<p>Инна Истра</p> <p>Матушкин гипноз</p>

Утро субботы началось с телефонного звонка. Татьяна посмотрела на часы: 8-00.

— Кому черти спать не дают в такую рань, — недовольно буркнула она.

Лежавший с краю Алексей потянулся и взял трубку.

— Алло, — сонно и недобро буркнул он.

В трубке кто-то затараторил. Алексей по-детски потер глаза кулаком и уже совсем другим голосом сказал:

— Доброе утро, мам.

Татьяна насторожилась. От звонков свекрови она давно уже не ждала ничего хорошего.

— Сейчас? А какой порошок? «Ариэль» для цветного белья. Хорошо. Еще что-нибудь? И майонез. Хорошо, сейчас привезу.

Алексей положил трубку. Татьяна настороженно ждала, что он скажет. Небрежным тоном муж произнес:

— Я сейчас к матери съезжу. Ей надо порошок стиральный купить.

Татьяна резко села и развела руками, изображая недоумение.

— Звонить сыну в субботу в восемь утра, чтобы он метнулся через полгорода с пачкой порошка, при том, что хозмаг находится в соседнем доме? Это нормально?

Алексей разозлился.

— Вот что ты за человек такой! Это же мать попросила, не какой-то чужой человек, а самый близкий.

— Ну почему она сама не купит?

— Ну значит не может, значит занята.

— Ладно, — вздохнула Татьяна. — Не можешь ей отказать, поезжай. Но только не забудь, что мы Сереже обещали сводить его сегодня в Луна-парк, он всю неделю ждал субботы.

Из-за стеллажа, отгораживающего Сережину кровать от остальной комнаты, высунулась настороженная мордашка.

— Луна-парк! — воскликнул ребенок. — Вы обещали сегодня Луна-парк!

Да съездим, о чем речь, — махнул рукой Алексей. — Я же не на целый день, я туда и обратно.

После завтрака Алексей собрался и уехал, пообещав вернуться часика через два. Татьяна включила Сереже мультики на видеомагнитофоне, а сама принялась гладить белье, краем глаза поглядывая на экран телевизора, где пела Белоснежка и суетились гномы. Зазвонил телефон.

— Алло.

— Здрасьте, — раздался голос свекрови. — Алексей где?

— К вам поехал, — раздраженно ответила Татьяна. — С порошком и майонезом.

— Да дождешься вас, — заявила Серафима Игнатьевна. — Я уже сходила и все купила.

Утюг в руке Татьяны зашипел и выплюнул струю пара, отзеркалив состояние хозяйки.

— А вы что дома сидите, — поинтересовалась заботливая свекровушка. — Вон погода какая прекрасная.

— Алексея ждем, — ехидно ответила Татьяна. — Вернется и поедем в Луна-парк.

— Луна-парк какой-то придумали! Деньги только впустую тратить. Потом голова еще болеть будет.

— Не будет.

— Так, ладно, нечего дома сидеть. Собирайтесь и приезжайте ко мне. Я сейчас оладушков Сереже напеку. Все, приезжайте к бабушке на оладушки. Дай мне Сережу к телефону.

Татьяна поставила мультфильм на паузу и протянула сыну трубку.

— Возьми, поговори с бабушкой.

Сережа послушно взял трубку.

— Алло.

В трубке что-то забулькало и застрекотало, Татьяна передернула плечами, представив, как Серафима Игнатьевна неестественным приторным голосом говорит Сереже про свои дурацкие оладушки.

— Мы в Луна-парк едем, — сказал мальчик.

В трубке снова что-то застрекотало, и Сережа повернулся к матери с широко раскрытыми глазами, в которых блестели слезы.

— Мам, — сказал он, — а как же карусели?

Татьяна взяла у него трубку, из которой уже неслись короткие гудки, и положила ее на аппарат.

— Досмотришь мультфильм, попьем чаю и поедем на каруселях кататься.

— А папа?

— А папа прямо туда подъедет, — успокоила ребенка Татьяна, хотя совсем не была уверена в том, что Алексей приедет в парк.

Татьяна с Сережей уже обувались, когда снова зазвонил телефон. Это Алексей интересовался, почему они еще не приехали.

— А почему ты еще не приехал? — спросила Татьяна. — Два часа уже давно прошли.

— Мать сказала, что вы сюда приедете на оладушки.

— Нет, не приедем, это она сама придумала. Мы едем в Луна-парк.

— Слушай, давай туда в другой раз, а сейчас приезжайте сюда. Бабушка ждет внука, соскучилась.

— Мы вечером можем заехать, после прогулки, — попыталась найти компромисс Татьяна. — Давай, приезжай в парк, погуляем, а вечером навестим бабушку. И все будут довольны.

Алексей не успел ответить, как Татьяна услышала голос свекрови, видимо стоявшей рядом с сыном.

— Да что ты ее уговариваешь? — рявкнула Серафима Игнатьевна. — Дай сюда!

Она выхватила трубку у Алексея.

— Ты чего там выкобениваешься? — заорала она. — Уговаривают ее, уговаривают! Собирайтесь быстро и приезжайте, нечего выпендриваться!

Татьяна молча положила трубку. Быстро обувшись они с Сережей вышли из квартиры. Запирая дверь, Татьяна услышала, как трезвонит телефон, но возвращаться не стала.

В Луна-парке Сережа развлекался, катаясь на всех каруселях, на которые его пропускали по возрасту. Про папу он спросил только один раз, когда подходили к парку.

— Папа попозже приедет, — ответила Татьяна.

В течение всей прогулки Татьяна смотрела по сторонам, выискивая Алексея. Несколько раз ей казалось, что она видит его в толпе, но потом с горечью понимала, что ошиблась. После парка к свекрови они не поехали, а вернулись домой. Поужинали, посмотрели «Спокойной ночи, малыши». Нагулявшийся Сережа уснул рано, а Татьяна унесла телефон на кухню и, налив себе чаю, взяла книжку. Через полчаса, поймав себя на том, что третий раз читает одну и ту же страницу, не улавливая смысла прочитанного, она с раздражением захлопнула книгу и взялась за телефон. Трубку снял Алексей.

— Привет, — сказала Татьяна. — Ты когда домой приедешь?

— А что, надо?

— В смысле? — не поняла она. — Что значит «надо»?

— Возвращаться надо ли? Мы тут тебя весь вечер ждали, матушка оладушков напекла для внука.

— Я же сказала, что мы в Луна-парк едем. Мы, кстати, тебя тоже ждали.

— Вот я и думаю, — продолжал Алексей, словно не услышав ее, — а нужно ли мне вообще возвращаться.

По голосу мужа Татьяна поняла, что он довольно сильно пьян. В таком состоянии объяснять и доказывать ему что-то было совершенно бесполезно.

— Значит так, — сказала Татьяна. — Решай сам, нужно тебе возвращаться или нет.

Тут она услышала свекровь, которая кричала сыну:

— Да что ты там с ней разговариваешь! Ишь, звонит! Дай мне трубку, я ей сама все скажу!

Гнев и обида захлестнули Татьяну.

— Или у матушки спроси, если сам решить не в состоянии, — зло сказала она и бросила трубку.

— И что? — спросила Ирина. — С тех пор так и не появлялся?

— Да, — кивнула Татьяна. — Уже неделю ни слуху, ни духу.

Подруги сидели в небольшом кафе в торговом центре, который они весь обошли в поисках нарядного платья для Ирины, приглашенной на свадьбу двоюродной сестры. Платье так и не было куплено, зато Ирина обзавелась красными шелковыми брюками и черными туфлями на высоченной шпильке, а Татьяна не устояла перед футболкой с изображением кошки в широкополой черной шляпе, летящей на метле. Ирина посмеялась над Татьяной, сказав, что та купит любую ерунду, лишь бы там кошка была нарисована.

— Как-то глупо все получилось, — продолжала Татьяна. — Ведь и в мыслях не было ссориться, наоборот, думала, что отдохнем, вместе выходной проведем, с ребенком погуляем.

— А Сережа как отреагировал?

— Да он толком и не понял, мне кажется. Его на следующий день родители на дачу забрали, они в отпуске сейчас, так он там с ними и живет.

— Ясно. А сама-то не звонила?

— Куда? Мобильного у меня нет, а свекрови звонить я не буду.

— Ясно.

— Ирин, я не знаю, что делать. Я уже вся извелась. Ну он же неплохой мужик, и заботливый, и рукастый, и Сережу любит. Ну иногда выпить может, но не то чтобы много. А как свекровь возникнет, так пиши пропало. Он ничего возразить ей не может.

— Ну а ты с ней не пыталась подружиться, подольститься?

— Еще как пыталась. Действовала по заветам всех психологов вместе взятых. Но, Ирин, я же не могу лечь в грязь и позволить по себе топтаться. Ей обязательно нужно унизить меня, обвинить в чем-нибудь, покомандовать. Словно я прислуга какая-то, а она барыня.

— Типичная Кабаниха, — кивнула Ирина.

— Какая Кабаниха?

— Ну из «Грозы» Островского.

— А! Ну да, похожа. И Алексей у нее под каблуком, как тот, не помню имени, сын ее. Только я в реку кидаться не буду.

— Не надо в реку, — согласилась Ирина. — Не те времена.

Подруги рассмеялись, потом Татьяна вздохнула.

— Смех смехом, а я не знаю, что мне делать. Вот просто руки опускаются. Мы ведь прекрасно могли бы жить с Алексеем, если бы не ее штучки.

— Но она же не вечна, — осторожно сказала Ирина.

— И ты туда же. Потерпи, подожди, ночная кукушка перекукует и все такое. Может так и правильно, не знаю. Но она превращает мою жизнь в ад, а я ничего не могу поделать. И опять же, то и дело думаю, может я сама во всем виновата? Ну там, промолчала бы или, как сейчас, поехала бы на эти ее чертовы оладушки. Я уже изгрызла себя вся.

— Может ты просто очень обостренно все воспринимаешь?

— Не знаю, — вздохнула Татьяна. — Но у меня четкое ощущение, что ей хочется вырвать его от нас с Сережей. Она не дает ему ничего даже сделать в доме.

— Что сделать? — не поняла Ирина.

— Ну я хотела ремонт замутить, такой косметический, обои переклеить, их Сережа фломастерами разрисовал, двери поменять старые, потолок подремонтировать. Остекление на балконе поменять надо, рамы деревянные рассохлись все. Лешка не против был, обои даже купили, и вдруг его как подменили, даже слышать про ремонт не хотел. Я ничего понять не могла. Как-то поссорились из-за этого, и он проболтался, мол мать узнала и заявила ему, что он дурак, в чужой квартире вкалывает, что его используют и так далее.

— Почему в чужой? — с удивлением спросила Ирина.

— Ну как же, — вздохнула Татьяна. — Это же моей бабули собственность. После моей свадьбы она к родителям переехала, в мою комнату, а мы в ее квартиру. Правда, мы с Сережей там прописаны.

— Вот оно что. Но глупость какая! Вы же там живете!

— А через месяц он у матери начал делать ремонт, представляешь? Потолки белить, обои клеить…

— Да, — вздохнула Ирина. — Хоть все бросай и увози его в другой город, от мамаши подальше.

Татьяна невесело ухмыльнулась.

— А толку-то? Мамаша и туда позвонит, майонезу привезти попросит.

Ирина вздохнула:

— Безнадега какая-то.

Поход по магазинам и болтовня с Ириной немного отвлекли Татьяну от грустных мыслей, но вернувшись в пустую квартиру, она снова почувствовала себя несчастной. Она попыталась «создать настроение», надела новую футболку и встала перед зеркалом, приняв эффектную позу. Но увидела в нем не модную красотку, а женщину с усталым взглядом, мешками под глазами и понурым видом.

— Черт знает что! — громко сказала Татьяна своему отражению, взяла из тумбочки начатую пачку сигарет и вышла на балкон. Она стояла, курила и смотрела на надвигающуюся грозу. Страшная черная туча ползла по небу, громыхая и сверкая. Налетел сильный порыв ветра, пригнул деревья и поднял пыль. Высокие березы, растущие у дома, склонились под ветром почти до самого балкона. Сверкало и грохотало уже над самой головой, но дождя все не было.

Молодая пара с мальчиком лет четырех спешила укрыться от непогоды. Крепко взяв ребенка за руки, родители бежали вдоль улицы. Мальчик поджимал ноги и висел на руках родителей не касаясь земли, заливисто смеясь голосом-колокольчиком. Мама кричала сыну:

— Владик, прекрати! Встань на ноги!

Но при этом сгибала руку, поднимая ребенка повыше, а папа просто хохотал. Татьяне, наблюдающей за ними с балкона, вдруг стало грустно, одиноко и невыносимо обидно, так обидно, что сами собой потекли слезы. Весь мир стал врагом. Татьяна подняла голову к небу и крикнула, обращаясь то ли к черной туче, то ли к каким-то высшим силам, то ли ко всей Вселенной сразу:

— Ну почему я не могу так же! Я тоже хочу так бежать и смеяться! Почему у меня не получается? Почему все плохо? Что надо сделать, ну дай хоть какой-то знак, мироздание хреново!

В этот момент над крышей дома сверкнула молния и раздался сильный грохот. От звука грома Татьяна непроизвольно присела и зажмурилась.

— Вот тебе и ответ, — мелькнула мысль. — Пристаешь к мирозданию со всякой ерундой. Хорошо просто громыхнуло, а могло и испепелить на фиг.

Она открыла глаза, выпрямилась и застыла. Перед ней на расстоянии вытянутой руки висела шаровая молния. Яркий светящийся шар, сантиметров 10–15 в диаметре, вращался вокруг своей оси, издавая тихие потрескивающие звуки. Маленькие искры вылетали из него и гасли в воздухе.

— Ой, — выдохнула Татьяна.

Шар качнулся, Татьяна медленно и осторожно сделала шаг назад. Потрескивание усилилось.

— Я пошутила, — одними губами сказала Таня. — Не надо мне никаких знаков, сама справлюсь.

Она сделала еще один шажок. Молния, искря и потрескивая, двинулась за ней. Еще шажочек, и тут Татьяна споткнулась о порожек балконной двери и невольно взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие. Шар взвился вверх и с громким звуком, напоминающим хлопок петарды, взорвался.

— Да где же она? — с раздражением подумала Татьяна, открывая подряд все дверцы и плохо соображая от пульсирующей головной боли.

Наконец в одном ящичке нашлась коробка с таблетками. Не обнаружив ни нурофена, ни кеторола, Татьяна взяла анальгин и поплелась на кухню. Выдавив из бумажной упаковки две таблетки, она налила в стоявшую на столе чашку воду из эмалированного чайника, проглотила лекарство и села на табурет, прислонившись к стене и закрыв глаза. Боль отступала на удивление быстро и вскоре пропала совсем, как и не было. Татьяна допила воду и крутила пустую чашку в руках, рассматривая рисунок. На картинке была изображена уточка в шляпе с лентами, держащая большую коробку с тортом. Маленькой Тане кто-то подарил набор детской фарфоровой посуды: десертная тарелочка, блюдечко и чашка. Блюдечко и тарелочка разбились как-то сразу, а чашка прожила гораздо дольше. Таня ее очень любила и пила только из нее. Чашка неоднократно падала, но не разбивалась, лишь однажды немного треснула. Мама хотела ее выбросить, потому что нехорошо пить из такой посуды, но Таня воспротивилась. Но как-то раз, вернувшись домой, Таня с бабушкой обнаружили чашку разбитой. Она лежала на полу и была расколота именно по этой трещине. Сколько слез тогда было пролито! Татьяна улыбнулась, провела пальцем по маленькой трещинке и замерла. Стоп! Чашка с уточкой разбилась много лет назад. Тогда что она держит в руках? Татьяна осторожно поставила чашку на стол и осмотрелась.

Это была кухня в квартире ее бабушки, то есть в той квартире, где Татьяна жила сейчас. Но все здесь было как много лет назад: стены до половины покрашенные масляной краской, а выше побеленные, окна с деревянными рамами, старая двухконфорочная плита на высоких ножках, плафон из молочно-белого стекла в форме колокольчика, настенный отрывной календарь на картонной подложке с лесным пейзажем. Татьяна подошла к календарю и посмотрела на дату — 20 июня 1973 года.

— Не может быть! — прошептала она.

Отдернув маленькие белые шторки, (бабушка признавала на кухне только такие, на пол-окошка, «деревенские») Татьяна выглянула в окно. Пейзаж за ним был одновременно и знаком, и непривычен. Она уже почти забыла, как выглядела улица в ее детстве. Недавно посаженные березки не доросли еще и до второго этажа, на магазине отсутствовали рекламные щиты, и была только одна вывеска — «Гастроном № 13», на площадке стояла желтая бочка с квасом. По дорожке к дому шла женщина, в одной руке у нее был белый эмалированный бидончик, а другой она держала за ручку маленькую девочку. Ребенок вдруг поднял голову, посмотрел на окна и встретился взглядом с Татьяной.

— Господи, да это же я! — выдохнула Татьяна.

Девочка дернула бабушку за руку и показала на окно, Татьяна непроизвольно отшатнулась и задернула шторки, потом пригнулась и осторожно глянула в щель между ними. Бабушка подняла голову и посмотрела, куда показывала ей внучка. Ничего подозрительного она, похоже, не заметила, о чем и сказала девочке, но ребенок энергично замотал головой, явно не соглашаясь и настаивая на своем.

— Они сейчас придут сюда!

Татьяна заметалась в состоянии близком к истерике. Что делать? Для начала надо убраться из квартиры. Она рванулась в коридор и нечаянно задела чашку с уточкой, стоящую на столе. Чашка упала на пол и раскололась на несколько частей. Татьяна застыла, глядя на нее с каким-то священным ужасом. Потом, аккуратно переступив через осколки, подбежала к двери. От испуга она сначала не могла справиться со старым замком, но потом все же открыла дверь и уже выбежала было в подъезд, но обнаружила, что она босая. Схватив какие-то старые кеды в прихожей, Татьяна выскочила на площадку и аккуратно прикрыла дверь. Тихо щелкнул язычок английского замка. Она быстро поднялась этажом выше и притаилась, все еще держа кеды в руках. Послышались шаги.

— Бабушка, я видела тетю в нашем окне! — со слезами в голосе говорила девочка. — Она на меня смотрела!

— Да не было там никого, — отвечала ей бабушка. — Сейчас зайдем и сама увидишь.

Женщина стала открывать дверь и насторожилась.

— Постой тут, — сказала она девочке. — Я тебя позову.

— Дверь закрыта только на защелку, — догадалась Татьяна. — А она-то закрывала на ключ. Сейчас пойдет проверять квартиру, а меня оставила на площадке на всякий случай.

Девочка, хныкая, стояла у открытой двери. Татьяне очень хотелось посмотреть на себя, но она не решилась. Наконец, бабушка позвала девочку в квартиру и закрыла дверь. Татьяна с облегчением выдохнула, обулась и быстро спустилась вниз. Выйдя из подъезда, она сразу свернула за угол и отправилась в соседний двор. Там она устроилась на лавочке у песочницы и попыталась привести мысли в порядок.

— Объяснение может быть только одно, — рассуждала Татьяна. — Я получила поражение электрическим разрядом, и у меня галлюцинации. А может я умерла?

Она изо всех сил ущипнула себя и, почувствовав боль, немного успокоилась.

— Нет, вроде жива. Значит, я лежу сейчас без сознания на балконе и глючу.

Объяснение было, конечно, неважнецкое, но другого ничего в голову не приходило.

— Что ж, придется ждать, пока я приду в себя, — вздохнула Татьяна.

Она продолжала сидеть на лавочке в какой-то прострации и бездумно водила ногой по песку туда — сюда. Вдруг что-то блеснуло в песке, Татьяна наклонилась и подняла пятнадцать копеек. Находка неожиданно ее обрадовала.

— Ну и какой смысл вот так сидеть? — подумала она. — Бредить так бредить. И вообще мне очень пить хочется.

Она отправилась к магазину и купила маленькую кружку кваса за три копейки. Сжимая в руках влажную тяжелую стеклянную посудину, Татьяна с удовольствием выпила прохладный напиток, а потом отправилась гулять по городу. Она долго бродила по знакомым и одновременно незнакомым улицам, временами пытаясь вспомнить, как это выглядит сейчас. Потом, почувствовав усталость, купила мороженое и отправилась в ближайший скверик. Опустилась на свободную скамейку в тени большой липы и, предвкушая удовольствие, сняла бумажный кружочек со стаканчика.

Татьяна сидела в скверике и ела любимое с детства фруктово-ягодное мороженое. Картонный стаканчик, шершавая деревянная палочка, сладкое удовольствие ценой десять копеек. В детстве Таня с подружками любили воткнуть палочку в середину мороженого, аккуратно вытащить его из стаканчика, получив этакое «эскимо на палочке», и старательно облизывать, роняя сладкие капли тающего лакомства на руки и одежду. Сейчас она не решилась повторить подобное, во-первых, несолидно, а во-вторых, не хотелось пачкаться.

Закатные лучи заливали пространство сквера теплым желтым светом, длинные тени от высоких деревьев пересекали дорожки, мягкий ветерок шелестел листвой. Было тихо, спокойно и уютно. Таня ела мороженое и наслаждалась летним вечером. Ей совсем не было тревожно или страшно, сознание словно включило блокировку: «Это как сон. Всего лишь сон, и скоро я приду в себя и вернусь в реальность». Татьяна смотрела ностальгическое сновидение и ни о чем не думала.

К остановке подъехал автобус, из которого вывалилась толпа людей с корзинами, ведрами и сумками на колесиках.

— Дачники из Никуличей, — подумала Таня.

Огородники разошлись в разные стороны, торопясь домой, чтобы наскоро перекусив, начать переработку выращенного урожая. Татьянино внимание привлекли две женщины, остановившиеся на развилке дорожек недалеко от нее. Худощавая пожилая женщина, поставив на землю два ведра, торопилась дорассказать свою историю собеседнице, невысокой коренастой брюнетке лет тридцати пяти с химической завивкой барашком. Плечи брюнетки оттягивал битком набитый рюкзак, в руках был большой пакет с портретом Аллы Пугачевой полный огурцов. Рядом с женщинами, внимательно слушая, стоял мальчик и держал небольшое ведерко, повязанное сверху белой тряпочкой, на которой проступали красные пятна ягодного сока.

— Клубника, — вздохнула про себя Татьяна. — Сейчас придут и начнут перебирать, и варенье варить. Или компот.

Она невольно передернула плечами, вспомнив про свекровину дачу с клубничными плантациями, и вдруг похолодела.

— Не может быть, — прошептала Татьяна.

Женщина с химической завивкой была никто иная, как ее свекровушка Серафима Игнатьевна собственной персоной, только помолодевшая на несколько десятков лет, с тех пор как Таня видела ее последний раз. Она перевела взгляд на мальчика. Это же Алексей! Этот серьезный светловолосый мальчик, послушно стоящий около матери, — ее будущий муж!

— А он мне и говорит, — торопливо рассказывала пожилая собеседница, — отстань ты от меня со своей Библией, в двадцатом веке живем. И вообще там сказано, что муж должен к жене прилепиться, а не к матери.

— Это она его подучила, точно тебе говорю, — безапелляционно заявила Серафима Игнатьевна. — Нет такого в Библии, придумала и подучила, змеища.

— Да нет, есть такое, — возразила собеседница, — только они ж все равно не венчаны.

— И не надо! Разводи их. Пусть найдет себе нормальную жену, а не эту прошмандовку с прицепом.

— Ну как я разведу? Они же взрослые люди.

— Как! Просто! Терпеть ее что ли? Разводи и говорить тут не о чем. Найди ему другую нормальную бабу.

Пожилая женщина беспомощно развела руками, собираясь что-то сказать, но Серафима Игнатьевна ее опередила.

— Все, Кать, некогда. Надо идти ягоду перебирать, а то она мятая, до завтра не долежит.

— Да-да, — согласилась товарка, — мне тоже сегодня допоздна ковыряться. У вас немного клубники, а у меня вот, два ведра.

Женщины распрощались и пошли каждая своей дорогой.

— Ишь ты, клубники у нее два ведра, — ворчала Серафима Игнатьевна, проходя мимо Татьяны. — Ну так поделилась бы, жмотина. Видит же, что у нас ягода плохая в этом году и мало ее. Нет, не поделится, подавится, но не поделится.

В этот момент ручка у пакета оторвалась, и из него на землю посыпались пузатенькие огурчики.

— Ах ты мать твою разэдак, — завопила Серафима Игнатьевна. — Да чтоб тебя!

Она попыталась подхватить сумку за дно, чтобы предотвратить огуречную катастрофу, но сделала только хуже, смяла пакет, лицо Пугачевой перекосилось, превратившись в жуткую рожу, и овощи вывалились почти все. Мальчик ахнул и, не выпуская ведерка, стал пытаться одной рукой собирать огурцы.

— Да поставь ты ягоду! — закричала на него мать. — Сейчас еще и ее рассыплешь!

Алексей быстро поставил ведерко, сильно стукнув его об асфальт, чем вызвал новый крик.

— Осторожнее, подавишь всё!

Серафима Игнатьевна и Алексей собрали раскатившиеся огурцы и сложили на скамейку, где сидела окаменевшая Татьяна. С ворчанием сняв рюкзак и достав из него авоську, женщина начала складывать в нее огурцы. Сын пытался помочь ей, подавая овощи, но мать не замечала его стараний, и он так и стоял рядом с ней, держа в ручках несколько огурцов.

— Мам, а почему ты тетю Лену прошмандовкой с прицепом назвала? — неожиданно спросил он.

— Когда это я ее так назвала?

— Ну вот только что, когда с теть Катей говорила, — ответил мальчик и неуверенно добавил: — Она меня шоколадкой угостила в прошлый раз.

— Ну угостила и угостила, — проворчала мать. — А прошмандовка потому что нагуляла ребенка, а потом замуж выскочила за хорошего парня, жизнь ему портить. И мать его не уважает, спорит с ней. А разве можно с матерью спорить?

Она сложила все огурцы в авоську, выпрямилась и посмотрела на сына. Судя по всему, она села на любимого конька, потому что продолжила, повышая голос:

— Мать зла своим детям никогда не пожелает. Все, что она делает, она делает ради детей. Кроме матери, никто о детях не позаботится, ни о малых, ни о больших. Кроме матери они никому не нужны. Жена может быть первая, пятая, десятая, а матушка всегда одна!

У Татьяны все похолодело внутри. Она посмотрела на мальчика. Он стоял, нахмурив светлые бровки, и внимательно слушал мать. Татьяну словно кто-то толкнул.

— Алеша, — негромко сказала она.

Мальчик с удивлением посмотрел на нее, а Серафима Игнатьевна от неожиданности замолчала на полуслове и уставилась на Татьяну, открыв рот.

— Алеша, — повторила Татьяна. — Не слушай ее. Она же все испортит, она всю жизнь твою сломает. Выкинь всю эту чушь из головы, мальчик, очень прошу. Не порть себе жизнь.

Мать и сын словно окаменели, уставившись на Татьяну. Первой пришла в себя Серафима Игнатьевна.

— Откуда ты взялась, сучка этакая? Не твое это дело, ясно? Ишь ты, на мать наговаривать взялась, дрянь такая! Не смей к чужим детям приставать, своих нарожай сначала. И воспитывай их потом!

Татьяна встала.

— Не слушай ее, Алеша, — повторила она. — Очень прошу.

— Я тебя сейчас, — прошипела Серафима Игнатьевна и начала оглядываться в поисках чего-нибудь тяжелого.

Зная бешеный нрав своей свекрови, Татьяна не стала испытывать судьбу и быстро пошла прочь. Когда она оглянулась, то увидела, что женщина, ругаясь, надевает на себя рюкзак, а мальчик так и смотрит ей вслед, прижав к груди грязные огурцы.

Лицо горело, кровь стучала в висках, даже руки немного тряслись. Под воздействием адреналина Татьяна и не заметила, как забрела вглубь парка. Темнело. Подул ветер, принес с собой прохладу и запах дождя. Татьяна поежилась и огляделась, увидела покосившийся зеленый забор и деревянную будку с надписью «ТИР», закрытую на большой висячий замок, и тихо ахнула. Эта полянка с заброшенным тиром в детстве считалась страшным и загадочным местом. Если верить местной страшилке, то однажды в грозу молния ударила в дуб на этой полянке и сожгла девушку, спрятавшуюся под ним от дождя. Причем от девушки даже и следа не осталось, только оплавленные порванные бусы лежали под деревом. И с тех пор призрак Белой Девушки бродит у дуба по ночам и ищет раскатившиеся бусины. И если прибежать к дубу и ровно в полночь бросить внутрь сожженного ствола красивую бусину, сказав при этом: «Белая Девушка, возьми бусину, дай мне любовь такого-то», то через три дня мальчик обязательно подойдет и предложит дружить. Татьяна улыбнулась и огляделась в поисках сгоревшего дерева, но не нашла ничего похожего на него.

— Неужели я ошиблась? — подумала Таня.

Осмотрев полянку, она подошла к высокому раскидистому дубу, похлопала ладонью по шершавому стволу.

— Это ты сгоришь от молнии? — спросила она, задрав голову вверх.

Тут же, словно отвечая на ее слова, в потемневшем небе пророкотал гром. Татьяна вздрогнула, шагнула назад, под ногой что-то хрустнуло. Бусы. У корней дерева лежала разорванная нитка белых бус «под жемчуг». Таня похолодела.

— Да нет же, это сон. Хватит, все, пора приходить в себя! Я хочу проснуться!

Татьяна зажмурилась и завертела головой, прогоняя от себя пугающий морок, но, открыв глаза, увидела, что так и стоит под деревом в вечернем парке. Наверху снова громыхнуло.

Кирилл и Люся почти бежали. На город заходила огромная грозовая туча, зонт на прогулку никто не взял, и они спешили добраться до какого-нибудь укрытия.

— Смотри, вон девушка под деревом! Может и мы там спрячемся? — спросила Люся, неуклюже ковыляя в модных туфлях на высоких каблуках, специально одетых на свидание.

— Нельзя! — ответил Кирилл. — Под дубом ни в коем случае в грозу…

Он не успел закончить фразу, как сверкнула молния, и одновременно раздался раскат грома. Разряд попал в дуб, под которым стояла девушка. В момент вспышки Люся завизжала и присела, прикрыв голову руками, Кирилл, думая, что она падает, пытался подхватить подругу, но сам потерял равновесие, и они упали вместе. Хлынул сильнейший ливень.

— Вот это ничего себе — пискнула Люся.

— Да уж, — ответил юноша, поднимаясь и помогая встать подруге.

Они стояли, обнявшись под проливным дождем, и смотрели на дерево, охваченное огнем, и чувствовали себя необыкновенно счастливыми.

— А девушка? Там же была девушка! — вдруг вспомнила Люся.

Они подбежали к дереву.

— Никого, — удивленно сказал Кирилл. — Но она же тут была!

— Смотри, — в ужасе прошептала Люся, показывая на полуоплавившиеся бусины. — Это все, что от нее осталось!

Татьяна очнулась. Она лежала на полу, уткнувшись носом в палас. С трудом приподнявшись, села. Очень сильно болела голова, перед глазами все плыло. Татьяна на четвереньках подползла к шкафу, открыла дверцу и вытащила пластиковый контейнер с красным крестом на крышке. Порывшись в аптечке, достала упаковку кеторола и поплелась на кухню. Сначала Татьяна хотела принять две таблетки, но подумав, решила ограничиться одной. Вернувшись в комнату, она скинула кеды, упала на диван и уснула. Проснулась только к середине следующего дня от грохота перфоратора из соседской квартиры. После горячего душа и крепкого чая Татьяне стало легче, и она попыталась вспомнить, что же с ней произошло. Судя по воспоминаниям, вчера у нее были галлюцинации и бред. Татьяна выпила еще чашку чая и принялась за уборку.

— Я хочу увидеть сына, — голос Алексея в телефонной трубке звучал глухо и напряженно.

Татьяна вздохнула. Все как всегда.

— Сережа у моих родителей на даче, — спокойно ответила она.

— Надолго?

— До конца недели точно, а там по погоде.

— Нам надо поговорить, — произнес он после небольшой паузы.

— Говори, — грустно согласилась она.

— Я не хочу по телефону.

— Приходи сюда.

— Нет, давай в кафе где-нибудь.

Татьяна закатила глаза. Как ей надоели все эти выкрутасы супруга. Взрослый человек, а капризничает как ребенок.

— Хорошо. Через два часа в «Гранате». Тебя устроит?

Они встретились у входа. Алексей окинул взглядом жену и нахмурился.

— Что-то не так? — спросила Татьяна.

— Футболка у тебя прикольная.

— Да, забавная.

— Детская какая-то. Мать такие называет «Веселые картинки».

— Мы идем или продолжим мою одежду обсуждать? — сухо произнесла Татьяна.

Алексей усмехнулся и открыл перед ней дверь. В кафе почти никого не было. Они сели за столик в полутемной глубине зала. Алексей заказал салат, котлету по-киевски с гарниром и триста грамм водки, Татьяна — чашку кофе.

— Ты что ничего не заказала? — удивился Алексей.

— Я не голодная, — ответила жена. — Я поговорить пришла, а не поесть.

— А я сегодня не обедал, есть хочу.

— Ешь, кто тебе запрещает. А водку зачем взял?

— Тут все такое вкусное, так и хочется немного выпить.

Татьяна неодобрительно фыркнула. Алексей вдруг улыбнулся.

— У твоей кошки что, глаза в темноте светятся? Где-то я похожую видел.

Татьяна пожала плечами. Принесли заказ. Алексей начал неторопливо есть. Таня пила кофе и терпеливо ждала, она решила не начинать разговор первой. Муж налил рюмку водки, кивнул Татьяне, мол, твое здоровье, выпил, закусил помидоркой из салата и только потом сказал:

— Я вот о чем хотел поговорить.

Поговорить Алексей хотел о квартире. У него родилась новая идея. Он считал, что хорошо было бы продать квартиру, в которой они сейчас жили, и вложить деньги в постройку дома в коттеджном поселке. Один его приятель продавал участок с фундаментом по вполне приемлемой цене. Да, денег, полученных за квартиру, не хватит, это понятно, но можно взять кредит, да и родители подкинут немного.

— Как тебе идея? — спросил он.

— А где мы будем жить во время стройки? — спросила Татьяна.

— У матушкиной подруги дочь с мужем уезжает на два года за границу по контракту. Согласны нас пустить пожить практически бесплатно, только коммуналка.

— Ну, идея неплохая, — сказала Татьяна.

На самом деле идея ей совсем не нравилась. Ей никогда не хотелось жить в частном доме, тем более в загородном коттеджном поселке. Но она знала, что собственный дом — заветная мечта ее мужа. Опять же, он почувствует себя хозяином и может тогда и освободится от матушкиного влияния. В любом случае, это был шанс наладить, или хотя бы попробовать наладить семейную жизнь. Получив одобрение, Алексей оживился и начал расписывать прелести коттеджного поселка и детали будущего дома. Татьяна кивала, но думала о другом.

— Сначала надо будет с бабулей договориться. Потом Сережу выписать из квартиры и прописать где-то еще без ухудшения условий, иначе опека не даст продать квартиру, — сказала она. — Мы не сможем его прописать в непостроенном доме.

— Да пропишем, — небрежно сказал Алексей. — Это не проблема.

И быстро добавил, не глядя на Татьяну:

— И насчет дома. Дом я оформлю на мать.

— Что?

Татьяне показалось, что она ослышалась.

— А что тебя смущает? Какая тебе разница на кого оформлен дом, если ты там будешь жить?

— Ты серьезно? А почему нам не оформить дом в долевую собственность? Или квартира моей бабушки недостаточный вклад в строительство?

— Так ведь если что, то ты выгонишь меня из дома. Подашь на развод и выгонишь.

Татьяна на какое-то время потеряла дар речи, а потом тихо произнесла:

— Интересно, что ты подразумеваешь под «если что». Но в противном случае, твоя мать «если что» выгонит меня из дома и не поморщится.

— Я никогда не подам на развод и не уйду из семьи, — важно сказал Алексей.

За столом повисло тягостное молчание. Алексей выпил еще рюмку и начал гонять вилкой по тарелке кусочек котлеты.

— Зря ты так настроена против матушки, — наконец сказал он, не поднимая глаз. — Она же все делает ради нас. Ей хочется гарантии, что я не окажусь на улице с голым задом, если вдруг мы разведемся.

Татьяна ничего не ответила, лишь крепко стиснула зубы, чтобы не расплакаться.

— Мать зла своим детям никогда не пожелает, — продолжал Алексей. — Все, что она делает, она делает ради детей. Кроме матери, никто о детях не позаботится, ни о малых, ни о больших. Кроме матери они никому не нужны. Жен-мужей сколько угодно может быть, а матушка всегда одна. Мать всю жизнь о нас заботится.

Татьяна окаменела. На нее нахлынуло чувство дежа вю, от которого похолодело внутри. Таня с трудом разлепила губы.

— Алеша, — тихо сказала она.

Он запнулся на полуслове и недоуменно взглянул на жену. Его никто и никогда не называл Алешей. Мать и отец звали Лешкой, друзья — Лехой или Лешим, учителя в школе и коллеги на работе — Алексеем, жена — Лешей, Лешенькой или одним из тех домашних прозвищ, которые при чужих звучат глупо, а наедине — мило.

На какое-то мгновение Татьяна подумала, что не все еще потеряно, что в голубых глазах Алеши мелькнуло понимание, но в следующий момент ее уже буравили ледяные глаза Серафимы Игнатьевны, и она услышала до боли знакомые интонации Серафимы Игнатьевны и слова, произнесенные Серафимой Игнатьевной много лет назад:

— Откуда ты взялась, сучка этакая? Не твое это дело, ясно? Ишь ты, на мать наговаривать взялась, дрянь такая! Не смей к чужим де…

Алексей осекся. Они смотрели друг на друга. В его глазах были узнавание и ужас, в ее — тоска и горечь. Татьяна достала из сумочки несколько купюр и положила под чашку с недопитым кофе.

— На следующей неделе я подаю на развод, — сказала она, встала и направилась к выходу.

У дверей не выдержала и обернулась. Алексей сидел неподвижно, уставившись в тарелку невидящим взглядом. Потом медленно взял графинчик и налил себе водки. Татьяна вышла из кафе.

На улице было пасмурно, дул прохладный ветер, и с неба срывались редкие капли дождя. Татьяна вспомнила, что оставила зонт в кафе, но возвращаться не стала. Черт с ним, с зонтом. Она оставила там чемодан без ручки, который упорно тащила несколько лет, и боялась, что, вернувшись за зонтом, опять схватится за непосильную ношу. Разумом Татьяна понимала, что она проиграла свою битву за мужа, что все ее усилия безнадежны и бессмысленны. Все было решено давным-давно, когда голубоглазый мальчик Алеша и думать не думал ни о какой женитьбе. Раз за разом, день за днем в его открытую миру юную душу вбивались нравственные предписания Серафимы Игнатьевны. Его сестра Света тоже попала под психологический пресс, но она пошла твердостью характера в мать и поэтому выстояла. А Алеша… А милый Алеша слишком любил маму. Разум Татьяны радовался освобождению, а сердце рвалось на мелкие кусочки.

Потом были очередные попытки примирения, долгий развод, скандал из-за алиментов, вопли Серафимы Игнатьевны из телефонной трубки, неуверенные попытки родителей уговорить дочь передумать, но Таня была непреклонна. Как только ей казалось, что может и правда, не стоит спешить, и надо дать браку еще шанс, она вспоминала вечерний парк, женщину с сумками огурцов и мальчика, изо всех сил старающегося заслужить мамино одобрение. Татьяна плакала от осознания своего бессилия, но решения о разводе не меняла. Да, она сдалась, она покинула поле битвы, но у нее не было шансов. Нельзя спасти того, кто не хочет спасаться, можно только умереть рядом с ним.

Про свое приключение с молнией Татьяна никому не рассказывала. Ей вовсе не хотелось прослыть сумасшедшей. Со временем она сама себя убедила в том, что действительно, рядом ударила молния, она потеряла сознание, и у нее были галлюцинации. Будучи врачом, она даже нашла медицинское обоснование произошедшему.

Одно только никак не вписывалось в ее стройную теорию. Почему, когда Татьяна очнулась во второй раз, на ее ногах были старые кеды, пропавшие из дома бабушки почти тридцать лет тому назад?