– Татьяна, недавно мне звонила девушка, представившаяся инициатором создания музея Игоря Талькова, и просила передать ей имеющиеся у меня материалы для музейного фонда. Чуть раньше с аналогичной просьбой обращались люди, составляющие книгу об Игоре. Были еще какие-то мемориальные проекты. Тебя всегда ставят в известность о таких начинаниях, и как ты к ним относишься?

– Тому, что Игоря помнят и любят, чему свидетельство потоки писем, приходящих ко мне, и публикации его стихов, я, конечно, рада. Но далеко не всегда я согласна с тем, как используется его имя. Вот создается музей, я против этого. Музей ассоциируется у меня с чем-то холодным, каменным, неживым. Человека нет всего год, а уже – музей. Думаю, если подобные вещи и делать, то значительно позже. Мне говорят, есть же музей Высоцкого, но ведь даже его музей открыли спустя двенадцать лет после смерти. Однако разрешения у меня никто не спрашивает. Занимаются этим поклонники, при жизни Игоря не знавшие. Находятся какие-то спонсоры, пробивают помещение и реализуют задуманное. С этими людьми контактирует брат Игоря – Володя, а я их не знаю, и мое отношение к ним настороженное. Не хочется отдавать кому-то незнакомому память о муже. Они, кстати, провели уже несколько вечеров, теперь планируют начать целый цикл. Но я на эти встречи не хожу.

– А тебя приглашают?

– Иногда да, иногда нет. Но я не хожу туда умышленно. Как правило, эти вечера очень напоминают какие-то политические собрания, где забывают о том, что Игорь был свободным художником, не чуждым разных мнений и взглядов. Боюсь услышать там что-то совершенно на него не похожее. Причем такие вечера проходят не только в Москве, но и в других городах. Я не бываю нигде.

– А книги о Талькове успеваешь читать? Многое вышло без твоего ведома?

– Конечно. Причем иные авторы и издатели предварительно приходят ко мне, даже берут интервью, консультируются, уверяют, что без моего согласия ничего делаться не будет. Тем не менее вскоре обнаруживаю такие издания на прилавках или мне их приносят знакомые. Появляется немало просто искаженных текстов, как поэтических, так и разговорных. Я же сразу узнаю, где слова принадлежат явно не Игорю. Но, безусловно, проследить за всеми публикациями не удается.

Впрочем, наверное, это процесс естественный. Когда внезапно уходит какая-то популярная личность, пена вокруг ее имени оседает не сразу. Я прочитала книгу Марьяны Цой и поняла, каково было ей после гибели Виктора, и возня вокруг близкого для нее человека продолжается. Она терпит это так же, как и я. Появилось даже желание созвониться, встретиться с ней. У Игоря была небольшая скульптурка Цоя, и мне подумалось, что она должна принадлежать ей, как и рукописный оригинал песни Игоря «Памяти Цоя».

На мой взгляд, все подобные вещи должны храниться у близких людей, а не попадать в какие-то музеи, фан-клубы, фонды. Недавно мне пришло письмо из Джезказгана, где открыли фонд: «Мудрая мысль: XXI век» имени Игоря Талькова. Без какого-либо согласия со стороны родных и близких Игоря некто Юрий Панин организовал подобную структуру. Чем занимается этот фонд? Чьим флагом и для каких целей служит имя Игоря? Никто из нас не знает.

– С родственниками Игоря, с его матерью ты сейчас поддерживаешь отношения?

– Да, конечно. Вот вчера сын к ней поехал. Для меня это родные люди, я их люблю. Вместе прожито уже тринадцать лет. Никогда не думала, что эту атмосферу станет так сложно сохранять. Различные поклонники Игоря, появившиеся после его смерти, постоянно пытаются нас столкнуть лбами.

– А как ты относишься к тем, кто ежедневно дежурит у могилы Талькова на Ваганьковском кладбище? И к тому, что творилось там в годовщину его гибели?

– Благодарна людям, приносящим туда цветы, заботящимся о могиле. Но все-таки понять фанатизм некоторых из них не могу. Кто-то бросает детей, семьи и сутками там находится. Меня это удивляет.

– Сама часто бываешь на Ваганьковском?

– Редко. На кладбище нельзя бывать часто. К тому же мне там просто тяжело. Я постоянно, как на экране телевизора. На меня отовсюду смотрят люди, я не могу найти покоя. Не могу по-христиански поговорить с близким мне человеком.

В годовщину смерти Игоря пришла на Ваганьковское утром, поскольку знала, что во второй половине дня туда начнутся различные шествия, и могила превратиться в политическую трибуну, придет «Память»…

– Тебе уже удалось отмежевать имя Игоря от этой организации?

– К сожалению, нет. Они, как говорится, хотят взять не мытьем, так катаньем. Что бы «Память» ни делала, какие бы акции ни проводила, имя Талькова постоянно используется. И одной из причин своего внезапного визита в «Московский комсомолец» они старались назвать Игоря, и в каком-то из недавних интервью Васильев (лидер «Памяти») уверял: «Что бы ни говорила Татьяна, мы с Игорем были друзьями». Но назвать их друзьями я никак не могу. Если бы тот же Васильев действительно был другом, то, по крайней мере, он не поступил бы по отношению к ходу следствия так, как он это сделал.

– Кстати, на какой стадии следствие сегодня?

– Оно приостановлено. Кому-то хотелось завести следствие в тупик, что и было сделано.

– Ты согласна с выводом о невиновности Малахова?

– Безусловно нет. Но в те дни, когда его быстро обвинили и быстро оправдали, я была в совершенно подавленном состоянии. Еще не отошла от случившейся трагедии и не воспринимала никаких сообщений. Потом, естественно, поняла, что происходит. Особенно, когда послушала в июле санкт-петербургскую конференцию по делу Талькова.

Изощренность, с которой следователь Зубарев защищал представителя теневых структур Малахова, была потрясающей. У меня есть документы этой конференции, и я найду возможность их опубликовать. Всему свое время. К тому же я располагаю и дополнительной информацией, которую собрали мои друзья, пытающиеся ныне самостоятельно разобраться в этом деле.

– Частное расследование?

– Можно назвать так, но эти люди – не профессиональные юристы, они помогают чисто по-человечески, в меру своих сил.

– Сегодня можно обратиться и в коммерческие сыскные агентства?

– Не хочу. Во-первых, для этого требуются большие деньги, во-вторых, боюсь, что и они поведут следствие так же, как и официальные органы. Если бы кто-то из частных агентов действительно хотел установить истину в этом убийстве, меня бы нашли.

– Вслед за Малаховым у следствия появилась другая фигура – Шляфман. На твой взгляд, его просто подставили или он действительно в чем-то виноват? Ты, кстати, видела его выступление в одной из телепередач, которое было записано в Израиле?

– Кассету, показанную по ТВ, я предоставила авторам программы сама. К сожалению, молодые журналисты не пошли дальше небольших комментариев к ней, хотя я надеялась, что они постараются как-то углубиться в это дело. Впрочем, благодарна им уже за то, что запись была показана.

Определенной вины с Шляфмана не снимаю, но приписать ему все грехи, конечно, поторопились. Некоторым политическим организациям, взявшимся распутывать это дело, было выгодно разыграть именно такую картину, свалить все на еврейский вопрос. Причем общаясь со мной, они выдвигали совсем иные версии по сравнению с теми, что появлялись с их же слов в прессе.

Шляфман, кстати, еще два месяца после гибели Игоря находился в Москве и ни от кого не скрывался. Мы общались, он говорил, что собирается уезжать в Израиль. Я ходила к следователю, предупреждала: «Делайте что-нибудь, Шляфман скоро исчезнет, а он же проходит главным свидетелем». Однако ему спокойно дали уехать, а вскоре после этого его обвинили.

– Ты занимаешь бескомпромиссную позицию и по отношению к официальным инстанциям, и по отношению к теневым элементам, связанным с этим делом. Тебе не пытались угрожать, не «советовали» прекратить докапываться до истины?

– Нет, никаких угрожающих звонков или других действий в отношении меня не было.

– Знаю, что многие наши известные музыканты проводили концерты в поддержку семьи Талькова, некоторые поклонники тоже собирали какие-то средства с аналогичной целью. Тебе помогают эти деньги?

– Все деньги идут на памятник Игорю, который я должна поставить. Это желание как мое, так и тех, кто помнит Игоря, кому он дорог. Стоимость памятника более 600 тысяч рублей. И я благодарна всем, кто помогает мне собрать необходимую сумму. Помню свою растерянность, когда нужно было сделать первый взнос. Откуда мне взять такие деньги? Тогда поддержали друзья, дали объявления в прессе. А сейчас вот разные люди поддерживают, и я не могу обмануть их ожидания.

– Как ты думаешь, творчество твоего мужа выдержит проверку временем?

– Думаю, да. Следующие поколения оценят его еще в большей мере. Надеюсь опубликовать многое написанное Игорем и еще не изданное. Есть и черновые записи песен, которые требуют технической доработки.

– Даже при очень высокой цене на билеты, каждый вечер в «России» у тебя были аншлаги. Такой успех предполагался, но многим казалось, что не последнюю роль в нем сыграет твоя помолвка с Пугачевой.

– У меня сейчас аншлаги по всей стране, хотя «на Киркорова» всегда самые дорогие билеты. А рекламная кампания данной программы началась еще до помолвки. К тому же не все верят в наш союз. Многие не могут определить серьезно это или нет.

– А ты веришь?

– Какая разница? Это мое личное дело, и я имею свое мнение по этому поводу.

– Ощущаешь себя одной из двух равноправных сторон в вашей паре или счастливцем, которому досталась роль фаворита королевы?

– Ну как это – фаворит королевы? Я же самостоятельная единица. Меня делать-то не надо. Деньги, например, вкладывать, создавать что-то из ничего. Я завоевал свою позицию на эстраде, любовь зрителей и уже пять лет остаюсь одним из немногих исполнителей, собирающих полные залы при, повторю, самых высоких ценах на билеты. Так что к фаворитам, к свите я не отношусь. У меня у самого огромная свита.

– Шумиха вокруг ваших отношений тебя утомляет или так и было предусмотрено?

– Да забавляет она. Но отнюдь не является рекламным ходом, скорее уж антирекламным.

– Для кого именно?

– Для обоих. Подумай, ты же журналист, почему может стать антирекламой супружество двух звезд? Помолвка или свадьба могли лишь помешать концертам в Москве или Петербурге. А люди пришли. Пришли посмотреть не на мужа Пугачевой, а на новую программу, зная, что я всегда показываю что-то свежее и не отношусь к «фанерщикам». На сей раз взялся за довольно большую форму и, слава богу, не надорвался. У меня не шоу, а скорее спектакль. Декорации не меняются, оркестр полсцены занимает и т. д. «Я не Рафаэль» – концерт в лучших традициях европейского стиля, по крайней мере в вокальном плане. Я хотел сделать антураж второстепенным элементом.

– Сколько песен ты поешь в программе не «вживую»?

– Не так уж много, причем как раз те, что петь легче всего – хитовые. Самые сложные вещи пою не под фонограмму – допустим, все первое отделение с оркестром. Умные люди понимают, что, исполнив песню с элементами джаза – под биг-бэнд, уж, наверное, если потребуется, я спою без труда «живьем» «Атлантиду» или «Ты, ты, ты».

– Не устаешь от такого длинного концерта? Ты же почти четыре часа на сцене, а во время премьеры и вовсе выступал с семи вечера до полночи.

– А чего уставать? Мне 26 лет. К тому же есть что петь. Хуже, когда думаешь: «Блин, час десять получается, а нужно час тридцать. Чего бы еще добавить?». Во, кошмар!

– Любопытно, ты очень популярный певец, но у тебя не так много шлягеров…

– Публика у нас, слава богу, разбирается, что такое хорошая песня, а что нет. Я никогда не гнался за модой, не пел рэп, техно и прочее, хотя могу все это исполнить, не пытался увешивать себя дорогими побрякушками, менять сто костюмов…

– Разве? Скажем, в первом отделении нынешней своей программы ты переодеваешься довольно часто.

– Так то стилизация под 60–70-е годы. Но возьми второе – черные брючки, черная маечка, желтый пиджак… Вот он – Филипп Киркоров. Все. Ничего не должно отвлекать от песен.

А шлягеры я на самом деле пою, иначе народ бы никогда на концерт не пришел. «Атлантида», например, супершлягер. Просто я не покупаю первые места в хит-парадах.

– А статуэтки «Овации»?

– А что «Овация»? Очень объективная, кстати, премия. Ну кто самый популярный и кассовый солист за последние два года?

– Ты?

– Ну. А среди женщин? Не берем Пугачеву – она вне конкуренции.

– Аллегрова?

– Конечно. И все. Без вопросов.

– Слушай, Филипп, как ты вообще воссоединился со своей супругой? Помнится, уход из театра Пугачевой ты переживал довольно чувствительно.

– Я ушел именно затем, чтобы вновь прийти к этой женщине. Прийти таким, какой я сейчас. Я не имел права на нее, будучи разного с ней уровня, ощущая, что являюсь еще абсолютно беспомощным человеком. Теперь я крепко стою на ногах, независим, сам могу помочь, кому захочу, и потому вернулся к ней. Я все сделал специально.

– Так ты вернулся как артист или как мужчина?

– И как артист, и как мужчина.

– И чтобы никто не подумал, что она тебя куда-то вытягивает?

– Безусловно. Такое для артиста унизительно.

– После твоего ухода из театра Пугачевой поговаривали, что тебя не устраивало положение «третьего номера», поскольку основную кассу там собирали сама Алла Борисовна и Владимир Пресняков-младший.

– Меня это немного заводило. Я самолюбив и хочу быть первым, а не каким-то еще.

– То есть слухи были небезосновательными?

– Да, по молодости лет я обладал тщеславием и другими похожими качествами.

– Сейчас в твоем характере таких свойств уже нет?

– По крайней мере я никогда не борюсь за место в концерте. Правда, ставят в основном последним. Несколько раз, помнится, оказывался в середине, но на следующем концерте организаторы уже исправляли свою ошибку. Сам я ничего не меняю. Поставили меня в начале – сами потом терпите. После меня артистам трудно выступать.

– Как ты думаешь, «Я не Рафаэль» может иметь успех на Западе?

– У нас уже десятки предложений: Индия, Лас Вегас, Атлантик-Сити, Сан Ремо, Англия… Сейчас подписываются контракты.

– Твоя мама так и не смогла выбраться ни на один московский концерт?

– Она сейчас серьезно болеет. Но я поставил ей в больнице спутниковую антенну, и она смотрела каждый вечер прямую трансляцию из зала.

– Какие взаимоотношения у тебя сейчас с Сергеем Челобановым?

– Очень уважаю этого исполнителя. Он талантливый аранжировщик и бесспорно – настоящий самородок.

– Но вы не общаетесь?

– Ну, почему не общаемся?

– Он не считает, что ты перешел ему дорогу?

– Я?! Да он же просто работал с Аллой Борисовной. У него был контракт на три года, который закончился. Теперь Сергей Васильевич – самостоятельный, популярный артист. Он же никогда не являлся, как говорится, женихом, что ли, или любовником Пугачевой. Это был ее коллега, и все. А то, что народ додумывает, так мало ли… У нас народ говорил когда-то, что Лещенко и Толкунова – брат и сестра. Ну и что? Отношения с Челобановым абсолютно нормальные. Недавно вот вместе отмечали первое воскресенье весны. Он приходил со своими друзьями.

– Ты как-нибудь объяснял свою женитьбу родителям?

– Ничего я им не объяснял. Во-первых, я самостоятельный человек, а во-вторых, они современные люди. И потом, это опять-таки личный вопрос. Ты сам-то во все это веришь?

– Ну, если мы сейчас начнем об этом говорить, пожалуй, вечера не хватит. У меня есть, скажем так, свое мнение на этот счет…

– А-а… То-то же. Я и сам не до конца верю в то, что происходит, но пусть оно происходит. А мои женщины, мои поклонницы могут не переживать. Они всегда останутся для меня родными. Я пел и пою только для них. Женщины – очень тонкие и чуткие натуры, каждый вечер, выходя на сцену, я думал, что найду ту, которая станет главной в моей жизни.

– И все эти годы у тебя была настоящая, большая любовь к Алле Борисовне?

– Да. Любой мужчина, если он нормальный мужчина, должен мечтать о женщине.

– Твоя долгая дорога к Пугачевой триумфально завершилась, а если когда-нибудь придется отправиться в обратный путь, будет трудно?

– Все-то ты копаешься в личной жизни. Я сам в ней ничего не понимаю, не знаю, где правда, где ложь. Я человек противоречивый, ищущий новые ощущения, переживания.

– Где ты сейчас живешь?

– Где, где – в доме. В своем…

– На один концерт ты приехал на «Линкольне», на другой – на «Вольво», на «Овацию» пришел в немыслимо дорогой шубе… народ поражает нескрываемая роскошь твоей жизни…

– Да, я богат. Но жуткий транжира. Много денег трачу на благотворительность. Не могу видеть бедных людей. Если встречаю таких, отдаю им все, что есть в карманах. У меня хватает денег на то, чтобы ни в чем себе не отказывать. Люблю красивую жизнь, ибо жизнь одна. Могу на сцене быть очень скромным, но в жизни артист должен чувствовать себя артистом. Чтобы окружающие, увидев его, так и говорили: «О! Вот пошел артист!».

– А что такое твоя благотворительность?

– Все. Дело не только в деньгах, существует еще моральная помощь.

– И кому ты помогаешь?

– Людям. Тем, кто меня просит.

– К тебе можно подойти и сказать: «Филипп, мне чего-то денег не хватает, помоги»?

– Можно.

– Такое случается?

– Постоянно. Мои друзья и коллеги знают, что я очень щедрый человек.

– По прошлым выступлениям мне показалось, что ты, кроме того, достаточно вспыльчивый и даже злой. Прямо за кулисами мог уволить за какой-нибудь прокол, скажем, звукорежиссера или осветителя.

– Да. Но я не злой, а справедливый. Если и повышаю голос на кого-то, то заслуженно, и все об этом знают. Я выхожу на сцену. Я! Меня станут обсуждать и оценивать зрители. Чтобы все было нормально, люди, работающие со мной, должны выполнять свои обязанности на сто процентов. А когда я как артист работаю на все сто, а кто-то в команде трудится вполсилы – происходят увольнения.

– Сейчас поклонники обсуждают, какого цвета у тебя стали глаза. Я что-то не заметил в них существенной перемены с момента нашей предыдущей встречи.

– Коричневые или синие? Да они у меня от света зависят.

– А от 15 тысяч долларов, о которых пошла речь?

– Ну народ, что с ним сделаешь?.. Или с вашим братом, журналистом? У меня глаза просто хамелеонного цвета.

– Пока мы с тобой разговариваем, рядом все время стоит охранник, а у входа в гримерку – еще двое. Раньше их у тебя вроде не было. Это что – подарок супруги?

– Нет. Это моя охрана.

– Зачем она тебе?

– Ну как же? Время у нас смутное, беспокойное.

– Что, возникали ситуации, когда приходилось прибегать к услугам телохранителей?

– Пока не приходилось. Люди меня в принципе знают и уважают. Но ведь и ненормальные порой встречаются. Джона Леннона-то убили…

Хотя покушение – это такое дело, президентов вон убивают, и охрана не спасает. Однако, когда рядом с тобой нормальные ребята, жить все-таки спокойнее.

– Твой друг и коллега Федя Бондарчук как-то сказал мне, что пессимистично смотрит в будущее клипмейкерства, поскольку средств на реализацию хороших музыкальных видеопроектов с каждым днем находится все меньше и, вероятно, вскоре вашу профессию будут спасать только рекламные ролики. Согласен?

– В общем-то, согласен. Уже на данном этапе реклама практически вытеснила музыкальные клипы. То ли у музыкантов и продюсеров деньги кончились, то ли что-то еще, но нам сегодня приходится снимать только рекламные ролики. Хотя и этим заниматься все сложнее. Несмотря на то, что рынок растет, наметился какой-то упадок. Появилось большое число рекламопроизводителей, работающих некачественно, но дешево. Что, кажется, большинство заказчиков устраивает. Ты же видишь – эфир забит совершенно ужасной по качеству рекламой, рассчитанной на люмпенов, на зомби, на тех, кому абсолютно все равно, как это сделано, которым нужно лишь вдалбливать сто раз в день одну и ту же информацию.

Мы же делаем рекламу на высоком художественном уровне, и потому, конечно, она дорогая. К сожалению, это приводит к потере ряда заказчиков. Кроме того, мы придерживаемся принципа: работая с крупными фирмами и концернами, не потакать их рекламным агентам, которые стараются подписать контракт только в том случае, если он приносит им личную выгоду в виде процентов от заказа. Никаких процентов они получать не должны, поскольку являются не независимыми агентами, а сотрудниками этих фирм, где им за такую работу выплачивают неплохую зарплату. Естественно, не идя на компромисс, мы и таким образом тоже теряем клиентов. Но, благо, наше положение пока таково, что еще можно выбирать.

– А почему бы вам не начать снимать дешево и сердито? Перед кем, собственно, выпендриваться, если и так «съедают» все, что дают?

– Во-первых, наши рекламы все-таки заметны в общем потоке, во-вторых, не хочется опускаться ниже уже достигнутого уровня и становиться вровень с теми, кто хуже.

– Что говорит о твоем творчестве отец?

– Сначала он относился ко всему скептически, попросту говоря, не понимал. Считал, что это несерьезно. Но когда рассмотрел сделанное нами, мнение изменил. И потом он увидел, что таким образом мы самостоятельно зарабатываем себе на жизнь. Более того, сейчас отец сам снимает рекламу.

– Так вы уже начали с ним конкурировать?

– Да нет. Он сделал пару роликов, но они столь глобальны, что в принципе переросли в короткометражные фильмы. А наши рекламы не выходят за рамки одной минуты.

– Ну, а «снов о чем-то большем» у тебя не было?

– Были, конечно. Начинали полнометражное кино снимать. Сейчас бы, наверное, уже закончили, но с нашим продюсером случилась неприятность, после чего он прекратил финансирование картины.

– Почему? Разорился или ему не понравилось то, что вы делали?

– На него просто напали бандиты и забрали деньги.

– А что это был за фильм?

– В главных ролях в нем должны были сниматься Федя и Сергей Федорович Бондарчук. Сценарий написали я и мой товарищ Федор Светана. Этакое лирико-романтическое приключение деда и внука. Красивая должна была выйти картина. Съемки на потрясающей натуре, в горах.

– На последнем «Поколении» некоторые проигравшие обижались, что все призы вновь поделили ребята из «Арт Пикчерс» и Михаил Хлебородов. Говорили, что вы просто устроили конкурс для самих себя.

– Правильно. Но пока я не видел человека, чьи работы были бы абсолютно лучшими, и он оказался обделен вниманием с нашей стороны. Сейчас есть три фирмы, серьезно занимающиеся видеоклипами на приблизительно одинаковом высоком уровне: «Арт Пикчерс», «Red Video» Михаила Хлебородова и «Видео Интернешнл».

– А Гусев из Питера, а Грымов, кстати, имеющий за рекламные ролики даже призы международного достоинства? Они для вас не конкуренты?

– Можно назвать их конкурентами, но лично мне, скажем, ни одна работа Грымова не нравится. У Гусева удачно смотрелись первые клипы, но потом он сделал много совершенно однотипных вещей, то есть заштамповался.

– Степ, ну, а вы-то чьему мнению доверяете, кто может объективно оценить ваши работы, поправить вас, где-то посоветовать?

– Я очень доверяю мнению Феди Бондарчука, Романа Прыгунова, своего отца. Еще, наверное, Гере Гаврилову – вот режиссер, у которого ни один ролик не повторяется. Если уж мы что и упустили на «Поколении», то, вероятно, Герины работы.

– Какие взаимоотношения между тремя фирмами, которые ты назвал?

– Скажем так, спокойно-равнодушные. Рынка пока хватает для параллельного существования и этих фирм, и некоторых других.

– А когда вам станет тесно, к каким методам борьбы позволят прибегнуть тебе моральные качества? Будешь «убирать» конкурентов?

– Надеюсь, до этого не дойдет. Все решат удачливость и умелый бизнес. Хотя… всякое бывает…

– Тебе уже удалось разбогатеть за счет клипмейкерства?

– По общим средним меркам я – богатый человек.

– На каком автомобиле сейчас ездишь?

– «Опель-фронтеро-спорт».

– А если завтра он сломается или пропадет, сумеешь сразу купить новый?

– Ну как-нибудь выйду из положения. Вообще-то у меня сейчас и так два автомобиля. Но, судя по твоему вопросу, стоит задуматься: продавать ли первый?

– Полнометражный фильм тебе пока создать не удалось, будешь пробовать еще?

– Мы все же надеемся завершить ту картину, поскольку очень к ней привязались. Сейчас пытаемся разыскать для этой цели немаленькие деньги. Перевели сценарий на несколько языков, ибо не исключено, что деньги найдутся за границей. Хотя лучше бы такое случилось в России. Тем более что фильм, нам кажется, станет кассовым и прибыльным.

– Кассовость для тебя немаловажный фактор?

– Кино должно быть коммерческим. Если его никто не смотрит, значит, оно – плохое.

– Но разве фильмы Тарковского можно назвать коммерческими?

– Они абсолютно коммерческие, что не раз доказывали разбирающиеся в кино люди. Это фильмы постоянно смотрят. Просто, в отличие от «Рэмбо», они не выходят из моды и собирают деньги на всем протяжении своего существования.

– Такой метод самоокупаемости, вероятно, неплох для завода, однако режиссеров твоего плана, равно как и спонсоров, наверное, не очень устроит, если фильм окупится лет через 30–40?

– Ну это другой вопрос.

– Так ты готов снимать такие фильмы?

– На данный момент я готов снимать все, на что у меня будет возможность, независимо от того, принесет это прибыль или нет. Только в любом случае кино нужно делать не для себя, а так, чтобы его хотели смотреть много зрителей.

– Много зрителей с удовольствием смотрели «Просто Марию»…

– И режиссер этого фильма, думаю, радовался такому факту.

– А если бы «Просто Марию» предложили сделать тебе?

– «Просто Марию» я бы, наверное, снимать не стал. Но постарался бы сделать сериал, в котором запросы зрителей как-то сочетались с моими взглядами на подобные сериалы. Скорее, это была бы не мелодрама, а детектив.

– Я знаю немало людей, готовых о многом поспорить с Никитой Михалковым, ты не из их числа?

– Нет. В человеческом плане я с ним абсолютно солидарен. И пока не слышал от него ни единого высказывания, с которым был бы не согласен. Что касается профессиональных тем, здесь мы можем в чем-то расходиться. Например, сейчас отец заканчивает картину «Утомленное солнце». Недавно он устраивал ее просмотр в черновом варианте, пригласил меня. Несколько моментов мне там не понравились. Я сказал ему об этом, и он согласился, что меня очень порадовало. А один кадр, которым я остался недоволен, даже убрал из фильма.

– То, что у тебя такой папа, помогло тебе в жизни?

– Даже очень. И в человеческом плане, и в творческом. Он для меня – камертон. А если ты имеешь ввиду нашу раскрутку, то тут отец ни при чем.

– Неужели ты его никогда ни о чем не просил?

– Я… Его… Нет, пожалуй, не просил. Хотя, не исключаю, что мне еще придется это сделать, и, надеюсь, он мне поможет.

«Я всегда хотела петь, у меня и образование музыкальное. Но в Беларуси с этим тяжело. Искусства перестройка там не коснулась. Поющим на русском, да еще и отличающимся нестандартностью мышления, ничего там не светит. Ну кто, по большому счету, из белорусов известен? Одни «Песняры».

Поэтому подготовительный период, который многие исполнители проходят, распевая в различных «левых» ансамблях, у меня выдался домашним. Я зрела, зрела, сочиняла бардовские песни, и наконец созрела для чего-то большего. Записала на белорусском радио три вещи в совершенно ином ключе, среди них, кстати, была и «Никто никогда».

Как раз в это время в Минск приехал на гастроли Богдан Титомир. Я тогда работала в театре, и мне предложили выступить в первом отделении. Мои песни услышал Юра Рипях, являвшийся директором Богдана (сейчас он мой директор), и попросил переписать их на кассету. Вскоре он позвонил из Москвы и сказал, что есть возможность поработать в хорошей студии, сделать аранжировки получше. Я подумала-подумала, и решила отправиться в столицу. Все получилось неожиданно. Вроде уже не питала иллюзий относительно эстрады, твердо решив делать карьеру в театре, где у меня все удачно складывалось. Главная роль была, да и писать музыку к спектаклям не запрещалось. Но все-таки рискнула. Честно говоря, чувствовала какую-то уверенность, иначе просто не уехала бы из Минска. Ведь, понимала: если проиграю, вернуться обратно уже не смогу. В минуты сомнений в голову лезли разные мысли о конце, вплоть до самых ужасных. Я же достигла в Беларуси хорошего уровня, меня там знали, и приехать назад никем не могла. Уж лучше в таком случае свалить куда-нибудь подальше – кур да свиней разводить. Но я верила. Юра, видимо, тоже, раз оставил сверхпопулярного Богдана ради никому незнакомой провинциалки.

– Как приняла тебя московская тусовка?

– Наверное, мне везет: встречаю много хороших, отзывчивых людей, которые всегда готовы помочь. Взять того же Аркадия Арканова. Мы познакомились год назад на съемках какой-то передачи и с тех пор дружим. Он меня куда-то приглашает, с кем-то знакомит. С Мазаем, Пресным, «А-Студио», «Кварталом» у нас полная идиллия. По сути, это и есть моя компания, где все всегда друг другу рады. С остальной попсой я практически не общаюсь. И потом у меня пока, кажется, нет конкурентов. Существуют музыкальные направления, в которых одновременно работают несколько популярных исполнителей. Я же как бы в стороне от всех коммерческих стилей. Ну кого ты рядом поставишь? Разве что Агузарову? Но она уже уехала.

– В победе клипа «Никто никогда» чьей заслуги больше: твоей или Хлебородова?

– Миша, безусловно, профессионал с большой буквы, и его вклад, конечно, значителен. Но, думается, я тоже имею к этому успеху какое-то отношение. Хотя бы как автор песни.

Хлебородов помог мне раскрыться совершенно с другой стороны. Я никогда не видела себя в образе роковой женщины, скорее в моем характере, имидже есть что-то гаврошевское, но Миша нашел иной ракурс.

– А что сегодня нужно предложить зрителю, чтобы он откликнулся?

– Надо представлять героя или героиню нового поколения. Раньше таковой была женщина лирическая, страдающая. Я как бы тоже лирическая, но отнюдь не страдающая. И песни типа «ушел любимый, что же теперь делать?» мне не подходят. Людям нужна уверенность в жизни, и эту уверенность актер должен сконцентрировать в себе, чтобы заряжать ею публику.

Мне хочется донести до людей глобальные, светлые идеи в доступной форме. Я не стремлюсь к элитарности, хотя как музыкант люблю достаточно сложный джаз, но пытаюсь приподнять нашу эстраду от уровня «Ласкового мая». Когда моя физиономия еще не светилась на экране, многие мне говорили, что такую музыку народ не поймет. Но однако же дошло – слушают, хлопают, приглашают на гастроли.

– Родители никогда не приезжали на твои концерты?

– Нет. Они вообще не особо приветствовали мой уход в артисты. Мама работает на телевидении и сполна насмотрелась на трудности людей этой профессии. Правда, сейчас уже все нормально. Папу теперь называют не иначе, как «отец известной певицы».

– В Москве ты живешь одна?

– Да, я не замужем. У меня, конечно, есть любимый человек, но увенчаются ли наши отношения законным браком, трудно сказать. В мою жизнь пока с трудом укладываются такие понятия, как мать и жена. Я люблю сидеть дома, закрыть все двери и работать, сочинять музыку – для этого мне нужно остаться одной.

– Как ты оказалась в театре?

– Опять-таки, случайно. В Минском русском драматическом готовилась к выпуску музыкальная комедия, а поющей актрисы у них не было. Приятель посоветовал мне прийти на прослушивание, сказав, что вроде веселая пьеса, будет интересно. У меня как раз были каникулы, поэтому я согласилась. Являясь человеком без комплексов, к пробам отнеслась просто как к развлечению. Такое отношение позволило мне выдавать на сцене любые импровизации. Режиссеру это понравилось, и меня утвердили на главную роль. В театре все были в шоке – впервые на их глазах человека с улицы, без специального образования, взяли в труппу центрального театра, в то время как профессиональные актеры годами ждут своего часа в каких-нибудь уездных коллективах. Но я всегда полагаюсь на судьбу и стараюсь использовать любые возможности, сколь бы невероятными они не казались.

– Да, когда все удается, легко оставаться оптимисткой.

– Ну почему? Были очень сложные периоды. Скажем, первый год в Москве. Случалось, нам с Юрой не хватало денег, пардон, на то, чтобы просто покушать. Я жила непонятно где. Ни квартиры не имела, ни всего прочего. Когда что-то начинаешь, нужно отдавать себе отчет, что дорога к цели может оказаться отнюдь не ровной. Однако, уверена, что за шипами всегда пойдут розочки.

– Какая мечта кажется тебе сейчас самой желанной и далекой?

– Хочется когда-нибудь на равных выступить в одном концерте со Стингом и другими звездами такого уровня. Надеялась с Меркьюри спеть, но вот, видишь, опоздала…

Вплоть до миллениума и на старте «нулевых» Свиридова держалась в условном «топе», а потом соскользнула в тень, как, впрочем, и львиная доля музыкантов, отмеченных «Поколением». Через 15 лет после первого ее успеха, в январе 2008-го, я увиделся с Аленой уже совсем в другой ее московской квартире, когда она готовилась к презентации в МХАТе на Тверском бульваре своего нового альбома «Сирена или 12 историй, рассказанных на рассвете». Это был первый ее релиз после пятилетней паузы, в которую уложился еще один ее брак, рождение второго сына, вступление в Союз писателей и получение звания заслуженной артистки РФ почти одновременно с обретением российского гражданства.

– О финансах, вложенных в проект, ходят легенды. Самая устойчивая – богатый отец Линды помогает дочке стать знаменитой, хотя она того не заслуживает.

Макс: Глупость это все!

Линда: Папа мой – обычный банковский служащий.

М: У нас просто грамотно поставлена работа. Есть спонсоры, их логотипы ставятся на пластинках и т. п.

– Куда более известные артисты жалуются, что не могут найти спонсоров даже под свои разовые замыслы, не то, что постоянную материальную поддержку…

М: Во-первых, у Линды очень много поклонников из бизнес-кругов, во-вторых, наши запросы невелики.

Л: Один человек, например, хотел купить мой готовящийся альбом «Ворона» до его выхода в свет. То есть предлагал большие деньги, чтобы он вообще не издавался – остался только у него. Но мы не согласились.

– Что имеется в виду под скромностью ваших запросов? Клипы у вас весьма дорогостоящие.

М: Они по виду таковы, а на самом деле, по смете, сняты очень рационально. Многие приглашают в клипы огромную массовку, выезжают за границу, куда-нибудь в Египет, вывозя с собой человек по 25. А мы никуда не ездим дальше московского ипподрома, что неподалеку от нашей студии. Просто люди с нами грамотные работают.

– У вас постоянная съемочная команда?

Л: Да, режиссер Армен Петросян, оператор Максим Осадчий. В январе следующего года, кстати, будут две премьеры – клип на песню «Марихуана», где я наголо остригаю себя в кадре, и ролик на «Ворону».

М: Классно, между прочим, получилось. В принципе нам поступали предложения и от других людей сделать клип, но я отвечал: пожалуйста, если снимете за свой счет.

– Кто придумывает визуальный ряд в клипах?

М: В основном я, иногда моя жена Даша Ухачева.

– Вы умышленно оградили себя от светского общения или это трюк для подогревания интереса?

Л: Я не очень понимаю этот светский пафос. Меня привлекают бумага и мои рисунки.

М: Мы действительно не тусуемся и ни с кем не общаемся. Просто неинтересно. Кстати, ничего и не заимствуем ниоткуда. Это – опережая твои возможные упреки. Для меня, например, стало шоком, когда мне показали фильм «Ворон», где герой был раскрашен аналогично Линде в одном из клипов. Сначала даже подумал, что кто-то с помощью компьютерной графики исказил ее облик. Но потом выяснилось, что это известное американское кино.

– Все-таки, почему вы до сих пор не выступали в Москве?

Л: Не хотелось, хотя по стране я гастролирую активно.

М: Тому есть разные причины. Например, непонятное отношение здесь к нам со стороны коллег.

– В чем оно выражается?

М: Хотя бы в том, что ты сейчас слушаешь нас с недоверием. Ты сам говорил как-то, что не все для тебя в моих словах сходится. Разве я вру? Смешно! Я говорю абсолютно искренне.

– И с подобными сомнениями вы сталкиваетесь часто?

Л: Постоянно.

М: Мне хотелось, например, послать в программу «Акулы пера» подборку видеозаписей с концертов Линды после того, как я услышал рассуждения Натальи Сенчуковой: «Где Линда? Где ее полные залы?». Четыре-пять месяцев назад, когда у многих были проблемы с гастролями, она ездила по России и Белоруссии, собирая на стадионах по 8–12 тысяч человек.

Л: У меня на концертах живой звук, настоящие музыканты, несколько чернокожих парней танцуют этнические танцы.

М: Вот сейчас мы разговариваем, а за стеной репетируют наши музыканты. Это же не иллюзия! Как и то, что звонил бизнесмен, сказавший: «Я хочу купить всю вашу музыку. Моему сыну она очень нравится. Хочу, чтобы она была только у него».

– Вы существуете на деньги именно этого человека?

М: Да.

Л: Он иностранец, живущий в России, и не имеющий к моему папе никакого отношения. Он вообще далек от банковских структур.

– А если помощь этого богача прекратится?

Л: Но он же не один. Тем более у нас, как мы сказали, запросы не глобальные. Мы не катаемся на дорогих машинах, не покупаем роскошную одежду и т. п.

– Как вы работаете в студии?

Л: Макс показывает новый текст, мелодию, и я определяю: чувствую их или нет?

М: Иногда Линде тяжело со мной в том смысле, что я могу не прочувствовать конъюнктуру, поскольку занимаюсь альтернативной музыкой, абсолютно у нас не коммерческой. Тогда я собираю музыкантов, с которыми бессменно работаю уже 13 лет, и спрашиваю, как им то, что я предлагаю, подойдет ли это обычному слушателю?

Когда Линда вышла из комнаты, Фадеев ответил на несколько вопросов, казавшихся неделикатными в присутствии самой героини. Тем более, что Макс заранее сообщил мне: о личной жизни она все равно говорить не станет. Сразу замкнется.

– Что побудило тебя, снявшего около 70 клипов и примерно столько же рекламных роликов, оставить прибыльное дело?

– Честно? Не хочу больше объяснять намного более глупым и гораздо менее образованным людям, в чем я прав и не прав. Не желаю слушать их непрофессиональные рассуждения и советы, на которые они имеют право лишь потому, что дают деньги.

– Но основа твоей нынешней финансовой независимости – результат общения как раз с такими людьми и клипмейкерская деятельность?

– Скорее, эту независимость создала работа с моим братом, гендиректором нашей фирмы, компаньоном – Давидом Кеосаяном. Независимость эта достигалась медленно и тяжело с 1993-го года. Сегодня я уже могу что-то себе позволить и от чего-то отказаться.

– Назови самые значимые свои клипы, качеством которых удовлетворен до сих пор?

– Их четыре. «Не наточены ножи» Шуфутинского, «Посмотри в глаза» Ветлицкой, «Я тебя отвоюю» Аллегровой и, безусловно, «Скрипка-лиса» Саруханова. Это вообще лучшая моя работа. Потенциально она могла бы стать фильмом, затрат там, во всяком случае, было как на фильм.

– А «Ландыш серебристый» это послание кому?

– Это кино про шоу-бизнес. Причем фильм я считаю честным, моим, неконъюнктурным, хотя проект задуман как коммерческий. Захотелось заняться сразу всем. Ведь раньше всегда приходилось снимать по чьему-то заказу. На сей раз мы, то бишь я, мой брат Давид, наша фирма, спродюсировали и сделали кино сами – от и до. К тому же тут постоянно слышатся от коллег жалобы на отсутствие у нас нормального проката и, как следствие, на нерентабельность новых фильмов. Мы решили убедиться в верности таких суждений на собственном опыте. Поэтому занялись и прокатом картины. Сейчас ее копии попросили уже 80 городов.

– Настолько комфортно себя ощущаешь, что готов на личном примере ставить эксперименты по рентабельности фильмов?

– А на ком еще ставить? На соседях, что ли? Мы же экспериментируем на коммерческом материале. «Ландыш серебристый» – вариант беспроигрышный. У него имеются все предпосылки для рентабельного фильма: история, подбор актеров, некий скандальный флер, всегда возникающий, когда речь заходит о шоу-бизнесе. Тем паче о нашем, доморощенном, ужасающем шоу-бизнесе. Согласись, при всей любви трудно рассуждать о рентабельности на примере фильмов «Хрусталев, машину!» или «Дневник его жены».

– Не жаль тратить ресурсы и эмоции на тему, которую сам окрестил «ужасающей»?

– Нет. Когда начинаешь снимать картину, желательно хорошо представлять предмет повествования. К тому же мое кино не просто рассказ о двух продюсерах, потерявших одну певицу и нашедших другую. Я касаюсь вечных тем: любви, счастья, разочарований, поиска друг друга, просто использую для этого среду шоу-бизнеса, как детально мной изученную. В сущности, я некоторым образом принимал участие в формировании российской шоу-индустрии. Когда в 1988-м приступил к созданию клипов, рядом почти никого и не было. Андрюша Комаров, ушедший затем в другое дело. Хлебородов, Песоцкий да Кеосаян, вот и все. За эти 12 лет я много интересного повидал, сталкивался с такими вещами, о которых без смеха или содрогания и говорить-то нельзя. Видел, как из ничего раздувается событие, как делают звезд, как возникают кланы, как действуют светские журналисты и т. п. Взгляд мой на подобные вещи саркастический. И в «Ландыше серебристом» сие будет заметно. Возьму на себя смелость сказать, что в России это первый правдивый фильм о шоу-бизнесе. Его идею предложила Гана Слуцкая, с 1991-го живущая в Израиле и имеющая, конечно, специфическое представление о происходящем здесь. Поэтому окончательный вариант сценария мы писали с ней вместе.

– Наверняка тебя не раз спросят, почему Стоянова ты пригласил без Олейникова?

– Вот еще один аргумент, подчеркивающий, что я не действовал по шаблону. Мне нужен был конкретно Стоянов. Точно так же, как конкретно Цекало, без Лолиты. Они играют двух – антиподных по жизни – друзей-продюсеров. Один бойкий, нахрапистый, запойный, периодически «зашивающийся», другой – интеллигентный, острожный, спящий с сеточкой на голове. Так вот запойный – Саша. Представляешь, насколько это расходиться с его имиджем. А Юра, который в «Городке» всегда слегка хамоват, играет вежливого, тихого, «в сеточке». Цекало и Стоянов необходимы мне в этом фильме как люди, тоже знающие шоу-бизнес изнутри, и к которым у зрителя возникнет доверие, когда они станут изображать представителей данного мира.

– Почему название фильма такое сусальное – «Ландыш серебристый»? На ум как-то сразу приходят «голубь сизокрылый», «конь вороной» и т. п.?

– Во-первых, духи такие были, во-вторых, слоган рекламной кампании фильма звучит так: «Это именно тот аромат, которым не пахнет наш шоу-бизнес». Я свыкся с этим названием. Мне нравится.

– В твоей судьбе, судьбе твоего брата велика ли роль отца, Эдмонда Кеосаяна?

– Сначала, просто для соблюдения фактологической точности, скажу, что на «Мосфильм» мы пришли в 1993-м, а отец в 1994-м умер. Последние три года он ничего не снимал.

Если вспоминать более далекие времена, то было так: в 83-м, когда я поступал во ВГИК и не поступил, отец сказал: «Понимаешь Тигран, в нашем деле ни за что не спрячешься, экран все покажет. Я, конечно, могу за тебя посидеть ночью в монтажной и смонтировать фильм. Ну будут знать об этом позоре человек восемь. Плевать, страна-то не узнает. Однако, работать с актерами, съемочной группой я за тебя не могу. Ты понимаешь, что делаешь, куда идешь?». Я ответил: «Да, папа, понимаю». И то, что нами с Давидом сделано, сделано самостоятельно. Хотя нельзя не оценить влияние отца на мой характер и лучшие мои работы.

Конечно, на «Мосфильме» нам в чем-то было легче, чем многим. Папа не оставил после себя дурной славы. На нас не висел ярлык детей подлеца, негодяя, карьериста или лицемера. Нам нужно было просто не облажаться, не опозорить отца. Это помогало и подстегивало.

– А во ВГИК-то почему сразу не поступил?

– Это очень долгая история. Если вкратце, то здесь как раз фигура отца сыграла негативную роль. Вмешалась его биография, старые отношения кое с кем из коллег. В принципе не было случая, чтобы сын кинематографиста не окончил ВГИК. Всем известно, это институт семейный. Так получилось, что в год моей первой попытки туда поступить курс набирал Марлен Хуциев, с которым у отца чего-то не сложилось в каком-то году. И неожиданно вопрос встал таким образом, либо сына Кеосаяна не будет во ВГИКе, либо Хуциева. Принцип на принцип. Появилась даже статься в «Известиях», гадкая такая статья под названием «Папа вне конкурса», где я был изображен законченным дебилом.

В общем, во ВГИК я поступил спустя год, к Таланкину. На втором курсе снял картину «Солнечный берег», получившую шесть студенческих Гран-при, а с третьего курса уже снимал полнометражку «Катька и шиз».

– С Хуциевым до сих пор не общаетесь?

– Да как сказать… Я ему очень благодарен за то, что к нему не поступил. Единственное, что не могу ему простить, первого отцовского инфаркта. Папа получил его вскоре после той истории с моим поступлением.

– Ваше поколение – Федор Бондарчук, Рената Литвинова, Иван Охлобыстин, Роман Качанов, ты – вырвалось на авансцену довольно стремительно, на стыке времен, когда карьеры и известность делались молниеносно. Мэтры зачастую скептически относятся к скороспелым звездам, ставя под сомнение степень их таланта. На себе подобного не ощутил?

– Мне повезло в этом смысле. Не знаю почему. Есть режиссеры, которых я всю жизнь уважаю и которые очень трогательно, по-доброму ко мне относятся, – Рязанов, Чухрай, Данелия, Говорухин. Можно считать, что я обласкан вниманием «стариков».

А мнение сверстников меня не то, чтобы не интересует, просто я знаю, что все мы достаточно автономны и не слишком приветствуем успехи соседей. Хотя сие странно и страшно. Лет восемь-девять назад было по-другому. Мы больше общались. В порядке вещей считались визиты шумной компанией друг к другу на съемочную площадку. А потом как-то, у Юрки Грымова, кажется, я увидел охранников у дверей съемочного павильона и чуть не обалдел. Что-то, значит, в этом мире в неправильную сторону изменилось.

По вечерам, покинув ресторан и присев на автобусной остановке, друзья Крутой и Серов размышляли о том, что обязательно нужно перебираться в Москву, где вся работа и тусовка. Главное – пробиться хотя бы одному из них, а потом он «подтянет второго». Но судьба поначалу распорядилась иначе. Крутой женился и уехал в Ленинград («хотя никогда особой симпатии к этому городу не питал»), а Серов отправился в Черновцы, где возглавил музыкальный ансамбль, в котором пели сестры Ротару.

В Питере Крутому работы не нашлось, и он отправился в вожделенную столицу – прослушаться в ансамбле Полада Бюль-Бюль Оглы, от которого получил приглашение.

«Мне повезло, там подобрались очень хорошие музыканты, джазмены, сильная духовая секция. Приобрел огромный опыт, исполняя широчайший репертуар. Кроме того, я ведь отучился и получил музыкальное образование».

В Москве у композитора случалось всякое. Некоторое время снимал квартиру на Флотской за 70 рублей в месяц, потом и этих денег не стало и из квартиры выселили. Спасся отъездом на гастроли. Затем все как-то утряслось. Свой дом появился, когда поменяли питерскую квартиру жены на столичную. Но потом семья распалась…

Про культуру Константин Натанович упомянул к месту. Год спустя, в самом кризисном и боевом для «Овации» 1995-м, именно в министерство культуры РФ Кузнецов и обратится за покровительством и поддержкой. Но в Старый Новый год 1994-го он «банковал» еще вполне уверенно, и встречал российскую «деловую и культурную элиту», как посол на приеме в собственной резиденции. А элита, кажется, не вполне представляя кто такие и откуда взялись хозяева мероприятия, тем не менее, чувствовала, что «засветиться» на «Овации» следует. Среди гостей попадались весьма неожиданные для такого поп-общества персоны. Допустим, маститые кинорежиссеры Сергей Бондарчук и Станислав Говорухин. У создателя «Места встречи…», криминального героя «Ассы», депутата Госдумы я спросил: почему вы здесь? И ответил он странновато: «По всему. Что я, по-вашему, только в сумасшедший дом хожу». Кто вас пригласил? – «Откуда я знаю…».

Тут появилась хорошо мне знакомая мхатовская прима Ирина Мирошниченко. – «Неужели вы потратились на приглашение? – Нет. Кто-то меня пригласил, конверт доставили в театр. А сколько это стоит? – Миллион. – Правда? Как интересно! Я и не знала. Пожалуй, за такую сумму я бы его не купила».

Александр Градский, по обыкновению, был еще откровеннее. – «Как же «патриарх русского рока», испытывающий, как вы сами мне говорили, «отвращение к бизнесу», очутился среди попсового бала и дам в бриллиантах? – Мне тут выпить дали бесплатно. – Поздравляю. Но что вы тут делаете? – Наблюдаю. – Многое видно? – Кое-что. Путем наблюдения делаются выводы, переходящие затем в артистические и музыкальные проекты. Интересно смотреть на людей, тем более, многие из них со мной здороваются, улыбаются. – А вы пьете шампанское и иронизируете? – Я всегда это делаю. А тут к тому же тепло, и ботинки у меня не промокают, и, повторю, еще выпить на халяву дают. А я человек небогатый. – Так вход сюда стоит миллион! – А я, опять-таки, бесплатно. Мне приглашение дали. – Кто? – Хрен его знает. Прислал кто-то… – Ушки-то не завянут от того, что здесь исполняют? – Да, это довольно трудно. Но неудивительно. Я такую музыку уже слышал. А пришел, чтобы посмотреть, как люди устраивают представление, фуршет и т. п. – Здесь и Константин Боровой. Вы, ведь, «наехали» друг на друга в «Пресс-клубе» с гэкачепистами… – «Наехал» он на меня. Я на него не «наезжал». Он для меня как бы всего лишь перепродаватель компьютеров, хотя и воспитанный, умеющий тонко мыслить человек. Но пока еще не сделавший чего-то особенного, достойного уважения. Однако как личность он мне интересен. Думаю, будь больше таких людей, нам удалось бы проще сделать какие-то вещи».

Оценивая «Овацию», Градский дипломатично признался, что не хочет «лажать вечер», на который его «любезно пригласили». Но заметил, что «неправильно вручать национальную музыкальную премию, опираясь на расширенный зрительский опрос. Это похоже на очередной хит-парад. А столь почетную награду должно присуждать все-таки жюри из 100–150 настоящих специалистов». Это опять была не только апелляция к опыту «Грэмми», но и мысль, декларировавшаяся основными оппонентами «овационеров». Кузнецов и Сиротюк в первые годы своего проекта утверждали, что лауреаты их премии определяются путем «народного опроса», после подсчета нескольких сотен тысяч присланных на адрес «Овации» писем. Недовольные же итогами премии или недостаточной подконтрольностью ее основателей, намекали, что победу на «Овации» можно просто купить и даже расценки периодически озвучивались.

Вообще, «Овация» была противоречива во всем. Ее упрекали в продажности и одновременно стремились к ее золоченым статуэткам, чтобы затем поставить их на видном месте в своем офисе, домашней гостиной и подчеркнуть свое лауреатство в каком-нибудь пресс-релизе или интервью. Церемонии вручения премии дышали показным дружелюбием и эмоциональностью участников в своей аперитивно-банкетной части, и сдержанной, почти холодной реакцией на успех коллег в зале. Аплодисменты победителям еле шуршали при их появлении на сцене. Та же Мирошниченко сразу обратила на это внимание: «Хотелось бы большей доброжелательности зала. Те же исполнители на своих обычных концертах слышат значительно больше приветствий публики. И это обидно. Почему так происходит, не знаю. Но от сидящих в зале этот праздник тоже во многом зависит».

Людмила Гурченко, тоже получившая приглашение «от кого-то» на «Овацию-94», сразу после церемонии сетовала мне и на «слегка провинциальный» оттенок действа. «Шоу получилось средне неудавшимся. У организаторов «Овации» еще мало опыта. Такие вещи нужно делать чаще. А то выйдет та же история, что с музыкальными фильмами, которые снимают у нас раз в пять лет. Делают и выявляют кучу ошибок, но за такой срок все забывают и в новой работе их повторяют. К таким действам у нас не привыкли. Смотрите, ведь все зажаты, и лишь те, кто когда-нибудь наблюдал по видео вручение «Грэмми» или «Оскара», знают, как надо реагировать.

– Вам близки люди, которым вы сегодня вручали награды?

– Очень близки. Я, например, спела первую песню Игоря Николаева. Отсюда пошла его композиторская дорожка, а то ведь никто не хотел исполнять его сочинения. С Федором Бондарчуком я закончила недавно его первую картину. Она называется «Люблю!».

На ночном изобильном фуршете «Овации» в той же «России», я оказался за столом с 31-летним президентом Калмыкии Кирсаном Илюмжиновым и его «официальным советником» в тот период, «первым советским миллионером» Артемом Тарасовым, только приехавшим из Лондона, где он проживал не один год. Именно с благосклонностью этих людей к «Овации», некоторые связывали ее финансовую устойчивость.

– Игорь Яковлевич, правду говорит Анастасия?

– Конечно, нет. Ее скандальное поведение – один из современных способов раскрутки артиста. На мой взгляд, певица должна все-таки петь. Мало того, лично я Анастасию в глаза не видел. Она не приходила в «АРС» и не предлагала свои песни в программу.

– Но действительно мне приходилось общаться со многими исполнителями, которые считали успехом то, что были бесплатно приглашены вами в «Песню года».

– Если откровенно, раньше существовало процентов десять артистов, которые приводили с собой каких-то спонсоров. Невозможно, чтобы такая передача существовала без финансирования, потому что расходы на нее очень большие. Четыре финальных концерта стоят 464 тысячи долларов. Доход в случае 100-процентного аншлага – в районе 480 тысяч долларов. Съемки зональных программ «Песни» приносят фирме ежемесячный минус в 10 тысяч долларов. То есть за 11 месяцев, без учета финальной программы, потери составляют 110 тысяч долларов. Как-то все надо закрывать. Или ты считаешь, что я должен заниматься только самопожертвованием?

Если кто-то из исполнителей уменьшал свой гонорар, выступая от нашей фирмы, или находил тех, кто вкладывал деньги в проект, я не видел в том ничего зазорного. Другое дело, что формулировка всех подобных действий звучала иначе – «мы платим Крутому». Это достаточно обидно. Я не бедный человек и не полный идиот, чтобы мне так платили. Платят за то, чтобы передача стала выигрышней, чтобы в ней появлялось больше нового, современного, различных эффектов и т. п. За то время, что мы продюсируем «Песню года», ее рамки расширились далеко за пределы России. Она поедет осенью в Германию и Израиль и уже побывала в Штатах. Да, в основном там в зал приходила русскоязычная публика, но в Нью-Йорке забредали и несколько сот американцев, хотя бы потому, что действие происходило в таком зале, как «Радио Сити Мьюзик Холл» в центре Манхэттена.

«Песня года» монополизирована мной не более, чем «Утренняя звезда» Юрием Николаевым, «Музобоз» Иваном Демидовым или «Смак» Андреем Макаревичем.

– Говорят, за отказ исполнять песни Крутого можно вылететь из обоймы эфирных исполнителей?

– Все это чушь! Хотя отдельные артисты в нее верят. Например, недавно мне позвонила Надежда Чепрага и заявила прямым текстом: «Дай мне песню, я хочу появиться в «Песне года». Я удивился: «А как это взаимосвязано?».

– Сколько ваших песен звучит в нынешней «Песне года»?

– Не больше, чем, допустим, песен Матецкого. Ну, Миша Шуфутинский поет мою песню, Вадик Байков, Саша Серов, Валера Леонтьев, Ирина Аллегрова…

– А в принципе можно представить эту программу без творений Крутого?

– Можно. У каждого композитора есть свой срок. Когда испишусь, спокойно продолжу заниматься продюсерской деятельностью, если в том будет надобность.

– Вы ежегодно выдаете такое количество шлягеров для различных исполнителей, что, можно подумать, дни и ночи напролет проводите в студии. Между тем последние годы о вас говорят в основном как о крупном предпринимателе или, если хотите, высокопоставленном чиновнике шоу-бизнеса.

– В России я фигурирую как чиновник, за океаном – как композитор. Получилось так, что моя супруга живет в Америке, и приезжая туда, я там и работаю. Набираю с собой из Москвы кучу стихов и сочиняю на некоторые из них мелодии.

– Не раз от артистов слышал пожелание, чтобы «Песня года» шла хотя бы не под плюсовую фонограмму.

– Хм… Мне очень нравится, когда это идет от артистов. Хочешь, я с ними соглашусь, и ты послушаешь, что получится.

– Зачем же вы таких артистов приглашаете?

– Нет, я не хочу опорочить всех. Процентов 70 могут выступать «вживую». Но техника еще недостаточно совершенна для высококачественной работы в телеэфире. Столкнулся с этим на MTV Awards, где устроителям шоу было начхать на тех, кто присутствовал в зале. Они делали чисто телевизионную версию. Перед выступлением каждого артиста техники становились задницами к залу и двигали аппаратуру, декорации, делали перемонтаж. Мы же пытаемся найти середину. Дабы и аудитория в зале, и миллионы телезрителей были примерно в равных условиях.

– Сколько уже вложено в Сташевского?

– Проект дорогой и в нем не только мои деньги, но и средства различных коммерческих структур, которые выступают как спонсоры или меценаты. Да, есть люди просто дающие деньги и не требующие ничего взамен. Другие просят как-то отметить их участие в прессе, на обложке диска или в рекламной продукции.

– А как насчет довольно распространенной в нашем шоу-бизнесе практики расчетов со спонсорами заказными концертами или частью гонораров?

– Нет. Я никому за их вклад ничего не должен и не обязан. То есть, обязан чисто по-человечески. Большинство помогающих – мои друзья, знакомые или те, кто считает, что поддержка артиста полезна для их имиджа и процветания фирмы. При этом не бывает так, чтобы я просто пришел в какой-то банк и попросил денег. О моих трудностях и трудностях Влада знают, повторяю, знакомые, знакомые моих знакомых или люди, которым я о каких-то своих проблемах рассказывал и их заинтересовала финансовая сторона проекта.

– Вы умышленно подбираете друзей и знакомых способных помочь материально?

– А от кого еще ждать поддержки, как не от состоятельных людей?

– Я о том, что есть миллионы людей, у которых вообще нет состоятельных знакомых.

– Это их проблемы. А я на то и Айзеншпис – известный человек, для многих что-то значащий и являющийся гарантом того, что, взявшись за дело, выполняю его качественно.

Мне ведь помогают не обязательно материально. Иногда это информационная поддержка, предоставление эфирного времени. Допустим, «Европа плюс» сделала немало для того, чтобы Влад стал очень популярен в России.

– Много среди финансово помогающих вам, тех, с кем вы встретились в тюрьме?

– Да, каждый раз встречаю все новые лица, ведь сроки у всех были разные. Многие как-то находят телефон, звонят. Иногда помогают даже те, кто освободился раньше меня.

– Выходит, все они оказались ныне людьми не бедными и не пропащими?

– Да, не пропащими. Дело в том, что отбывающий наказание зачастую не является ни преступником, ни бесчестным человеком. В то время, да и сейчас, в тюрьму нередко попадают люди, не совершившие преступления.

– Согласны, что в нашем шоу-бизнесе сегодня немало персоналий с уголовным или околокриминальным прошлым и настоящим?

– Ну, если рассматривать вопрос таким образом, то и я человек с уголовным прошлым, но преступником себя не считаю. Я – жертва системы. Еще на суде в одном из последних слов, предоставленных мне нашим правосудием, я заявил: настанет время, когда государство и общество принесут мне извинения. И такой момент настал. Передо мной извинились за то, что я незаконно отсидел столь длительный срок.

– Как вам удалось просуществовать там семнадцать лет? Ведь нравы в подобных местах, в общем-то, известны. А вы мне говорили, что не были членом какой-нибудь группировки, тем паче, вором в законе.

– Да, в местах лишения свободы я видел массу зла. Гораздо больше, чем видел наш знаменитый гражданин Солженицын, написавший о страшной действительности сталинских лагерей. Он не знает тех кошмаров, которые знакомы мне. Александр Исаевич сидел в спецлагерях, среди ему подобных людей, осужденных за антисоветчину. Там не было, судя по тому же «Одному дню из жизни Ивана Денисовича», того беспредела, который происходил в колониях, где довелось побывать мне.

Зона, где я провел последние восемь лет, называлась «мясорубка». Там каждый день совершались убийства. Иногда убивали двоих, троих. Даже когда не было убийств, кто-то получал тяжкие телесные повреждения. Многие освобождались оттуда, так сказать, «условно-досрочно» – ногами вперед. Причем инциденты происходили не только среди осужденных. Нередко в них участвовали и органы, администрация в виде надзорсостава.

Но я умел поставить дело так, что у меня там было все нормально. Хотя не скажу, что был особенно коммуникабельным и под всех подстраивался. Скорее, под меня подстраивались. Я не заискивал и всегда был сильной личностью. Поэтому не голодал и не имею на голове «праздников», то есть шрамов, ссадин, которые можно найти почти у любого отсидевшего человека, если его подстричь. Не было случая, чтобы кто-то на меня замахнулся или произвел какое-то насилие.

– Значит, вы были авторитетным зэком?

– Скажем так – известным человеком. Я мог всех и не знать, но меня знал каждый, со мной считались.

– Дабы достичь такого положения там, нужно создать себе определенную репутацию на свободе, грубо говоря, показать «свою крутость».

– Да нет. Я просто был принципиальным и занимался тем, что считал нужным, не продавая свою честь и совесть. Поэтому имел друзей и хорошие отношения со всеми.

– А по вашей инициативе у кого-нибудь на голове имелись «праздники»?

– Я человек не злой, не злопамятный. Считаю, что любую проблему можно решить путем языка, убедив кого-то в том, что он не прав. Я всегда против насилия.

– Но думаю, вы в курсе, что журналисты иногда говорят: «Да зачем тебе Айзеншпис, не связывайся. Он потом еще приведет каких-нибудь бандитов, устроит «разборки».

– Я понимаю силу слова и считаю, что журналист всегда имеет преимущество в неравной борьбе с тем, о ком пишет. Он использует трибуну своего издания, то есть распространяет свое мнение большим тиражом и может навязать его значительному количеству людей. Но это еще не самое главное. Хуже, когда журналист начинает судить о вещах, в которых абсолютно не компетентен, или же, того пуще, в поисках сенсации пишет откровенно оскорбительный материал, задевая честь и достоинство личности. Естественно, с таким человеком нужно вести работу, беседовать. В условиях, когда законы у нас не действуют и государство не в состоянии уберечь от нападок своих граждан, остается надеяться только на себя. Поэтому в подобных случаях я защищаюсь самостоятельно.

– То есть, избегая насилия, вы тем не менее можете к нему прибегнуть в определенные моменты?

– Ну, такого, по большому счету, не было. Разве что чисто по-мужски я кому-то когда-то въехал в морду. Это совершенно нормально.

– Например, Игорю Вернику на недавнем мероприятии в «Арт-клубе»?

– Считаю, что юмор юмором, но каждый человек, тем более Верник, отнюдь не мальчишка, а театральный актер, достаточно интеллигентный, чтобы понимать и сознавать, о чем говорит, должен контролировать себя. Он же, представляя Влада, высказался весьма двусмысленно, так сказать, навел тень на плетень. Возможно, кто-то ничего и не заметил, но те, кто хотел, смысл его речей уловили. В данном случае, как говорят юристы, характер поступка квалифицирует не действие, а наличие умысла.

– Слышится знаток уголовного кодекса.

– Да. Я если не профессор, то доцент.

– Уголовных наук?

– Нет, юридических. Я в совершенстве знаю право, думаю, даже лучше работников юридических консультаций, прокуратуры и судов. В этом я твердо уверен.

– Вы сейчас хорошо ориентируетесь в российском криминальном мире? Знакомы с его главными лицами?

– Я провел в местах лишения свободы семнадцать лет и восемь месяцев. Учитывая, что скоро мне исполнится пятьдесят, – это треть жизни. Конечно, за такое время я познакомился со многими людьми, осужденными за различные преступления. Безусловно, у меня есть знакомства в данном мире. Людям интересно было поддерживать со мной отношения и там, где мы вместе находились, и сейчас. Поэтому я знаю немножко больше простого обывателя.

– Бывали случаи, когда Айзеншписа, что называется, кинули?

– Кинули? По-крупному? Ну, был один случай, примерно год назад, когда я проявил доверчивость и меня элементарно обманули. Но я не стал мстить тому человеку, понимая, что с него нечего взять. Хотя он занимался шоу-бизнесом и параллельно еще одним бизнесом, в котором я ему помогал.

– Юрий Шмильевич, а отчего проекты ваши столь быстротечны? Разругалась и растворилась «Технология», затем пропали «Янг Ганз».

– «Технология» – уже история. Наш разлад почему-то трактуется по-разному. Одни говорят, что группа меня покинула, я же утверждаю обратное. Слава богу, тому есть живые свидетели, документы. Я указал им на дверь, посчитав, что лучше не тратить на них свою нервную систему, энергию и время, нежели каждый день разбираться с ними и объяснять, что белое – это белое, а черное – черное.

Если же полагаться на их утверждения, что «Технологию» не устраивал продюсер, то группа должна была бы существовать по сей день, а она не продержалась без меня и полгода. Следовательно, у них не нашлось ни нового продюсера, ни руки, способной поддержать их популярность.

– Может, вы сами постарались, чтобы они без вас не просуществовали долго?

– Каким образом? Я не мог перекрыть им эфир, оставить без концертов – я этим не занимаюсь. Зря вы считаете меня таким злодеем. Наоборот, первое время «Технологии» даже помогали все подряд, у группы появились друзья, ее бесплатно ставили в телепрограммы. Поддерживали их, говоря, что вот вы были под игом Айзеншписа, а теперь вырвались на свободу. Несколько месяцев у них были очень льготные условия для работы. Однако группа все равно развалилась.

– Не совсем понял туманную формулировку про белое и черное. Что вас конкретно не устраивало в «Технологии»?

– Мне не нравилось, что они, не имея на то особого права, постоянно разжигали бунт на корабле. Они были продуктом моего творчества. Я – частная фирма, и моим товаром являлась «Технология». Как подать такой товар, в какой обертке – решал я. Это была основа наших взаимоотношений, определенная договором. Им оставалась музыкальная часть, в которую я не лез. Однако, они каждый раз пытались давать мне советы по всем остальным пунктам, а потом начались еще и какие-то финансовые подозрения.

– В том, что вы забирали себе слишком много из их гонораров?

– В этом они как раз никак не могли меня упрекнуть. У них был менеджер, который являлся доверенным лицом «Технологии» и производил все расчеты со мной согласно контракту. Короче, они представляли мне финансовые подсчеты, а не я им. Да и не в моих правилах заниматься обманами в денежных вопросах. Тут все проще – у ребят начался хорошо известный синдром звездной болезни.

– Теперь вы с ними абсолютно не контактируете?

– Какие-то попытки были. Приходил Роман Рябцев с повинной, говорил, что он, да и вся «Технология» ошибались. Но, мне кажется, он так и не понял, что главное в творчестве – ответственность за свои обязательства друг перед другом, которые он, к сожалению, в свое время не выполнял. Мог опоздать на репетицию, на запись в студию, да и просто Рома большой любитель выпить. Мне трудно вновь с ним сотрудничать, хотя я и признателен ему за песни, написанные для Влада.

– А как пропали «Янг Ганз», которых вы так хвалили когда-то?

– Все, что в моих силах, я для них сделал. Но тут, с одной стороны, большую роль сыграла журналистская братия, принявшая группу в штыки. Хотя ребят это особо не смутило и альбом свой они закончили. С другой – коллектив заели постоянные раздоры между участниками. То бас-гитарист их не устраивает, то ударник. Пока даю им возможность разобраться в проблемах самостоятельно, но как только стану посвободнее, обязательно вернусь к «Янг Ганз» и уже просто силовыми методами заставлю группу существовать.

– Сташевский более вышколен и покладист, чем ваши предыдущие подопечные?

– Не скажу, что в наших отношениях полная идиллия. Влад – молодой человек с сильным характером, у нас за плечами полтора года нелегкой работы. Ему выпало тяжелое испытание – из обычного студента, не подозревавшего, что когда-нибудь он выйдет на одну сцену с Пугачевой, Градским, Антоновым и другими звездами, превратиться в известного исполнителя. Пока он не страдает звездной болезнью и отлично понимает на опыте предыдущих моих воспитанников, что ссоры и ругань без причины приведут к плохим последствиям для него как артиста.

Я нашел при случайных обстоятельствах человека, о котором сразу подумал: «Давай-ка это будет звезда!». Не сомневаюсь, что он станет суперартистом. Такого лица, личности с такими качествами нет не только на нашей, но и на европейской эстраде. Над проектом «Влад Сташевский» работают авторитетные композиторы, режиссеры, аранжировщики, специалисты по вокалу, отвечающие за свою работу и не допускающие откровенной фальши. Мы не делаем из Сташевского Карузо или Марио Ланца. Мы делаем яркого представителя молодежной сцены, идола, кумира. И наибольшее значение имеет артистический эффект, его имидж. Голос – не самое главное. Впрочем, в сравнении со многими другими голос у Влада достаточно приличный.

– Сколько еще нужно времени, чтобы он дорос до суперзвезды?

– Думаю, три-четыре месяца.

– Месяца?! То есть все ставки на второй альбом?

– Да, считаю, что с раскруткой второго альбома «Не верь мне, милая», мы выполним программу-максимум. Поскольку программу-минимум выполнил его первый альбом. За полгода продали 16 тысяч компакт-дисков и 500–600 тысяч кассет, выпущенных фирмой «Союз» (по известным причинам всегда занижающей тиражи) и, так сказать, официальными пиратами. Если учесть, что альбом уже массу раз переиздан неизвестными людьми, в лучшем случае от руки писавшими на кассетах «Влад Сташевский», то выпущено порядка трех миллионов аудионосителей.

– В 1987-м ты «дембельнулся» из армии, а через год уже стал устраивать в Кемерово гастроли «Наутилуса Помпилиуса», «Бригады С», «Кино». Откуда ресурсы и возможности? Разве в вашем регионе никто не контролировал концертный бизнес?

– Конечно, я не был самостоятелен. Вообще, вся моя жизнь состоит из того, что кто-то когда-то оказался в нужном месте и как-то повлиял на мою судьбу. Именно так, в свое время, я попал в молодежный комсомольский центр. Тогда ведь слово бизнес являлось незнакомым, иностранным термином и «крыш» никаких особо не существовало. Лучшей «крышей» был комсомол. Такая «крыша» позволяла тебе получать наличные деньги в банке, не платить налоги, реализовывать различные идеи, ходить везде с «корочками» и открывать любые двери. Комсомол был очень любопытной организацией. Думаю, он дал стране наибольшее количество «новых русских».

В молодежном центре обкома комсомола мы занимались разнообразными вещами: от экологических маевок до компьютеризации онкологического диспансера. Параллельно организовывали концерты. После ряда акций я приобрел в центре определенный вес. Провел конкурс «Королева красоты», начал создавать телепрограммы. Мы получили еженедельную полосу, посвященную музыке и видео, в крупнейшей газете региона «Комсомолец Кузбасса». Заняв крепкие позиции в кемеровском бизнесе, связанным с компьютерами, видео и концертами, я заимел свободные деньги и решил проинвестировать несколько талантливых музыкантов. По тем временам они казались мне вообще супер. Сделал пару групп – «Свободная земля», «Седьмое утро», где собрались ребята из известных рок-команд «Амальгама», «Город». Вскоре я так развил дело, что мне выделили помещение и я открыл свою студию.

– «Свободные деньги» ты сколотил преимущественно на концертах?

– Нет. Концерты в большей степени – хобби. Они помогали, разве что, сделать имя. Билеты стоили тогда три рубля, и даже если заполнялся 5-тысячный зал, прибыль могла составить максимум три тысячи. А мы зарабатывали 5–6 тысяч с одного проданного компьютера. Зато в моей студии начал работать клавишник из знаменитого «Диалога» Андрей Долгих. Когда «Диалог» давал в Кемерово 30 концертов за десять дней, мы покупали билеты на все. Это были кумиры, к тому же в городе их считали своими, поскольку долгое время они работали от местной филармонии.

Как-то «Диалог» вернулся из тура по Германии и Долгих познакомил меня с лидером коллектива Кимом Брейтбургом. Мы довольно быстро поняли, что можем быть полезны друг другу. Брейтбург увидел во мне молодого, 23-летнего парня, желавшего что-то сделать в шоу-бизнесе. Тем более имелась студия, которая могла стать отличной базой группы. Мы начали записывать альбом «Осенний крик ястреба», в котором принимали участие и братья Меладзе. Примерно через год я устроил серию концертов «20 лет группе “Диалог”». Событие было значительное, но, к сожалению, я еще не знал, что такое столичная пресса, столичная шоу-тусовка, и потому для москвичей акция, вероятно, прошла незаметно. Но те, кто любил и следил за «Диалогом», концерты оценили. Сначала выступили в Кемерово, затем в Николаеве – на родине группы – и наконец в Москве. В качестве гостей играли Макаревич, Глызин, Кельми, «Браво». В 1991-м это были одни из наиболее рейтинговых исполнителей. Сняли фильм о юбилее, впустили на стихи Тарковского пластинку «Посредине мира», ее оформил Макаревич, и все было готово к возвращению группы, после заграничного периода, на нашу сцену. К этому моменту я уже завершил свои дела в Кемерово и вместе со студией перебрался в Николаев.

В Кемерово наступили тяжелые времена. Функционеры, потерявшие кормушку, увидели, что какая-то молодежь начинает оттеснять их, и принялись кроить рынок. Создали некое советско-германское предприятие, закупили в развалившейся ГДР партию компьютеров «Роботрон» и не знали, кому продать. Они стоили дороже поставляемых нами IBM. Но нас они всевозможными способами задушили.

А в Николаеве, когда я размышлял, как дальше триумфально возвращать на отечественную сцену «Диалог», Ким однажды вышел из студии и грустно сказал: «Знаешь, Жень, наверное, мы уже старые, чтобы этим заниматься». На этом легендарный «Диалог» закончился. Конечно, было немного обидно, что определенная работа оказалась проделанной впустую, но я на этом не зациклился. Решил создать в Николаеве радиостанцию, концертный зал. Но вскоре на Украине ввели купоны и какой-либо бизнес там потерял смысл. На Новый год отправился к родителям в Москву. Совершенно случайно меня застали там Женя Хавтан и Валера Сюткин. Они позвонили и предложили встретиться. Сказали, что в их творчестве начинается новый этап и нужно снова стать очень популярными, но трудно самим ходить и предлагать себя на ТВ, на радиостанции, в газеты, директорам концертных залов и т. п.

– Но ты же ничего не понимал в столичном шоу-бизнесе?

– Ничего. Но они сказали: «Ты точно все сможешь. Мы видели, как ты устраивал юбилей «Диалога» и по 70 человек перелетали из города в город с аппаратурой, светом, звуком.

Чего не знаешь – научим, с кем нужно – познакомим. Справишься». Решил попробовать. Дела «Браво» в тот период шли плохо. Группа стоила очень дешево и выступала мало. Нужно было начинать новую раскрутку.

– И долго тебя знакомили?

– Месяца два-три. Со всеми подряд. Днями сидел в «ВИДе», общался с Демидовым, с Крутым. Очень многому в промоушене, в подходе к делу, в общении с людьми я, действительно, научился у Сюткина. Он коммуникабельный, настырный человек, любящий поработать.

– В Николаеве ты был вполне преуспевающим человеком с солидным авторитетом, в Москве превращался в начинающего предпринимателя, да еще в альянсе с людьми, которые уже познали значительную известность и, в общем-то, могли смотреть на тебя свысока. Тебе предложили очень выгодные условия?

– Сюткин, Хавтан и я с самого начала стали в «Браво» равноправными акционерами. Все убытки и дивиденды мы делили, грубо говоря, на троих, предварительно, конечно, расплатившись с музыкантами.

– Равноправие, однако, не спасло триумвират от раскола и распада.

– Так, наверное, будет происходить пока я однозначно не стану в шоу-бизнесе явным лидером. Ведь какая складывается ситуация: проект поднимается и растет моя известность. Но мой рейтинг увеличивается параллельно с популярностью артиста и последний видит в этом прежде всего свою заслугу. Поэтому нужно быть бесспорно первым и не позволять исполнителю рассуждать о том, как ты с его помощью раскрутился.

– Так в «Браво» тебя кто-то упрекнул подобным образом?

– У нас были проблемы данного плана с Хавтаном. Сюткин – человек попроще, как мне показалось. Он лучше идет на компромисс, легче в общении. А Женя очень трудный.

Пока мы творили легкий рок-н-ролл, наблюдалось полнейшее братство. После концертов мы устраивали совместные веселья, разуглы, где все были равны. Создавали слегка кичевые клипы. Потом все трансформировалось в зарабатывание денег, появились прибыли, некое хобби переросло в бизнес и начались разногласия: кто что сделал? Кто за что получает деньги? И т. д.

Пока я занимался российским туром, посвященным 10-летию «Браво», тем, в котором участвовала Агузарова, я ощущал свою необходимость, значимость в проекте. А потом все мои предложения стали встречаться в штыки. Каждый шаг «Браво» приносил дополнительную популярность. Я устраивал презентацию нового диска и ее показывали по первому каналу, на ней присутствовали все звезды. Люди понимали, какой человек это сделал, и, видимо, Женю переклинило. Ему показалось, что почва уходит у него из-под ног. Хотя мне казалось, что он находится в идеальном положении – пиши песни и играй концерты, все остальное за тебя сделают.

Потом он объяснял ситуацию тем, что почувствовал творческий тупик в том, что они делали с Валерой. Он хотел играть более рок-н-ролльную музыку, хотя «Браво» любили не за это. Отвязных рок-н-ролльщиков на концертах не было вообще. И смена музыкального стиля для группы – смерти подобна. Что сейчас, в принципе, и происходит. Нет, конечно, команда не умерла, потому что Хавтан очень талантливый музыкант и любая его вещь – заведомо хит. Но им не следовало расставаться с Сюткиным. Валера не обладал какими-то особыми вокальными данными, но знал, как нужно петь и был очень крепким артистом. Я ушел из «Браво» на полгода раньше Сюткина, очень быстро и, честно скажу, не особо болезненно. Я был готов к этому.

– Кто тебе мешал подхватить после этого сюткинский проект? Вы же находили взаимопонимание.

– С Сюткиным произошла непонятная ситуация. Все годы моей работы с «Браво» он повторял, что я – лучший, и если он начнет создавать новый проект, то только со мной. Но впоследствии не проявил особого энтузиазма для возобновления сотрудничества, а я не испытывал сильного притяжения к его проекту. Тем более, что уже занимался «Парком Горького» и Меладзе. К тому же я не видел себя в том проекте. Он сугубо индивидуальный. Сюткин сам знает какие снимать клипы, как их раскручивать и т. п. Кроме того, если понимаешь, что начатое тобой дело должно завтра приносить хорошие деньги, то брать дольщиков не очень интересно.

– Ты покинул и набирающую обороты структуру РАЙС, где был, кажется, в числе совладельцев. А теперь эта компания активно раскручивает рекорд-лейбл «Экстрафон» и создала коалицию с ЛИС’С.

– Мне не импонировала музыкальная политика моих партнеров. Не хотелось раскручивать творчество предлагаемых ими персонажей, а партнеры отказывали моим проектам.

– Не любишь, значит, «Агату Кристи»?

– «Агата Кристи» как раз лучший проект РАЙС. Это коммерческая музыка, изначально рассчитанная на кассу. Но были такие фигуры, как Павел Кашин, чье творчество я, вообще, понимаю слабо. О чем эти песни? Как они играются? Или загашенный наркотиками проект «Реггей-ковчег» во главе с Ольгой Арефьевой. Мне трудно понять его так же, как группу «Иван Кайф» – подобие эстетики «Агаты», но музыка еще менее танцевальная и более советская. Вообще, за минувшее десятилетие наши рокеры не изменили в своей музыке абсолютно ничего и все друг на друга похожи.

Будущее, на мой взгляд, за такими командами, как киевская «Табула раса», играющая с энергетикой Цоя, но по музыкальному уровню выше. Если откроется маленькая щель для молодых групп, воспитанных уже в новое время, на качественной, современной западной музыке, типа Oasis, они просочатся в нее и разорвут всех наших рок-н-ролльщиков.

– А сам ты будешь заниматься Трубачом, которого назвал «второй серией Меладзе». И зачем тебе «второй Меладзе»? Подстраховываешься, если разойдешься с первым?

– Подстраховываюсь… возможно. В бизнесе всегда желательно иметь запасной вариант. Но это не относится к творчеству. Просто с Меладзе я сделал многое, определенным образом выразился в этом проекте и хочется еще что-то делать.

– Меладзе не раздражает твое «раздвоение»?

– Они все-таки немножко разные. У Валеры более эстетская, непростая музыка.

– Кстати, ты наладил с ним отношения после серьезных разногласий?

– Да, все нормализовалось. У нас был достаточно тяжелый период минувшей зимой, при подготовке концертов в «Олимпийском». Сами сольники происходили в момент «холодной войны». И очень правильно, что мы нашли в себе силы сесть и во всем разобраться. Думаю, мы оба виноваты. Нашему сотрудничеству шесть лет. Но с контрактом – года два, с тех пор как Валера вошел в первую десятку. Вот за это время мы значительно изменились, а требования друг к другу остались на уровне прошлых лет.

– Перестали сходиться по финансовым вопросам?

– Деньги мы делим пополам, и здесь никаких разговоров не возникало. Основная проблема – расхождение во взглядах на политику, которую необходимо осуществлять по отношению к артисту. Мне, например, не нравились частые появления Меладзе в свете с супругой. Казалось, что для артиста полезнее окутывать свою личную жизнь таинственной завесой и тем оставлять шанс приходящим на концерты поклонницам. И в постановках клипов меня не все устраивало.

– А Валера был недоволен тем, что ты делаешь ему замечания и поучаешь?

– Наверное. И здесь возникали трудности хотя бы потому, что ему – 32, а мне – 30. У него достаточный жизненный опыт и высшее образование. Он почувствовал, что хватит мне учить его, а я, видимо, этот момент упустил. Вероятно, надо было дружить. Ну, хотя бы быть ближе, обсуждать совместные проблемы.

– Теперь вы скорее партнеры?

– Пожалуй. Мы попытались привести все в некоторое соответствие, чтобы не было стыдно, смотря друг другу в глаза. Но на самом деле я не жалею о том, что произошло. Отрицательный опыт – тоже опыт.

– Меладзе говорил мне, что подготовил почву для своего восхождения еще в Николаеве и затем уже приехал с деньгами к тебе в Москву.

– Эту тему можно обсуждать сколько угодно. Вообще, проект Меладзе начался в 1989-м, когда Ким взял его и Костю и повез во Львов, где была тогда отличная, по союзным меркам, студия. Там они записали несколько песен. Потом, записав 5–6 вещей, они сели на моей студии в Николаеве. Не будь такой возможности, неизвестно, что было бы дальше. Та жизнь, которую они вели, учеба в аспирантуре, работа, не позволяла бы им ездить записываться куда-то далеко. Что касается приезда Валеры в Москву с деньгами… Во-первых, я помогал ему еще до того, как мы начали активную совместную работу. Постоянно таскал на какие-нибудь съемки, куда приглашали «Браво», а я в нагрузку пропихивал Меладзе. Потом действительно у них появились друзья, занимавшиеся продажей бензина – «новые украинцы». Они привезли их в Москву на переговоры. Люди были с деньгами, но они могли сколь угодно любить Меладзе, верить в его творчество, но дать деньги просто так, на воздух – не были готовы. Им нужен был человек, типа обезьянки, на которого можно показать пальцем и сказать – он будет всем заниматься.

– Сколько они дали?

– 25 тысяч долларов. Я подписал договор.

– Каковы были их условия?

– Только получение дивидендов.

– Валера говорил, что в конечном счете деньги вы им вернули.

– Да. Сначала они хотели просто помочь, но в принципе были не прочь и заработать. Правда, я сразу объяснил им, что 25 тысяч – сумма, на которую и сделать-то ничего невозможно – только влегкую показаться. И на самом деле деньги за три месяца кончились. Мы сняли клип «Не тревожь мне душу, скрипка» и прокрутили его несколько раз в «Музобозе», «Утренней почте» и других программах. А эти ребята пропали. Я пытался связаться с ними, объяснить, что нужно двигать проект, иначе будут выброшенные деньги, но, видимо, люди уже поставили на данной сумме крест и занялись своими проблемами. Но я чувствовал – шансы есть, и сам взял в долг большие деньги.

– В банке?

– По-разному. И у спонсоров, и практически банковский кредит под своей имя. Занял почти 200 тысяч долларов. Потом возвращал эти долги почти два года. Тем более что стоимость проекта в дальнейшем перевалила за 300 тысяч. А как только он начал приносить прибыль, в очередь за дивидендами выстроились все, кто когда-нибудь был к нему причастен. Те украинские ребята, кстати, тоже сразу появились. Один клип «Ночь накануне Рождества» вместе с эфирами обошелся в 70 тысяч долларов. Впрочем, проект Трубача с учетом нынешних цен, полагаю, выйдет вдвое дороже…

Идея собственной телестудии возникла у меня года два назад. Мы долго готовились к ее осуществлению. Мне очень нравится «Программа “А”». Как-то подумалось: почему не сделать нечто подобное, но с настоящим высококлассным живым звуком. Для этого необходимы определенные условия и соответствующая техника.

– По-моему, «Программа “А”» давно и успешно реализует ту же концепцию. У нее не только «живой звук», а еще и прямой эфир.

– Видеоряд у них нормальный, но аудио – немножко не то. Там идет просто стереосигнал с ПТС. У нас же живой звук – продукт иного класса. Нашу запись можно потом выпускать на носителях. Мы же не в прямом эфире работаем. Есть возможность после съемок сделать сведение на высококлассной аппаратуре и создать продукт, интересный как для музыкантов, так и для их слушателей. Это совершенно коммерческая история. Хотим со временем окупить вложенные затраты. В России еще не привыкли выпускать альбомы «live». Все, что делается у нас подобного плана – псевдопродукция, самодеятельность, равносильная тому, что мы просто придем на любой концерт, подключим магнитофон и на основе сделанной записи выпустим через неделю альбом. То, что на Западе записывают практически все достойные музыканты, здесь пока не существует, как говорится, по техническим причинам. Мы планируем восполнить этот пробел, выпуская по-настоящему качественные аудио и видео live-альбомы.

Мы не в состоянии выплачивать музыкантам гонорары за эти записи, но и они нам ничего не платят. Просто обе стороны, преследующие общую цель, отвечают за профессиональное выполнение своей части работы. Планируем выпустить в течение года 12 проектов. Пока нас интересуют только группы, имеющие историю, те, кто на сцене не по 2–3 года. Начали с «Бахыт-компота», «Ва-банка», дальше, наверное, будет «Машина Времени»… Не исключено, что появятся и «попсовые» исполнители, но они предстанут в другом контексте.

– Ну, а телеверсии-то все-таки будут?

– Обязательно. Скорее всего их станет показывать РТР (ныне – телеканал «Россия»).

– Борис Гурьевич, помнится, когда открывался канал ТВ-6, речи звучали самые радужные. Альянс с Тедом Тернером сулил хороший микс отечественных фильмов и американских, из его коллекции. Затем ожидались новостные блоки CNN-овского вида и качества и т. п. В общем, очень профессиональный намечался канал, и поначалу он действительно выделялся. Сегодня ТВ-6 – это сущность его нынешних идеологов, Ивана Демидова и прочих, стильного изящества в нем ни на грош. Те же упреки адресуют и вашему «Полиграму», хотя некоторые надеялись, что вы будете вести политику, отличную от той, что ведут другие наши рекорд-лейблы, скажем, «Союз». Не это ли ожидает и MTV Russia? Постепенно вы дистанцируетесь от своих американских партнеров и начнете действовать так, как захочется?

– От американских руководителей мы абстрагированы с первой минуты. Они не полномочны решать никакие вопросы, касающиеся происходящего на экране. Это от и до русский канал, которым руковожу я. Американцы помогают. Чем? Ноу-хау, чтобы не приходилось изобретать уже созданный ими велосипед и не повторять уже сделанных ими ошибок. Они представляют свою видеотеку, которая, конечно, богаче, чем у BizTV последнего времени. Моей Лены там практически нет, что достаточно показательно.

– Может, вы это специально делаете?

– Отчасти да. Чтобы прекратились звонки от всех моих друзей. Мощнее аргумента, чем то, что я не ставлю в эфир свою дочь, поскольку она не подходит к данному формату, сложно придумать. В последних выпусках BizTV мы уже более-менее выдерживали ориентацию на аудиторию нашего MTV, превалировали клипы «Иванушек», «Мумий Тролля», «Маши и Медведей», «Воплей Видоплясова», «Ляписа Трубецкого» и т. д.

– Что вы должны американцам за то, что это будет русский канал?

– Мы купили лицензионное соглашение, плюс у них есть абсолютное доверие ко мне. Этому доверию уже десять лет. Мы давно знакомы.

– Как-то Юрий Айзеншпис сказал мне, что будущее шоу-бизнеса за такими проектами, которыми занимается Зосимов. Говорил он это, кажется, с надеждой на плодотворное сотрудничество с вами.

– Его надежды не оправдались. Я ему сказал, сделай достойный продукт – будешь на канале. Готов поспорить с кем угодно, что ни за какие деньги никто ничего на MTV не протащит. Хотя блок под названием «Русская коллекция» будет выходить ежедневно. Но один и тот же клип повторят в нем не более двух раз в месяц.

Последний вопрос в той ситуации был самым принципиальным. Даже когда Майкл приземлился в «Шереметьево» и пронесся по ночной Москве с кортежем из 15 автомобилей, ради чего перекрыли движение на Тверской, а народ на улице думал, что это глава какого-то большого государства «едет в Кремль встречаться с Ельциным». И когда ОМОН и милиция (на пару дней) оцепили «Метрополь», так, словно, в нем проводилась антитеррористическая операция (потом так же оцепили и Третьяковскую галерею, где целый день ожидали визита поп-идола), и даже когда продюсер мирового тура Джексона – Марсель Аврам «горячо поблагодарил компанию «Десса» за сотрудничество» и сказал, что «это единственная российская фирма, обратившаяся к нему в этом году с предложением провести концерт Джексона в Москве» (что было не совсем так), у многих оставались сомнения, что шоу состоится. Над Москвой еще и зарядили затяжные проливные дожди («Лужники» тогда не имели крыши), тысячи билетов на концерт раздавалась бесплатно, вроде, по причине благотворительности (важной для Джексона), но это настораживало, плюс появились слухи, что прилетел вообще не Майкл, а его двойник! А в день концерта в поездах метро на некоторых линиях (сейчас звучит как анекдот) периодически включали объявления, мол, в связи с неблагоприятными погодными условиями концерт Джексона может быть отменен. Я перечислил лишь несколько странных моментов, их было множество. В газете «Куранты», где я тогда работал, публикации об этой гастроли шли под рубрикой «Джексониада». Зрителей в «Лужниках» жестко обыскивали и запускали на трибуны за несколько часов до выхода Майкла. Люди стойко держались под проливным дождем, и когда стало совсем темно, время перевалило за 21:00, а Джексон все не появлялся, сомнения в том, что концерт состоится опять усилились (представляете, сомневались те, кто уже находились на трибунах!). Там произошла еще одна диковатая ситуация. Люди, купившие билеты, выложили за них немалые деньги. Но в связи с перечисленными выше «вбросами» информации о том, что концерта, может, и не будет, и в связи со скверной погодой, аншлага не получалось. Однако, немало народа приехали к Лужникам «на удачу». И в десятом часу вечера данную публику пустили на арену бесплатно! Вымокшие на трибунах зрители смотрели на этих «халявщиков» с двойственными чувствами: раздражением и… облегчением. Запуск «безбилетников» означал, что шоу все же начнется. Оно и началось… А «Десса», как довелось позже слышать, нешуточно «попала» с этим мероприятием, и никогда больше в российский шоу-бизнес не влезала.

«Абсолютно точно знаю, что в профессиональной среде на Западе моя фамилия является самой известной из фамилий российских промоутеров. Уверена, в 99 случаях из 100 право первого выбора есть у меня. Не назову ни одного иностранного артиста из побывавших в России, гастроли которого в первую очередь не предлагали бы организовать мне. Ну, разве что парочку крупных имен, в качестве исключения, можно найти. Эта часть рынка в России на 80 процентов принадлежит нашей компании. Хотя о «дележке» в нашем деле сложно говорить. Данный бизнес базируется прежде всего на человеческих отношениях, личных связях и лишь отчасти на финансовых возможностях. Западному агенту безразлично, откуда берутся деньги на оплату концерта его артиста, но человек, с которым он подписывает договор, отвечает за все.

Теоретически нельзя утверждать, что новых людей в нашей сфере появиться не может. Бизнес этот достаточно молодой, а персонажи с какими-то сумасшедшими деньгами, которым кажется, что устройство гастролей – легкий способ умножения капитала, периодически возникают и вмешиваются в процесс. Другой вопрос, что надолго они не задерживаются. Нигде в мире не существует практики эксклюзивных контрактов промоутеров с агентами, и все-таки последние в основном предпочитают работать с проверенными людьми.

– А если находятся агенты, все же готовые сотрудничать с новым клиентом, вы, то есть опытные промоутеры, стараетесь устранить их, как компанию «Десса»?

– Могу рассказать ту историю. Мы все (я, Борис Зосимов, Стас Намин и другие) в ней участвовали. Каждый из нас хотел тогда привезти Джексона в Москву. Мы конкурировали и предлагали его агентам свои условия. В какой-то момент возникла никогда не занимавшаяся шоу-бизнесом «Десса» и тоже включилась в борьбу. И тут, кажется, у Бори Зосимова появилась идея – объединиться против нее, попросту говоря, проучить людей со стороны. Мы же, помимо конкуренции, были еще и друзьями, которые знали друг друга много лет. И каждая из наших структур поочередно стала предлагать менеджменту американской звезды все более высокий гонорар, а когда он достиг абсолютно неподъемной суммы, мы синхронно отказались от дальнейших переговоров. В результате «Десса» согласилась заплатить Джексону искусственно завышенную сумму и «попала». Нормальный способ борьбы с «пришельцами». Сейчас фирм, подобных «Дессе», уже нет.

– А если вдруг появятся, вы вновь примените аналогичный прием?

– Конечно. Но сегодня, по-моему, нет артистов, из-за которых начнется такая тяжба. Тогда казалось, что Джексон – дико успешное предприятие. Но бог буквально отвел от нас угрозу. Мало того, что «Десса» заплатила сумасшедшие деньги, так еще, если помните, над Москвой в день концерта зарядил проливной дождь, и вообще выяснилось, что Джексон не такой уж популярный в России артист.

Любопытно, что мы затронули эту тему сейчас. Как раз неделю назад на меня выходили новые агенты Майкла и интересовались, не хочу ли я включить Москву в маршрут нового тура Джексона, который планируется в мае – июне следующего года. Честно говоря, нахожусь пока в некотором недоумении. Совершенно не представляю, каков сейчас сегмент рынка этого артиста. Ответа пока не дала.

– По каким критериям вы определяете, стоит ли везти артиста в Россию?

– Они очень субъективные. Пытаемся, конечно, проводить какие-то опросы, работаем с радиостанциями, дабы определить степень популярности исполнителей. Интересуемся у записывающих компаний объемами продаж легальной продукции, хотя прекрасно знаем, что 97 процентов (а не 80, как заявлял на недавнем заседании правительства Касьянов) продаж принадлежит «пиратам». Стараемся уловить какие-то тенденции в зрительском интересе, но основной советчик, конечно, собственная интуиция.

– А она наверняка подсказывала, что пора бы уж организовать гастроли Уитни Хьюстон, Мадонны, Адриано Челентано…

– Челентано не летает самолетами. Те два раза, что он был в СССР, его привозили буквально на аркане. К тому же он не считает профессию певца для себя основной и сосредоточен преимущественно на кино и других проектах. Чтобы поехать куда-то, он должен очень этого захотеть. Но добираться поездом до России ему придется с двумя пересадками. Такое практически исключено.

С Хьюстон нас преследует просто злой рок. Мы трижды заключали с ней соглашение. В первый раз отменили, благо еще не начали продавать билеты, во второй отменили концерт, когда реализовали примерно 10 процентов, а в последний раз собрали уже 95 процентов выручки, и тут прогремели взрывы домов в Москве, и все опять сорвалось. Первые два визита не состоялись из-за проблем с наркотиками у Уитни. Но на будущий год, надеюсь, нам уже ничего не помешает организовать ее выступление.

Мадонна с 93-го года не выезжала в туры. В прошлом году она сказала своим агентам, что готова дать несколько концертов в Европе, и спела в Лондоне, Париже, Барселоне, Берлине. Кроме нас, как вы догадываетесь, к ней большая очередь. В 93-м мы еще не имели возможностей ее пригласить, а в прошлом году предложение сделали, но согласия не получили. И дело упиралось вовсе не в нехватку средств, как некоторые думают.

Мадонна, к слову, на нынешний день, пожалуй, единственная артистка, способная, например, собрать «Лужники» при удовлетворяющей нас стоимости билетов. Ее концерт может стать коммерчески выгодным мероприятием.

– А Пол Маккартни?

– Убеждена, что он не соберет «Лужники» при той цене на билеты, которую нужно устанавливать. Если печатать от 79 до 85 тысяч билетов, их средняя стоимость должна составлять 30–35 долларов. В Англии, например, стоячие (без мест) проходки на выступление, скажем, «Роллинг Стоунз» стоят 30 фунтов. И четыре дня стадион битком. У нас массовая аудитория не готова столько платить. Значит, мы сработаем себе в убыток. Но концерт Маккартни в следующем сезоне, думаю, мы все же организуем.

– Зачем?

– Во-первых, это знаковая фигура. Во-вторых, концерт будет абсолютно спонсорским. Маккартни хочет в 2003-м выступить в Москве и Пекине, но при условии, что это будут необычные представления, на больших пространствах. Впервые приехать в Россию и спеть в Кремле ему неинтересно. Мы обсуждаем с ним его визит уже года три. Возможно, договоримся, чтобы он дал один бесплатный концерт и один – для VIP-публики, способной выложить за билет солидную сумму.

– Как за выступление Элтона Джона в Екатерининском дворце под Санкт-Петербургом? Представляю, какой гонорар тогда заплатили британцу…

– Очень небольшой. Концерт был благотворительным и одновременно снимался для Интернета. Поэтому выручка от него пошла на питерские памятники, а сэр Джон основные деньги получил от компании Microsoft.

– По какой схеме чаще действуют наши концертные агентства: сначала подыскивается щедрый спонсор под приглашение той или иной звезды или прежде ведутся переговоры с представителями артиста и уже затем вы ищете тех, кто застраховал бы компанию от чрезмерного финансового риска?

– SAV практически всегда в первую очередь ведет переговоры с исполнителями. Мы отнюдь не постоянно делаем концерты со спонсорской поддержкой. Наша компания достаточно обеспечена, чтобы самостоятельно осуществлять многие проекты. Кстати, и артистов-то, которых априори без спонсоров «не потянуть», очень мало. Вообще, хочу заметить, что вся эта красивая, «глэмовая» история про приглашения артистов, их приезд, общение с ними, встречи в аэропортах, выбор для них лучших отелей – это история про калькулятор. Лишь дилетантам кажется, что все сорят деньгами, а суммы гонораров придумываются на авось: мол, давайте, заплатим певцу Тютькину сто тысяч долларов, а певцу Пупкину – двести. На самом деле менеджмент любого артиста прекрасно знает, сколько и где можно просить и ожидать. Нам поступает предложение, мы его рассматриваем. То есть садимся и считаем: исполнитель приезжает тогда-то, на столько-то, он может собрать такой-то зал, где столько-то мест. Значит, билеты должны иметь вот такую-то цену. Устраивает нас это или нет? Все измеряется относительно предполагаемых кассовых сборов.

– Назовете самого дорогостоящего исполнителя из тех, кого вам довелось приглашать в Россию?

– Стала бы Уитни Хьюстон, если бы приехала. Хотя, извините, лукавлю. Самой дорогой была Тина Тернер.

– А самый неожиданный райдер, с которым приходилось сталкиваться?

– Это еще одна распространенная иллюзия, будто мировые звезды безгранично капризны и чего только для себя не требуют. Все гораздо прозаичнее, и большинство райдеров похожи друг на друга. Их и составляют-то одни и те же люди. Из любопытного могу вспомнить, пожалуй, просьбу о предоставлении французского вина определенной марки и года для Шарля Азнавура. Когда мы выяснили, что такое вино не только найти сложно, но оно еще и стоит не менее двух тысяч долларов за бутылку, то решили условие не выполнять. Купили пять бутылок обычного «Бордо» по восемь долларов. А потом оказалось, что Азнавур вообще не пьет и это требование вносит в райдер его агент, поскольку к знаменитому шансонье любят заглядывать за кулисы высокие гости. После концерта в Кремле к нему зашел президент фирмы «Картье». Ну, и налили ему этого «Бордо». Я как раз оказалась рядом. Он увидел на моей руке часы своей фирмы и спросил: «Надя, наверное, купили подделку на Бродвее долларов за 15?». Я возмутилась: «Ничего подобного. Это настоящие «Картье» из дорогого бутика». «Отлично! – сказал он. – А почему же вы нас угощаете дешевым вином?..».

Наминский театр действует по сей день, в неразрывном со Стасом пространстве столичного парка Горького, и в его репертуаре по-прежнему (уже третье десятилетие) и «Волосы», и «Иисус Христос – суперзвезда». Тут творец «Цветов» свое слово сдержал. Живучесть его «гуманитарных проектов» зависит, в сущности, лишь от желаний Намина. Так считает он сам. И пятнадцать лет назад, в 2006-м, за бокалом вина в сеульском ресторане, я еще раз услышал от него эту мысль.

«Единственный побудительный мотив для меня в жизни – это кайф. Той же музыкой я начал заниматься и продолжаю, не потому что это выгодно или мне государство что-то платило или платит, а потому что – в кайф.

– Но кайф бывает очень дорогим?

– Верно. Есть люди, тратящие деньги на казино, есть те, кто на что-то другое.

– Почему исчезло ваше знаменитое и самое неформальное в отечественном эфире начала 90-х радио «Эс-эн-си»?

– Министерство связи отобрало частоту, и все.

– Не хочется его восстановить?

– Нет. Считаю, что все в жизни происходит вовремя. Если бы я ничего больше не делал, то, наверное, испытывал бы ностальгию по единственному своему успешному проекту. Но благо, такой проект у меня не один.

– Может, сейчас в нашем FM-диапазоне как раз такой радиостанции и не хватает?

– Плевать. Почему я должен всем заниматься? Я что обязан кому-то? Я писал песни. Написал их достаточно и хватит, переключился на симфоническую, джазовую музыку, фотографию, путешествия (несколько кругосветных вояжей совершил, даже с Туром Хейердалом), только вчера вот вернулся из Африки, у меня есть театр, я продюсирую фильмы, пишу картины маслом… Мне есть чем заниматься. И я ни с кем не связан, никогда не принадлежал ни к каким кланам, ни в коммунистические времена, ни после.

– При желании вы легко продвините свой проект на центральные телеканалы?

– Нет. Я этим и не занимаюсь. Там своя жизнь, и зачем в нее влезать? Есть мой небольшой мир, без особых амбиций, и он меня вполне устраивает. Я не занимаю чужих территорий, у меня есть своя, маленькая, но комфортная.

– При вашей экспрессивности и независимости с трудом представляю, как вы общаетесь, например, с Александром Градским, с которым знакомы с юности?

– Никак. Я знаю его лет 30. Он абсолютно закомплексованный, больной психически человек. Это его трагедия и в музыке. Имея несомненный талант, он, объективно рассуждая, не может сделать ничего вразумительного. Именно оттого, что дико закомплексован.

– Наши музыканты со стажем нередко дают хлесткие, пессимистичные оценки русскому року. Что-нибудь добавите от себя?

– Я роком, не только русским, а любым, в принципе уже лет 15 не интересуюсь. Данный жанр не увлекает меня так, как когда-то.

– Охладели к нему после организации в 1989-м суперфестиваля в Лужниках, когда впервые удалось привезти, еще в СССР Бон Джови, Оззи Осборна, «Мотли Крю»?..

– Нет, охлаждение произошло позже. Когда участники созданной мной группы «Парк Горького» повели себя как продажные, ресторанные музыканты. Предали меня и Колю Носкова, который был стержнем «Парка Горького». Группа стала знаменитой лишь потому, что там солировал и сочинял песни Носков. Остальные были аккомпаниаторами, несомненно способными, но недостойными называться «Парком Горького». Они украли имя, убежали в Америку. И за океаном у «беглецов» вся музыка, естественно, быстро закончилась. Уже полтора десятка лет никто «Парк Горького» не слушает.

– А как ныне смотрится один из участников «Парка Горького» Александр Миньков по прозвищу Маршал?

– Нормально. Попса советская. Он и раньше таким был. Вот, кстати, лишнее доказательство, что реальный «Парк Горького» это не такие вот музыканты. Я, кстати, тогда сказал Коле, что только ему дарю название «Парк Горького», но он отказался, решив, что не хочет больше с этим связываться и начнет карьеру заново.

«К 45 годам я не имею ни правительственных наград, ни званий и, в принципе, убедил себя, что они мне не нужны. Хотя, по своему таланту и способностям в другом месте уже в 22–23 года я мог бы получить гораздо больше того, что получил здесь. Раз этого не произошло, я чувствую, что у начальников есть некоторые долги передо мной. Если они мне эти долги в той или иной форме вернут и даже дадут что-то вперед, это будет совсем неплохо. С такой мыслью я однажды пришел к своему условному начальству, то есть к московским властям, и как житель столицы и не последний музыкант спросил: «Могу ли я рассчитывать на свой театр, вокальную школу, мастерскую?». Меня услышали. Видимо, решили не разбрасываться ценными кадрами. Появится здесь завтра другой мэр, неизвестно, как он станет ко мне относиться. А сегодня Лужков, насколько знаю, очень расположен к тому, чем я занимаюсь. Причем он уважает не только мою музыку, но, возможно, знает обо мне что-то как о человеке, надеюсь, порядочном.

– Чем стали для тебя девять тюремных месяцев?

– Потерянным временем.

– Твой внешний вид там никого не смущал?

– Вид там у всех одинаковый. А среда та же самая – советский народ, только без женщин и детей. Мне еще, наверное, повезло – находились собеседники. И библиотека в Бутырке неплохая.

– Как, на твой взгляд, все закончилось?

– Да никак. Ограбило государство нашу семью, и только.

– Свою новую программу ты назвал «Концерт из трех частей по вертикали», потом добавил: «Это наше язычество…». Откуда что берется?

– Какие-то интуитивные импульсы. Постороннему может показаться, что я говорю очевидные глупости, но для меня за этим многое стоит. Расшифровывать пока не имею желания. Если когда-нибудь захочу, прочитаю вместо концерта лекцию.

– Тебя интересуют вместительность зала, качество публики?

– Сейчас хочется выступать в маленьких залах. В свое время было потрясающе актуально работать во дворцах спорта. «Пипл» кругом, аппаратура ревет. Но появились другие законы, пришел другой «пипл». Мне стало интереснее играть в институтах, ДК.

– Политика волнует?

– Она создает определенную ауру. Из нее во многом состоит окружающий мир. Лет двадцать назад разговор о политике можно было услышать лишь у синагоги, а ныне это вплотную придвинулось.

– Когда все начиналось: демороссы, митинги, триколоры, ты радовался происходящему?

– Знаешь, на приятные слова автоматически отзываешься – да, да, да… Но ведь одновременно видишь лица, видишь, кто есть кто. Очень Сахаров помог. Достаточно было смотреть на выражение глаз и сравнивать. Потом все превратилось в азартную игру.

– У тебя была злоба на систему?

– Концептуально она долго складывалась, и не скажу, что это принесло какие-то положительные результаты. А посмотри, чем все обернулось для Талькова. Этот социум, видимо, стал личной драмой, он пропустил его через себя, и такая развязка.

Я понял сейчас, что не стоит медитировать на этой теме – дурная энергия. Концентрировать отрицание, нигилизм. Я иногда играю в такие игры, но не на публику – это позиция.

2006 год

– Ситуация с «Первым каналом» у вас остается прежней?

– Да. Где есть возможность навредить мне, они вредят. Предлагали отдать проект «Новая волна» и стать их партнером. Пятидесятипроцентным. Для меня это, честно говоря, выглядело смешно. Отдать 50 процентов «Песни года», 50 процентов «Новой волны», на Муз-ТВ они хотят руководить эфирной политикой «фабричных» артистов. А поселиться у меня в доме они не хотят? Конечно, когда я не согласился на эти условия, из меня создали образ врага. Тогда не стало на Первом и эфиров «Новой волны», «Песни года».

За две недели до нашего конкурса «Первый канал» хотел провести в том же юрмальском зале «Дзинтари» свой конкурс «Пять звезд». Не скажу, что они похоронили бы тем самым наш бренд, но проблемы бы у нас возникли. Потому что ни Сан-Ремо, ни Сопот не имеют на одной площадке двух конкурсов, и Канн не проводит двух аналогичных фестивалей. Впрочем, Бог им судья, как ни высокопарно это звучит.

– По окончании юбилейной «Новой волны» вам кажется, что проект устойчив?

– Еще несколько месяцев назад мне казалось, что неустойчив – при всем его успехе. Раньше мы были спасителями региона, к нам ехали туристы, и отношение к «Новой волне» со стороны властей было как к священной корове. После того как возникла альтернатива, несколько изменились акценты. Когда завертелся маховик конкуренции, Раймонд Паулс звонил премьер-министру Латвии. Лайма Вайкуле общалась со спикером сейма. Министры, партии какие-то собирались, голосовали, принимали решения. К счастью, на сегодняшний день все встало на свои места. И я считаю, что пятая «НВ» оказалась самой успешной из всех.

Игорь Тальков с сыном Игорем

Тальков с женой Татьяной на съемках фильма «Князь Серебряный»

Алла Пугачева и Филипп Киркоров. Первая половина 1990-х

На взлетной полосе: Пугачева, Киркоров, Олег Непомнящий (крайний справа)

Филипп на премии «Овация»

А. Б. Пугачева у своей гримерки в ГЦКЗ «Россия»

Степан Михалков в павильоне «Мосфильма»

Слева направо: Степан Полянский, Федор Бондарчук, Михаил Марголис в офисе «Арт пикчерс»

Лидер «Технологии» Роман Рябцев. Тигран Киосаян. 90-е

Бондарчук-младший

Алена Свиридова. На фото слева – за роялем в своей первой московской квартире. В дверном проеме ее первый директор Юрий Рипях

Влад Сташевский

Людмила Гурченко

Юрий Айзеншпис со своим подопечным и Натальей Ветлицкой

Макс Фадеев

Линда середины 90-х…

…и в «нулевых»

Татьяна Талькова

Азиза

Творческий вечер Игоря Крутого

Создатели премии «Овации» и «Площади звезд» Георгий Кузнецов и Анатолий Сиротюк

Кузнецов и Сиротюк с мэтром композиторского цеха Юрием Саульским

Маэстро Крутой с другом молодости Александром Серовым…

…и коллегой по шоу-бизнесу Борисом Зосимовым

Сергей Лисовский и Борис Зосимов в 90-х

Автор книги с Александром Любимовым в наши дни

Продюсер Александр Иратов с супругой Аленой Апиной

С Аленой Свиридовой в начале 90-х

Супруги Надежда Соловьева и Владимир Познер

Евгений Фридлянд с братьями Валерием и Константином Меладзе

Поп-король Майкл на московской сцене в 1993 году

Поклонники Джексона под вечерним ливнем в старых «Лужниках» в ожидании звезды

Борис Гребенщиков

Александр Градский

БГ. Конец 80-х

Константин Кинчев в Кремле

Гарик Сукачев времен первого «Поколения»

Юрий Шевчук

Стас Намин

Создатель «Аквариума»

Алексей Романов – лидер группы «Воскресение»

Стас Намин открывает уникальный фест «Рок из Кремля». Январь 1992 г.

«Рок из Кремля». Такого стоячего танцпартера в Кремлевском дворце не было больше никогда

Олег Газманов с сыном Родионом и Александр Толмацкий с сыном Кириллом (будущим Децлом)

Газманов и Толмацкий в совместном плавании

Борис Зосимов в нынешнем веке

С Борисом Гребенщиковым. Осень 2020 г. Москва. «Известия Hall»

С Юрием Шевчуком во время его испанских гастролей

С Алексеем Романовым в Аликанте. 2018 г.

Разговор с БГ

С БГ после концерта. 2015 г.

Лайма Вайкуле со своими главными композиторами

Маэстро и звездная чета за кулисами юрмальского зала «Дзинтари»

Михаил Марголис со своей супругой Беллой в кремлевской гримерке АБП после юбилейного концерта Аллы Борисовны. 2019 г.

Игорь Яковлевич с главными звездами своих авторских программ

Глава «АРСа» с бизнес-партнером Алишером Усмановым

Игорь Николаев, Стиви Уандер, Игорь Крутой и Раймонд Паулс перед гала-концертом «Новой волны»

Дмитрий Хворостовский с маэстро в Монте-Карло

Олигарх Ринат Ахметов с певицей Ириной Аллегровой и Игорь Крутой с супругой Ольгой

Тезки-композиторы Игорь Николаев и Игорь Крутой

Крутой с Ларой Фабиан…

…и Анной Нетребко

С БГ в «Горбушке». 2019 г.