котраг удалился на западную сторону Дона; Аспарух, перешедши за Днепр и Днестр, поселился при реке Гонглоне в некоем месте в нынешней Молдавии; четвертый брат пошел в Панонию, а пятый в Италию, где тот потом у следующих за ним аваров, а сии у римлян в подданстве остались. О сем пишет Феофан в 11 году царствования Императора Константина IV или Бородатого. Но из сего легко видно, что он разумеет гораздо древнейшие времена, упоминая о нападении булгар на Мизию, какое в том же, то есть в 679 году учинилось. Впрочем, объявляет он о первом их приходе к Дунаю, бывшем в 501 году. Из сего явствует, что вышесказанное разлучение воспоследовало в пятом столетии, в то самое время, когда и славяне из жилищ своих выступили, как то в главе о них показано.
Кажется, что и славяне принадлежали к Великой Булгарии, и поскольку многие из них вместе с булгарами перешли к Дунаю, то вероятно, что сии с теми составляли один народ; что же касается до славянского языка, вероятно, хотя и никаких к тому следов не видно, что они переняли его от провожателей своих, буде сих великое число при них находилось.
Новые булгарские жилища в Мизии для различия от первых названы Малою Булгариею. Однако мы оставляя сию, возвращаемся к Великой Булгарии, о которой Феофан упомянул, что когда оная по причине отшествия братьев Батбаевых стала народом весьма скудна, то легко было хазарам оную себе покорить. И так воспоследовало сие в шестом уже столетии во время Феофана.
Булгаре были не столько к войне, как к торговле склонны, и они для избежания нападений от аваров и хазар шли вверх по Волге и распространились даже до Камы. Волга и Каспийское море открыли им путь в Персию, Индию и Бухарию. Соседство реки Дона и Черного моря были им выгодно для пересылки товаров в Грецию, Италию и Францию. Посредством рек, в России находящихся, имели они сообщение с северными народами. Таким образом, Булгария была как будто центр и сборище всей европейской и азиатской торговли.
Есть такие писатели, кои с Плинием и Помпонием Меллою думают, что индийцы, бурею к немецким берегам в 694 году от создания города Рима занесенные, королю свевскому представленные и от него к Метеллу Целеру, проконсулу Галльскому посланные, были купцы, Каспийским и Ледовитым морем туда пришедшие. Путешествие сие древним людям было понятнее, нежели нам; поскольку они воображали себе соединение Каспийского моря с Ледовитым. Страленберг думает, что индийцы шли от Волги вдоль по реке Каме, Колве и Печоре. Легчайший еще и ближайший путь им был вдоль по реке Каме, Вятке, Юге и Двине; но то одни только догадки. Может статься, что то были нормандцы, лапландцы, гренландцы или жители северной Америки, коих Галльский проконсул не видал. Долго было в употреблении заключать под именем Индии неизвестные и отдаленные страны. Однако, какого бы кто изъяснения на то ни приискивал, то надлежит по крайности, чтобы оное было искуснее Бергеронова, который в трактате своем о татарах путь индийцам показал через Ледовитое море.
Булгаре были также склонны к мануфактурам, и трудились особливо над кожами. Как российская юфть у бухарцев называется булгар, так и турки, по свидетельству Гербелотову, сим же именем сафьян свой называют. Значит ли сие иное что, как что булгаре изобрели выделывание обеих сих вещей? И нельзя ли отсюда истолковать, для чего в России казанские сафьяны превосходнейшими почитаются?
Главной булгарской город в наши еще времена под именем Болгарии в развалинах своих приметен, оный лежит по ту сторону Камы на 9 верст от берега реки Волги. Однако, кажется, что Волга или плечо оной реки прежде протекало мимо городского валу. Все оное расстояние состоит из низкой и влажной земли, которую Волга обыкновенно наводняет, будучи к таковым переменам способна. От Казани до того места считается около 90 верст. Развалины состоят из разметанных каменных зданий, башен, погребов и надгробных надписей.
Петр Великий, предприняв путь в Персию, нарочно туда ездил для осмотру сих примечания достойных вещей. Он повелел списать и перевести надписи на гробах найденные, кои были отчасти армянские, а отчасти арабские. По прибытии своем в Астрахань вспомнив он, что в Булгаре древние здания в основаниях своих повреждены, писал для того к губернатору Казанскому, чтобы он 12 или 15 каменщиков с потребными орудиями и несколько бочек извести туда послал для поправления обвалившегося строения, а старого де кирпичу там довольно; причем повелел он ему то место впредь от времени до времени подчинять. Письмо сие писано от 2 Июля 1722 года, оно доказывает старание великого императора о сохранении тех монументов; ибо он предвидел, что оные могут некогда еще служить к объяснению истории.
Армянские надгробные надписи, из коих одна в 6, а две в 9 столетии деланы, не содержат в себе ничего такого, чтобы до веры касалось. Арабские же в 13 столетии сделанные, все начинаются обыкновенною магометанскою речью: Бог живых и мертвых! а многие из них оканчиваются молитвою или желанием, да помилует Бог душу усопшего.
Древнейшее доказательство, что булгаре были магометанской веры, видим мы в российской истории. Когда Владимир Великий не знал, какую избрать веру на место своей языческой, тогда приезжали к нему от разных народов посланники, из которых каждый одобрял перед ним свою веру. Между сими посланниками были и булгарские, кои стояли за магометанскую веру, что происходило в 986 году после Рождества Христова.
Из Ал-Бергенди и Бен-Алварди, двух арабских писателей, оставивших нам свои Географии, Гербелот приводит нам под словом булгар о городе Булгаре, что якобы в нем во время сих писателей жители были магометане персидского толка, но в лето Геджиры 358, то есть в 968 году после Рождества Христова россияне якобы их разорили. Первое согласно с российскими известиями, а последнее вовсе с оными не сходствует. Российский летописатель Нестор не умолчал бы о том. Храбрый великий князь Святослав, царствовавший тогда с матерью своею Ольгою в Киеве, творя войну по большей части около сего времени против булгар, при Дунае живших, имел великую себе от того корысть, и он ими только и занят был. И так кажется, что Гербелот, желая изъяснить помянутых писателей, обменил главный город булгарской, что при Дунае, на тот, что при Волге.
Город Булгар долго еще стоял после того, и россияне приняли много трудов, пока победу над оным одержали. Нельзя нам миновать особливого мнения Страленберга, сего столь в этимологию влюбленного писателя, который говорит, якобы город не Булгаром, но Булгагном назывался, какое имя якобы татаре дают ханскому лагерю, земляным валом окруженному. Сие очевидно ложно, и оное опровергается не только согласным всех восточных авторов правописанием, но и булгарскими надгробными надписями, не меньше же и монетами, в булгаре чеканенными. Нигде не видно, чтоб имя сие иначе, как Булгар было написано.
В Санкт-Петербургской Академии Наук есть собрание восточных монет, какого во всех прочих европейских областях не отыщется. В том числе есть и булгарские монеты, и притом такие, кои ясным своим письмом различаются. Они старее, нежели нападение татарское, а именно: от 617 и 618 годов Геджиры, то есть от 1220 и 1221 годов после Рождества Христова. Чучи-Хан, сын великого Чингисхана, хотя в сие время уже распространил завоевания свои не только до Волги, но и за Дон, однако из того не видно, чтоб он какой-нибудь умысел имел против булгар. Тогда была у него война с половцами и россиянами, над коими он в 1224 году после Рождества Христова на достопамятной битве при реке Калке одержал победу. Булад-Хан, коего имя стоит на помянутых монетах, царствовал тогда над булгарами, и он был первый и последний хан Булгарский, о котором нам известно; а при нем или скоро после него в 1236 году по Рождестве Христовом хан Батый, по свидетельству российских историков, завоевал город Булгар.
Однако знатность города тем еще не кончилась. По повелению некоторых ханов татарских делались в оном монеты, на которых имя города не упущено. Таковые имеются от славного и сильного хана Узбека, в честь которому узбекцы в Бухарии, яко от оруженосцев его произошедшие, по имени его называются. Вера магометанская, им в областях его заведенная, подала, может быть, к тому случай, что он в то же самое время повелел чеканить монету в великой Орде Сарайской, в Булгаре и в Хорезме. Булгарские его монеты имеются от 716 и 717 годов Геджиры, то есть от 1316 и 1317 годов после Рождества Христова.
Есть еще от разных ханов булгарские монеты, из коих те примечания весьма достойны, которых виновники не стоят в линии ханов татарских. Был также в Булгаре некий Булад-Хан, по повелению которого делалась монета в 771, 778 и 781 годах Геджиры, то есть в 1370, 1376 и 1379 после Рождества Христова. Тогда в татарской орде был упадок, во время которого булгаре имели, может быть, особливого хана.
Тохтамышевы монеты от 782 и 791 Геджиры, то есть от 1380 и 1388 годов после Рождества Христова гласят о вторичном покорении булгар под державу татарскую. Когда в 1382 году Тохтамыш шел войною против России, то наперед послал он нарочных в Булгарию с повелением умертвить всех там находящихся российских купцов, дабы никто не мог подать в Москву известия о его предприятии.
Есть так же булгарские монеты и от великого Тимура или Темир Аксака, деланные в 791, то есть в 1388 году после Рождества Христова, в том же самом году, как Тохтамыш по причине Тимура в Литву ушел. Тимур был тогда еще жив, как то видно на булгарских монетах Шади-Бег-Хан называвшихся, чеканенных с 800 по 809, то есть с 1397 по 1406 год после Рождества Христова, когда Тохтамыш в татарской орде правительствовал, и следовательно был еще один особливый хан у Булгар. Имя его сходно несколько с Дшани-Бег-Ханом, который овладел было Ордою в 1416 году, но вскоре после того от Селет-Султана, сына Тохтамышева, прогнан.
Еще имеются булгарские монеты при Махмуде Хане в 813, то есть в 1410 году после Рождества Христова деланные, из которых одна имеет два штемпеля, и таковых примеров множество находится, что один хан велел вновь перелить или перечеканить монету другого хана.
Последняя булгарская монета, из всех в монетном хранилище при Санкт-Петербургской Академии находящихся монет, есть та, которая при Магомете Хане в 872, то есть в 1467 году после Рождества Христова делана. На одной с именем Джелал-Еддина нет году и числа, а на шести разных монетах не видно ни имени хана, ни году, однако стоит имя города Булгара.
О булгарских монетах говорил я связно для того, чтоб через то показать сообщество сего народа с татарами. Теперь станем рассматривать надгробные надписи, о чем выше сего нами упомянуто, что оные у нас по премудрому установлению Петра Великого точно списаны и переведены. Если бы сие тогда не воспоследовало, то едва ли можно было оказать теперь истории сию самую пользу. С того времени употреблены многие надгробные камни на поправление старого строения и на основание новозаложенной церкви в деревне близ оного лежащей. Ежели бы о сем до Петра I вздумало было, то может статься изобретено было еще гораздо больше таких дорогих остатков. Самые древние надгробные надписи сочинены на армянском языке, однако их весьма немного.
Из всех азиатских народов, если выключить китайцев, армяне и бухарцы издревле упражнялись наибольше в купечестве. Поэтому не удивительно, буде они весьма рано в главном булгарском городе поселились. Первая армянская монета от 552, вторая от 884, а третья от 886 года после Рождества Христова. Татарское правление, может быть, по причине беспрестанной войны столь было беспокойно и для торговли вредно, что армяне продолжать оной более уже не похотели.
Из арабских надгробных надписей есть некоторые, кои, как и монеты, старее нежели завоевание города, татарами учиненное, а именно, от 619 и 623 годов Геджиры, то есть от 1222 и 1226 года после Рождества Христова. Из чего подтверждается то положение, что у булгар до приходу татар была грамота и вера арабская. Да каким же образом им ее от татар и получить было можно, когда сии в то время сами еще того не знали? От персиян, сарацинов и арабов могли бы они ее принять гораздо прежде в рассуждении торговли.
Надгробные надписи, где о умерших говорится, сами доказывают, что они были родом из Шамаки, Ширвана, Кардара и Самарканда. Однако в том числе есть и внутренние жители разного племени, как то в 717, то есть в 1317 году после Рождества Христова об одной 22-летней девице Фатме на надгробном ее камне написано, что отец ее Аюб, дед ее Махомед, а прадед Юнус назывались и были они все булгарского поколения. При сем случае видно на надгробной надписи имя Булгар.
Арабских надгробных надписей всех числом 47, из которых три только такие, коих прочесть почти не можно, и на них ни году, ни имени лица узнать нельзя.
Надлежит нам говорить еще о приключениях города Булгара в рассуждении россиян, поскольку меж обоих народов неоднократно была война, отчего наконец причинилось падение городу Булгару.
Поход Владимира Великого против булгар в 985 году после Рождества Христова, кажется, сюда не принадлежит, хотя про оный иные так думают, якобы под тем разумеются булгаре, при Волге жившие. Нестор, кроме которого более ни на кого сослаться не можно, пишет так: «Иде Володимер на Болгары с Добрьшею дядею своим в ладьях и победи Болгары и проч.» Он был в Киеве; а из Киева нельзя приехать на ладьях к Волге, но разве к Дунаю. Год спустя после того магометанские булгаре, коих Нестор от прежних кажется различает, пришли к Владимиру с тем намерением, чтоб его уговорить к принятию их веры; о чем выше уже сказано.
Думать надобно, что между сими обоими народы произошел спор по причине торговли; булгаре были богатой народ, от которого можно было хорошую иметь добычу. Сделавшись подданными у татар, почитались булгаре естественными россиянам недругами. От сего произошли походы, о которых мы из российских летописей здесь упомянуть намерены.
В 1164 году великий князь Андрей Юрьевич Боголюбский ходил войною против булгар. Брат его Ярослав, сын его Святослав и муромской князь Юрий его провожали. Булгарский князь шел с войском им навстречу. Андрей одержал победу, причем, многие булгаре побиты, а иные в полон взяты. Булгарский князь спасся побегом и с немногим числом народа возвратился в столичной свой город, который здесь Великим называется.
Вскоре после того великий князь завоевал главной город Брехимов, а пред тем сжег он уже три булгарских города. Город Брехимов, кажется, назван именем сим от россиян, вероятно, по булгарском князе, который Ибрагимом назывался и сам в нем жил. Если же вообще почитается, что Брехимов и Булгар был все один и тот же самой город, то положению сему противоречит Татищев в примечаниях, сделанных им к Российской своей истории, называя вышеупомянутый великий город собственным его именем Богард, которое имя он из сарматского, то есть финляндского языка так толкует, что будто бы оно ничто иное значило как великой город, и что самое имя Булгар оттуда произошло.
Если будет спрошено, какой еще автор употреблял имя Богард прежде господина Татищева, я бы не знал, что на это ответствовать. Столь же мало можно доказать положение города Брехимова, находившегося при Суре в той стране, где ныне стоит Василь город, что также господин Татищев утверждает. В российском Прологе Св. Димитрия Ростовского, где около 1 августа упоминается о сей победе над булгарами, Брехимов столь же справедливо полагается при реке Каме.
Нечему удивляться, что я в исторических делах привожу и жития Святых Отцов. Российские Чети Минеи, основываясь на летописях или на других исторических свидетельствах, кои не все уже на лицо имеются, всеконечно заслуживают, чтобы их в помощь принять, буде они прочим известным и доказанным исторически положениям не противоречат. Вся сила состоит здесь в установлении церковного праздника в 1 августа, к чему, вероятно, случай подала одержанная великим князем Андреем победа над булгарами, когда греческой император Мануэл Комен в тот же самый день не меньше славную одержал победу над сарацинами, о чем оба монарха и патриарх Константинопольский с российским митрополитом через письма и нарочно посыланных советовались. О сем пишется обстоятельно в Российском Прологе.
Но точно ли сие так, что обе победы действительно в один день воспоследовали? Есть ли на то и доказательства в греческих историках? Признаюсь, что в них ничего такого нет, ниже того, чтоб император Мануэл в том году, не говоря в тот день, неверных победил. Однако сие не мешает думать, что император и патриарх во угодность великому князю Андрею, показывая ему, якобы и они в таковом случаи имели участие, согласились на установление церковного праздника и оной также в Греции учредили. Сей праздник есть всеконечно новой, о чем старая церковь ничего не знала. Чего для Кулчинского и слушаться не надобно, когда он в книге своей, образ российской церкви называемой, говорит, что праздник сей в память крещения Владимира Великого первым киевским митрополитом Михаилом установлен; каковое его мнение многими доводами опроверг Ассеман в своих календарях церкви вселенской.
Мир и торговля были меж россиянами и булгарами восстановлены, и булгаре совсем безопасно ездили с хлебом и другими товарами по Волге и Оке; но в 1183 году потревожила их в сем счастливом состоянии одна разбойническая шайка, и от того родилось новое беспокойство. Булгаре жаловались о сем великому князю владимирскому Всеволоду Юрьевичу; но никакого на то не получили удовольствия, поскольку разбойники были подданные князей рязанских и муромских; почему булгаре, мстя городу Мурому, разорили оный и опустошили всю страну даже до Рязани; многие россияне были тогда в полон взяты и отведены.
За таковое нападение россияне, желая им отмстить, выступили в поход следующего 1184 года, и великий князь Всеволод сам предводительствовал войском; но только успех в том был не велик. Князь Изяслав Глебович, племянник великого князя, жизни при том лишился.
Здесь упоминается о серебреных булгарах, кои, вероятно, по причине великого своего богатства таковое получили себе прозвание. Совсем невероятно то, что Татищев в сем месте от себя прибавил, говоря, якобы булгаре с половцами были одного племени, и одним языком говорили. Пишется здесь о Великом городе, Всеволодом осажденном, — о Брехимове же, напротив того, ничего не видно. Тухчин, Челмат, Сабакул суть имена иных булгарских городов, о коих здесь упоминается.
Всеволод пред отходом своим заключил мир с булгарами, причем, между прочим, сделан был договор, чтобы российские пленные, у булгар пребывавшие, возвращены были. В 1218 году в летописях упоминается, что булгаре с войском вверх по Каме шли и воевали против югров. Под сим именем разумею я пермов и сирян, ибо они были ближайшие булгарам соседи. Однако я и на то согласен, что югорское имя в последующие времена гораздо далее к северу и даже до берегов Ледяного моря распространилось. Юграм стоило труда защищаться от булгар, кои пришед оттуда к Устюгу, а из Устюга в Уншу, много бедствия причинили.
Теперь следует поход против булгар, предпринятый великим князем Юрием Всеволодовичем в 1219 году. Он, учредив брата своего Святослава главным полководцем, дал ему в помощь сына своего Олега. К тому присоединились еще из Переславля Залеского князь Ярослав, ростовской князь Василько Константинович и Святослав, сын муромского князя Давыда. Все войска, собравшись в устье реки Оки, отправились водою и, проехав разные малые булгарские городы, прибыли к городу Ашле, который будучи укреплен двойным палиссадником, валом и рвами, стоял им многого труда; однако июня 15-го оный завоеван, разорен и сожжен. При обратном походе следовало за ними много пленных. В тоже время полководец князя ростовского оказал особливую храбрость при Каме и в предприятии своем имел не меньше счастливый успех.
Спор о том, находился ли город Ашла на правом берегу Волги разстоянием на 7 верст от устья реки Камы, которого остатки будто и ныне под тем именем видны, как сие Татищев в примечаниях своих к Российской истории присоединенных утверждает, оставляю я в сомнении для того, что новейшие историки, говоря о древних вещах и стараясь все изъяснить, весьма легко ошибаться могут.
Следующого года хотел великий князь сам быть в походе противу булгар. Но князи оного народа умели отвратить таковое ненастье посольством и подарками, когда россияне собравшись стояли уже в Городце при Оке лежащем, что ныне Казимов называется.
Под 1221 годом, в котором великий князь Юрий Всеволодович построил Нижний Новгород при устье реки Оки, в дополненных Татищевым из разных рукописей летописях написано, что на сем месте один булгарский город стоял, который при прежних войнах россиянами разорен. Было это предальнейшее к Северу место, которым Булгаре владели. Однако по справедливости надлежит еще сыскать источники, из которых Татищев обстоятельство сие почерпнул.
Первое нападение татар и несчастное сражение при реке Калке, от Дона к западу текущей, воспоследовало в 1224 году. Хотя великий князь Юрий Всеволодович никакого в том не имел участия, одного и после ничего уже он не предпринимал против булгар, уповательно для того, что они, по мнению его, легко бы от татар помощь себе получить могли.
В 1229 году описывают российские летописцы мученическую смерть одного булгарского купца, который во время дальних своих путешествий принял християнскую веру и за то по возвращении в свое отечество великодушно пострадал. С сим согласно то, что Рубруквис о булгарах говорит, якобы они ревностию к своей вере превосходили всех прочих магометан. Вскоре после того город Булгар с безчисленным своим богатством от огня в прах обращен.
В то же самое время был в России великий недостаток в хлебе. Булгаре, услышав о сем, отправили послов к великому князю с прошением дозволить им привозить хлеб и иметь свободный торг. С обеих сторон уполномоченные, съехавшись на границу, заключили на 6 лет мирной и дружеской трактат на следующих договорах: 1) чтоб купцы с обеих сторон свободно и безпрепятственно торговали; 2) пошлина по обычаю каждой земли платима бы была без угнетения купцов; 3) рыбаки бы не далее, как до границы простирали свою ловлю; 4) чтоб мирно и дружно жить между собою; 5) всех пленных с обеих сторон освободить; 6) споры, впредь случиться могущие, были бы тихо и справедливо решимы судьями, коим с обеих сторон на границу съезжаться должно.
Булгаре, исполняя свое слово, привезли по Волге и Оке множество хлеба в российские городы на продажу, что самое с другой стороны сделали и немцы в разсуждении Новгорода, через что Россия, в которой два года сряду был сильной недород, получила себе великую пользу. Но булгарской князь сделал еще больше: он послал великому князю в подарок 30 кораблей с хлебом, а за то получил от него взаимно в подарок разные сукна, шелковые материи, золотые и серебряные штофы, моржовые зубы и другие драгоценные вещи. В 1223 году прислал он множество красного мрамора, которым великий князь в церкве Пресвятой Богородицы, что в Суздале, пол выстлать повелел.
За таковую дружбу булгаре, конечно, заслуживали защиту и помощь великого князя против татар, как то они в 1232 году, когда сии жестокие неприятели против нижних булгар воевать начали, чрез особливое посольспю о том его просили, обещавая ему заплатить все понесенные при походе убытки. Но великий князь, посоветовавшись со своими братьями, не рассудил за благо раздражить против себя столь сильный народ, каков есть татаре. И таким образом легко было татарам покорить себе и опустошить булгарские города один по другом, пока наконец в 1236 году пришла очередь до главного в сей стране города Булгара, или так называемого Великого города, который равно как и другой славной город Сюкотин, при устье реки Камы лежавший, храбро защищаясь, несчастья своего, однако, отвратить не мог. Мужья, жены и младенцы обоего полу мечом низложены, юноши же и девки в полон взяты.
С сего времени осталась сия страна под державою татарскою, и были в ней князья, от татар ей данные. Таков был князь Ассан, который в 1370 году восстал против повелителей своих. Татарской хан отправил посланника в Нижний Новгород к суздальскому князю Димитрию Константиновичу с прошением, чтоб он Ассаново наказал непослушание, и другого князя поставил на его место. При сем посланнике было и несколько армии.
Князь Димитрий, собрав войско свое, отправил оное с братом своим Борисом и сыном своим Василием. Ассан покорился, просил прощения за свой проступок и принес российскому князю и татарскому посланнику великие подарки. Хотя же в исторических книгах и говорится, что верховная власть у него отнята и поручена другому князю, сыну Султана Бака, однако в 1376 году находим мы его в прежнем его величестве, но только что он разделил оное с Султаном Махметом, который может быть есть тот же сын Султана Бака.
Таковому распоряжению вспомоществовало замешательство, в татарской орде приключившееся, что самое может быть и князя Димитрия Константиновича до того привело, что он в помянутом году отправил в поход противу булгар сынов своих Василия и Ивана с помощью полководца Димитрия Михайловича Волынского, посланного от великого князя Димитрия Ивановича. Марта 16-го войско российское прибыло к городу Булгару. По недолгом и тщетном сопротивлении Ассан и Махмед упросили принять от них 3000 рублей, из которых великий князь взял себе 1000, князь Димитрий Константинович столько же, а последняя тысяча роздана полководцам и солдатам.
В тогдашнее время простые воины делали тоже самое, что и князья. Многократно простой народ без повеления княжеского, собравшись большими толпами ходил по Волге к булгарским городам, где пришествие их тем более вреда наносило, чем меньше их ожидали и опасались.
Таковое нападение в 1391 году претерпели городы Сюкотин и Ярск. Великое множество народа пришов сей раз из Новогорода по реке Вятке, с великою добычею назад по Волге возвратилось. Ярск, или может быть Арск, в первой раз здесь упоминается, так как и Казань в 1396 году, а не прежде. Великий князь Василий Димитриевич пошел в помянутом году с многочисленным войском противу татар, завоевал город Булгар, Сюкотин, Казань, Кременчук: и много ины городов, пробыл три месяца в той стране и, опустошив оную, с великими сокровищами назад возвратился.
Таким же образом поступил и великий князь Василий Васильевич, послав в 1431 году стародубского князя Федора Давыдовича Пестрого с войском противу булгар, где опять как при Волге, так и при Каме много добычи получено.
Во время царствования великого князя Василия Васильевича татарской хан Улу-Ахмет основал Казанское царство, которое из остатков Булгарского государства мало-помалу возрасло. Казань, яко город булгарской, разорен в 1396 году великим князем Василием Димитриевичем. Улу-Ахмет, спустя 40 лет после того оный возобновил, быв прогнан из великой Орды князем Едигеем.
Таковое его соседство для России было весьма неспособно. Василий Васильевич, имев почти беспрестанную войну с двоюродными своими братьями, много в том препятствовать не мог. Но сын его великий князь Иван Васильевич то испытал, и хотя он не мог совсем уничтожить Казанского государства, однако оное весьма притеснить ему удалось.
Не можно довольно надивиться счастью сего Монарха, положившого основание к тогдашней силе и распространению пределов российских. Он имел дело с тремя татарскими силами, то есть с великою Ордою, с Казанью и с Крымом; он воевал против Польши, Лифляндии и Швеции; он старался получить самодержавство над Россиею, которая тогда на многие малые княжества была разделена, и все споспешествовало ему. Храбрость его не была возбуждаема греческою его супругою, как то обыкновенно говорят.
Первый поход великого князя Ивана Васильевича к Казани воспоследовал в 1468 году. Тогда предводителем был сам татарской принц, именем Казим, (которого царевичем называли) вместе с князем Иваном Васильевичем Оболенским, по прозванию Стригою.
Казим еще при великом князе Василии Васильевиче пристал к стороне российской. Ему и народу его отдан был во владение город, при Оке лежащий, Городец, который по тому и Казимовым назван. Таким образом произошли казимовские ханы, чрез 200 лет в России процветавшие, и первой из них был Казим.
Тогда царствовал в Казани хан именем Обреим, который шел на встречу к россиянам до тех мест, где им надлежало было чрез Волгу переправляться. При сем ничего славного не воспоследовало: одною только добычею и пленными довольствовались, каковые разорения всякой почти год происходили; иногда же и казанцы россиянам отмщевали.
В 1470 году брат великого князя Юрий Васильевич пошел с войском к Казани, город со всех сторон запер и хана Обреима принудил великому князю покориться, но повиновение сие не долго продолжалось.
В 1478 году поход к Казани учинился под предводительством воеводы Василия Федоровича Образца; отчего последовало, что хан прислал в Москву послов, кои заключили мир с великим князем на таких условиях, какия им сам великий князь предписал.
1487 года Июля 9-го россияне в первой раз завоевали Казань, Хан Алагама взят в полон со всею его фамилиею; новый же хан Махмет-Амин по приказанию великого князя там поставлен. Махмет-Амин и Абдыл-летиф, сыны хана Обреима, посланы были от отца своего к великому князю Ивану Васильевичу в заложники. Сей хан, с одной стороны, столько ведал российскую силу, что никак не вздумал бы покуситься изменить в верности; с другой же стороны, в случаи нападения от неприятелей мог он положиться на вспомоществование великого князя. И таким образом великий князь был надежен в владении царства Казанского, то есть страны Булгарской.
Первые годы служили в том хорошим предзнаменованием. Он по покорении Новгорода и Твери начав принимать в великокняжеской свой титул и имена прочих стран, кои мало-помалу под державу его приходили, увеличил еще свой титул в 1490 году и землею Булгарск: ою, что также и при наследниках его осталось, хотя при царе Иване Васильевиче, по причине воспоследовавшого в 1552 году совершенного завоевания города Казани, царство Казанское получило себе в оном титуле собственное и преимущественное место.
Кроме сего титула о земле Булгарской более уже ни при каком случае не упоминается.
Авары были потомки гуннов; булгаре прежде их еще ушли к Дунаю, а сами они следовали после за сими беглецами тем же самим путем, не столько может быть по склонности к грабежу, как по нужде. Гвиине почитает их предками нынешних мандзюров, коих он с китайским иезуитом восточными называет татарами, хотя они ни в чем с ними несходны. Он различает их от гуннов, не говоря для чего. Авары, по сказкам его, суть одни только восточные татаре, кои из Азии в Европу перешли. Венгерские же историки инако о том думают. Они не почитают татар за единоплеменных гуннам, коим они три приписывают переселения, из которых ныне помянутое есть второе, а собственно так называемых венгерцов переселение есть третие.
Старая сия молва не только издревле у венгерцов распространялась, но оная яко предание и нынешними подтверждается писателями. Павел Вернефрид ясно говорит, что гунны по имени одного своего короля после аварами названы. Феофил Симокатта, писатель 7 столетия, объявляет, что в древние времена было два князя Вар и Хейн, коих потомки по их именам варами и гуннами назывались. Видно, что он хотел описать происхождение гуннов и аваров. Более к тому доказательств собрал Маф. Бел, а Отрокоцкий исследовал начало имени аваров, происходит ли оно от одного их короля, или от великой степи, или от других причин.
Самые древние известия об аварах имеем мы от 6 столетия. В оных описывается и тогдашнее их пребывание от гуннского ни мало не разнствующее. Оба народа вышли тогда из Кавказских гор, когда они первое учинили нападение на страны при Волге, Доне и Днепре лежащия. Нет в сем лучшого свидетеля как Евагрия, сочинителя церковной истории того самого времени. Он говорит об аварах, или абарах, так их называя: «Они скифской народ, селитьбы свои переменяют и кочуют на ровных полях по ту сторону Кавказских гор. Также, что они от турков, яко соседов своих, угнетены, что побудило их перейти с женами и детьми своими к Босфору (устью моря Кафинского); оттуду же пошли они далее, воевали противу всех народов на пути им попадавшихся; а наконец достигли они до берега реки Дуная». Здесь без сомнения под всеобщим именем турков можно разуметь тот народ, который прежде назывался собственно хазарами или кацарами. Ибо сии вслед за теми пошли, чрез что помешали они аварам утвердить навсегда жительство свое в России, а инако может быть бы то и воспоследовало.
Когда некоторая только часть аваров, как Симокатта говорит, вышла в то время из отечества своего, то и можно из сего понять, от чего происходит то, что оставшийся у Кавказских гор народ и ныне аварами называется. Полковник Ербер в известиях своих упоминает о народах между Каспийским и Черным морем живущих, что они имеют собственной свой язык, который от всех тех языков отличается, какими соседы их говорят. Если мы о таковом их языке надлежащее получим сведение, чего теперь весьма ожидать можно, то чрез сравнение оного с другими языками история сего народа может быть гораздо яснее будет. Известно уже нам, что они не к грабежу, но к земледелию и скотоводству склонны; и если вообще об них сказать, то они тихо и спокойно живут. Не происходит ли сие от благонравия их предков? Симокатта свидетельствует об аварах, что они между всеми славянскими народами за разумнейших людей почитались.
Однако сего не доказали они при переходе своем чрез Россию; там воевали они, как из Эвагрия нами уже усмотрено, против всех на пути им попадавшихся народов; там сильно нарушали они права человечества, что особливо доказывает поступок их противу славян, при Днепре живших, и в прочих тамошних странах ими оказанный.
Посмотрим, что российские летописи об аварах объявляют. Древность сих сочинений не столь велика как те времена, поэтому в оных заключаются одни только предания, кои первой российской историк Нестор в 11 столетии повествует как всеобщую народную им слышанную сказку. Но и предания, буде оные историям не противоречат, заслуживают внимание наше. Авары в российских летописях называются обрами. Это собственное имя аваров (абары), если сие слово как должно, кратко выговаривать, ибо О и А в древних российских сочинениях весьма часто переменяются одно на другое. Во-первых, говорит Нестор о белых уграх следующее: «По сем приидоша Угре Белии и наследиша землю Словенску, прогнавши Волохи, иже беша преже прияли землю Словенску: сии бо Угре почаша быти при Ираклии царе, иже ходиша на Хоздроя Царя Перского». Потом говорит он: «В сии же времена быша Обри, иже воеваша на царя Ираклия, имало его не яша. Сии же Обри воеваша на Словены, и примучиша Дулебы, сущие Словены, и насилие творяху женам Дулебским. Аще поехати бяше Обрину, не даваше впрячи ни коня, ни вола: повеляше впрячи три или четыре или пять жен в телегу и повезти Обрина, и тако мучаху Дулебы. Бяху бо Обри телом велицы, а умом горди; и потреби их Бог, и помроша вси, и не оста их не един Обрин, и есть притча в Руси и до сего дни: погибоша, аки Обри, их же несть ни племени наследок».
В сем месте примечается у Нестора смешение угров с обрами, которое тем неприличнее, чем более оба сии народа по времени отличались. Прокопий упоминает о «белых гуннах». Хотя бы Нестор и разумел под белыми уграми остаток прежних гуннов, кои в одно время с аварами таковое учинили переселение, однако греческая и венгерская история ничего о том не ведает. Что же принадлежит собственно до угров или венгров, то усматривается, что они ему были очень известны, поскольку он обстоятельно описал переход их через Россию в то же самое время, когда оный происходил. Может быть, несправедливая или Нестором худо понятая рукопись подала причину к таковому замешательству. Что он рукописные книги имел и оные употреблял, то сие доказывают точные исторические обстоятельства о войнах императора Ираклия с Хозроем, королем персидским, и о войнах обров против императора Ираклия.
Все греческие историки свидетельствуют об опасности, оному императору предстоявшей, чтоб не быть взяту аварами в полон. Ираклий хотел заключить мир с каганом аварским, для чего выступил он из города в поле. Тогда каган скоропостижно напал на императора и хотя не его самого, однако находившееся при нем войско в полон взял, и все его припасы получил в добычу. Император, спасаясь бегством, в город возвратился.
Хотя же Нестор и описывает истребление обров, то сего ни о ком ином разуметь не можно, как только о тех, кои, вероятно, от великого множества остались еще в стране Дулебской при реке Буге лежащей, ибо при оной описывает Нестор жительство сего народа. Авары дошли к Дунаю без сопротивления, что было в 31 году царствования императора Юстиниана, или в 557 году после Рождества Христова. Неверность аваров против императора Ираклия воспоследовала в 9 лето царствования сего императора, то есть в 619 году по Рождестве Христовом. Дальнейшия их похождения в Венгрии, Италии, Франции и в Немецком государстве до намерения нашего не касаются.
Мы о том только еще вообще упомянем, что историки средних времен гуннов и аваров за одно смешивают, и при случае войн, какие сими народами производимы были, часто гуннов аварами, а сих гуннами называют; чем более еще доказывается, что оба сии народа от одного происходили племени и, вероятно, одним и тем же языком говорили.
Хазары по российскому правописанию есть имя того народа, который в истории кацарами еще называется. Я по справедливости умалчиваю о преданиях восточных писателей, в которых Хазар или Кацар седьмой сын Яфетов объявляется праотцем хазаров, и что он на свое имя построил город при реке Этеле, то есть при Волге. Сей народ издревле был славен, поскольку персидские землеописатели Каспийское море вообще Хазарским называли.
Феофан Византийский прежде всех историков упоминает о сем народе при случае разделения Булгарского государства на пять братей, о чем в главе о булгарах нами уже сказано. При воспоследовании такового разделения выступив козарской народ, как Феофан говорит, в великом множестве из внутренней Берцелии (из Кавказских гор), завоевал все по ту сторону моря, даже по Черное море лежащия земли, и наложил дань на князя Батбая, старшего из всех пяти булгарских князей. Сие происходило в начале 6-го столетия и было причиною, что одна часть булгар к Дунаю преселилась.
В главе об аварах нами упомянуто, что и сей народ из жилищ своих хазарами прогнан. Император Ираклий в 625 году соединился с кавказогорскими хазарами против персидского короля Хозроя. Предводитель их, первейший после хана, назывался Цибил. Император обещал выдать за него дочь свою Евдокию. Однако Цибил умер до совершения сей свадьбы. Из сего же не следует еще, что хазары были христиане; были примеры, когда греческие императоры выдавали сестер и дочерей своих за язычнических князей, а сверх того в хазарской земле могли находиться последователи разных вер. По свидетельству Едриссову, хазары дозволяли всем без изъятия магометанам, христианам и жидам иметь свое богослужение.
В исходе 7-го столетия хазары, выгнав аваров из их жилищ, овладели южною частью России, между Доном и Днепром лежащею, также Таврским Херсоном или Крымским полуостровом. Император Юстиниан II в 695 году, лишившись престола, ушел к кагану хазарскому, от которого будучи дружески принят, выдал за него сестру свою Феодору. Сей жил с женою своею несколько времени в Фанагории при Циммерском Босфоре напротив города Феодосии или нынешней Кафы. Каган, получив великие подарки и обнадеживания от императора Тиверия Апсимара, старался Юстиниана погубить, но Феодора его остерегла, и Юстиниан ушел на Дунай к булгарам, с помощию которых в 705 году взошел он на престол. Сии похождения описаны у всех византийских историках тех времен.
Без сомнения хазары тогда далеко и широко распространили свое в России владение. Нестор пишет, что днепрские поляки (так называет он киевских славян) давали им вместо подати по одному мечу от каждого дому. Невероятная дань, буде оная хотя однажды только, а не всякой год, за всех жителей была взята! Ибо кто дает в руки неприятелю своему меч против самого себя? И откуду бы взяться столь многим мечам? Нигде не видно, чтоб славяне были оружейные мастера. Нестор же говорит при том, что хазары, сделав на таковую дань примечание, заключили из того, что поскольку у хазарских сабель одна только сторона остра была, славянские же мечи были напротив того с обеих сторон остры, то будут когда-либо хазаре от славян побеждены, что и воспоследовало. Таковые примечания тогдашним временам простить надлежит.
Мнение наше подтверждается и летописью патриярха Никона, где о подати говорится, что в дому брали по белой векше вместо подати. Под словом векша, что белку означает, надлежит, может быть, разуметь горностая, ибо белая белка есть нечто весьма редкое.
Из вышереченного довольно видна власть и знатность хазар, отчего действительно последовало, что королям их дан титул кагана. Сие же самое яснее еще доказывают следующие похождения. Кагану захотелось было выстроить город в своей земле при Доне или Донце, (собственное место не известно, да и никаких нет от того остатков), для чего просил он работников у императора Феофила, царствовавшого с 829 по 842 год. Сей послал ему таковых под предводительством одного мужа, называемого Петронаса, и как строение кончилось, дано оному городу имя Саркел. Император Константин Багрянородный упоминает о нем в книге своей о правительстве, и оное имя белым истолковал жилищем. Летописатель Нестор называет оной Белою Весью, что то же самое значит. Из сходства имени Байер в комментариях Санкт-Петербургской Академии в т. IХ заключил, что якобы Белгород при Донце лежащий есть старый Саркел. Он не знал, что сей Белгород совсем вновь выстроен не прежде как в 1597 году, и что на оном месте никаких не было остатков прежнего города. Он не подумал, что до Саркела водою езжали, и что Белгород лежит почти при начале Донца, куда кораблями никак не доходят. Имя Саркел объяснил он из нынешняго турецкого языка, из чего, кажется, следует, что хазары от одного с турками произошли поколенья.
Сходство имени Саркел с турецкими словами опровержено быть не может; за счастье почел бы я все те доказательства, кои открыли бы нам происхождение хазар, поскольку писатели ничего о том не говорят. Но довольно ли одного слова к доказательству оного положения? Сверх же того хазары имели у себя князя, Пехом в историях называемого. Не значит ли сие турецкого Бега? И не очевидно ли сходство между хазарами и турками? Мне кажется, что к доказательству сего одни титулы вовсе не годятся, ибо всего легче случиться может, что один народ другому в том подражает. У аваров были также каганы, как и у хазар, но из сего не заключается, чтоб оба народа от одного колена происходили.
Более хазарских слов история нам не оставила. Вероятно, что прежде за несколько веков был во внутренней Азии такой язык, от которого, как от настоящого источника родились многие иные языки. Из оного, может быть, иные совсем разные народы приняли одинаковые слова и в одном значении. Если бы сего не было, то весьма много надлежало бы приписывать случаю. Таким образом, Байер мог бы согдиянского Бахуса, при Александре Великом бывшого, почесть за турецкого Бега.
Кажется, что Саркел был почти срединою Херсонского государства, которое от Волги даже за Днепр простиралось. Черное море и прежняя провинция Колхис, Лациею тогда называвшаяся, была границами оного к западу; а где оное имело пределы свои к северу, того не видно; вероятно, были оные при реке Оке. Новгород, по крайней мере, им не подвержен был. Царство оное продолжалось до половины девятого столетия, ибо как около сего времени варяги Оскольд и Дир, а в 882 году великий князь Олег в Киеве самодержавствовать стали, то запретили они народу впредь дань хазарам платить.
В исходе оного столетия угры или венгры отмстили хазарам за причиненную ими обиду однородцам их аварам. Потом пришли печенеги и помогли еще больше к разгнанию хазар. Император Константин Багрянородный упоминает об них еще в 948 году в книге своей о правительстве, однако в связи с прежними, нежели тогдашними похождениями, кои может быть ему не довольно известны были. Ибо первое нападение печенегов описывает Нестор в 915 году, отчего необходимо должно было уже много пострадать хазарам. Следовательно, в 948 году река Дон, как император пишет, не была более уже границею между обоими народами.
В 964 году взяли еще хазаре дань от вятичей, к славянсклму народу причислявшихся, и в верхней стране Оки обитавших. Великий князь Святослав, сведав о том и запретив вятичам впредь оной не платить, пошел войною следующего года против хазар, кагана их в сражении победил и город их Белую Весъ (Саркел) завоевал. После сего более уже хазар в истории не видно. За подлинно положить не можно, покорились ли они россиянам, или с печенегами соединились. Вскоре появился близ Киева некоторой народ торки, а после оного и другой, именуемой черные клобуки, как союзники россиян; история же не показывает нам происхождения сих народов. Может статься, что то был остаток хазар. Когда греческие тогдашних времен писатели называли аваров, а потом и угров или венгров турками, что не меньше значило как варваров, то сколь приличнее таковое название более еще неизвестным хазарам?
Кажется, что Нестор, сыскав сие имя в греческих писателях, принял оное за собственное имя, буде в том ему поверить можно. Черные клобуки есть российское название, данное народу, может статься, потому, что оный таковые клобуки носил, так как и ныне называем мы некоторый народ каракалпаками. Хотя сие и ничего не доказывает, однако не невероятно, что народ, коего происхождение неизвестно, получил начало свое от остатков другого народа, который в то самое время исчез, как оный появился.
Говоря о варягах, разумеем народ, известный по российской, шведской и греческой истории средних времен, хотя происхождение, имя, язык и сродство оного с другими народами многие тогдашних времен ученые люди, кои об оном писали, не довольно, как кажется, объяснили и не все решили сомнительства.
Варяги принадлежат большею частью к российской истории, ибо они славянам новгородским, бывшим прежде поневоле под их владением, дали по просьбе их своих первых князей, коих поколение на престоле российском почти семь веков с половиною державствовало беспрерывно.
Если шведы присваивают себе варяг, то сие происходит только от их мнения, якобы других никаких варяг не было кроме шведского происхождения, и будто бы похождения их принадлежали больше к шведской, нежели к российской истории.
В греческой истории средних времен, которую мы и византийскою называем, нередко о них упоминается для того, что императоры обыкновенно набирали себе гвардию из сего народа, а иногда в гарнизонах по провинциям употребляли они и других варяжских военных людей, коих греки называли именем варяжскому подобным, а именно, вараги.
В российских летописях находится точное о варягах понятие, что они будучи мореплавателями, пришли к новгородцам Восточным морем, которое от того и Варяжским названо было. Если сие, как и самая справедливость требует, положить в основание, то до пришествия их в Новгород, не можно приписать им столь близкого жительства, которое было якобы около страны Финского залива, поскольку не было бы нужды идти оттуда водою. Также нет надобности считать жительство сие от Новгорода по ту сторону моря, то есть искать оного в Швеции или Дании, ибо для совершенного о том понятия довольно и того, что варяги из отдаленной страны от какого-нибудь берега Восточного моря, яко сущие мореходцы, прибыли водою в страну Новгородскую.
Во всей окружности Восточного моря не было никогда такого народа, который бы собственно варягами азывался. Поэтому надлежит исследовать значение сего имени, которое можно истолковать из древнего северного языка, поскольку все варяги оным говорили, и которое сходно с образом жизни и с обычаями северных народов, что также не противоречит и содержанию российской истории о варягах.
Таковым словоисследованием особливо прославились некоторые ученые шведы, от которых можно бы счастливо надеяться в том успеха, по причине основательного их знания в древнем северном языке. Многие думали, якобы варяжское имя произошло от воровства и грабительства мореходцов, что по тогдашнему всех северных народов мнению почиталось столь славным, сколь прибыльно оно было их витязям. Северных же витязей называли якобы варгурами, то есть волками. Но Байер в ученом своем о варягах Слове показал уже неприличность и невероятие столь поносного для них толкования.
Тоже самое можно сказать о нелепом мнении одного ученого мужа, который хотел истолковать имя варяг из эстландского слова варрас, что значит воры. По-видимому, большего почтения достойно произвождение варяг от варишар (варингиар), древнего шведского слова, которым означали военных людей, особу княжескую охранявших. От сего, по мнению Байера, произошли варанги (вараги), при греческих императорах находившиеся. К таковому мнению пристал и славной Игре, через что важность оного гораздо увеличилась.
Но тем одним не решились еще все сомнительства оного. Посмотрим, какое сделать можно на то возражение. Во-первых, не все варяги были варишарами, подобно как и такие находились варишары, кои совсем не были варяги. Князья варяжские, призванные в Новгород на княжение, были варяги; они без сомнения имели у себя и варингиаров, то есть лейб-гвардию, и, может быть, очень много военных людей с собою. Но не было ли с ними и другого звания людей, коих хотя не можно было называть варингиарами, однако были они варяги? После того в Царьграде находились варяги, кои, вероятно, как то Байер показал, произошли от варингиаров, но не прежде как в одиннадцатом столетии при императоре Михаиле Пафлогонском. Император Константин Багрянородный около половины десятого столетия не упоминает еще о них ни в книге своей о правительстве, ни в той, что о великолепии императорского двора, хотя он и разные имел бы к тому случаи.
Далиново мнение о службе варишаров в Царьграде со времен Константина Великого однюдь не доказательно, хотя и опровергнуть не можно, что готы при созидании города Константинополя были императору весьма полезны.
Владимир Великий употреблял варяг вместо вспомогательного войска на войне противу брата своего Ярополка. Они с яростью требовали себе от него награждения. Владимир освободился от них тем, что он послал их в Грецию, уговорив императора назад их оттуда не отпускать; сие воспоследовало в 980 году. Вероятно, от сих варягов произошло столь много греческих варангиаров, что не только составлявшие лейб-гвардию императорскую, но и в гарнизоны по разным провинциям разосланные, назывались варангиарами. Следовательно, находились и такие варяги, кои не были варингиары. Почему кажется, что варингиары от варяг, а не варяги от варингиар или варингаров имя себе получили. Ибо сколь вероятны те причины, по которым доказывается разность между варягами и варингиарами; столь старее варяги пред варинигарами в рассуждении времени.
Следовательно, для имени варяг надлежит искать иного происхождения и приличнейшого значения, а при том стараться не сделать чрез то ошибки, что на старых шведских надгробных камнях видны варингиары, в Греции служившие, кои однако не были варяги. Может быть, варяжское имя не было более уже тогда в употреблении, когда оные надгробные камни положены, как то оное имя и в России из употребления вышло после великого князя Ярослава Первого.
Далин думал, что поскольку слово варяги находится в российских только летописях, то оно и российское, а оное значит единственно шведов. Может статься, и употреблялось оно на каком-нибудь потерявшемся диалекте северного языка; может статься, что оное россиянами в произношении испорчено; а может быть, при перемененном образе жития варяг и совсем оное исчезло. Давно уже отважился я думать о сем, отличающемся от вышесказанного, и для того оное мое мнение здесь повторить нимало не сомневаюсь.
В истории тех времен, особливо по мореплавательному искусству, столь славный народ, каковы были нормандцы, легко мог оставить по себе следы такого слова с истинных оного значением, которое у прочих северных народов угасло. Прочти в хорошем французком словаре слова: Varander, Varanguais, Varangue, Varech; сии слова, при берегах только нормандских употребляющияся, суть одни корабельные и морские слова, кои со времени завоевания Нормандии и поныне у нормандцов находятся там в употреблении. Если из разных значений сих слов составить одно общее, то под именем варяг надлежит разуметь мореплавателей; приняв же в помощь английское слово вар, должно разуметь людей, кои не только к мореплаванию, но и к воинской науке были склонны. Нет пристойнейшого для варяг знаменования как сие; оно прилично во всякое время. Тем можно изъяснить все обстоятельства их в российской истории упомянутые.
Через то варяги не привязаны еще к особливому какому народу и к какому-либо состоянию, чего и в самом деле не было; они могли состоять из всех северных народов и из каждого состояния людей. Видим мы их таковых в российской истории, где между прочим говорится, что мореходцы, витязи, руженосцы, статские люди, купцы и все чужестранцы, из севера восточным морем в Новгород приезжавшие, назывались варягами.
Оставив имя, приступим к самому делу и станем рассуждать о том, что российские летописцы повествуют о варягах. Нестор под 6367 (от Рождества Христова 859) годом пишет следующее: «Варяги по другу сторону моря обитавшие брали дань с Чуди (в Лифландии) с Славян (в Новгороде) с Меров (около Ростова) и с Кривичей (в стране Смоленской), так как Козаре с Полян (в Киеве), с Северян (при Десне и Соше) и с Вятичей (при Оке). Дань состояла (так как и у Козар) в белых мехах». Сие самое упомянуто и в печатной летописи патриарха Никона, только без означения года.
Патриарх говорит при том, что самое в печатном Несторе сокращено: «В 6367 (от Рождества Христова 859) году Славяне Новогородские, равно как Меры и Кривичи, возмутившись против Варяг, выгнали их из земли, стали сами собою правительствовать и строить города. Но они не наблюдали никакой правды и верности. Один род воставал против другого; произошло междоусобие и великое кровопролитие. По сем сделано было у них собрание, на котором предложено, чтоб избрать им над собою князем кого-нибудь или из своих, или из Козар, или из Полян Киевских, или из Варяг. По долгом размышлении все согласились выпросить себе князя у Варяг».
Новгородская летопись повествует при том, что таковой совет подал им один знатный старейшина народа новгородского именем Гостомысл. Сие обстоятельство доказывает, что тогдашний образ правления в Новгороде был общенародный, и что Гостомысла никак признать не можно владетельным государем, и который будто искал себе преемника или наследника, как то другие об нем вымыслили. Имя Гостомысл значит странноприимца или старающогося приглашать к себе иностранцов. Находится еще некоторой Гостомысл и в Мекленбургской истории. Итак, не надлежит ли думать, что особа новгородского Гостомысла, основывающаяся на одной только летописи новгородской, баснями наполненной, есть совсем вымышлена?
Послушаем далее еще наших летописцев: «Посольство, прибыв к Варягам сказало им: земля наша велика и всем изобильна; приезжайте и владычествуйте над нами. Варяги боялись дикого образа жизни, и суровых обычаев сих народов. Едва нашлось три брата, кои приняли таковое предложение. Рюрик, Синеус и Трувор прибыли в 6370 (862) году с многочисленным своим родом к Славянам в Новгород и построили, как Нестор пишет, замок Ладогу, где Рюрик жить остановился. Синеус же поселился при Белозере, а Трувор в Изборске. Сии Варяги назывались, по свидетельству Несторову, Варягами Россами, и к сим то отправлены были Посланники. Ибо Варяги, говорит он, были разных народов: иные назывались Шведами, иные Нормандцами, иные Агличанами, иные Готами. От сих Варяг Новгородских страна названа Россиею. Они то жители Новгородские от племени Варяг. Ибо даже до Рюрика назывались они Славянами». Так пишет Нестор, а то же самое говорит и Никон с некоторою только в словах отменою.
Итак, варяги были разных народов, и те, из которых Рюрик призван в Новгород на княжение, назывались россами. Таковому в российской истории прежде столь неизвестному положению некоторые натурально противоречат. Хотя и спорят о том, что Россия получила имя сие от варяг, однако не опровергают и того, что российское имя почти около сего времени началося, поскольку никакой писатель прежде 9-го столетия об оном не упоминает. Мы намерены защитить достоверность российских летописей, но вместе с тем и признаться, что россы были и прежде Рюрика. Сие столь мало противоречит прочей связи истории, что от оной еще гораздо больше объясняется и подтверждается.
В Бертинских летописях, Дю-Шетом изданных, усматриваем мы, что в 839 году, за 23 года до Рюрика, прибыли в Константинополь при греческом императоре Феофиле посланники, кои называли народ свой россами, а короля своего каганом; народы же, чрез которых земли они ехали, были, по описанию их, столь диких обычаев, что они не могли тем самим путем безопасно назад возвратиться. Император Феофил отправил их к римскому императору Людовику Кроткому с прошением дозволить им проехать чрез немецкую землю к жилищам своим. Император Людовик, признавая их яко бы за шведов, почел их лазутчиками и т. д.
Без сомнения были сии посланники из России, и вероятно из Киева; были же они либо подданные кагана хазарского, либо такие люди, кои называли князя своего каганом, подражая в том хазарам. Если положим, в чем и никакого противоречия нет, что из тех самых варяг, от которых Рюрик произшел, многие знатные люди приезжали в Новгород, а оттуду, прибыв в Киев, там и поселились, то тем самим вся загадка изъяснена.
Видели мы уже выше сего, что только новгородскими славянами, ростовскими мерами и смоленскими кривичами были варяги из земли прогнаны; однако остались они еще в Киеве. Там, кажется, весьма рано одержали уже они власть правления над хазарами. Почему и могли посланники варяжского своего князя назвать каганом. Для чего и право имели они дать народу своему имя россов. Но поскольку имя сие как у греков, так и в немецкой земле было тогда еще неизвестно, и так как между ними и шведами, яко между народами одного происхождения, сходство очень быть могло, то и родилось от того подозрение, якобы они были лазутчики, которое уповательно тем паче подкрепляемо было, что причина, какую имели посланники к переезду своему чрез немецкую землю, была довольно мала.
Другое доказательство о том, что до Рюрика еще были в Киеве россияне, или варяги-россы, выводим мы оттуда, что греческие историки, да и некоторым образом сам Нестор по Никонову списку упоминают о нападении россов (из Киева) на Константинополь, вопспоследовавшем, вероятно, в то самое время, когда новгородцы под общенародным, а киевляне под цветущим варяжским правлением находились.
Кедрен и Зонарас пишут о сем походе как о таком происшествии, которое вскоре за тем воспоследовало, когда император Михаил III дядю своего Бардаса сделал себе помощником, то есть кесарем. Но сие произошло уже в 858 году. Никита Пафлогонский означает время нападения от обращения булгар в веру христианскую, что однако происходило в исходе 859 года. Фаций писал в 863 году послание свое к восточному высокому духовенству, где упоминает он о нападении россов. Байеровы доказательства о времени сего нападения служат только ко второму походу, который в российских летописях приписывается Оскольду, и о сем, конечно, писали и некоторые греческие историки.
Но двух сих годами столь разнствующих походов для того еще одного с другим смешивать не должно, что оные под одним, может быть, происходили предводителем. Вероятно, что Оскольд за долго пред Рюриком правительствовал над Киевом. Нестор, забыв первый поход, при втором только нашел случай об Оскольде упомянуть и кажется, что он более по собственной своей догадке, нежели из подлинных каких известий заключил, якобы Оскольд в одно время с Рюриком в Новгород прибыл и после того уже ушел с варягами своими в Киев.
Если же хотеть второй поход, воспоследовавший якобы в 864 году, почесть за первый, то со следующими будут затруднения: если Оскольд 862 года только прибыл в Новгород, то нельзя было ему прежде как в 863 году (что весьма умеренно еще полагается) предпринять путешествие свое в Киев. Если ему от смоленских кривичей, яко соглашавшихся на избрание Рюриково, никакого сопротивления, может быть, опасаться было не должно, то, по крайней мере, надлежало ему победить хазар, утвердить державу свою над градом и областью киевскою и собрать войска для дальнейшого похода, что все необходимо требовало времени. Возможно, он также осведомлялся прежде о обстоятельствах той земли, которую завоевать хотел. Однако, по летописи Никоновой, сын Оскольдов убит от булгар еще в 864 году. Все сие, кажется мне, предполагает, что Оскольд еще долее в Киеве до Рюрика правительствовал. И сколь давно пред тем еще были, может быть, в Киеве варяги, о которых мы ничего более не знаем, как только что в Бертинских летописях об них сказано?
Таким точно образом прежде Рюрика происходили и дела варяг новгородских. Они не знали никакой грамоты, следовательно, не имели они у себя и никакой истории. Не прежде как по обращении сей страны в веру христианскую, завелись в ней писатели. Однако сие воспоследовало еще гораздо прежде, нежели у шведов и поляков.
За всем тем шведы, датчане и норвежцы имели словесные свои предания или сказки, песни скальдов своих; и как то, так и сие от отцов к детям, внукам и правнукам, а от сих к дальнейшим их потомкам распространено. Таковые Саксонский Грамматик и исландец Торфей собрали и несколько в порядок привели. Правда, что находится в них много бесполезного, гнусного и баснословного, а особливо, что нельзя оттуда выбрать никакого согласного летосчисления; однако по сему не должно еще опровергать всего, что там ни упомянуто.
Повесть о варягах получает себе чрез то сколько-нибудь приращения, когда видно, сколь часто и в тогдашнее еще время, когда гунны распространили оружие свое даже до Финского залива (смотри в главе о гуннах), а большею частью после падения гуннской силы, северная часть России от северных народов, в истории российской варягами называемых, была побеждаема, а нередко и порабощаема; так как напротив того, по тем же самым свидетельствам, и тогдашние российские государи нередко тем народам отмщевали храбрым своим сопротивлением и нападениями на земли неприятельские, то есть на Швецию, Финляндию и Эстландию.
Сим беспрестанно почти происходившим войнам, поскольку описание всех было бы весьма пространно, могут служить примером те только похождения, кои непосредственно предследовали изгнанию варяг из Новгорода, в чем славный датский король Регнер Лодброк, бывший также государем в Швеции, и сын его Гвитсерк наибольшее имели участие. По Далинову счислению, Регнер царствовал от 825 года. Он был счастлив в войне против Дияна, короля лифляндского, который в сражении убил. Сыновья Дияновы, из коих один также Дияном, а другой Даксом назывались, имели у себя русских жен. С Саксонским Грамматиком и Торфеем я не смею тестя сих принцов назвать королем, поскольку неизвестно, какое было тогда в Новгороде правление. В последующия времена не редко бургомистерские (посадничьи) дочери выдавались за князей.
Принцы просили тестя о вспомогательном войске, которое от него и получили для отмщения смерти отца своего. Но Регнер, обратив их в бег, наполнил войсками своими Россию, Финляндию и Биармию, то есть Новгород, и северные провинции, близ оного лежащие. Потом возвратился он в Данию по причине других важных предприятий, оставив сына своего Гвитсерка России. Сие, кажется, было последним периодом варяжского в Новгороде правления. Гвитсерк, попавшись лестию во власть Даксову, кончил жизнь свою на срубе, из голов человеческих составленном, так как он сам того желал.
Стоит того, чтоб упомянуть здесь, как Далин употребил в свою пользу эпоху варяжскую, дабы тем блистательнее учинить шведскую историю, чего однако оная не требует, и что историк всегда некстати делает, если он повести своей не основывает на точной истине и неоспоримых доказательствах. Никто не отнимает той чести у шведов, что они также под именем варяг разумелись. История потомков Рюриковых, особливо же Владимира Великого и преславного его сына Ярослава, доказывает, сколь много пользовались они при войнах своих варяжскими вспомогательными войсками, кои, вероятно, были из Швеции.
Владимир ушел от брата своего Ярополка за море к варягам, то есть в Швецию, ярославова супруга Ингиерда была варяжская принцесса, дочь короля шведского Олава Скотконунга. Однако из сего не следует, чтоб Гвитсерк, уже умерший, провожал киевского князя Оскольда при втором его походе к Константинополю; чтоб Оскольд был от колена шведских королей; чтоб посланники новгородские выпросили себе князя у шведских королей в Упсале; чтоб Рюрик не был иной кто, как шведской принц Эрик Биорнсон, который им для того дан был, чтоб он прежде уже принадлежавшие ему земли взял как наследник во владение, и через то Россию содержал в зависимости от Швеции; чтоб Синеус и Трувор, поскольку у Ерика не было никаких братьев, были не родные, но разве двоюродные братья, сродственники или полководцы Рюриковы; и чтоб Россия по причине такового коленопроисхождения была под шведскою державою и покровительством.
Сии и иныя многия тому подобныя Далиновы положения, основывающиеся на одних только вымыслах, или, скромнее сказать, на одних только недоказанных догадках, не заслуживали бы места в другой какой основательно писанной истории. К сему принадлежит еще и то, что леточисление в сей части варяжской истории непростительным образом назад положено, как будто бы шведская история может показать чистейшие источники, нежели каковые имеет российская история в беспорочном своем Несторе. Варяги, конечно, не прежде 860 года, но долго спустя после того из Новгорода прогнаны, и Рюрик не в 862 году туда прибыл, дабы Гвитсерку было время учинить с Оскольдом поход противу Греции. Рюрик, конечно, не прежде как в 900 году возведен на новгородский престол, ибо если бы он прибыл туда ранее 40 лет, то шведский принц Эрик для умысла Далинова был бы еще весьма молод.
Но не безрассудно ли, что вольный народ, недавно еще перед тем угнетение от чужой власти чувствовавший, добровольно избирает себе государя из самого того иностранного народа, который перед тем за несколько времени им из границ его прогнан, не имея к таковому своему предприятию иной причины, как прежде бывшего внутреннего в нем несогласия? Вероятно, что между варяжскими принцами и новгородцами сделаны были при том некоторые договоры, о чем, однако, летописцы ничего не говорят. Кажется, писатели опасались, чтоб таковыми известиями не нарушить должного князьям почтения.
Не инако как будто бы Рюрик вдруг на княжение новгородское призван и самодержавство получил; таким образом описывают нам его, однако сие ни мало невероятно. Внутреннее несогласие новгородских славян и союзников их было уже, как кажется, усмирено единогласным их намерением избрать себе князя. Искусные люди, из своего народа выбранные, натурально могли бы лучше управлять государством, нежели чужестранцы, незнавшие нравов и обычаев той земли. Но новгородцы были внешними неприятелями окружены, против которых помощь и защита им была потребна. Изгнанные варяги как раз и явились с укрепленною рукою. Народ, от Ладожского озера даже по ту сторону Двины далеко распространявшийся, то есть древние биармцы, были опасные для них соседи. Сверх того надобно было им от эстландцев и лифландцев опасаться грабительств и разорений, хотя то и не очень часто случалось.
Не было ли сие, может быть, причиною тому, что Рюрик не вдруг по прибытии своем стал в Новгороде жить, и что он и братья его в трех разных местах поселились? Ладожской замок был неспособен к защищению государства от варяг, Восточным морем туда приходивших. Рюрик выстроил его вновь, но только из дерева; каменный же замок, там ныне находящийся, сделан гораздо позже. Причем он, вероятно, помышлял и о собственной своей безопасности на случай, если бы новгородцы, как то вскоре после того и действительно воспоследовало, правительством его были недовольны.
Итак, некоторые ошибаются, объявляя Ладожской замок предревним городом и смешивая оной с старым Алдейгаборгом, а при том говоря, что Новгород имя свое получил в противоположение сему Ладожскому замку или Алдейгаборгу, значащему старый город. Рудбек умел тотчас сделать из Ладоги Алдогу, после чего недалеко уже ему было и до Алдейгаборга, который, однако, яко приморской город, где корабли приставали, не мог стоять у Ладожского озера.
Таким же образом, кажется, и Синеус построил свое Белоозеро против биармцев, а Трувор свой Изборск против лифляндцев. О Белоозере соблюдена и доныне словесная сказка, которая в том состоит, что Синеус выстроил оной город на северном берегу озера; Владимир же Великий, будучи еще князем новгородским, соорудил оной первее при Устье реки Шексны, а после на том самом месте, где оной ныне стоит.
Каждому любителю истории должно бы почитать Белоозеро дорогим местом, если бы и ничего более о нем не знать как то только, что первой российской историк Нестор в оном родился. Но положение оного города при самоизобильнейшем на рыбу озере дает ему другие еще преимущества.
Изборск был бы довольно знатен, если бы построенный великою княгинею Ольгою город Псков по причине лучшого своего положения не овладел всеми в той земле выгодами; однако Изборск и ныне славен по причине многократно происходившей там войны с лифляндскими крыжаками, что самое было тогда побуждением выстроить в нем и каменной замок. Ручей, при котором он стоит, прежде назывался Иссою, откуда, конечно, у готского народа выводилось имя оного города; что и свойственнее, нежели как если бы историки тщетно поохотились выдумать некоего князя Исборска, который будто бы в дрейнейшия времена выстроил сей замок и оной именем своим назвал. Позволяется однако и иного быть в сем случаи мнения, ибо Нестор не означает, построил ли Трувор новой замок, или он в старом жить остался.
Следующее похождение подает нам более изъяснения о тогдашнем расположении новгородского государства. Пусть вещает летопись патриарха Никона, поскольку печатный Нестор здесь не столько полон. Под 864 годом написано: новгородцы жаловались, что они сделаны рабами (чужого народа) и принуждены сносить всякое зло от Рюрика и от племени его.
После чего непосредственно следует: в том самом году Рюрик убил Вадима Храброго и многих жителей новгородских с ним в сагласии бывших И так было возмущение противу Рюрика. Знатной муж от племени славенского, витязь, делами своими имя Храброго себе заслуживший, был предводителем.
Все славяне, коим новое правление несносным показалось, были со стороны Вадимовой. Почему же нельзя было опять сбросить иностранцев? Прежний пример в свежей был еще памяти: но Рюрик для всякого случая в готовности находился. Он подкрепляем был большим числом варяг, кои явно ли или ухищренно помогали ему одержать победу. Здесь, по мнению моему, надлежит положить начало неограниченного Рюрикова в Новгороде державствования.
За сею победою последовало то, что Рюрик с того самого часа положил пребывание свое в Новгороде и построил там деревянной замок, в коем он мог жительствовать безопасно; первый ли то замок был в Новгороде? Да. Так пишет Татищев, который имел случай столь многие сличать рукописи, и выбрать из оных те места, кои наилучше ему показались. В печатном Несторе и в летописи Никоновой обстоятельства сего не видно. Таким образом, Рюрик возложил на вольный народ оковы: его призвали для защищения вольности, а он ее угнетил.
В варяжской истории самосправедливейший и самотруднейший пункт есть тот, чтобы доказать, кто именно были варяги-россы, о коих мы доселе говорили, или, лучше сказать чтоб возможность того утвердить доводами, каким образом российское имя, о котором прежде сего при всем Восточном море никаких следов не видно, могло родиться между варягами и распространено быть на славян новгородских; что, однако, должно так доказать, чтобы не было нужды прибегать к прежним произвождениям оного от некоего князя Русса, от рассыпания, от русых волос, скудость каковых доводов каждому разумному человеку приметна.
Здесь приходят мне на память роксолане, о которых в особливой главе мною говорено. Кроме сего народа нет никакого другого, который бы лучше служил к объяснению варягов-россов. Нельзя тому нечаянно случиться, что финляндцы называли шведов роцами и роцоланами. Одна шведская провинция называется, неизвестно почему, Рослаген. Роксолане, так как и шведы, были готского происхождения. Финляндцы легко могли почесть один народ вместо другого; и как они жили еще весьма далеко в России и Польше, то и знали столь же хорошо роксоланов, как после того и шведов. Если положить, что роксолане, о которых мы с тех пор, как они из России прогнаны, никакого известия не имеем, в Пруссию переселились, то нет более никакого в том затруднения. Находим мы их под именем варягов-россов. Ибо росс и русс все одно, а лане, так как и лайне, ни что иное есть, как окончание.
Может статься, что и роксолане в Швецию перешли, и имя свое провинции Рослаген сообщили. Но дабы сие не могло почесться весьма дерзкими догадками, то приходя к нам на помощь и Равенский землеописатель уверяет нас, что роксолане жили действительно в Пруссии около реки Вислы на морском берегу. Сей землеописатель, кто бы он ни был, жил ли он в 6 или 9 столетии, или еще позже, нам до того нужды нет.
Однако свидетельство его при общем в известиях недостатке почтения всегда достойно: пусть он будет косноязычен и ненадежен, здесь же он довольно совершен и вероятен, извлекая один народ из забвения и подавая случай объяснить начало другого, что сбыться бы без него не могло. Найденного в тине жемчуга не презирают. Не инако сделал и великий Лейбниц, выводя из сего самого писателя и происхождение франков; каковое открытие в его время казалось столь же странным, и оного никто не оспаривал.
Иные воображают себе, что чем моложе объявить оного Равенского землеописателя, тем не действительнее будет свидетельство его. Но Муратори, по исследовании Иеронима Рубея, утверждающего, якобы он в 10 столетии жил, поставляет его в 9 век, в чем, вероятно, и одержит он преимущество. И хотя бы так называемый Гиидо жил не позже как в 10 или 12 столетии, однако мог он известия свои почерпнуть из древнейшего какого-нибудь писателя, как то в варварские времена один у другого всегда списывал. Молчание других историков и землеописателей о роксоланах, при Висле живших, по причине редкости оных в тогдашния мрачные времена не может служить на то возражением.
Если же хотеть вместо роксолан поставить другие какие народы, то надлежит, чтобы то были эстии, в Таците упоминаемые. Но эстии, кои кроме того по причине только положения своего к востоку в рассуждении немцов так были называемы, кажется, вскоре после того далее назад к востоку подвинулись, так как и их современники фены, Тацитом же упоминаемые, и даже до нынешней Польши распространявшиеся.
Тогда ничто уже не мешало роксоланам заступить их места при Висле. Или, может быть, роксолане были те же самые эстии, кои по вступлении на прежние свои места названы были тем же самим именем от немецких народов. Если же после того времени не упоминается более ни о каких роксоланах, в Пруссии бывших, то тем гораздо меньше тому удивляться можно, что по сказке Несторовой весь варяго-росской народ с Рюриком в Новгороде преселился.
Поскольку сходство обычаев, языка и образа жизни всех варяжских народов есть доказательство общего их готского происхождения, то, напротив того, готское происхождение роксоланов (см. в главе о роксоланах) объясняется тем доводом, что сии также принадлежали к варягам, и, несмотря на отдаленность их, могли они новгородцам быть известны. Да и вероятно, что древние роксолан в России селитьбы были тогда не совсем еще, как у тех так и у других, из памяти истреблены. Каковое обстоятельство могло также несколько к тому пособить, что новгородцы любили роксолан паче всех прочих варяг.
Если же к тому и то еще прибавить, что роксолане, может быть, меньше к воинству, нежели к торговле были склонны, то и приметно из того, что новгородцы уповали научиться скромнейшему правлению и сильнейшему защищению своей торговли более от сих или от варягов-россов, нежели от тех, кои на одно только устремлялись грабительство.
Если о сем мнении вообще рассуждать, то оное есть, конечно, не иное что, как одно положение, с которым не можно дойти до совершенной в том подлинности. Однако оное имеет то преимущество, что чем меньше находится в том противоречия с прежде известными истиннами и историческими положениями, кои от каждого должны почитаемы быть в рассуждении знатности веры достойных историков, каков есть в российской истории преподобный Нестор, тем яснее и непринужденнее можно через то объяснить все, что Нестором и последователями его сказано о варягах-россах и после бывших россиянах.
Напротив того, по вышеупомянутым свойствам надлежит исследывать мнения других писателей. Мы умалчиваем о тех совсем бесполезных историках, кои основываются на одном только сходстве букв, или кои хотят объяснить значение имени Русь и Россия. Столь же мало значит здесь и вымышленный князь Русс, которого польские и богемские историки с Лехом и Чехом соединяют. Посмотрим лучше, что отменного о сем заключают в себе собственные российские историки, и станем вкратце исследывать основательность или неосновательность того.
На втором месте по Несторе и продолжателях его стоит между российскими историческими книгами так называемая Степенная книга, которая хотя еще не напечатана, однако довольно известна, и таковое имя получила она себе от расположения своего на степени сродства великих князей и царей, коей книги начало и основание приписывается митрополиту Киприяну в 14 столетии, а продолжение ее митрополиту Макарию, в 16 столетии жившим.
Таковая книга может в истории российской до времен сочинителей своих там только важною почесться, где оная основывается на Несторовой и продолжателей его летописях. В ней не упоминается о различии варяг, а особливо варяг-россов; однако самая главная вещь в оной имеется, а именно: от варяг или собственно по варягам названы мы россами, а прежде звались мы славянами.
Напротив же того, в другом месте произхождение россов от римлян следующим описывается образом: Рюрик пришел от варяг в великий Новгород с двумя своими братьями и с народами своими; происходил же он от потомков (князя) Прусса, по имени коего и Прусская земля Пруссиею названа; Прус же был брат императора Августа. Здесь наименованы городы, которые якобы император Август отдал брату своему Пруссу в наследие, а именно: Мадборок, Турон, Хвойница и Гданск (то есть: Мариенбург, Тори, Хойниц и Данциг) вместе со всею землею от Вислы по реку Неман или Мемель простирающеюся.
Излишно было бы останавливаться на нелепости, в двух последних местах содержащейся. Есть о том ученое Байерово Слово, в объясненной Лилиенталовой Пруссии вмещенное, над которым лучше бы сей последний не трудился. Что таковое баснословное вымышление не старое, доказывают все российские писатели до времен царя Ивана Васильевича бывшие, кои о таковом произхождении ничего не знают.
Тоже усматриваем мы из описания посольства, сочиненного бароном Герберштейном, который не забыл бы о том упомянуть, если бы в его уже время было о том говорено. Даниил, посланник императора Рудольфа, бывший у царя Ивана Васильевича, есть, помнится мне, первый из иностранцев, который упоминает о сем мнимом происхождении.
Не употребляли ли таковых баснословий литовские историки, думая народ свой возвеличить, производя его от римлян? Ласкательство тогдашних российских ученых людей, кои также не постыдились царя своего неистинными возвысить похвалами, принудило их отступить от простоты древних своих летописей. Царю то приятно показалось, поскольку он поляков и литовцов как природных своих врагов ненавидел, и думал чрез то усмирить тех, кои оспаривали ему царской его титул.
Когда однажды сие уже доведено, то из древних прусаков сделались немцы, а предки Рюриковы в курфюрстов превратились. Сим перепорчены и самые списки летописей, ибо Рюриково произхождение от императора Августа находится и в новгородских летописях, из чего можно заключить о древности сих списков. И не долго ли таковое сверкание почиталось в России за блеск настоящого золота? Еще и при Петре Великом князь Хилков, бывший в Швеции резидентом, пишучи во время посольства своего книгу «Ядро Российской истории», в печать недавно изданную, старался украсить труд свой таковым баснословием. Сверх того, еще в одной книге, в 1766 году изданной, так написано: вероятности отрицать не могу, достоверности не вижу. Из сего точно заключить можно о важности Степенной книги, и в других вещах превосходящих время сочинителей ее.
Туда же принадлежит и происхождение россиян от куманов, которое некоему новейшему писателю, на Степенной книге утверждающемуся, кажется гораздо вероятнейшим, нежели повествование Несторово. Если бы сего не было, то кто бы вспомнил здесь о куманах?
Лучше бы автор привел Никонову летопись, где о князе Оскольде из греческих известий упоминается. Ибо сего обстоятельства не видно в древней рукописной Степенной книги, в печать ныне издаваемой. Никон же переводит автора своего следующими словами: «Племена (или народы), Россами называющиеся, кои и Куманами именуются, жили при Черном море и против Римской области воевали». Без сомнения, греческой писатель говорил о куманах, в его время бывших, кои под сим именем не прежде как в 13 столетии стали известны. Но сии подлинно не были россияне, ниже языком своим с славянами сходствовали.
Не трогая истории и свидетельства Несторова, намерены мы вышеупомянутое место так изъяснить, как будто бы греческой писатель, или Степенная книга, или Никон (ибо сие в самой вещи никакого не делает различия) следующее сказали: между народами, с Оскольдом противу Константинополя воевавшими под именем россов или россиян, известными были так же куманы, и то по одной только догадке исторической, потому что в Оскольдово время не куманы были, но другие народы, жившие в тех странах, где после того куманы пребывали.
Напротив того, знающему российскую историю не инако как весьма странно покажется, если он прочитает, что с Оскольдовыми варягами и славянами совокупились россы и куманы. Ибо из того последовало бы в противность ясному смыслу истории, что якобы россы как от варяг, так и от славян отличны были. Однако не могли они отличны быть, потому что славяне, как Нестор говорит, соединившись с варягами-россами, по имени сих россиянами назывались, или, что все равно, поскольку от смешения варяг и славян произошли россияне. Сие касается как до Рюриковых, так и до Киевских, прежде Рюрика еще бывших варяг, кои грекам под именем россов известны стали отчасти по причине посольства своего к императору Феофилу, а отчасти по первому Оскольдову с войсками против Константинополя походу.
Каким языком говорили тогда россы, коих хотят почесть единоплеменными куманам, хазарам, волжеским булгарам, аланам и лесгиям? Конечно, не тем, который у императора Константина Багрянародного при описании днепровских порогов называется русским и со славянским не сравнивается. Ибо то был не иной какой язык, как тот, которым говорили варяги, потому что в некоторых российских именах при водяных порогах употребляемых, как бы оные испорчены ни были, приметны еще следы древнего готского и немецкого языка. Император везде называет варяг россами и различает их от славян. Славяне продавали в Киеве россам водяные свои суда; россы брали дань со славян и т. д. Какой же то был другой народ, как не варяжский, который владел тогда Киевом?
Из различия в языке между славянами и варягами, равно как и из варяжских имен, какими назывались князья и другия знатнье особы в истории российской упоминаемые, доказывается также, что варяги не могли быть вендского племени, то есть славянского происхождения. Герберштейн в Российской истории довольно знающ, но несмотря на сие обманулся в сходстве имени вагриев с варягами и почел сих жителями оной земли. Столь же безполезно старались и мекленбургские писатели о положении происшествия Рюрикова от князей ободритских.
Здесь до того и дела нет, что приличнее было для новгородцев, избрать ли себе князя, который бы одним с ними языком говорил, или иностранец был. О том никто спорить не будет. Однако не умствования, но свидетельства к тому потребны. Вагрии и ободриты были новгородцам, может быть, не известны, а варяги, кажется, превышением морской своей силы вендов довольно времени угнетали, пока сии, ободрясь и обогатясь торговлею, стали соперникам своим страшны.
Не одни только иностранцы были сего мнения, но и в самой России многие до наших времен почитали варяг славянами в разсуждении как языка, так и происхождения. Таким образом, в исходе прошедшого столетия писал неименованный сочинитель Киевских Синопсисов, каковая книга за недостатком лучших исторических сокращений часто была напечатывана, и невзирая на то, что оная наполнена невежеством и неискуством, находятся еще до нее охотники.
Причину того легко усмотреть можно. Сочинителю сему недостовало настоящих российских летописей. Каковые не прежде как в 1722 году по повелению Петра Великого из разных монастырей собраны, чрез что облегчено средство к достижению истинного исторического о России познания. Одна часть оных досталась Академии Наук; другая находится еще в Москве в патриаршеском книгохранилище, а третья служит украшением библиотеке московской синодальной типографии. Как хорошо бы было, если бы их всех одну с другою свести! Недавно в свете появившаяся Российская история князя Михайла Михайловича Щербатова доказывает, сколь много пользовало сему сиятельному автору дозволенное употребление всех в Москве в обеих библиотеках находящихся рукописей.
Из Роксоланских слез, какие Феофан, сей ученый архиепископ Новгородский, проливал при смерти Петра Великого, не можно заключить, какого держался он мнения. Не часто ли также поляки и другие писатели, о чистоте латинского языка старавшиеся, называли россиян роксоланами для того только, чтоб не употребить такого слова, которое в римские времена было еще неизвестно? И не по сей ли причине многие называли россиан рутенами (Rutheni)? О сем упомянул уже Байер в ученом своем Слове о происшествии россиян.
Однако он не за нужное почел удержаться от имени рутены для того, что единожды уже то вошло в употребление. Если, между тем, позволяется верить догадкам, то из вышепомянутого можно заключить, что Феофан почитал роксолан славянскими народами, так как и другой знатной ученый человек того же времени возстановил мнение Герберштейново о произхождении варяг из Вагрии, воспевая латинскими стихами воспоследовавшее в Санкт-Петербурге 1726 года бракосочетание Карла Фридерика, герцога Шлезвиг-Голштинского с императорскою принцессою Анною. Оба сии ученые люди были в коротком между собою знакомстве. Архиепископ конечно бы остерег оного стихотворца, если бы он думал, что сей в издаваемом в свет сочинении писал против истины.
Байер первым привел любителей российской истории на истинной путь к почитанию варяг за народ, от готов происходящий, объясняя древним северным языком варяжские имена, в летописях российских упоминаемые. Был ли Рюрик из Швеции, Дании или Норвегии, того он не означил, поскольку недоставало к тому доказательств; о роксоланах же, при Висле живших, он и не упомянул для того, что тогда никому еще не приходили на мысль те места, в которых говорит об них Равенский землеописатель. Но как дошел он до произхождения имени российского, то он вместе с предшественниками своими остался в заблуждении, почитая россиян славянами, кои приняли якобы оное имя от рассеяния. Довольно видно, что никто ему не сообщил и не перевел свидетельств о варягах-россах, каковые находятся в российских летописях.
Нельзя здесь не упомянуть об одном ученом Слове, которое в Санкт-Петербурге 1749 года назначено было речью академическою, и уже начали было оное печатать, но прежде нежели оное вышло, было уже угнетено по причине сего же самого положения, что россияне произошли от соединения славян и варяг, и что имя российское от варяг-россов перешло на славян. Но сколь счастливы времена Екатерины Великой как для блогосостояния государства, так и для распространения наук, когда каждому позволено сообщать плоды трудов своих всему обществу беспрепятственно!
Теперь оное Слово вторым уже тиснением в Геттинге напечатано, но сочинитель оного никакого в том не имеет участия. Поскольку мы со дня на день более поучаемся, то сочинитель, если бы с ним посоветовались, многие сделал бы еще в оном перемены. В то время, как он писал помянутое свое Слово, не знал он еще роксолан, в Равенском землеописателе упоминаемых. Сим известием, в 5 части собрания российской истории находящимся, воспользовался он не прежде как в 1760 году. И через то он распространение имени российского на славян сделал гораздо вероятнейшим.
За всем тем не угасла еще склонность почитать славянами если не всех варяг, то, по крайней мере, тех, от коих имя российское произошло. Оную защищает некоторый искусной российской писатель, во всех почти науках прославиться старавшийся; книга его напечатана в 1766 году, о которой необходимо нечто сказать тем паче, что оная переведена уже на немецкой язык, и по одобрению энциклопедических журналистов будет оная, вероятно, и на французский переведена.
Мнение в самой вещи несправедливое, ни от какой прикрасы не может получить себе хорошого виду. Сочинитель выводит варяг-россов из Пруссии, не от Вислы, но от Мемеля, из соседственных мест литовских, в доказательство чего приводит он особливо две причины: 1) якобы древний прусский язык, так как ныне еще литовской и курляндской, много имел сходства со славянским; 2) что восточное плечо Мемеля или реки Немени называется Руса, и что Курской залив слыл в старину Русна.
Но осторожный читатель при первом пункте спросит: почему же известно, что древний прусский язык имел много сходства со славянским? Кажется, то не следует еще из того, что ныне в литовском и курляндском языках, с коими древний прусский язык был одного корени, находятся русские слова и склонения, кои вошли, может быть, в употребление от общежительства россиян с литовцами, когда те над сими, равно как над Лифландиею и Курляндиею, через многие века владели. Столь же естественно кажется и то, что российской язык в литовских судебных местах не прежде вошел в употребление, как во время российского правления.
Когда же оное восприяло свое начало? При Рюрике держаствовал в Полоцке варяжский князь. Один из наследников его назывался Рогволодом, коего победив, Владимир Великий всю Литву завоевал. Еще при начале Ордена лифляндских кавалеров единоначальствовали российские князья в Полоцке и Кокенгавзене, прежде Куконос называвшемся. Если посмотреть на образцы древнего прусского языка, Гарткнохом показанные, то, во-первых, видно, что они не достигают до того времени, о котором здесь говорится, а потом и сходства со славянским языком столь мало в них находится, разность же их столь велика, что и собственным свойством прусского языка признать того не можно.
Если сличить написание древних прусских слов со славянскими равного значения, то разность обоих языков будет более еще видна. Если кто говорит, что древний прусский язык со временем весьма переменился, то пусть докажет, что сходство оного со славянским прежде было большее. Отделение вендов в немецкой земле от прочих славянских народов гораздо старее, однако весьма приметно, что их язык даже до нынешнего дня остается славянским. Из церковных слов тем меньше что-либо доказать можно, чем известнее, что когда какая вера в какой-нибудь стране распространится, то и принадлежащие к оной слова вместе приемлются.
Но если бы сходство языков и было так велико, как сочинитель того требует, то через сие самое непристрастными предрассуждениями не зараженный историк должен от того удержаться, чтоб варягов-россов не производить от древних пруссов. Разве бы он мог опровергнуть утвержденное Нестором положение о разности славянского и варяжского языка?
Что же касается до второго пункта, то есть до имен Курского залива и плеча реки Немени, то гораздо вероятнее кажется, что оные произошли не ранее как после завоеваний Владимира Великого, а не что якобы они еще прежде и уже во время Рюрика были. Кто издал сии слова? Без сомнения пруссаки, когда им известны стали россияне, коих владение тогда распространялось даже до тех мест.
Если бы Пруссия тогда уже, да и то в исходе 10 века, имени сего не имела, то можно бы было, какого мнения и многие держатся, назвать ее По-Руссиею, то есть областью, которая граничит с Россиею. Но россияне не были еще столь далеко в завоеваниях своих, как имя Пруссия немцам и другим западным народам было уже известно. Мало ли есть случайного в именах стран и народов, чему настоящих причин по прошествии столь многих столетий никто показать не может? Борусци Птолемеевы, по середине России им полагаемые, Пруссии не свойственны, поскольку они весьма рано для прусского имени подошли; однако не известно, где бы они и в России были.
О прочих авторовых доказательствах потребно упомянуть для того только, чтобы показать ничтожество оных, и сделать тем понятнее неосновательность следствия оттуда извлеченного. Он ссылается, например, на согласие Степенных книг, и на Новгородского летописца, кои утверждают Рюриково произхождение из Пруссии (но от брата императора Августа); он из имени города Старая Руса заключает, якобы земля варягов-россов простиралась от Мемеля даже до тех мест; он утверждает старую прусскую сказку о Вейдевуте, следуя Преторию, которого он и в других положениях, так как и иных новейших писателей в вещах самодревнейших почитает своими защитниками.
Я совсем не намерен нарушать через то память искусного мужа. Ломоносов даже до позднейших времен пребудет славен по великим своим заслугам в российском письмоводстве, хотя в истории и не показал он себя искусным и верным повествователем.
Остается еще упомянуть о некоем особливом мнении, по которому другой российский писатель и сочинитель российской истории называет Рюриковых варяг финнами и делает сих предками россиян, не предвидя, как кажется, что таковое положение мало принято будет в России; для чего он, всевозможно стараясь избежать имени финнов, употреблял вместо оного имя сарматов, как в главе о сарматах сказано.
Почти не понятно, каким образом сочинитель, в истории своей 30 лет трудившийся, столь многие русские летописи одну с другою сводивший, все то читавший, что писано на немецком языке, которой разумел он основательно, также помощью разных переводчиков употреблявший древних латинских и греческих, на латинской язык переведенных авторов, и наконец в силе разума неоскудевавший, мог прилепиться к мнению для сограждан его столь оскорбительному.
К сему не подали поводу ни жилища финнов, кои во время Рюриково от нынешних не были отличны, ни их язык, который с готским и славянским никакого не имел сходства, ни отношение, в каковом были финны с россиянами от древнейших времен, сколь далеко только история достигает.
По его мнению, российские посланники, для избрания себе князя отправленные, не должны были идти морем; нигде таких варяжских имен не видно, кроме в российских историях; столь же мало отыщется и произхождения оных имен у финнов; никогда россияне не употребляли финнской помощи при войнах своих. Но Татищев думал, что он нашел в финском языке происхождение многих собственных имен рек, озеров, чинов и проч., в России имеющихся.
По финской летописи, которую Неттелблат в первой части Шведской библиотеки напечатал, кончилось якобы в Финляндии правление королевское в то самое время, как Рюрик избран князем в Новгороде. С сим мнением согласен исторический отрывок, приписываемый первому новгородскому епископу Иоакиму, жившему во время Владимира Великого. Вот все доказательства, какие имеют для себя финнские варяги!
Мы оныя кратко объяснить намерены. Положим, что в России есть следы финнских имен, данных рекам и проч., хотя в таковых произхождениях и много бывает самопроизвольного, чего кроме изобретателя никто не видит: однако может быть оные происходят от тех еще древних времен, когда финны не быв от славян в нынешние свои пределы заключены, имели гораздо пространнейшия селитьбы и жили даже в самой Польше.
Положим, что нет никакого возражения противу истины финнской летописи, хотя и трудно надеяться, чтоб до заведения в северных странах христианства были истинные и порядочные известия о давно уже пред тем прошедших временах, и чтоб Далин сей летописи во все не употреблял; однако легко видно, что из приключений, в одно время случайным образом оказаться могущих, еще не следует, чтоб одно от другого произошло.
К доказательству сего потребны исторические свидетельства, и на то определен был Иоакимом отрывок, к 1 части Татищевой истории припечатанный. Оным нечто и могло бы быть доказано, если бы было вероятно, что иностранец без предшественников мог вдруг проникнуть в похождения истории новгородской; если бы сей отрывок не совсем был неизвестен преподобному Нестору и всем российским, бывшим по нем историкам; если бы истинна оного была доказана как из содержания, так из речей или иных обстоятельств; и если бы целое оного содержание не было кем-нибудь столь неискусно выдумано.
Но что же против того сказать, когда знатоки, рассуждать могущие, сомневаются как о самом отрывке, так и о способе, каковым оной найден? Осторожный Татищев сделал весьма разумно, что содержание оного отрывка не внес в самую историю, собранную им только из Нестора и разных продолжателей его сочиненных и во многих провинциях найденных рукописей, из коих одна другую объясняет и пополняет; каковой труд учинит славу и заслуги его в российской истории бессмертными.
6 сентября 1749 г., на другой день после тезоименитства императрицы Елизаветы Петровны, должно было состояться торжественное заседание Академии, для которого поручено было Миллеру и Ломоносову составить речи.
Миллер написал на латинском языке речь «О происхождении народа и имени российского». Эта речь, имеющая большое значение в русской историографии, надолго усеяла терниями путь Миллера.
В 1734 г. в Академии было решено обратиться к Сенату за разрешением издать русские летописи без всяких изменений. Сенат признал себя не компетентным в этом деле и обратился к Св. Синоду; последний же объявил, что это только нанесет ущерб казенному капиталу, «так как летописи полны лжи, и кто прочитает первый том, не купит уже второго».
В таком положении находилась русская наука, когда Миллер готовился произнести свою речь. Некий Крекшин, оскорбленный Миллером, распустил слухи, что в рукописях Миллера находились места, позорящие русский народ. По академическим обычаям речь Миллера была отдана на рассмотрение комиссии, в состав которой входили Тредьяковский и Ломоносов. Тредьяковский поступил с большим тактом: он не нашел в речи Миллера ничего предосудительного. «Все предосуждение сделал сам себе сочинитель выбором столь спорной материи». Ломоносов нашел речь ночи подобной и говорил, зачем автор упустил лучший случай восхвалить русский народ.
Речь Миллера, уже печатавшуюся, велено было отобрать у него. По жалобе Миллера на пристрастие судей президент велел рассмотреть речь на генеральном собрании Академии, где автор мог бы защищать свои взгляды. Рассмотрение речи с диспутами продолжалось с октября 1749 г. по март 1750 и обличалось большой бурностью. Большинство академиков высказалось против речи, и она не была не только прочитана, но ее отобрали и постановили уничтожить, так как она предосудительна для России.
Миллер этой речью открыл длинный ряд ученых споров по так называемому варяжскому вопросу. Миллер в своей речи хотел, собственно, решить вторую часть вопроса — о Руси, но по своему задорному характеру он обострил выводы Байера, каждому положению придал форму, щекотливую для русского самолюбия. Вот почему его речь возбудила такой шум в петербургском обществе.
Миллер доказывал в своей речи три главных тезиса. Первый из них основан на рассказе Начальной летописи о приходе славян с Дуная на Днепр. Это переселение совершилось, по мнению Миллера, уже в христианские времена, не раньше Юстиниана. Миллер доказывал, что славяне были прогнаны с Дуная на Днепр волохами-римлянами и поселились в стране, занятой финнами.
Второй тезис состоит в отождествлении варягов со скандинавами (у Байера варяги — это нарицательное, не собственное племенное имя). Третий тезис состоит в тожестве руси с варягами. Стало, скандинавы дали Руси государей. Это — новая мысль.
Эти положения и вызвали бурю. Причиной запальчивости этих возражений было общее настроение той минуты, когда была написана речь. Речь Миллера явилась не во время; то был самый разгар национального возбуждения, которое появилось после царствования Анны, и которому была обязана престолом Елизавета Петровна.
Минувшее десятилетие стало предметом самых ожесточенных нападок; даже церковные проповеди обратились в политические памфлеты, направленные против этого темного десятилетия. С церковной кафедры говорили, что хищные совы и нетопыри засели тогда в гнезде российского орла. Новое, национальное царствование началось среди войны со Швецией, которая кончилась миром в Або 1743 г.
В это время готовиться сказать по случаю тезоименитства государыни на торжественном заседании Академии, что шведы дали Руси и народное имя и государей, едва ли значило украсить торжество. Академики, рассматривавшие речь по поручению президента, дали такой отзыв: во всей речи автор ни одного случая не показал, который служил бы к славе русского народа, а говорит только то, что служит к его уничтожению.
Тредьяковский опять в длинной записке признал диссертацию вероятней даже всех других систем по тому же предмету и задался вопросом, кто такие были россы. Он собрал всевозможные известия о россах — всюду искал, даже в Шотландии и Туркестане. Слово «росс» навело его на мысль, что оно произошло от слова «рази», следовательно, они были очень воинственны. У византийцев они звались россами от русых волос, у Страбона — от роксалан, у Прокопия — от глогола «рассеиваться». Но все это не удовлетворяет исследователя. Вдруг он разворачивает летопись и находит в ней известное место: «суть новгородцы варяжское племя, прежде быша словене».
Тредьяковский отбрасывает свои прежние догадки. Взгляд Миллера кажется ему весьма вероятным; он не одобряет только формы, в какой Миллер его выражает. Он говорит: нагая истина ненависть рождает.
С Ломоносовым разделаться было труднее. Его доводы не столько убедительны, сколько жестоки. Положения Миллера, по мнению Ломоносова, не только шатки, но и опасны:
1) они произведут соблазн в православной церкви, потому что Миллер полагает поселение славян на Днепре и в Новгороде уже после времен апостольских, а русская церковь ежегодно вспоминает хождение апостола Андрея Первозванного на Днепр и в Новгород к славянам, где крест его, и ныне высочайшим ее величества указом строится на том месте каменная церковь;
2) если, как утверждает Миллер, хождение это есть сказка, то что же сделать с орденом Андрея Первозванного?
3) Байер и Миллер так рассуждают: варяги, т. е. русь, произошли от скандинавов, а имя — от финского племени. Значит, шведы нам дали князей, а чухна — имя?..
Свое возражение Ломоносов заканчивает словами, что речь Миллера не может служить к чести российской Академии и побуждать российский народ на любовь к наукам.
Миллер действительно потерпел за речь. По крайней мере она была косвенным источником тех преследований, которым он подвергся. Теперь ему все начинали ставить в строку. Он получал жалованье профессора, но уже 18 лет, как ректор академического университета, не читал лекций; теперь отняли у него ректорство, президент предложил ему читать лекции по всеобщей истории. Наконец, Миллера разжаловали из профессоров в адьюнкты с жалованьем в 360 вместо 1 тыс. руб. После ему возвратили и звание и оклад.
Забавной интермедией к этой истории может служить пародия на речь Миллера, написанная Шумахером. В одном письме он касается речи Миллера и находит в ней много учености, но мало благоразумия. Если бы ему, Шумахеру, пришлось говорить речь, он сказал бы: происхождение всех народов весьма неизвестно: каждый производит себя то от богов, то от героев. Так как я говорю о русском народе, то я прежде всего приведу мнения различных писателей, а потом выскажу и свое мнение. Такой-то думает и т. д.
Я же, основываясь на шведских писателях, представляю себе, что русская нация происходит от скандинавских народов.
Впрочем, откуда бы ни происходил русский народ, он всегда был народом храбрым, отличавшимся геройскими подвигами. По краткости времени коснемся только замечательнейших, отложив прочие до другого случая.
Здесь он мог бы говорить о подвигах князей, царей, императоров и императриц. А Миллер хотел умничать — так ништо ему! Habeat sibi, дорого заплатит за свое тщеславие.
Все это любопытно для характеристики ученой и нравственной обстановки, среди которой развивалась русская историография в XVIII в.
Деятельность Миллера продолжалась еще долго после этой злосчастной речи. Он представил план издания первого учено-литературного журнала в России, то были «Ежемесячные сочинения», редактором которых назначен был Миллер.
«Ежемесячные сочинения» начали выходить с 1755 г. Миллер поместил в них множество своих специальных работ по русской истории, географии и этнографии. В первом году он поместил замечательную для того времени критическую статью о Несторовой летописи, о составе ее и значении как исторического источника. Она долго служила основанием ученых суждений об этом памятнике. Взгляд Миллера очень основателен; он говорит, что ни у одного славянского народа нет подобной летописи, да и во всей анналистической литературе нет памятника, столь древнего и важного; вот почему он считает необходимым издать летопись для обращения в народе.
«Ежемесячные сочинения» прекратились в 1765 г., когда Миллер перешел на службу в Москву, а преемника ему по редактированию журнала в Академии не нашлось. Наскучив академическими интригами, Миллер охотно принял предложение на место главного смотрителя Воспитательного дома в Москве, но уже в следующем году он благодаря князю Голицыну стал начальником Московского архива иностранной коллегии.
С этой минуты ожил этот архив, столь важный для русской истории. Здесь хранится не одна дипломатическая переписка московского правительства с конца XV в.; Посольский приказ заведовал и другими отраслями управления, и все документы по этим частям государственного управления также сохранились в его архиве, причем в замечательной полноте.
Миллер почувствовал себя, как дома, в этой атмосфере. Он начал систематическое описание архива, продолженное его преемниками. Кроме того, он начал обрабатывать находившийся там материал; он хотел написать новую русскую историю начиная со времени самозванцев.
Ломоносов не спускал глаз с Миллера долго после речи и в Москве; он очень опасался работ Миллера, в каждом его произведении он видел занозливость и предосудительные речи, говорил, что Миллер замечает только пятна на одежде российского тела, не замечая ее украшений.
Первые статьи Миллера по новой русской истории были напечатаны еще в «Ежемесячных сочинениях». Ломоносов подал записку и добился того, что Миллеру было запрещено продолжать его труды.
Екатерина блоговолила к Миллеру и купила у него за 20 тыс. руб. его богатую рукописную библиотеку, которая присоединена была к Петербургской публичной библиотеке.
Миллер умер в 1783 г. Важнейшие его сочинения: 1) «Речь о происхождении имени и народа росского»; 2) начатое им «Описание сибирского царства» и 3) «Опыт новейшей истории России». После Татищева в XVIII в. никто не сделал больше по собиранию и предварительной обработке источников русской истории.
Академик профессор Василий Кириллович Тредьяковский (1703–1769), первоначально примкнувший к мнению Миллера по вопросу о варяжском происхождении Руси, потом перешел на сторону его противников, вероятно, под влиянием взглядов Ломоносова и Татищева.
Роль Тредьяковского в Академии была очень печальна: он постоянно был «сатирически прободаем». Это происходило от полного отсутствия у него литературного таланта.
В 1758 г. он написал три исторические диссертации. В этих трех диссертациях, тесно между собой связанных единством мысли, Тредьяковский примыкает частью к Татищеву, частью к Ломоносову. Он доказывает, что некогда, еще до немцев, в Пруссии господствовали славяне. Он потратил много учености, чтобы доказать свои положения, но о них можно сказать, что в них много пустоши, часто досадительной и для России предосудительной, как сказал Ломоносов о сочинениях Миллера. Для доказательства своих положений он дает полную волю воображению в области грамматики: Каледония — Хладония (холодная страна), скифы — от «скитаться», варяги — от ворять, предварять (забегать вперед), сарматы — от замарать и пр. Легко понять, что эти исследования не могли оставить заметного следа в русской историографии.
Большее значение имели труды Михаила Васильевича Ломоносова (1711–1765). Нападки Ломоносова на Миллера не просто личного свойства: они вытекали из его патриотических взглядов.
Ломоносов случайно должен был приняться за изложение русской истории — работу, ему наименее сподручную. И без того ученые его работы были чрезвычайно разнообразны; что он со вниманием относился к современному гигиеническому и экономическому положению народа, это доказывает его письмо к Шувалову о средствах к размножению и сохранению российского народа.
Сами немцы признавали огромные таланты и ум Ломоносова, но они говорили, что с ним жить нельзя по его самолюбию. Он нашел себе покровителя в лице знаменитого тогда мецената Ив. Ив. Шувалова. Последний (через посредство которого Вольтеру было предложено написать историю Петра Великого) задался мыслью создать историю России, составленную в патриотическом направлении. Разумеется, за такое дело естественнее всего было взяться первому уму и самому блестящему перу в России.
Шувалов доложил об этом императрице, и она изъявила свою волю. После этого отказываться уже нельзя было. Поручение, очевидно, было официальное. До нас дошли отчеты Ломоносова Шувалову по исполнению этого поручения.
Ломоносов тотчас вошел в сношения с Татищевым, который жил тогда в своей подмосковной деревне, махнув рукой на свой громадный труд. Ломоносов собрал важнейших писателей, древних и средневековых, у которых находились известия о России, и все это тщательно прочитал. В отчетах Шувалову он говорил о том, что прочитал и сколько выписок сделал. Пожилой ученый, очевидно, с трудом одолевал громадный и непривычный материал.
Среди этих усиленных работ Ломоносов с горечью должен был покидать свои занятия в химической лаборатории, которые он притом считал очень полезными для России.
В 1753 г. Ломоносов обещал окончить первый том своей истории, но кончил работу только в 1763 г. Он умер в 1765 г., а этот первый том вышел в 1766 г. Здесь находится прежде всего свод известий о России иноземных писателей, а потом рассказ по Начальной летописи до смерти Ярослава. Сохранилось известие, что Ломоносов приготовил еще две части, но где они, неизвестно. Чтобы встать на дорогу Миллеру, Ломоносов приготовил сокращенный рассказ о Смутном времени, но он утерян.
Ломоносов приступил к обработке русской истории с тенденцией, подсказанной ему патриотическим настроением елизаветинского общества. Он хотел восполнить пробел в русской истории, он хотел сделаться русским Ливием, который «открыл бы миру древность и славу русского народа». Судьбы русского народа мало известны не по своему внутреннему качеству, а по случайному обстоятельству, потому что они не нашли до сих пор талантливого историка.
Пока он оставался на почве начальной истории и имел дело с отдельными фактами, он показал свою силу, его критический очерк в некоторых частях и до сих пор не утратил своего значения. Но когда ему пришлось иметь дело с явлениями древней жизни, которую он начал обдумывать, только когда стал писать, он оказался просто повествовательным риториком.
«Древней российской историей» Ломоносова завершились труды по русской истории в царствование Елизаветы. Этот труд по смерти автора не получил большого распространения в обществе и не оказал большого влияния ни на историческое сознание общества, ни на ход историографии. Он разве только поддержал до времени Карамзина потребность в художественном изложении русской истории. Довольно сухой рассказ этот не мог удовлетворять вкусов читающего общества времени Екатерины II.
Гораздо большее значение если не в развитии русской историографии, то в развитии исторической любознательности, вкуса к историческому чтению имела сокращенная переделка этого труда (1760 г.) «Краткий русский летописец». Это очень любопытный опыт краткого учебного руководства.
Изложив историю происхождения русского народа, Ломоносов дает здесь краткую таблицу русских государей. Перечень царей оканчивается Петром Великим. При имени каждого государя сообщаются главные события его княжения. Этот короткий перечень живо напоминает собой те конспекты по истории, которые готовит каждый гимназист к выпускному экзамену. К этому перечню присоединена родословная таблица российских государей.
«Краткий российский летописец» Ломоносова во все царствование Екатерины был довольно распространенным школьным руководством по русской истории.
В исторических взглядах Ломоносова отразилось влияние господствующей идеи царствования Елизаветы: Россия живет для самой себя и должна все делать своими руками — такова была господствующая мысль того времени. В этом взгляде сказалось сознание народной силы, а творцом этой силы был Петр; вот чем объясняется культ Петра, который характеризует то время. Созданию этого культа содействовал отчасти и сам Ломоносов («Похвальное слово Петру» в 1755 г.). Это был последний момент союза между стремлением к самобытности и поклонением перед реформой Петра. В царствование Елизаветы еще не сопоставляли реформы Петра с той жизнью, которую она реформировала: тогда еще древнюю Россию не думали ссорить с новой.
Патриотический подъем народного духа, разумеется, как он выражался в высшем обществе, нуждался в историческом оправдании. При таком взгляде на задачу историографии понятны приемы Ломоносова в изложении русской истории. Он хотел показать, что русская национальная гордость не случайное настроение какого-либо поколения, не имеющее почвы в истории. Русская история должна была обнаружить, что оно искони было присуще народу и проявилось его подвигами.
Итак, чувствовалась потребность написать русскую историю, но еще не сознавали, что ее надо изучать и понимать. Ломоносов читал летописи без выписок; он хотел мгновенным вдохновением уловить дух русской истории. Это, очевидно, прием оратора или поэта. Потому, и история Ломоносова вышла риторической, где размышления самого автора смело ставятся в ряд с историческими событиями.
В отдельных местах, где требовалась догадка, ум, Ломоносов иногда высказывал блестящие идеи, которые имеют значение и теперь. Такова его мысль о смешанном составе славянских племен, его мысль о том, что история народа обыкновенно начинается раньше, чем становится общеизвестным его имя; Ломоносов ясно рассмотрел, что волохи, напавшие на славян дунайских, были никто иные, как римляне. Он думал, что птолемеевы ставаны (греческие скловинии, склавы) — это славяне; аланы — алазаны (самохвалы) — это славяне; греческие скифы — это греческая форма славянского племенного имени чуди, значит, греки взяли слово «скиф» у славян, значит, уже Геродот знал славян. Это, во всяком случае, большой шаг вперед сравнительно с филологическими догадками современника Ломоносова почтенного Тредьяковского.
Но где требовалось цельное и связное изучение всего хода русской истории, там он механически связывал явления заимствованной со стороны исторической схемой: отсюда вышло сближение его русской истории с римской.
Наконец, надо отметить в труде Ломоносова исторические догадки, внушенные автору веянием времени, так сказать, патриотическим упрямством, и поэтому не имеющие научного значения. Ему никак не хотелось вывести Рюрика из Скандинавии, поэтому он, отовсюду собирая догадки, скомбинировал новую теорию: Рюрик был вызван из Пруссии, пруссы были славяне, Рюрик был варяго-рус, значит, варяго-русы — славяне.
В год 6360 (852), индикта 15, когда начал царствовать Михаил, стала прозываться Русская земля. Узнали мы об этом потому, что при этом царе приходила Русь на Царьград, как пишется об этом в летописании греческом.
В год 6370 (862). Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали себе: «Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву». И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а еще иные готландцы, — вот так и эти.
Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». И избрались трое братьев со своими родам, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, — на Белоозере, а третий, Трувор, — в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля. Новгородцы же — те люди от варяжского рода, а прежде были словене.
Через два же года умерли Синеус и брат его Трувор. И принял всю власть один Рюрик, и стал раздавать мужам своим города — тому Полоцк, этому Ростов, другому Белоозеро. Варяги в этих городах находники, а коренное население в Новгороде — словене, в Полоцке — кривичи, в Ростове — меря, в Белоозере — весь, в Муроме — мурома, и над теми всеми властвовал Рюрик. И было у него два мужа, не родственники его, но бояре, и отпросились они в Царьград со своим родом. И отправились по Днепру, и когда плыли мимо, то увидели на горе небольшой город. И спросили: «Чей это городок?». Те же ответили: «Были три брата: Кий, Щек и Хорив, которые построили городок этот и сгинули, а мы тут сидим, их потомки, и платим дань хазарам». Аскольд же и Дир остались в этом городе, собрали у себя много варягов и стали владеть землею полян. Рюрик же княжил в Новгороде.
В год 6374 (866). Пошли Аскольд и Дир войной на греков и пришли к ним в 14-й год царствования Михаила. Царь же был в это время в походе на агарян, дошел уже до Черной реки, когда епарх прислал ему весть, что Русь идет походом на Царьград, и возвратился царь. Эти же вошли внутрь Суда, множество христиан убили и осадили Царьград двумястами кораблей. Царь же с трудом вошел в город и всю ночь молился с патриархом Фотием в церкви святой Богородицы во Влахерне, и вынесли они с песнями божественную ризу святой Богородицы, и смочили в море ее полу. Была в это время тишина и море было спокойно, но тут внезапно поднялась буря с ветром, и снова встали огромные волны, разметало корабли безбожных русских, и прибило их к берегу, и переломало, так что немногим из них удалось избегнуть этой беды и вернуться домой.
В год 6387 (879). Умер Рюрик и передал княжение свое Олегу — родичу своему, отдав ему на руки сына Игоря, ибо был тот еще очень мал.
В год 6390 (882). Выступил в поход Олег, взяв с собою много воинов: варягов, чудь, словен, мерю, весь, кривичей, и пришел к Смоленску с кривичами, и принял власть в городе, и посадил в нем своего мужа. Оттуда отправился вниз, и взял Любеч, и также посадил мужа своего. И пришли к горам Киевским, и узнал Олег, что княжат тут Аскольд и Дир.
Спрятал он одних воинов в ладьях, а других оставил позади, и сам приступил, неся младенца Игоря. И подплыл к Угорской горе, спрятав своих воинов, и послал к Аскольду и Диру, говоря им, что-де «мы купцы, идем в Греки от Олега и княжича Игоря. Придите к нам, к родичам своим». Когда же Аскольд и Дир пришли, выскочили все остальные из ладей, и сказал Олег Аскольду и Диру: «Не князья вы и не княжеского рода, но я княжеского рода», и показал Игоря: «А это сын Рюрика». И убили Аскольда и Дира, отнесли на гору и погребли Аскольда на горе, которая называется ныне Угорской, где теперь Ольмин двор; на той могиле Ольма поставил церковь святого Николы; а Дирова могила — за церковью святой Ирины.
И сел Олег, княжа, в Киеве, и сказал Олег: «Да будет это мать городам русским». И были у него варяги, и славяне, и прочие, прозвавшиеся русью. Тот Олег начал ставить города и установил дани словенам, и кривичам, и мери, и установил варягам давать дань от Новгорода по 300 гривен ежегодно ради сохранения мира, что и давалось варягам до самой смерти Ярослава.
В год 6391 (883). Начал Олег воевать против древлян и, покорив их, брал дань с них по черной кунице.
В год 6392 (884). Пошел Олег на северян, и победил северян, и возложил на них легкую дань, и не велел им платить дань хазарам, сказав: «Я враг их» и вам (им платить) незачем».
В год 6393 (885). Послал (Олег) к радимичам, спрашивая: «Кому даете дань?». Они же ответили: «Хазарам». И сказал им Олег: «Не давайте хазарам, но платите мне». И дали Олегу по щелягу, как и хазарам давали. И властвовал Олег над полянами, и древлянами, и северянами, и радимичами, а с уличами и тиверцами воевал.
В год 6415 (907). Пошел Олег на греков, оставив Игоря в Киеве; взял же с собою множество варягов, и славян, и чуди, и кривичей, и мерю, и древлян, и радимичей, и полян, и северян, и вятичей, и хорватов, и дулебов, и тиверцев, известных как толмачи: этих всех называли греки «Великая Скифь». И с этими всеми пошел Олег на конях и в кораблях; и было кораблей числом 2000. И пришел к Царьграду: греки же замкнули Суд, а город затворили. И вышел Олег на берег, и начал воевать, и много убийств сотворил в окрестностях города грекам, и разбили множество палат, и церкви пожгли. А тех, кого захватили в плен, одних иссекли, других замучили, иных же застрелили, а некоторых побросали в море, и много другого зла сделали русские грекам, как обычно делают враги.
И повелел Олег своим воинам сделать колеса и поставить на колеса корабли. И когда подул попутный ветер, подняли они в поле паруса и пошли к городу. Греки же, увидев это, испугались и сказали, послав к Олегу: «Не губи города, дадим тебе дань, какую захочешь». И остановил Олег воинов, и вынесли ему пищу и вино, но не принял его, так как было оно отравлено. И испугались греки, и сказали: «Это не Олег, но святой Дмитрий, посланный на нас Богом». И приказал Олег дать дани на 2000 кораблей: по 12 гривен на человека, а было в каждом корабле по 40 мужей.
И согласились на это греки, и стали греки просить мира, чтобы не воевал Греческой земли. Олег же, немного отойдя от столицы, начал переговоры о мире с греческими царями Леоном и Александром и послал к ним в столицу Карла, Фарлафа, Вермуда, Рулава и Стемида со словами: «Платите мне дань». И сказали греки: «Что хочешь, дадим тебе». И приказал Олег дать воинам своим на 2000 кораблей по 12 гривен на уключину, а затем дать дань для русских городов: прежде всего для Киева, затем для Чернигова, для Переяславля, для Полоцка, для Ростова, для Любеча и для других городов: ибо по этим городам сидят великие князья, подвластные Олегу.
«Когда приходят русские, пусть берут содержание для послов, сколько хотят; а если придут купцы, пусть берут месячное на 6 месяцев: хлеб, вино, мясо, рыбу и плоды. И пусть устраивают им баню — сколько захотят. Когда же русские отправятся домой, пусть берут у царя на дорогу еду, якоря, канаты, паруса и что им нужно». И обязались греки, и сказали цари и все бояре: «Если русские явятся не для торговли, то пусть не берут месячное; пусть запретит русский князь указом своим приходящим сюда русским творить бесчинства в селах и в стране нашей. Приходящие сюда русские пусть живут у церкви святого Мамонта, и пришлют к ним от нашего царства, и перепишут имена их, тогда возьмут полагающееся им месячное, — сперва те, кто пришли из Киева, затем из Чернигова, и из Переяславля, и из других городов. И пусть входят в город только через одни ворота в сопровождении царского мужа, без оружия, по 50 человек, и торгуют, сколько им нужно, не уплачивая никаких сборов».
Цари же Леон и Александр заключили мир с Олегом, обязались уплачивать дань и присягали друг другу: сами целовали крест, а Олега с мужами его водили присягать по закону русскому, и клялись те своим оружием и Перуном, своим богом, и Волосом, богом скота, и утвердили мир. И сказал Олег: «Сшейте для руси паруса из паволок, а славянам копринные», — и было так. И повесил щит свой на вратах в знак победы, и пошел от Царьграда. И подняла русь паруса из паволок, а славяне копринные, и разодрал их ветер; и сказали славяне: «Возьмем свои толстины, не даны славянам паруса из паволок». И вернулся Олег в Киев, неся золото, и паволоки, и плоды, и вино, и всякое узорочье. И прозвали Олега Вещим, так как были люди язычниками и непросвещенными.
В год 6420 (912). Послал Олег мужей своих заключить мир и установить договор между греками и русскими, говоря так: «Список с договора, заключенного при тех же царях Льве и Александре. Мы от рода русского Карлы, Инегелд, Фарлаф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фрелав, Руар, Актеву, Труан, Лидул, Фост, Стемид — посланные от Олега, великого князя русского, и от всех, кто под рукою его, — светлых и великих князей, и его великих бояр, к вам, Льву, Александру и Константину, великим в Боге самодержцам, царям греческим, для укрепления и для удостоверения многолетней дружбы, бывшей между христианами и русскими, по желанию наших великих князей и по повелению, от всех находящихся под рукою его русских. Наша светлость, превыше всего желая в Боге укрепить и удостоверить дружбу, существовавшую постоянно между христианами и русскими, рассудили по справедливости, не только на словах, но и на письме, и клятвою твердою, клянясь оружием своим, утвердить такую дружбу и удостоверить ее по вере и по закону нашему.
Таковы суть главы договора, относительно которых мы себя обязали по Божьей вере и дружбе. Первыми словами нашего договора помиримся с вами, греки, и станем любить друг друга от всей души и по всей доброй воле, и не дадим произойти, поскольку это в нашей власти, никакому обману или преступлению от сущих под рукою наших светлых князей; но постараемся, насколько в силах наших, сохранить с вами, греки, в будущие годы и навсегда непревратную и неизменную дружбу, изъявлением и преданием письму с закреплением, клятвой удостоверяемую. Так же и вы, греки, соблюдайте такую же непоколебимую и неизменную дружбу к князьям нашим светлым русским и ко всем, кто находится под рукою нашего светлого князя всегда и во все годы.
А о главах, касающихся возможных злодеяний, договоримся так: те злодеяния, которые будут явно удостоверены, пусть считаются бесспорно совершившимися; а каким не станут верить, пусть клянется та сторона, которая домогается, чтобы злодеянию этому не верили; и когда поклянется сторона та, пусть будет такое наказание, каким окажется преступление.
Об этом: если кто убьет, — русский христианина или христианин русского, — да умрет на месте убийства. Если же убийца убежит, а окажется имущим, то ту часть его имущества, которую полагается по закону, пусть возьмет родственник убитого, но и жена убийцы пусть сохранит то, что полагается ей по закону. Если же окажется неимущим бежавший убийца, то пусть останется под судом, пока не разыщется, а тогда да умрет.
Если ударит кто мечом или будет бить каким-либо другим орудием, то за тот удар или битье пусть даст 5 литр серебра по закону русскому; если же совершивший этот проступок неимущий, то пусть даст сколько может, так, что пусть снимет с себя и те самые одежды, в которых ходит, а об оставшейся неуплаченной сумме пусть клянется по своей вере, что никто не может помочь ему, и пусть не взыскивается с него этот остаток.
Об этом: если украдет что русский у христианина или, напротив, христианин у русского, и пойман будет вор пострадавшим в то самое время, когда совершает кражу, либо если приготовится вор красть и будет убит, то не взыщется смерть его ни от христиан, ни от русских; но пусть пострадавший возьмет то свое, что потерял. Если же добровольно отдастся вор, то пусть будет взят тем, у кого он украл, и пусть будет связан, и отдаст то, что украл, в тройном размере.
Об этом: если кто из христиан или из русских посредством побоев покусится (на грабеж) и явно силою возьмет что-либо, принадлежащее другому, то пусть вернет в тройном размере.
Если выкинута будет ладья сильным ветром на чужую землю и будет там кто-нибудь из нас, русских, и поможет сохранить ладью с грузом ее и отправить вновь в Греческую землю, то проводим ее через всякое опасное место, пока не придет в место безопасное; если же ладья эта бурей или на мель сев задержана и не может возвратиться в свои места, то поможем гребцам той ладьи мы, русские, и проводим их с товарами их поздорову. Если же случится около Греческой земли такая же беда с русской ладьей, то проводим ее в Русскую землю и пусть продают товары той ладьи, так что если можно что продать из той ладьи, то пусть вынесем (на греческий берег) мы, русские. И когда приходим (мы, русские) в Греческую землю для торговли или посольством к вашему царю, то (мы, греки) пропустим с честью проданные товары их ладьи. Если же случится кому-либо из нас, русских, прибывших с ладьею, быть убиту или что-нибудь будет взято из ладьи, то пусть будут виновники присуждены к вышесказанному наказанию.
Об этих: если пленник той или иной стороны насильно удерживается русскими или греками, будучи продан в их страну, и если, действительно, окажется русский или грек, то пусть выкупят и возвратят выкупленное лицо в его страну и возьмут цену его купившие, или пусть будет предложена за него цена, полагающаяся за челядина. Также, если и на войне взят будет он теми греками, — все равно пусть возвратится он в свою страну и отдана будет за него обычная цена его, как уже сказано выше.
Если же будет набор в войско и эти (русские) захотят почтить вашего царя, и сколько бы ни пришло их в какое время, и захотят остаться у вашего царя по своей воле, то пусть так будет.
Еще о русских, о пленниках. Явившиеся из какой-либо страны (пленные христиане) на Русь и продаваемые (русскими) назад в Грецию или пленные христиане, приведенные на Русь из какой-либо страны, — все эти должны продаваться по 20 златников и возвращаться в Греческую землю.
Об этом: если украден будет челядин русский, либо убежит, либо насильно будет продан и жаловаться станут русские, пусть докажут это о своем челядине и возьмут его на Русь, но и купцы, если потеряют челядина и обжалуют, пусть требуют судом и, когда найдут, — возьмут его. Если же кто-либо не позволит произвести дознание, — тем самым не будет признан правым.
И о русских, служащих в Греческой земле у греческого царя. Если кто умрет, не распорядившись своим имуществом, а своих (в Греции) у него не будет, то пусть возвратится имущество его на Русь ближайшим младшим родственникам. Если же сделает завещание, то возьмет завещанное ему тот, кому написал наследовать его имущество, и да наследует его.
О русских торгующих.
О различных людях, ходящих в Греческую землю и остающихся в долгу. Если злодей не возвратится на Русь, то пусть жалуются русские греческому царству, и будет он схвачен и возвращен насильно на Русь. То же самое пусть сделают и русские грекам, если случится такое же.
В знак крепости и неизменности, которая должна быть между вами, христианами, и русскими, мирный договор этот сотворили мы Ивановым написанием на двух хартиях — Царя вашего и своею рукою, — скрепили его клятвою предлежащим честным крестом и святою единосущною Троицею единого истинного Бога вашего и дали нашим послам. Мы же клялись царю вашему, поставленному от Бога, как божественное создание, по вере и по обычаю нашим, не нарушать нам и никому из страны нашей ни одной из установленных глав мирного договора и дружбы. И это написание дали царям вашим на утверждение, чтобы договор этот стал основой утверждения и удостоверения существующего между нами мира. Месяца сентября 2, индикта 15, в год от сотворения мира 6420».