Иллюстрация на форзаце и задней стороне обложки – Александр Пензенский

© Пензенский А., 2021

©ООО «Издательство АСТ», 2021

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

«Александр Пензенский глубоко владеет фактологическим материалом, художественный вымысел в его романах опирается на прочный исторический базис. Следует отметить умело выстроенный сюжет, умение автора заинтриговать читателя, живой язык, соответствующий реалиям описываемой эпохи».

Игорь Безбородов, главный редактор журнала «Петровский мост»

Данное художественное произведение – позвольте мне так самонадеянно его называть – является плодом фантазии автора, вплетенным в реальную историческую канву, этакой импровизацией на заданную тему. Окончательной и единой версии описанных событий не существует, история эта темная и полная всяких подозрительных совпадений и не очень убедительных объяснений, что и дает возможность высказывать любые мысли и изобретать сюжеты, хотя бы и самые невероятные. Пусть читатель отнесется к этому роману как к легкой прогулке по тропинкам реальной истории. Тем более что персонажи сего повествования вымышлены лишь отчасти и реально существовавшие некогда Владимир Гаврилович Филиппов или Дмитрий Григорьевич Богров вступают в отношения с Александром Павловичем Свиридовым или Евгением Никитичем Померанцевым, кои являются совершенной выдумкой автора (но, несомненно, могли и жить на самом деле). Да и кто готов с полной уверенностью ныне утверждать, какими они были в действительности, все эти спиридовичи, кулябки и прочие фон коттены?

Так что не судите уж слишком пристрастно, не ищите отгадок и откровений, простите за вольности в обращении с фактами и примите описанное и вымышленное как то, что могло быть. А может, так оно все и было?

Жара в августе стояла просто невыносимая, невероятно дикая для Петербурга. Казалось, что даже воздух стал каким-то вязким, липким и тягучим. В нем застревали редкие прохожие, жавшиеся к домам в поисках тени, и даже полуденный выстрел крепостной пушки с трудом перелетал Неву. Прошедший ночью сильный ливень не остудил раскаленную столицу, а лишь превратил канавы и ямы в маслянистые лужи.

Улицы были почти пусты, и тем большее удивление вызывал одинокий молодой человек, бредущий по солнечной стороне Невского в сторону Екатерининского сада. Во-первых, странной выглядела торопливость и даже какая-то взвинченность, выделявшая его среди немногочисленных вялых послеобеденных прогуливающихся. Во-вторых, явно бросался в лицо беспорядок в одежде и отсутствие какого бы то ни было головного убора, необходимого если уж не из соображений приличий, то хотя бы из-за сошедшего с ума солнца.

Необычный прохожий поравнялся с воротами сквера, невидящим взглядом уставился на памятник великой императрице и, будто пробудившись, почти бегом кинулся в сторону Аничкова моста. А дальше случилась уж вовсе дичайшая история: поравнявшись с ползущим вверх по Невскому трамваем, молодой человек в совершенном молчании (что только усиливало ощущение жуткости и нереальности происходящего) бросился на рельсы, прямо под колеса вагона с ошеломленными пассажирами.

– Александр Павлович, голубчик, давайте уж пешком прогуляемся перед обедом. Хоть и жарит как в адовом котле, но какое-никакое разнообразие. Заодно и в «Астории» посвободнее будет. – Начальник сыскной полиции Петербурга Владимир Гаврилович Филиппов умоляюще посмотрел на своего помощника.

Тот молча кивнул, и они не спеша двинулись в сторону собора, стараясь держаться в тени зданий.

А день у Владимира Гавриловича не заладился с самого утра. Сначала супруга его, Вера Константиновна, женщина весьма воспитанная и нрава довольно кроткого, обругала прислугу за остывший кофе. Само по себе это было происшествие незаурядное, а уж то, что она и наедине от объяснений отказалась, вовсе выглядело чем-то невообразимым. В состоянии довольно сильного раздражения Владимир Гаврилович забыл о яме перед крыльцом и уверенно плюхнул в нее правой ногой, угодив прямиком в набравшуюся после ночного дождя лужу. В результате в ботинке противно хлюпало, но возвращаться домой, дабы переобуться, рискуя столкнуться с супругой, решительно не хотелось. Поэтому, проведя в дискомфорте всю дорогу от дома до Екатерининского канала[1], в здание Казанской части Филиппов прибыл в мрачном расположении духа, не ожидая от предстоящего дня ничего хорошего.

Выслушав доклад дежурного (за ночь три грабежа и одно убийство не опознанной пока девицы, убийца задержан тут же, так как спал пьяным на месте преступления), Владимир Гаврилович загрустил еще больше. Вроде бы и повода не было: в городе все благополучно, есть чем гордиться, но очень уж скучала неспокойная деятельная натура полицейского начальника. После ареста полоумного Радкевича[2] никаких интересных уголовных событий в столице не приключалось, сплошь пьяные мастеровые да студенты-нигилисты хулиганили, а с той поры ведь уже почти два года минуло. Имелось, конечно, дело о возможном казнокрадстве генерал-майора Ухач-Огоровича[3], громкое, но скучное. Все было ясно почти с самого начала, а то, что двигалось оно медленно, так тому не способствовали ни давность событий, ни удаленность места преступления, ни, мягко говоря, противодействие неких особ. Так что хандрил Владимир Гаврилович отчаянно.

Вот и сейчас, ведя вежливую застольную беседу с помощником, он время от времени обращался к мыслям, с разговором совсем не связанным.

А разговор меж тем велся весьма интересный, ибо речь в нем шла, ни много ни мало, о судьбе и самом существовании империи.

– Ведь согласитесь, Владимир Гаврилович, тонет Россия. Пробили ей борт ниже ватерлинии в девятьсот пятом, и латаем мы пробоину сеном с навозом, простите за грубость.

Отец Александра Павловича Свиридова, помощника начальника столичного сыска, служил по морскому ведомству, и, хоть сын и выбрал иную стезю, нет-нет да проскальзывали в его речи флотские термины.

– Вот что мы сейчас делаем? Людей думающих, болеющих душой за Россию преследуем, а темное крестьянство насильно пытаемся осчастливить. Ведь надобно-то их сначала к свету вывести, а уж после… А мы на сохе в двадцатый век въехать хотим.

– Голубчик мой, вот что я вам скажу. Вы перво-наперво пообещайте мне ни с кем другим подобных разговоров даже не заводить, люди сейчас – сами знаете. А во-вторых, позвольте с вами не согласиться. У нас девять десятых населения – те самые темные крестьяне, так с кого же начинать, как не с них? И их для начала накормить следует, а уж потом образовывать. А вы, вашими же словами изъясняясь, соху впереди кобылы запрягаете. Ведь ежели вы сейчас этого бородача пострижете-побреете, в платье городское обрядите да наукам и этикету обучите, он же к сохе-то не вернется. Он заявится к вам в вашу прекрасную квартиру на Мойке и попросит вас вон во имя ваших Liberte, Egalite, Fraternite[4]. А вы пожалуй что и воспротивитесь. Он за топор-вилы, вы за револьвер – и вот вам новый пожар. Нет уж, молодой человек, вы ему сначала дайте заработать на хлеб и кашу, да чтоб говядинка в щах, да так, чтоб вдоволь, а уж после, после букварь подсовывайте. Так что Петр Аркадьевич[5] все верно делает, еще бы не мешали ему говоруны думские да государь почаще прислушивался бы. Но – про государя это я так, по-дружески, и только между нами. И не спорьте, слушать не стану. Мы здесь, господин ротмистр!

Последняя реплика была обращена к гренадерского вида мужчине, застывшему на пороге ресторана и искательно обводящему залу глазами.

– Вот и кончился наш обед и моя скука, – пробурчал Филиппов, поспешно вытирая салфеткой губы. – Не иначе как что-то стряслось.

Ротмистр споро подошел к столику, вскинул руку к козырьку и тут же что-то зашептал начальнику на ухо. Послушав буквально секунд пятнадцать, тот жестом прервал докладчика, выложил на стол деньги за обед, поднялся и направился к выходу. Оба офицера проследовали за ним.

На улице Владимир Гаврилович обернулся к капитану:

– Господин Кунцевич, начните сначала, пусть Александр Павлович тоже будет в курсе. Только по порядку, не перескакивайте.

– Слушаюсь. Около часу назад прямо у Александринского театра трамваем был раздавлен человек. По показаниям очевидцев – самоубийство. Личность пока не установлена, молодой мужчина лет тридцати. При нем обнаружен браунинг и бумажник. В нем список странный: имена, фамилии и адреса. Среди поименованных значится Владимир Владимирович Филиппов. И адрес ваш, Владимир Гаврилович…

– Кто первый прибыл на место?

– Городовой Старостин, ваше высокородие.

Филиппов раздраженно поморщился на «высокородие».

– Да, Знамодело, помню, старательный. Где он сейчас?

– Я его с улицы сменил, сидит в части, караулит ночного задержанного.

– Хорошо. Пострадавшего он обыскивал?

– Так точно. Уверяет, что бумажник сразу мне передал, внутрь не заглядывал. Да так и по инструкции положено.

– А труп?

– В покойницкой, где ж ему быть? А вещи я вам на стол положил и кабинет запер.

– Вы вот что, Роман Сергеевич, вернитесь-ка в «Асторию», протелефонируйте оттуда мне на квартиру. Справьтесь у Веры Константиновны, дома ли Владимир, и, если он там, немедля звоните в часть: пусть пошлют за ним мотор и везут его к нам. И вы тоже после бегом на службу.

– Вот и накаркал веселье, да, Александр Павлович? – повернулся он к Свиридову. – Ну, пойдемте знакомиться с грешником, не убоявшимся геенны. Чует мое сердце, не от любови несчастной он на рельсы бросился. И что это за список такой, в котором мой сын числится?

Вид самоубийца имел, мягко говоря, малопривлекательный. Лицо каким-то чудом уцелело и выглядело даже благообразным и безмятежным, но вот под простыней, укрывавшей все ниже подбородка, угадывались весьма неприятные анатомические изменения. На соседнем столе грязным ворохом была свалена окровавленная одежда. Еще один стол оказался занят другим, уже полностью накрытым телом. Рядом с трупом самоубийцы вытирал только что вымытые руки Павел Евгеньевич Кушнир, полицейский доктор, мужчина лет пятидесяти в круглых очках и чеховской бородке.

– Сами видите, господа, шансов выжить у… гм… пациента не было совсем. Грудная клетка раздавлена, ноги практически отделены от тела. Вскрытие покажет более точно, но думаю, что смерть наступила даже не от полученных травм, а от болевого шока. Хотя понятно, что повреждения носят летальный характер, да-с. Предварительно могу сказать следующее: мужчине не более тридцати лет, внешних признаков каких-либо кожных заболеваний нет, насекомых ни в волосах, ни в бороде не обнаружено, телосложение нормальное, ногти и на руках, и на ногах чистые, недавно пострижены. Судя по одежде, человек из приличного общества, но о достатке судить трудно, костюм сильно пострадал, и не вполне понятно, в каком виде он был до происшествия. Сейчас проведу вскрытие, посмотрим на состояние внутренних органов, на содержимое желудка. К вечеру смогу подготовить более полный отчет, да-с.

– Спасибо, Павел Евгеньевич. Вы ведь не возражаете, если мы пока здесь побудем, повозимся с его вещами?

– Вы здесь начальник, Владимир Гаврилович.

Филиппов сам аккуратно разобрал груду одежды на отдельные предметы, внимательно осмотрел метки на белье, показал Свиридову, тот сделал запись в маленькой темно-зеленой книжечке. Затем приподнял за шнурки штиблеты, пристально изучил подошвы и, ничего не сказав, перешел к брюкам. Те были разорваны чуть выше колен почти пополам и сильно испачканы в том же месте кровью. Затем он подошел к покойнику, приподнял нижнюю часть простыни, покачал головой и вернулся к столу с одеждой. В пиджаке неизвестного предмет гардероба и вовсе угадывался с трудом, тем не менее сыщик расстелил его на столе, постаравшись максимально придать ему заложенную портным форму. Прощупал карманы, скорее для порядка, нежели в надежде отыскать там что-то, упущенное при обыске, распахнул полы и удивленно присвистнул.

– Александр Павлович, посмотрите-ка. Похоже, ларец-то с секретом!

На внутренней стороне пиджака из образовавшейся от колес трамвая прорехи выглядывала испачканная кровью бумага.

– Доктор, будьте любезны, одолжите мне скальпель ненадолго. Ага, вот так вот его, осторожненько…

Он поддел острым инструментом проходящий поперек спины внутренний шов, вскрыл подкладку и извлек тонкую стопку изорванных и залитых кровью бумаг, исписанных мелким почерком.

– Ну что ж, господин Свиридов, мою руки, и идемте в кабинет. Приобщим к загадочному списку сей манускрипт, а заодно побеседуем с нашим очевидцем. Он, поди, истомился пьяные песни-то в арестантской слушать.

Отдав вполголоса какие-то распоряжения врачу, Филиппов догнал Свиридова на лестнице. Оказавшись в кабинете, товарищи закурили и с азартом почуявших зверя гончих приступили к изучению изъятых вещей: коричневого потертого кожаного бумажника, небольшого пистолета и сложенного вчетверо листка желтоватой бумаги. Стопку из пиджака пока оставили в стороне – почерк с наскока не поддался.

Пистолет оказался самым заурядным браунингом 1906 года с наполовину пустой обоймой, и, судя по состоянию ствола, стреляли из него в последний раз не так давно. В бумажнике помимо нескольких банкнот была фотографическая карточка молодой девушки в темном платье, довольно милой. На обороте обнаружилась надпись: «Камень, лежащий на дороге, может иметь самые лучшие намерения, но все-таки его надо убрать… Ваша N.».

– Странное послание на память… – пробормотал Филиппов.

– Это из «Овода», Владимир Гаврилович. Возможно, дама не свободна, и камень – супруг, для которого и предназначалось содержимое обоймы этой мортиры. Так что вы, видимо, ошиблись насчет мотивов покойного – всему виной la femme fatale.

– Посмотрим, посмотрим… Войдите! – ответил он на робкий стук в дверь. – Проходите, Старостин, мы тут как раз ваши находки изучаем.

Средних лет человек в белой летней форме городового перешагнул порог и почтительно замер посреди комнаты, напротив стола. Александр Павлович с папиросой отошел к окну, показывая, что он здесь только зритель, а заодно и занимая место, дающее возможность наблюдать за обоими собеседниками разом.

– Ну что ж, голубчик, не тушуйтесь и самым подробным образом расскажите-ка нам с Александром Павловичем, как все это вам представилось там, на Невском.

Старостин смущенно прокашлялся в кулак, вытянул руки по швам и забасил:

– Вашбродь, час, должно быть, от полудня прошел, не более того, как прибегает ко мне мальчонка – он у Елисеевых на посылках, давно его знаю. Кричит прям как блажной «убився, убився» и слезы кулаком по роже, звиняйте, по лицу размазывает. Ну я его, знамо дело, за шкирку слегка потряс, не сильно, но в чувство возвернул. Кто, грю, где «увибся», ты толком доложи. Ну он и обсказал, что какой-то господин, малахольный с виду, аккурат супротив входу в гастроном под транвай угодил. Я, знамо дело, парнишку за руку и скорым шагом туда. Там народу уж уйма, барышни рыдают, а которые и без чувств лежат, кавалеры их платками обмахивают, а на путях – страх господен – человек распластанный лежит, знамо дело, мертвый уже. Ну я первым образом в свисток дунул, мальца в часть направил с запиской (да ему не вновь, вашбродь, с опытом малой, иначе б я не доверил) – тут и сосед подбежал, городовой Миронов. Пока он зевак отводил и заграждение делал, я, знамо дело, карманы просмотрел, вон все на столе у вас. В кошелек даже не заглядывал, нам чужого добра не надо. А потом уж и труповозка приехала, тут я, знамо дело, в ограждение ушел. Вот и весь сказ, вашбродь.

– А что ж, очевидцев-то вы опросили?

– А то как же. Да только никто особливо ничего не видал: прохожих в такую жару почитай не было, а те, что в вагоне, только и углядели, как кто-то шарахнулся поперек путя. Но рядом не было никого, сам он сиганул-то, это и вожатый, и те, кто спереди ехал, показали. Я их адреса и фамилии записал, все как полагается, знамо дело.

– Молодец. А скажите-ка мне, Старостин, крови-то, – подался вперед Филиппов, – крови много было?

– Знамо дело, а как же, чай, живого человека колесами железными раздавило, крови довольно. Прямо скажем, лужа натекла.

– А не заметили ли вы, он весь в луже лежал? От головы до ног?

– Да ну как, вашбродь? Он же аккурат поперек рельсов распластался, вот кровь-то вниз по ним да промеж их и стекала, должно, до самого моста. А голова и ноги снаружи оказались, туда почитай ничего не попало, даже лицо почти чистое было.

– А обувь его на ногах осталась? Не соскочили штиблеты?

– Никак нет, вашбродь, чинно в башмаках лежал.

– Спасибо, голубчик, ступайте.

Когда городовой, козырнув, вышел, он обернулся к Свиридову.

– Что скажете, Александр Павлович? Не странно ли?

– Обувь? – выдохнул тот с папиросным дымом.

– Именно, голубчик. Вы ведь тоже заметили? На подошвах у нашего самоубийцы и на левом носке ботинка темные пятна, очень уж кровь напоминающие. И кровь эта вряд ли его. Я готов допустить, что брызги могли попасть ему на носок, но на подошвы?.. Он должен был лежать в луже крови с ногами, ну или ботинки должны были в ней находиться. А Старостин утверждает, что покойный обуви не терял и лужи возле его ног тоже не обнаружилось. Да я еще при осмотре обратил внимание: ни брюки, ни ноги ниже колен не запачканы. Вот увидите, вечером в отчете господина доктора мы с вами прочтем о том, что наш незнакомец незадолго до своей кончины потоптался в месте, которое должно будет заинтересовать сыскную полицию.

В дверь снова постучали. На этот раз в кабинет вошел ротмистр Кунцевич, а за ним худощавый юноша лет двадцати в студенческом сюртуке.

– Владимир Гаврилович, – доложил капитан, – вот, Владимира Владимировича доставили, как вы просили.

– Спасибо, господин капитан. Ступайте, но, если придется отлучиться, предупредите меня, в вас еще может возникнуть нужда. Здравствуй, Володя, садись.

Молодой человек коротко кивнул Свиридову и сел напротив отца. Беглого взгляда на двух Владимиров Филипповых хватило бы, чтоб понять, что перед вами отец и сын, единственно старший в силу возраста и степенного положения был более грузен, усат, а в черной шевелюре уверенно поселилась седина.

Надо отметить, что в последнее время между отцом и сыном наметилась некая холодность, инициированная в первую очередь последним. Филиппов-старший списывал это на изменение окружения отпрыска: тот начал учебу в университете, и, само собой, новая бытность частично вытеснила семейную. Владимира Гавриловича, конечно, несколько печалило такое положение дел, но он мудро – как ему казалось – решил не выяснять отношений и обождать, пока новые впечатления утратят свою свежесть. Тем более, что в университете Владимира-младшего хвалили (грешен отец, не сдержался, заехал в альма-матер, переговорил с некоторыми старыми знакомцами), и поводов для серьезного беспокойства вроде бы не наблюдалось. В общем, действовал Филиппов по всегдашней мужской привычке – мол, само собой все образуется. Потому и сейчас, глядя в настороженно-колючие, готовые к дерзости глаза сына, невольно медлил.

– Владимир… Нам с Александром Павловичем нужна твоя помощь… Видишь ли… Нам кажется, что с одним из твоих знакомых произошло несчастье…

Молодой человек продолжал настороженно смотреть на отца, лишь, казалось, плечи чуть поникли, и поза стала немного свободнее.

– Я хочу попросить тебя о не очень приятном одолжении. Нам важно выяснить личность трагически погибшего сегодня утром человека, и мне кажется, что ты сумеешь нам помочь…

– Я? Почему я?

– Среди его вещей был найден листок с именами. В том числе и с твоим.

Между тем ближе к вечеру в полицейской части стало гораздо многолюднее, поэтому в покойницкую приходилось прокладывать себе дорогу уже чуть ли не плечами. В коридорах сидели заявители, сновали курьерские, деловито передвигались приставы. На первом этаже, почти на самой лестнице в подвал, делегация чуть было не столкнулась с караульным, сопровождавшим молодого человека в приличной одежде, но слегка помятого вида, как если б он спал не раздеваясь, и с сильным запахом вчерашнего веселья. Филиппов-младший задержал взгляд на конвоируемом, но тот молча прошествовал мимо, не поднимая глаз.

Картина, представшая перед ними в морге, мало чем отличалась от послеобеденной: доктор так же мыл руки, видимо, закончив свою работу, и только самоубийца был накрыт простыней полностью, с головой.

– Володя… Я еще раз извиняюсь за то, что вынуждаю тебя участвовать в этой неприятной процедуре, но ты можешь существенно облегчить нам труд. – Владимир Гаврилович откинул с лица покойного покрывало.

– Это он его, да? – Взгляд юноши застыл на бледном, почти белом лице.

– Кто?

– Мазуров. Мы встретили его на лестнице.

Рассказ про Мазурова занял у Владимира всего несколько минут, но имел весьма значительные последствия.

– Они с Сергеем очень дружны были. Ну, так говорили. Этот человек на столе – Сергей Зимин. Он несколько лет назад окончил университет и остался преподавать. А Мазуров был его студентом. По слухам, они состояли в каком-то политическом кружке. Я не знаю подробностей.

– Владимир Владимирович, почему вы решили, что этот Мазуров убил Зимина? Они враждовали? – Свиридов внимательно смотрел на юношу, но тот по-прежнему не отрывал взгляда от лица лежащего на столе человека.

– Не совсем. Они дружили, я же говорил. Мы не были коротко знакомы, но часто виделись в университете, пересекались на учебных судах. И между тем я пару раз становился свидетелем их ссор. Мне кажется, что ссорились они из-за женщины.

– Любовный треугольник?

– Не то что вы думаете. У Мазурова есть сестра. Я видел их несколько раз вместе, он нас представил друг другу, но я не уверен, что правильно запомнил имя. По-моему, Надежда… Несколько дней назад я стал невольным свидетелем ссоры Мазурова и Зимина. Они ругались в коридоре. Мазуров требовал, чтобы Зимин отстал от его сестры, что она слишком молода и не осознает всей серьезности… чего-то, какого-то дела. А Сергей что-то говорил про единство помыслов и родственность душ. Я думаю, речь шла как раз о какой-то политической… активности. Мазуров схватил Сергея за пиджак и крикнул, что он не позволит вовлечь в дело сестру и пусть Зимин не надеется, он готов помешать ему любыми средствами. Я не стал слушать дальше, вернулся в аудиторию. Ведь они могли решить, что я шпионю за ними.

Филиппов качнулся на носках, в задумчивости подошел к соседнему столу и, откинув простыню со второго тела – доставленной ночью убитой, подозвал сперва Свиридова. Тот взглянул в лицо, и брови его в удивлении поползли вверх.

– Володя… Эта не та самая девушка?

Все произошедшее после этого вопроса можно описать одним словом: медленно. Медленно повернулась голова Владимира, медленно кивнула, и сам юноша медленно опустился на пол. Сознания он не потерял, но взгляд его стал абсолютно пустым.

– Занятная история просматривается, Владимир Гаврилович. Надо бы поговорить с этим Мазуровым. Ну неужто он убил сестру, чтоб спасти ее от нигилистов? – Свиридов раздраженно размял в пепельнице папиросу.

Филиппов задумчиво посмотрел на раздавленный окурок.

– Да уж… Спасением это трудно назвать… Но ведь и предположить, что – простите за мрачный каламбур – самоубийца был убийцей, да еще и той, чью карточку бережно хранил в своем бумажнике, также сложно. Хотя… Это объясняло бы его дальнейшее поведение. Давайте-ка прежде протокол почитаем и допросные листы тоже. Скучное бытовое убийство перестает таковым казаться.

Дежурный принес бумаги, и Филиппов начал читать вслух:

– Протокол осмотра места преступления, составил околоточный надзиратель Пикин 1911 года, августа 10-го дня – ну, формальности опустим, вот: «Прибыв по вызову дворника Коновалова по адресу С.-Петербург, Литейный пр., 24, доходный дом генерала Рейна, обнаружили труп молодой женщины, предположительно 20–22 лет, русоголовой, прилично одетой, с огнестрельным ранением практически по центру грудной клетки. В комнате опрокинута пара стульев, сорвана со стола скатерть, разбросаны осколки стекла. На полу найден спящий мужчина лет 25–27, разбудить которого не представилось возможным ввиду его сильнейшего опьянения. Доставлен в участок. При осмотре места убийства оружия не обнаружено. Также не было оно найдено и при обыске задержанного. Протокол опроса дворника прилагаю. Пикин И. С.». Так… Ну дворник понятно, услышал среди ночи выстрел, свистнул городового. Читаем дальше. Что за черт?! Простите, Александр Павлович. Но тут только листок с допросом того самого дворника. Где ж показания Мазурова?

– Может, с ним еще беседуют? Дежурный!

В дверь просунулась голова в фуражке.

– Где сейчас задержанный Мазуров?

– У пристава Корнеева.

– Идемте, Александр Павлович, – поднялся Филиппов.

В кабинете им предстала весьма колоритная картина. Пожилой пристав, раскрыв от изумления рот, молча смотрел на бьющегося в истерике арестанта, а тот, разодрав ворот рубахи, рвал на себе волосы и истошным хриплым шепотом повторял: «Надя!.. Надя!..» Филиппов быстро подошел к молодому человеку и отвесил тому звонкую оплеуху, а Свиридов протянул ему стакан воды, только что налитой из стоящего на казенном столе графина. Мазуров, держась за ушибленную щеку, молча взял стакан, осушил его большими глотками и изумленно уставился на вошедших.

– Господин Мазуров. Мы глубоко и искренне разделяем ваше горе. Но давайте вы сделаете над собой усилие и поможете нам прояснить это загадочное дело, – медленно, монотонно и почти по слогам произнес Владимир Гаврилович, глядя прямо в глаза молодому человеку и усаживая его за плечи на стул. – Я начальник столичной сыскной полиции, Филиппов Владимир Гаврилович. Это мой помощник, Александр Павлович Свиридов. А вы у нас?..

– М-мазуров… Алексей Дмитриевич… Студент… Как? Как это случилось?! Мне сейчас сказали, что Надю убили! И что это сделал я!.. Убили… Н-Надю… – опять начал всхлипывать Мазуров.

Свиридов подал ему еще воды, тот снова выпил, стуча зубами по стеклу.

– Я так понимаю, пристав Корнеев только начал обрисовывать вам суть произошедшего. Позвольте продолжу я. – Филиппов посмотрел в сторону стола, пристав согласно кивнул в ответ. – Итак. Вчера в доме 24 на Литейном около четырех часов ночи – ну или утра, если будет угодно, – прозвучал выстрел. Дворник, обеспокоившись, вызвал полицию. В 17-й квартире была найдена девушка, увы, мертвая, и вы, вполне себе живой, но в состоянии, абсолютно не пригодном для ведения беседы. Вас доставили в участок, где мы с вами сейчас и разговариваем. У нас есть свидетель, который опознал и вас, и вашу сестру. И нам очень интересно услышать, как развивались события, приведшие в конце концов к столь печальному итогу.

– На Литейном? Это же… Господи, я ничего не помню!.. Надя! Она правда мертва? Я хочу ее видеть!

– Обязательно. Но чуть позже. Скажите, у вас есть оружие?

– Оружие? Какое оружие?

– Огнестрельное. Револьвер, допустим. Или пистолет? Браунинг, к примеру…

– Браунинг? Почему именно браунинг?

– Ну… Популярные пистолеты, у многих есть…

– Нет, нету у меня ничего. Ружье тульское у отца есть, но я не охотник. Господи, родители не перенесут…

– Простите, Алексей Дмитриевич, сколько вам лет?

– Двадцать четыре.

– И вы все еще учитесь?

– Я на выпускном курсе. Мы небогаты, потому мне пришлось дважды брать отпуск.

– Вы спросили про Литейный так, будто вам знаком этот адрес. Кто живет в этой квартире? – спросил Свиридов.

– Понятия не имею. Дайте еще воды.

Александр Павлович не стал дожидаться, пока опрашиваемый допьет до конца, и выпалил скороговоркой:

– Там ведь живет ваш приятель Сергей Зимин?

Брызги разлетелись во все стороны.

– Откуда?.. Где он? Это он ее, да? Да нет, Сергей не мог! Он хоть и негодяй, но не подлец. Он же любил ее. Но у него есть пистолет! Вы его схватили? Что он говорит?

– Увы, Алексей Дмитриевич, хоть господин Зимин и у нас, но он ничего не говорит и уже точно ничего не расскажет. – Филиппов поднял откатившийся к столу стакан.

– П-почему? Дайте мне с ним… Я такого про него расскажу!..

– И повторюсь: увы, Сергей… как его по батюшке?

– Сергеевич…

– Так вот, Сергей Сергеевич Зимин крайне неразговорчив по причине того, что он мертв.

В третий раз за день идти в покойницкую Филиппов отказался и отправил туда с конвойным и Мазуровым помощника. Сам же занялся расшифровкой извлеченных из пиджака Зимина бумаг. При более внимательном рассмотрении выяснилось, что не все листы были написаны одним человеком, о руку которого они сперва споткнулись. Имелись и вполне читаемые экземпляры. Владимир Гаврилович начал с того, что разделил стопку по разборчивости почерков. Тут же стало ясно, что почти все труднопонимаемые тексты принадлежат перу одного и того же человека, а остальные исписаны разными людьми. После прочтения последних бумаг выяснилось, что текст во всех совпадает, различаясь лишь в первом предложении. Это были письменные клятвы, причем относительно свежие – самое древнее было датировано 24 июня 1911 года.

«Я, Сухомлин Виктор Сергеевич, клянусь отдать себя всего делу революции, не жалеть ни сил, ни самой жизни, служа интересам России и партии и требуя того же от своих товарищей. Отрекаюсь отныне от всяких семейных уз, дабы ничего не мешало моей революционной борьбе. Обещаю быть безжалостным к врагам народа и беспрекословно подчиняться приказам партии».

Название партии нигде не указывалось, а в делах политического сыска Владимир Гаврилович профессионалом не являлся, потому вот так с ходу по тексту определить принадлежность к какому-либо из многочисленных революционных движений современной России не мог. Он отложил эти расписки, снова закурил и в задумчивости взял в руки бумажник. Достал фотографию Надежды Мазуровой, долго вглядывался в красивое лицо, потом перевернул карточку и еще раз прочитал послание. Теперь, после всех установленных фактов, в нем легко можно было усмотреть не только личный, интимный характер, но и призыв к какому-то определенному деянию в отношении конкретной персоны. Камень, который все-таки требовалось убрать с дороги… Увы, покушения на людей государственных в последнее время стали прямо какой-то черной революционной модой. Похоже, к делу нужно будет привлекать Охранное отделение, а то и вовсе придется передать его жандармским. Мысль эта Филиппову не понравилась, он рассеянно постучал о сукно стола бумажником, а после швырнул его в дверь. Мгновение спустя та приоткрылась, и в щель опасливо просунулась голова Свиридова.

– Ох, Александр Павлович, голубчик, бога ради, извините, что-то я распсиховался, как курсистка, – поднялся из-за стола Филиппов. – Входите, входите, рассказывайте, что там?

Свиридов сел напротив и положил на стол тонкую папку.

– Ну с Мазуровым все предсказуемо – увидел сестру, опять забился в истерике. Я попросил доктора дать ему что-нибудь успокоительное и отправил в камеру. А вот дальше все очень интересно. Павел Евгеньевич подготовил отчет, – Свиридов кивнул на папку, – и вы оказались правы: кровь на ботинках не Зимина.

– Ох, надо было попросить сравнить ее с кровью убитой Мазуровой.

– А он так и сделал. Черт знает, что его дернуло, говорит, явилось озарение, как под руку кто толкнул. Это ее кровь на обуви.

– Значит, Зимин точно был на Литейном. Вот только вопрос: в момент убийства или после?

– Осмелюсь предположить, что он не просто был там во время выстрела, но и сам стрелял. У Зимина – в отчете доктора этот факт отражен – на правой кисти в области большого пальца и на тыльной стороне ладони свежие пороховые вкрапления. Так что я предлагаю заказать на завтра эксперта по баллистике. Проверим и пулю, и пистолет. Но, вероятнее всего, дело обстояло следующим образом: Зимин и Надежда Мазурова находились у него на квартире, куда заявился уже пьяный Алексей Мазуров. Видимо, выяснять отношения. Возникла ссора, которая вылилась в потасовку и случайный выстрел. Я осмотрел одежду убитой. Края пулевого отверстия на жакете явно подпалены, то есть стреляли почти в упор. Возможно, Зимин угрожал пистолетом пьяному братцу, а Надежда Дмитриевна пыталась их разнять. Несчастный случай, осталось дождаться подтверждения от эксперта.

– Да, звучит довольно правдоподобно.

– Вполне. И объясняет все его дальнейшее поведение, вплоть до самоубийства. Он ведь не просто потерял любимого человека, а послужил причиной его гибели. Если бы виноват оказался Мазуров, логично было бы предположить дальнейшую месть со стороны Зимина, а никак не сведение счетов с жизнью.

– Только давайте-ка мы еще попробуем дактилоскопию сделать. Есть у меня знакомый в Центральном бюро. Помните, какие они недавно фокусы показывали на выставке в Царском Селе?

– Ну если они согласятся, то было бы весьма познавательно. А как у вас обстоят дела с тайнописью?

– Обычные революционные расписки в верности партийным идеалам. Пусть дальше Охранное отделение выясняет, адепты какой именно партии их писали. Это ведь я из-за мысли, что придется им дело отдавать, так уликами раскидался. Голубчик, поднимите портмоне, не сочтите за труд.

Свиридов прошел до двери, поднял раскрывшийся бумажник и изумленно уставился на торчащий из торца кожаной складки листок синеватой бумаги.

– Владимир Гаврилович, очередной бумажный сюрприз с того света. – Он повернулся к начальнику, не поднимая глаз от клочка бумажки с фиолетовой печатью. – Тут пропуск в Охранное отделение на сегодняшнее утро на имя Зимина. Выписан самим полковником фон Коттеном.

День второго столпа охраны правопорядка российской столицы – а учитывая мнение государственной власти, пожалуй что и первого – полковника фон Коттена, начальника Петербургского Охранного отделения, начался чуть менее суетливо, нежели у господина Филиппова. Завтрак прошел мирно, супруга дежурно поцеловала его перед выходом в щеку, и к 11 часам он уже находился в своем кабинете на Мойке. Но вот дальше все пошло так, будто его подвергли жуткому сглазу.

Сперва не явился очень важный визитер – агент по кличке Павлов, ради которого, собственно, Михаил Фридрихович и отправился сегодня на службу. Причем не просто не явился – вместо него в приемной ждал сотрудник, которого фон Коттен приставил за ним доглядывать. И ждал он с дурными новостями с Литейного: на двери квартиры печать, дворник рассказал, что ночью в доме была стрельба, а из самой квартиры полицейские утром увезли два тела. Свой человек в Казанской части сообщил, что действительно рано утром доставили пьяного мужчину и мертвую женщину, но по приметам мужчина на Павлова не походил.

В состоянии жуткой напряженности и полной неопределенности прошел обед, а после как гром среди непривычно ясного для северной столицы неба прозвучал второй звонок из Казанской: в часть привезли новый труп, описание совпадает. А после совпало и имя! Дело, планировавшееся несколько месяцев, рушилось на глазах. Необходимо было докладывать во дворец, но рука не поднималась крутануть ручку телефона. Тем не менее пришлось-таки собрать в кулак взбунтовавшуюся волю и сделать звонок.

Встреча была назначена в Михайловском саду через три четверти часа. Михаил Фридрихович поднялся в служебную квартиру, сменил мундир и фуражку на чесучовую пару и летнюю шляпу, захватил трость и направился по Конюшенному в сторону канала. Его путь был ближе, чем у его визави, и он рассчитывал оказаться на месте первым, однако, войдя в сад, увидел поднявшегося навстречу со второй скамейки высокого господина в легком светло-коричневом костюме, соломенном канотье и щегольской бабочке. Выправка его явно диссонировала с модным цивильным нарядом, равно как и аккуратные, ухоженные усы, отдающие медной рыжинкой.

– Что стряслось, Михаил Фридрихович? – Он вежливо приподнял шляпу и, вытянув правую руку, пригласил фон Коттена внутрь парка.

– Странное место для встречи, вам не кажется? Тут же полно народу!

Людей к вечеру действительно прибавилось. По аллеям прогуливалась чистая публика, пришедшая сюда из душных квартир и кабинетов в поисках тени и вечерней прохлады, на входе торговали холодной сельтерской и оранжадом, а из глубины сада неслось разноголосье разносчиков всякой снеди: «кому пирожки с перцем да собачьим сердцем», «возьми кваса кружку да от калача дужку», «деньгу мечи – покупай калачи».

– Так что с того? – беспечно пожал плечами рыжеусый. – Иголку проще всего спрятать в шкатулке для рукоделья. Никто на нас не обратит внимания, поверьте. Просто гуляем и мило беседуем. Так что за срочная информация?

– Зимин погиб, – выпалил фон Коттен, опасаясь, что решимость может его покинуть.

Господин в канотье резко остановился, бешено сверкнул из-под английской соломки глазами, но быстро справился с собой и продолжил движение. То, что известие явно его не обрадовало, выдавали только столбики пыли, поднимающиеся над дорожкой в местах, где он сильно впечатывал наконечник своей трости.

– Как это произошло?

– По имеющимся у меня сведениям – самоубийство. Бросился под трамвай на Невском.

– Опознан?

– Да. Дело на контроле у Филиппова.

– При нем что-нибудь обнаружили? Что-нибудь важное? – Последнее слово было произнесено с явным нажимом.

– Увы, это мне пока неизвестно, а выяснять сразу опасно. Но я боюсь, что выявить его связи будет не так уж трудно: мы ведь и выбрали Зимина из-за явных революционных взглядов. Вопрос лишь в том, когда меня навестит Филиппов и сумеет ли он установить характер отношений Зимина с Охранным отделением. Но за Филипповым присмотрят. Да и не думаю, что Зимин фиксировал на бумаге детали нашего плана, на этот счет инструкции были однозначные, так что проблема не в сыскных, а в том, что у нас нет исполнителя.

– Да уж… – задумчиво протянул «коричневый» господин. – Беда… Какой черт его под трамвай-то толкнул, что за истерики, он же не гимназист какой?

– Причину мы непременно установим, но ситуацию это не исправит. Нам нужно либо все отменять, либо срочно искать другого человека.

– Есть кандидаты?

– Возникла у меня одна мысль, пока шел сюда. Возможно, случившееся с Зиминым не беда, а промысел господний.

– Объяснитесь?

– Изначально я планировал предложить для этой пьесы другую приму. И его кандидатура снимала бы вопрос о том, как нам своего протеже доставить в Киев: он из местных. Когда я хотел с ним встретиться в прошлом году, он испугался и сбежал за границу. Но теперь вернулся домой – надо полагать, набегался. Только придется во все посвящать Кулябко.

– Во все не обязательно. Рассказывайте.

Через полчаса конфиденты прощались у восточных ворот парка.

– Итак, Михаил Фридрихович, как и условились, вы нынче же снесетесь с Кулябко по своим каналам, предупредите его о необходимости встречи с вашим беглецом. Пусть пока просто наблюдает за ним и ждет меня. Я буду в Киеве в субботу, тринадцатого, тогда мы обсудим все нюансы и выберем место и время. Главная его задача до моего приезда – обеспечить присутствие объекта в городе. Честь имею.

Он приложил два пальца к полям шляпы – солнечным зайчиком ударил по глазам полковника бриллиантовый перстень – и зашагал вверх по Садовой в сторону проспекта. Фон Коттен же двинулся обратно через сад: он планировал еще вернуться к себе на Мойку.

Дмитрий Григорьевич Богров чувствовал себя древнерусским былинным витязем. Он был на распутье. Правда, без коня – мог смело идти направо – и без жены – то есть дорога налево тоже ничем особенным не грозила. Но уже ни к левым, ни тем более к правым душа его не лежала. Оставалось двигаться по прямой, однако этот путь всерьез сулил потерю молодой головы.

А ведь только-только все начало налаживаться: блистательный Петербург, казавшийся волшебной сказкой и после беспокойного Мюнхена и тем более после патриархального родного Киева; перспективная служба, не очень обременительная, но сулящая надежное будущее; оставшиеся в прошлом и господа анархисты, и те, кто их ловит.

К сожалению, столицу пришлось спешно покинуть из-за вновь возникшего интереса Охранного отделения (несомненно, тут не обошлось без вмешательства бывших «коллег» Богрова из киевской политической полиции), и несколько месяцев молодой человек вынужденно «поправлял здоровье» в приятной, только очень уж тихой зимней Ницце. Петербург был теперь закрыт для Дмитрия Григорьевича, а на Ниццу в вот-вот готовящемся начаться сезоне катастрофически не хватало средств, вследствие чего весной 1911 года помощник присяжного поверенного Д. Г. Богров вернулся в отеческий дом на Бибиковском[6] бульваре в Киеве, решив, что давний знакомый, киевский жандармский подполковник Кулябко, предпочтительнее абсолютно неизвестного петербургского полковника фон Коттена: с Николаем Николаевичем оставался шанс все-таки полюбовно договориться.

Тут стоит немного объясниться, осветив некоторые факты из жизни господина Богрова. Дмитрий Григорьевич, а в ту пору просто Митя, рос в весьма обеспеченной семье киевского присяжного поверенного. Помимо успешной адвокатской практики отец Митеньки являлся к тому же домовладельцем, а дед и вовсе отличился, добившись довольно заметных успехов на писательском поприще. Потому детство и отрочество Дмитрия было вполне безоблачным, а будущность его представлялась весьма прозрачной и легко прогнозируемой. Окончив Первую – лучшую в Киеве – гимназию, в 1905 году он легко поступил на юридический факультет Киевского университета, а когда в сентябре университет закрыли, папенька направил будущего юриста на учебу в Мюнхен.

Надо ли разъяснять, что в то неспокойное время в баварских бройхаусах собиралось огромное количество российских подданных, не отличавшихся любовью к отеческому престолу? Воздух свободы и витавший в нем бунтарский дух закружили молодую студенческую голову, втянули в бурлящий котел революционного варева с невероятным количеством ингредиентов. От одного многообразия партийных названий захватывало дыхание: анархисты, социалисты-революционеры, социал-демократы, кадеты, октябристы, монархисты, какие-то с совершенно непроизносимыми названиями этнические организации, стремящиеся то ли к государственности, то ли к пошлому разбою.

Вернувшись через год в Киев глубоко влюбленным в революционные идеи, девятнадцатилетний Дмитрий нашел родной город в таком же кипящем состоянии и, недолго сомневаясь, примкнул к группе анархистов-коммунистов.

Однако глубокая влюбленность в глубокую же любовь так и не переросла. Товарищи по группе на партийных собраниях больше обсуждали не идеалы французской революции, а планы экспроприаций. И ладно бы изъятые средства направлялись на искоренение социального неравенства. Увы – господа анархисты ограничивались выравниванием собственного материального положения и пополнением арсеналов для будущих эксов[7]. Революция показала молодому Богрову свою малоприятную сторону, оставив романтизм хождения в народ и покушений на царевых слуг другим, более дисциплинированным партиям. Вместо оваций Веры Засулич[8] явственно стал слышен приближающийся звон кандальных цепей, а вместо громких политических процессов – будничность уголовных статей.

Душевные метания на какое-то время даже привели юного искателя под крыло киевской полиции, той ее части, что отвечала за внутреннюю безопасность империи и презрительно именовалась у передовой молодежи охранкой, сделав его «господином Аленским». Подполковник Кулябко, начальник Киевского Охранного отделения, был с молодым человеком очень ласков, сочувственно кивал, слушая его речи, принимал даже дома, подолгу проникновенно говорил о России, о долге перед отечеством, но – на полицейском поприще разочарование постигло новоиспеченного сексота еще быстрее, нежели на анархическом. Очень скоро стало ясно, что все елейные речи обходительного Николая Николаевича имеют под собой весьма конкретную цель, в основе своей мало отличающуюся от побуждений бывших соратников: подполковника пуще безопасности династии и спокойствия обывателей волновали благодарности, награды и продвижение по службе, несущее за собой улучшение собственного благосостояния. Потому и последовало письмо с прошением о прекращении всяких сношений с полицией и фактическое бегство в Санкт-Петербург. Ну а дальнейшие приключения уже описывались выше.

Надо сказать, что после очередного возвращения в родной город Дмитрий Григорьевич виделся с Кулябко лишь единожды. На второй день по приезде Богров получил записку, в которой знакомым почерком было указано лишь место и время, без подписи, без карточки – привет из прежней жизни. Но встреча прошла спокойно, как будто два старых приятеля решили выпить кофе после долгой разлуки. Николай Николаевич получил от Богрова заверения в том, что с анархией покончено, равно как и с секретной службой, и, казалось, это не так чтоб его расстроило. Надо полагать, недостатка в менее щепетильных информантах он не испытывал, а встретился с бывшим сотрудником лишь для проформы, чтобы поставить галочку напротив выполненного рутинного дела.

С той встречи минуло чуть менее полугода, ничем особо не омраченных. Пару раз его навещали старые знакомые из анархического прошлого, однако, поняв (и, хотелось бы верить, приняв), что к прежнему возврата нет и не будет, визиты эти прекратили. Правда, прогуливаясь вечерами по весенним тихим киевским улочкам, Дмитрий Григорьевич иногда ощущал между лопатками неприятный холодок чужого недружелюбного взгляда, а пару раз ему даже казалось, что, обернувшись, он видел какое-то резкое движение по направлению к подворотням, но, так как встречи с ним никто не искал, Богров списал все свои страхи и подозрения на расшатанные нервы и заставил себя не искать серую кошку там, где ее нет. Жизнь потекла мирным, покойным и, чего уж лукавить, скучным чередом.

Пока в середине августа горничная не принесла новую неподписанную записку.

– Дмитрий Григорьевич, вы любите Россию? – Вопрос задан был как бы между прочим, и автор его, жандармский подполковник Николай Николаевич Кулябко, даже не поднял при этом на собеседника глаз, сосредоточившись на томившемся в серебряной кастрюльке куске двухрублевой стерляди, обложенной раковыми шейками.

Богров напрягся еще больше. Сама назначенная встреча хоть и выглядела неофициальной из-за выбранного места, но понятно было изначально, что позвали его не для того, чтоб справиться о присяжных делах. А разговор о любви к родине грозил перерасти в просьбы, от которых трудно отказаться.

– Николай Николаевич, к чему эти прелюдии? Вы же знаете, что наши встречи мне в тягость, так давайте сразу перейдем к делу.

– Вы и впрямь не желаете угоститься, в счет Охранного отделения? Поверьте, кухня в «Шато-де-Флер»[9] великолепна, этакий кулинарный симбиоз парижской воздушности и исконно русской основательности. Ну как знаете. Я же манкировать обедом не привык.

В разговоре возникла пауза, заполняемая лишь журчанием фонтана да позвякиванием приборов о фарфор. Богров твердо решил по возможности отмалчиваться и не намеревался помогать подполковнику, но того, казалось, молчание совсем не тяготило. Он был поглощен обедом и лишь изредка бросал на собеседника лукавые взгляды. Покончив со стерлядью, Кулябко промокнул губы, откинулся на стуле и нарушил-таки тишину:

– Дмитрий Григорьевич, мы с вами довольно давно знакомы. При этом не могу сказать, что я вас очень глубоко изучил. Я видел ваши терзания, но, увы, не имею понятия, чем на самом деле они закончились. Вы уверяли меня, что революционный романтизм вам более не мил, и мои сведения это подтверждают. Но тем не менее перед важным разговором мне необходимо убедиться в том, что мы с вами если не единомышленники, то хотя бы не противники. Скажите, что вы думаете о председателе нашего кабинета министров?

– Что за экзамен, господин подполковник? Какого ответа вы от меня ждете?

– Желательно честного, и можете говорить без опаски, не про государя же я вас спрашиваю.

– Извольте. Вот только откроете ли вы что-то новое для себя? Статс-секретарь Столыпин – самый ненавистный в революционной среде человек. Даже помазанник не раздражает так сильно, как премьер. И дело тут не в том, что он задушил революцию, – этого от него как раз ожидали, и даже его методы удивили лишь особо впечатлительных. Хуже то, что он делает сейчас. Отдавая землю крестьянам, Столыпин вырывает ее из-под ног революционных агитаторов. И, видя, как сильно не любят премьер-министра мои бывшие соратники, я понимаю, что дела его на пользу России. Однако есть ощущение, что раздражает он не только противников власти, но и тех, кто обретается под сенью трона.

– Вот! Как верно вы уловили суть! Я всегда знал, что вы – человек, умеющий видеть то, что скрыто от большинства глаз.

Лесть была грубой, Богров поморщился, но Кулябко увлеченно продолжил – несмотря на занимаемую должность, проницательностью он не отличался:

– У Петра Аркадьевича много злопыхателей и мало сторонников. Люди прогрессивные в основной массе своей заражены бациллой нигилизма и видят в нем апостола реакции. Они боятся, что он убережет Россию от революции, им пожар нужен мировой. Консерваторы же откровенно трусят за свои пахоты и покосы, хоть с них и прибытка алтын да полушка на тысячу десятин. Утрирую, конечно, но суть вам ясна. А те, кто должен был бы горой стоять за премьера, – темная бородатая масса, не способная понять своей выгоды.

– Вы предлагаете мне пойти в народ? Просвещать крестьянство? Увольте, сия стезя уже опробована.

– Избави вас бог, Дмитрий Григорьевич. Да и к господам бомбистам я вас заново сватать не собираюсь, очень рад, что вы одумались, и смею надеяться, я тоже сумел этому поспособствовать.

– Так чего вы от меня хотите? Я, признаться, устал угадывать.

– Помощи. Я сейчас стану говорить крамольные вещи, потому и сидим мы с вами в душном кабинете с затворенными окнами, а не любуемся с террасы за моционом милых киевлянок.

Тем не менее, несмотря на уверения в конфиденциальности, подполковник понизил голос так, что Богров невольно подался вперед:

– Как я уже сказал, Петру Аркадьевичу катастрофически не хватает сторонников. Но они у него есть. Несмотря на то что государь к своему помощнику охладел, остались при дворе люди, готовые поддержать Столыпина, и нам с вами долг велит оказать им всякое содействие.

– Вы извините мою прямоту, Николай Николаевич, но по Сеньке ли шапка? Где Столыпин и где я, да даже и вы?

– А вот тут, дорогой мой, позвольте с вами не согласиться. Даже маленький человек способен изменить ход истории, и в предстоящем деле нам с вами отведена первейшая роль, хоть в учебниках о нас и не напишут. Ну, если все пойдет по задуманному, то не напишут… Вы уж меня извините, – он бросил взгляд на заигравшие гимн напольные часы, – детали мы обсудим в другой раз, мне важно было понять, можно ли вовсе вести с вами такие разговоры.

– И как, поняли? – хмыкнул Дмитрий.

– У меня не сложилось однозначного мнения. Мне требуется подумать. И от результатов этого обдумывания зависит, состоится ли наше повторное rendez-vous. А пока вынужден попрощаться – у меня здесь через десять минут другая важная встреча.

Богров молча встал, после секундной паузы все-таки пожал протянутую руку и вышел. Немного постояв на пороге кафе-шантана, он быстро пересек аллею и прислонился к старому дубу, почти слившись со стволом дерева. Взгляд же не отрывал от входа в только что оставленный им ресторан. «Посмотрим, что за важную персону вы ожидаете, господин жандарм».

Но минуло десять, затем двадцать минут, истекло полчаса, а в ресторан зашли лишь две молодые барышни, явно неподходящие на роль конфидентов. Получалось, что подполковник либо солгал, либо его собеседник уже был внутри. Оставалось лишь ждать, не выйдут ли они вместе.

Дмитрий Григорьевич ошибся на самую малость: человек, с которым встречался подполковник Кулябко, не просто находился внутри, он практически был свидетелем его беседы с Богровым. Как только за молодым человеком закрылась дверь кабинета и повернулся ключ в замке, отворились дверцы шкафа и в кабинет вошел высокий господин с явно офицерской выправкой, аккуратно зачесанными наверх короткими рыжеватыми волосами и красивыми, ухоженными усами – тот самый таинственный собеседник полковника фон Коттена из Михайловского сада. Если бы кто-то мог заглянуть за спину неизвестного, то увидел бы, что шкаф двусторонний и соединяет два кабинета, притворяясь предметом мебели в обоих помещениях.

– Коля, я восхищен твоим мастерством вербовки!

Кулябко картинно поклонился.

– Я иронизирую, болван! Почему ты сразу с порога весь план ему не выложил? Ну или опубликовал бы в газете и дал почитать, идиот! Положение у нас, конечно, трудное, но не настолько же, чтоб вовсе забыть об осторожности!

– Господин п-полковник! Вы, конечно, выше п-по званию и занимаемой должности, но я бы все-таки п-попросил! – вспыхнул Кулябко.

– Ну-ну, не горячись, вон аж заикаться начал, на дуэль еще меня вызови. Я готов, но только по-родственному, на вениках можно, – примиряюще усмехнулся неизвестный.

– Просто твой тон, Александр… Иванович. Ты злоупотребляешь нашим родственным положением!

– А ты злоупотребляешь моим служебным, и, как по мне, ты от этого в гораздо большей выгоде, – улыбаясь одними губами, парировал поименованный Александром Ивановичем. – Ну ладно тебе, садись, давай кофе попросим и побеседуем, – примирительно добавил он, глядя на поникший силуэт бравого жандармского подполковника.

После того как принесли чашки, Александр Иванович сделал глубокий глоток и заговорил уже в совершенно другом, более деловитом ключе:

– Положение тебе известно. Увы, мы остались без исполнителя. И это крайне плохо, учитывая, сколько времени пришлось убить на подготовку. Конечно, мы сами хороши: надо было в любом случае предусмотреть дублера, но что уж руками разводить, нужно срочно искать замену, у нас на все чуть более двух недель. Теперь о Богрове. Твой протеже – личность сомнительная, и ты сам это понимаешь. Он не просто не из идейных, он из разуверившихся. И обратить его в нашу веру за несколько дней мы не сможем. Но раз нет другого кандидата, нужен иной рычаг на этого. Он же работал на тебя? Чем его можно зацепить? Выдал товарищей, раскрыл оружейный склад, растратил партийную кассу?

– Увы, Саша. Он даже от жалования отказался. И выдать никого не успел: сбежал в Петербург.

– Значит, нужно сделать так, чтоб выдал. У тебя же есть специалисты по чужим почеркам? Он ведь писал согласие на сотрудничество? Вот и сделай так, чтобы несколько прошлых громких твоих арестов было совершено по его показаниям.

– Ты предлагаешь фальсифицировать его д-донесения? Т-ты в своем уме? – снова принялся спотыкаться в словах Кулябко.

– Вот только не надо изображать из себя херувима! Я прекрасно осведомлен о твоих возможностях и способностях. И донесения сделай, и расписки в получении денег не забудь. Тем более что эти бумаги послужат единственной цели: помочь ему преодолеть сомнения. Пообещай Богрову, что в случае успешного исхода всего дела эти документы станут замечательным дополнением к его финансовому вознаграждению. Итак, решено: назначь ему встречу завтра у себя дома. И прямо отсюда отправляйся готовить «аргументы».

Когда на крыльце «Шато-де-Флер» появился Кулябко с незнакомым Богрову высоким усатым господином в партикулярном платье, Дмитрий резко отступил в тень дерева. Подполковник и его спутник коротко попрощались – причем Богрову показалось, что Кулябко как будто бы даже поклонился, значит, неизвестный был выше рангом – и разошлись в разные стороны. Так как маршрут Николая Николаевича интереса не вызывал, Богров, выждав некоторое время, направился за важным незнакомцем, взяв за дистанцию шагов пятьдесят-семьдесят.

Преследуемый неспешно двинулся к выходу из сада, пересек Царскую площадь[10] и направился вверх по четной стороне Крещатика. О слежке он не задумывался: очевидно, несмотря на знакомство с жандармским начальником, к Охранному отделению отношения не имел – там любой филер обязательно бы проверил наличие наблюдения.

Поравнявшись со зданием почты, господин скрылся внутри. Выйдя минут через десять, так же беспечно и не торопясь проследовал в обратном направлении. Проводив его до дверей «Европейской», Богров остановился в нерешительности. В любое другое время он бы не преминул войти внутрь и за малую мзду наверняка бы узнал об интересующем его господине много полезного – гостиничные служащие очень незаметны, но при этом весьма наблюдательны. Однако сегодня у входа в отель вместо обычного ливрейного швейцара стоял жандарм с самым серьезным видом и при шашке, и вошедшему он отдал честь, несмотря на его цивильный костюм. Так что приставать к кому бы то ни было с расспросами решительно не хотелось.

Пришлось отправиться домой и ждать очередного приглашения.

Молодой человек не заметил, что из окна второго этажа гостиницы из-за портьеры за его терзаниями наблюдал тот, кто являлся их причиной. Дмитрий Григорьевич, увы, переоценил свои ищейские способности и явно недооценил искушенность оппонента.

У Александра Ивановича Спиридовича опыт обнаружения слежки был весьма богатый, особенно в Киеве, да и отношение к Охранному отделению он имел самое непосредственное: до 1905 года он возглавлял Киевское подразделение охранки, то есть являлся в некотором роде предтечей Николая Николаевича Кулябко. Поэтому знакомый силуэт Богрова он заметил еще в парке, подтвердил свою догадку возле первой же витрины, а теперь с легкой полуулыбкой наблюдал за ним из окна. Его очень интересовал этот молодой человек, ибо от него зависел исход дела, весьма опасного, но сулящего невообразимую выгоду.

А выгоду Александр Иванович не просто любил, но и старательно извлекал из всяких, даже неприятных, жизненных обстоятельств. Знакомые в глаза называли его баловнем судьбы, зачастую не предполагая, какими сложнейшими комбинациями порой заслуживалась благосклонность этой капризной барышни. Когда молодой поручик Спиридович неожиданно попросил перевода из армии в жандармский корпус, многие крутили у виска, а некоторые даже открыто перестали подавать ему руку. Но когда Александр Иванович сначала попал в личные помощники к звезде московского политического сыска Зубатову[11], а после, всего спустя три года, возглавил Охранное отделение в Симферополе, а затем стал главою Киевского, в тридцать лет надев погоны подполковника, шептунов поубавилось, а вчерашние порицатели пополнили ряды завистников. И даже провал собственного протеже и тайного агента-провокатора в Киеве, наградившего Спиридовича пулевым ранением легкого, обернулся для него очередной наградой и карьерным взлетом: с поста начальника Киевского Охранного отделения он переместился не просто в столицу, а во дворец, возглавив охрану императорской семьи. Теперь уже шептались о том, что будто бы Спиридович лично спланировал покушение на самого себя ради мученического ореола и возможности любоваться своим отражением в зеркальном паркете Зимнего дворца.

А все благодаря матушке, даме хоть высокородной, но обладающей поистине купеческим складом ума.

– Сашенька, – говорила она, – поверь мне, благородства происхождения уже достаточно, чтобы умный человек слыл среди знакомых порядочным и честным, но ум ему дан именно затем, чтоб не связывать себя узами условностей и дворянских фанаберий. В жизни важно не просто не упускать свой шанс – необходимо этот шанс готовить, бережно взращивать и подманивать, а уж когда засияют поблизости золотые перья жар-птицы, хватать ее нужно за хвост обеими руками, не боясь обжечься.

И вот теперь не просто сверкнуло на горизонте драгоценное оперение – сама царственная птаха вышагивала перед ним, виляя откормленным задом, распуская хвост и приветливо кивая масляной головой. И пощипать этого гуся Александр Иванович был намерен от души.

Он плотнее задернул шторы, запер дверь на оба оборота, открыл гостиничный сейф и бросил на стол желтую кожаную папку. Пододвинув тяжелый стул, углубился в чтение. Шелестела бумага, тикали стенные часы, изредка чиркали спички и скрипел грифель карандаша.

Когда часы пробили семь, Спиридович потянулся, подмигнул обнаженной наяде на картине, сложил обратно в папку просмотренные листы, щелкнул никелированным замочком и убрал документы в сейф. Подошел к окну и впустил в прокуренную комнату вечерний киевский воздух, пахнувший прожаренной солнцем листвой и днепровскими волнами. Потянулся, раскинув руки, сладко зевнул, прикрыв усатую пасть рукой, подышал на бриллиант в перстне, потер его о пиджак, полюбовался на игру света в камне и, довольный, направился в соседнюю комнату.

Спустя полчаса он, в мундире, вышел из гостиницы, сел в открытый мотор и отбыл. Его ждали в доме киевского генерал-губернатора к ужину, на котором планировалось обсудить последние детали предстоящего высочайшего визита.

Дактилоскопия и баллистическая экспертиза затянулись почти на два дня, томительных ожиданием, но тем не менее довольно деятельных, поскольку за это время прояснились и причины странного поведения супруги Владимира Гавриловича, и степень их серьезности. Вернувшись после того богатого на события дня домой, Филиппов, не дожидаясь ужина, призвал Веру Константиновну в гостиную и со всей доступной ему участливостью расспросил об утреннем инциденте. Та, видимо, проведя весь день в терзаниях и раскаянии, тут же разрыдалась на галантно подставленном плече и, всхлипывая, рассказала, что ее приятельница, супруга одного из университетских профессоров, передала ей слова своего мужа. Тот уверял, что младший Филиппов часто бывал замечен в общении с не вполне благонадежными в политическом смысле субъектами. Естественно, Вера Константиновна, оставаясь наедине с этой информацией, нафантазировала бог весть чего и уже видела сына вышагивающим по сибирскому тракту в кандалах и с бубновыми тузами на спине арестантского халата. Владимир Гаврилович торжественно пообещал во всем разобраться, поговорить с сыном, проверить информацию, используя все доступные ему средства, – и мир в семье был восстановлен, вплоть до принесения извинений обруганной понапрасну Дуняше.

Слов на ветер Филиппов бросать не привык, потому время, высвободившееся в ожидании экспертных заключений, употребил следующим образом: того самого ротмистра Кунцевича, принесшего дурную весть в «Асторию», поставил руководить опросом рядовых свидетелей событий на Литейном и Невском, Свиридову поручил сбор сведений о Зимине и Мазуровых, причем, памятуя о синем пропуске, дал указание по возможности не попадать в область внимания Охранного отделения. А сам занялся двумя списками: найденным в коричневом бумажнике и составленным по именам из партийных клятв.

Сразу выяснилась интересная особенность: часть фамилий на обоих листках совпадала, и те, что упоминались в расписках, в перечне Зимина оказались помечены галочками. Особенно отрадно было то, что подобной галочки напротив имени сына не имелось, стало быть, вполне обоснованно можно предположить, что младший Владимир связать себя с активной частью революционных кругов никакими узами не успел, а то и вовсе не собирался. Тем не менее догадку эту требовалось подкрепить. Вторгаться в профессиональную сферу жандармерии Владимир Гаврилович не думал – можно было наломать дров и после краснеть, объясняясь, но с сыном-то по-отечески поговорить ему никто не мог запретить.

Разговор состоялся в тот же вечер и, к радости Филиппова-старшего, прошел легко и даже с некоторой пользой. Ну, во-первых, Владимир заверил, что не только не состоял ни в каких политических организациях, но и разговоров о его вовлечении в оные ни Зимин, ни Мазуров, ни кто-либо другой с ним не вел. В семье Филипповых врать друг другу было не принято, и ни разу за все время это правило не нарушалось, потому Владимир Гаврилович вздохнул с облегчением. А во-вторых, большинство фамилий из более длинного списка Владимиру оказались знакомы: за исключением всего двух человек упомянутые в нем лица являлись студентами университета, причем абсолютно все – будущие юристы. Ну, последнее обстоятельство, вероятно, объяснялось тем, что Зимин преподавал на факультете, соответственно, ему проще было вербовать сторонников из своих же учеников. Но две неизвестные сыну фамилии требовалось все-таки проверить. Ни на одну из них не имелось клятв, обе числились лишь в списке «претендентов», напротив первой стояла не галочка, а крест, вторая же была безо всяких отметок.

Ночью на столицу опять обрушился тропический ливень. До утра громыхал гром, а небо так часто освещалось зарницами молний, что казалось, будто не август на дворе, а все еще тянется июнь с его белыми ночами. Незадолго до рассвета гроза унялась, тяжелые черные тучи унесло в сторону Гатчины, но с залива натянуло осенних балтийских облаков, укрывших Петербург от безумного солнца. Город облегченно вздохнул – во дворах зашаркали, разгоняя лужи, метлы, на Невском длиннющими швабрами протирали высокие витрины и выбивали воду с провисших маркиз, зацокали по мостовым подковы лихачей, загудели клаксоны редких автомобилей, зазвенели дверные колокольчики лавок, рестораций и казенных учреждений.

Владимир Гаврилович с удовольствием пешком дошел до места службы, полной грудью вдыхая наконец-то остывший солоноватый воздух. Судя по журналу дежурного, Свиридов уже был в своем кабинете, и Филиппов направился прямиком туда. Александра Павловича он застал погруженным в чтение каких-то бумаг, причем тот был настолько увлечен процессом, что даже не поднял головы на вошедшего начальника. Лишь когда под ним скрипнула обивка кресла, Свиридов оторвался от чтения.

– Новые сочинения господина Бунина? – улыбаясь, спросил Филиппов.

– Простите, Владимир Гаврилович. Протоколы опросов очевидцев читаю.

– И как? Есть что-то интересное?

– Увы, не Бунин. Иван Алексеевич занятнее пишет. Все то же, Владимир Гаврилович, все подтверждается. Под трамвай бросился сам, рядом близко никого не было. Несколько человек из сада, обративших на Зимина внимание еще до трагедии, отметили его странное поведение – взвинченный был, как будто пьяный.

– Но мы-то с вами знаем, что пьян он не был. Что ж, это еще раз подтверждает вашу версию. Думаю, вердикт экспертов ее окончательно утвердит в статусе основной. Что по Мазуровым?

– Побеседовал с родителями. Убиты горем. Уверяют, что ничего об увлечениях дочери не знали, ни о любовных, ни о политических. Насчет сына тоже были в неведении.

– Слепа любовь родительская. Что Зимин? Ходили в университет?

– Да, и там был, и с квартирной хозяйкой побеседовал. Она его видела только в дни оплаты, вносил он ее исправно, гостей почти не принимал, не дебоширил. В ночь убийства хозяйка дома не ночевала, потому ничего полезного сообщить не может. На кафедре о нем тоже отзываются хорошо, но как-то осторожно. Видимо, есть основания не откровенничать, и тут уж явно не обошлось без Охранного. Осмелюсь предположить, что о нашем интересе к Зимину там уже знают.

– Да и черт с ними, – буркнул Филиппов.

– А что у вас, Владимир Гаврилович?

– Все тоже скучно и банально. Зимин набирал среди своих студентов новых членов для кружка. Но, судя по тому, что нашли мы у него не вызов в Охранное, а пропуск, возможно, был провокатором.

Свиридов поморщился.

– Простите, но если это так, то туда ему и дорога. Я готов уважать людей, искренне служащих своим убеждениям, пусть они и не совпадают с моими. Но к таким подлецам сочувствия не питаю.

Сказал – и неожиданно покраснел, видимо, устыдившись не соответствующей возрасту и статусу запальчивости. Оба с минуту помолчали, каждый думал о чем-то своем. Первым встрепенулся Филиппов.

– Давайте-ка, голубчик, дальше поступим вот как: вы бросайте свое чтение, прокатимся по двум адресам. Эти люди есть в списке Зимина, но студентами они не являются и клятв пламенных тоже не подписывали. Поговорим с ними, проясним уж до конца личность нашего новоиспеченного Азефа[12], да и отдадим все, что имеем, к чертовой бабушке господину главному жандарму. Пусть фон Коттен и иже с ним государство защищают, а мы уж как-нибудь своими мошенниками да налетчиками будем заниматься. Закажите мотор.

Первым делом решили направиться к адресату, отмеченному загадочным крестом. Проживал господин Померанцев Евг. Ник. – то ли Евгений Николаевич, то ли Евгений Никитич – в доходном доме Змеева на углу набережной Фонтанки и переулка Чернышева[13].

Высокий пятиэтажный дом громадным кораблем плыл прямо по реке в сторону Александринского театра, врезаясь закругленным носом в мост через Фонтанку. Парадное крыльцо было заставлено корзинами с живыми цветами, а у входа, несмотря на довольно ранний час, фланировали по тротуару сильно разряженные для данного времени суток молодые люди во фраках и с атласными галстуками, все как один с томными глазами и застывшим в них страданием. Подивившись такой публике, сыщики, не дожидаясь лифта, поднялись почти на самый верх, пройдя по пути мимо еще одной оранжереи на лестничной клетке бельэтажа. На звонок без вопросов довольно быстро открыл молодой человек с безукоризненным пробором в угольных волосах и аккуратными короткими бачками, без пиджака, в одном жилете, но при воротничках. Похоже было, что он либо только что вернулся домой, либо, наоборот, собирается выходить. Он вопросительно посмотрел на незваных гостей, но продолжал выжидающе молчать.

– Евгений Николаевич Померанцев? – приподнял шляпу Филиппов.

– Евгений Никитич, – чуть наклонил тот голову. – С кем имею честь?

– Прошу не удивляться. Я – Филиппов Владимир Гаврилович, начальник столичной уголовной полиции. Свиридов Александр Павлович, мой помощник. Вы позволите?

Не дожидаясь приглашения, Филиппов шагнул прямо в переднюю. Свиридов же остался на лестнице. Таким образом Померанцеву были отрезаны и пути к отступлению, и возможности к бегству. Но тот, судя по спокойному виду, не собирался делать ни первого, ни второго. Он так же молча вошел в квартиру, жестом пригласил полицейских проследовать за ним и направился вглубь помещения.

Квартира выглядела довольно большой и странно обставленной – создавалось ощущение, что посетители застали жилище во времена смены поколений: богатая лепнина на потолке и резные ампирные шкафы соседствовали с легкой современной мебелью в духе минимализма. В гостиной, которую они пересекли по пути в кабинет хозяина, стоял черный гамбургский лакированный рояль, а из-за картин и фотографий почти неразличим был цвет обоев. В самом же кабинете, напротив, на светлых стенах висело лишь несколько небольших гравюр в стиле Доре[14], но при этом над легким гарнитуром с тонкими ножками грузным бегемотом нависал мрачный рабочий стол времен если не Александра I, то уж точно помнящий Николая Павловича. В кабинете Померанцев указал вошедшим за ним на два кресла у стеклянного столика, сам опустился на софу. Когда уселись и гости, и хозяин, последний нажал какую-то кнопку, где-то приглушенно тренькнул звонок, и мгновение спустя в комнате возник пожилой господин в долгополом сюртуке и белых перчатках.

– Кофе? – обратился Померанцев к гостям.

– С удовольствием, – кивнул Филиппов.

Пока несли кофе, царило молчание, которым каждый распорядился по-своему: Свиридов вежливо, но внимательно осматривал комнату, Владимир Гаврилович изучал хозяина, а тот безмятежно взирал на посетителей, не делая никаких попыток выяснить причину их визита.

Наконец на столике появился серебряный поднос с кофейником, чашками, кувшинчиком с подогретыми сливками и сахарницей. Померанцев, махнув рукой на долгополого камердинера, сам разлил по чашкам ароматный напиток, вопросительно тронул рукой сливки и лишь после наконец спросил:

– Чем обязан, господа? Чем моя скромная персона заинтересовала столичный сыск?

– Ну насчет скромности вы поскромничали, – не очень вежливо скаламбурил Свиридов.

– В нашей стране достаток пока не является преступлением, тем более если он обеспечен законным путем.

– Вы совершенно правы, Евгений Никитич, причем даже в нескольких смыслах. Именно что не является преступлением, но как раз сейчас многие наши сограждане так называемых передовых взглядов поддержали бы вас в том, что пока, – слегка нажав на последнее слово, ответил Филиппов.

– Вы про господ социалистов? Разве это в компетенциях уголовного сыска, а не политического? – невозмутимо поинтересовался Померанцев.

– Социалистов, анархистов и прочих «истов». Вы правы, подобными делами занимается Охранное отделение. У нас к вам дело иного толка, но неким образом касающееся и господ революционеров. Будьте любезны, ответьте, вам знаком Сергей Сергеевич Зимин?

Наконец-то на лице Померанцева отразилось хоть что-то похожее на эмоцию. Классифицировать ее было сложно, но упомянутая фамилия явно не обрадовала невозмутимого хозяина.

– Да, мы знакомы с этим… господином.

– Расскажите нам, пожалуйста, обстоятельства вашего знакомства и характер этих отношений.

Где-то с минуту Померанцев сосредоточенно разглядывал своих визитеров, переводя глаза с одного на другого. Было видно, что он что-то обдумывает. Вдруг он резко и громко хлопнул себя ладонями по коленям – жест оказался настолько неожиданным, что оба гостя вздрогнули, – и произнес веселым голосом:

– А ведь, пожалуй, господа сыщики, вы здесь с не вполне официальным визитом? И я совершенно обоснованно могу не только не отвечать на ваши вопросы, но и попросить меня оставить? Ведь так?

Филиппов и Свиридов молча обменялись взглядами.

– Но я отвечу! – не дожидаясь объяснений, продолжил хозяин. – Ибо скрывать мне нечего. Но вы уж, будьте добры, предварите, так сказать, любезность любезностью: поведайте, чем вас заинтересовала эта не самая достойная личность?

Настало время брать театральную паузу Филиппову. Взвесив все «за» и «против», он вдруг спросил:

– А что это у вас за цветник на входе и на лестнице?

– Да здесь же живет Преображенская[15]. Как спектакль, так у нас тут и цветы, и ценители балета. Видели хлыщей на улице? Ольга Иосифовна хоть дама и не юная, но вполне способная внушать обожание. Не увиливайте, Владимир Гаврилович.

– Ну что ж. Если коротко, то господин Зимин мертв. Убил он себя сам, причем способ выбрал довольно варварский. При нем обнаружены некие документы, позволяющие заключить, что он имел отношение к какой-то не очень разрешенной политической организации. И в этих документах упоминаетесь вы.

– Занятно. Ну – уговор есть уговор. Зимина я знаю – пардон, теперь уже знал – по университету. Мы учились на одном курсе и даже довольно близко дружили. Любили, знаете ли, порассуждать об устройстве мира, о его улучшении и прочей юношеской чепухе. Только он курс кончил, а я нет. Заскучал и понял, что право – не вполне мое. После завершения моей студенческой жизни мы с Зиминым не виделись, пока он не заявился сюда пару недель назад. Мы мило побеседовали – и я спустил его с лестницы.

– Отчего же?

– Да оттого, что я повзрослел, а он нет. Я, как вы видите, не вполне вписываюсь в его понятия о социальной справедливости. Хотя явился он ко мне именно в надежде вовлечь в свои дела.

– В какие именно?

– Вы что, всерьез полагаете, что он при первой же встрече посвятил бы меня во все? Увы, он начал с воспоминаний, как нам мечталось и виделось будущее, судьба России и ее многострадального народа и все в таком же пафосном духе. Потом предложил бороться с ним плечом к плечу, взывал к такому идиотскому понятию, как патриотизм.

– Идиотскому?

– Ну да, на том и поссорились. Я, знаете ли, не люблю патриотов.

– Что же так? – Свиридов изумленно приподнял бровь.

– Понимаете ли, я долго размышлял на эту тему и пришел к выводу, что патриотизм в том виде, в котором он сейчас воспринимается многими, самое большое зло в мире. Это понятие разобщает людей. Ведь что такое патриотизм для основной части населения любой державы? Это любовь к месту рождения. То есть желание его хвалить только за то, что ты здесь появился на свет. Причем зачастую в ущерб соседям. Все войны на земле из-за патриотизма. Ну нет, само собой, воюют из-за ресурсов и денег. Кукловоды. А те, кто по их воле гибнет сотнями тысяч, они как раз за патриотизм друг дружку и убивают, бедолаги. Так что мой патриотизм гораздо шире: я люблю весь мир, за него и переживаю.

– Это, наверное, нетрудно, в таких-то условиях. – Александр Павлович обвел рукой комнату.

– Да, я не аскет. Но и мир пока не готов к переменам. А приближать его конец, раздувая огонь революций, – слуга покорный. Сам же первым в нем и сгоришь. Так что расстались мы с Сергеем совсем не друзьями и больше не виделись.

Почти всю дорогу до следующего адреса в моторе было тихо. Товарищи молчали, оба обдумывая услышанное. Первым не выдержал Свиридов:

– Что скажете, Владимир Гаврилович?

– Ну теперь понятно, почему напротив его имени крест. Или вы про патриотизм? – уточнил Филиппов. – Циник. Молодой богатый циник.

– Да, несомненно, звучат его слова непривычно для уха и даже цинично. Но в здравой логике ему не откажешь. Ведь так и есть: мы готовы зачастую оправдать любые подлости лишь потому, что они наши, доморощенные. Вы послушайте думских краснобаев – они-то и призывают любить Россию лишь за то, что она – Россия. И не смей перечить, не смей ругать несовершенства. В этом ли проявляется любовь к отчизне?

– Ну господин Померанцев-то вообще любовь к отчизне отрицает, ему и целого мира мало, – возразил Филиппов. Но видно было, что и ему запали в душу слова их недавнего собеседника.

По счастью, мотор остановился, и водитель объявил о прибытии в пункт назначения: Лиговская улица, дом 68.

Здание оказалось новым, четырехэтажным, прижимающимся левым боком к симпатичному домику с нарядными колоннами. На фасаде не висело ни единого балкона, похоже, хозяин не стремился никого удивить помпезностью и лепниной – не Невский же, задорого не сдашь, и стремление побыстрее окупить вложения вытеснило тягу к прекрасному.

Где-то здесь, в квартире номер 19, должен был обитать некто Богров Дм. Григ.

Дверь отворил черноволосый господин лет тридцати в пенсне на горбатом носу, облаченный в черную бархатную домашнюю куртку. Выслушав представления, он неприязненно поморщился, отчего пенсне соскочило с переносицы и повисло на шелковом шнурке. Господин достал из кармана платок, долго и тщательно тер линзы, наконец водрузил окуляры на место и выдавил из себя:

– Господа полицейские. Все, что я имел сказать о Дмитрии, я сообщил при вашем последнем визите. Добавить мне нечего – он покинул Петербург прошлой осенью, с тех пор я никакими сведениями о нем не располагаю.

– Вы совершенно правы, нас интересует Дмитрий Григорьевич Богров, но вот в чем вы заблуждаетесь, так это в том, что уже имели с нами беседу. Еще два дня назад мы даже не подозревали о его существовании, – вежливо ответил Филиппов. – Вероятно, вы путаете нас с коллегами из Охранного отделения.

– Я не обязан уметь разбираться в вашем устройстве!

– Несомненно. Человеку законопослушному, коим вы, вне всякого сомнения, являетесь, нет нужды отличать сыск уголовный от политического. Тем не менее, если вы позволите нам войти и уделите буквально пару минут, вы не только сильно нас обяжете, но и, вероятно, поможете пролить свет на некие туманные обстоятельства, – настойчиво продолжал Владимир Гаврилович. – Вы, прошу прощения, кем Дмитрию Григорьевичу приходитесь? – задал первый вопрос Филиппов после того, как они уселись в небольшой гостиной.

Эта квартира разительно отличалась от предыдущей, и гостиная, судя по всему, выполняла еще и роль кабинета: у окна размещался тяжелый стол с аккуратными стопками бумаг, а по центру, занимая почти всю немаленькую поверхность, была развернута какая-то карта, прижатая по углам чернильным прибором и книгами. Стены тоже увешивали карты с отмеченными на них морскими маршрутами.

– Я его двоюродный брат, Лев Сергеевич Богров.

– По морскому ведомству служите? – осведомился Свиридов.

– Да… мичман Балтийского флота, – смущенно ответил Богров.

Смятение это тут же объяснилось тем, с какой проворностью он отправил пенсне с носа в карман куртки. Видимо, он считал несовместимым близорукость со званием морского офицера.

– Лев Сергеевич, скажите, почему Дмитрием Григорьевичем интересовалось Охранное отделение? – возвращая разговор в деловое русло, спросил Филиппов.

– Увы, мы с ним этого не успели обсудить: брат уехал до того, как они нанесли мне визит. Правда, перед отъездом Дмитрий несколько дней был довольно рассеянным. Думаю, он предполагал возможное развитие событий, и, вероятно, дело в его киевских увлечениях. Одно время, весьма непродолжительное, он поддался революционной моде. Но уверял меня, что с этим покончено, и у меня не было поводов усомниться в правдивости его слов.

– А не скажете, среди его знакомых числился некто Сергей Сергеевич Зимин? – не меняя спокойного тона, спросил Филиппов.

– У Дмитрия в силу специфики его профессии – он служил помощником присяжного поверенного – был довольно обширный круг общения. Но это имя мне известно. Однако прежде уж позвольте узнать, чем Дмитрий заинтересовал вас, да еще почти год спустя после своего отъезда?

– Видите ли, если не вдаваться в подробности, господин Зимин погиб при довольно загадочных обстоятельствах, и сейчас мы выявляем его знакомых, которые помогли бы нам в этих обстоятельствах разобраться.

Лев Сергеевич, выслушав объяснения, задумался, снова водрузил пенсне на нос, встал, растерянно потоптался на месте, а потом, решив какую-то внутреннюю дилемму, опять сел.

– Значит, господин Зимин мертв? Весьма печальное известие. Увы, боюсь, что ничего нового я вам не сумею сообщить. Дмитрий уехал за границу на лечение еще прошлой осенью и в Петербург не возвращался. Возможно, он уже в Киеве, а может статься, что по-прежнему в Ницце. Я напишу вам его киевский адрес, если это необходимо, французского же он мне не оставлял.

Вернувшись в участок уже около восьми вечера, Филиппов со Свиридовым застали там терпеливо ожидающего их эксперта из Центрального дактилоскопического бюро, а на столе лежала папка с заключением баллистической проверки. Знакомый Владимира Гавриловича из бюро подтвердил наличие на пистолете множества отпечатков, что и не мудрено, памятуя о том, в каком количестве рук он побывал, но на спусковом крючке и на извлеченных из обоймы патронах обнаружились лишь следы пальцев Зимина (Владимир Гаврилович мысленно перекрестился, вспомнив, что только случай решил, что первым пистолет попадет в бюро, а не к баллистикам – уж те-то наверняка и к спуску, и к обойме прикасались), а в том, что Мазуров вовсе не трогал пистолет, эксперт был готов присягнуть на Библии. Выслушав на прощанье совет о порядке обращения с уликами в случае необходимости вновь провести подобные изыскания, а также сетования об извечном российском нежелании признавать и использовать достижения прогресса, товарищи принялись изучать содержимое баллистической экспертизы.

Спустя час Алексей Мазуров покинул стены Казанской части, а на папках с делами о расследовании обстоятельств смерти Надежды Мазуровой и Сергея Зимина появились одинаковые оттиски «в архив».

Дмитрий Григорьевич шел домой не вполне привычным путем. Он намеренно не стал возвращаться на Крещатик, а сделал круг через Левашовскую: требовалось проветрить голову – хотя как это сделать в такую жару? – и навести порядок в мыслях. Ясно, что прошедшая встреча была смотринами: господин подполковник презентовал неизвестному усачу скромную персону Дмитрия Богрова. Ломать голову над причиной интереса не имело смысла: абсолютно неизвестно, кем этот рыжий господин является, понятно лишь, что персоной важной, коль ему козыряют жандармы. А учитывая тот факт, что газеты уже месяц трубят о высочайшем визите, может оказаться, что таинственный статский имеет касательство к данному событию. Известно, что с царем в Киев едет много сановников, в числе коих и упомянутый в разговоре Столыпин. Но дальше дедукция Дмитрия Григорьевича двигаться отказывалась. Чем, как простой киевский юрист может оказаться полезен премьер-министру? Ни одной хоть сколько-нибудь правдоподобной идеи этот самый юрист не мог сыскать. Меж тем Крутой спуск вывел Дмитрия Григорьевича на Бессарабскую площадь, с которой начинался его родной Бибиковский бульвар. Тряхнув головой, подводя черту под своими изысканиями простым решением ждать следующей встречи, Богров пересек шумную площадь, пройдя мимо развернутой здесь год назад грандиозной стройки, и направился к отцовскому дому – высокому пятиэтажному зданию в купеческом московском стиле. Он уже потянулся к карману за монетой для швейцара, как вдруг кто-то перехватил его движение, крепко стиснув руку сзади чуть повыше локтя.

– Не волнуйся, Дима, это я, – тихо произнес знакомый голос. – Погоди пока домой-то, пройдемся до сада.

Дмитрий Григорьевич обернулся, уже прекрасно понимая, кого он увидит. На него с дружелюбной улыбкой смотрело молодое веснушчатое лицо. Спасительная дверь была всего в нескольких шагах, и швейцар уже вытянулся, готовясь приветствовать дорогого гостя, но Дмитрий, еще не вынырнувший окончательно из омута размышлений о событиях нынешнего дня, видимо, воспринял нежданную встречу как продолжение этой вереницы и покорно прошел мимо родного дома, влекомый сильной рукой вверх по бульвару. Пока они молча шагали к Ботаническому саду, память услужливо подсовывала Дмитрию Григорьевичу картины из их совместного со спутником прошлого.

Звали его Степа – ни фамилии, ни отчества Дмитрий не знал, да и имя-то, вероятнее всего, было партийной кличкой. Познакомились они в Мюнхене. Степа обладал истинно русской внешностью пушкинского Балды, его же смекалкой и недюжинной силой. Однажды Дмитрий Григорьевич был свидетелем того, как ради пари Степа «одной левой» (именно левой – это являлось главным условием) в баварском бройхаусе раздавил большую глиняную кружку. Но при том за всей своей простонародностью и развязностью в общении порой в Степе проглядывало отличное домашнее образование и воспитанность, которые он, впрочем, довольно умело скрывал от посторонних. Лишь несколько раз за время их знакомства проскакивали в его речи цитаты, которые не мог знать простой парень с рабочих окраин, да иногда, сидя за столом в пивной, расслабляясь после нескольких кружек, он, в отличие от большинства посетителей, коими были в основном мюнхенские рабочие, не сутулил плечи, а наоборот, расправлял спину, принимая привычную с детства осанку.

Именно Степа ввел юного Диму в киевское революционное сообщество и этой весной несколько раз навещал уже Дмитрия Григорьевича, интересуясь его нынешними убеждениями.

За воспоминаниями Дмитрий не заметил, как они оставили позади здание родного богровскому сердцу юридического факультета Киевского университета и через узкую калитку направились вглубь Ботанического сада. Выбрав пустую скамейку, Степа усадил на нее послушного Богрова, сел сам, тряхнул пачкой папирос, предлагая угоститься Дмитрию Григорьевичу, и, получив отказ, закурил в одиночестве. Выдохнув после первой долгой затяжки длинную струю дыма, он повернулся к Богрову, весело прищурил глаза и вполне дружелюбно спросил:

– Ну и как же мне к тебе обращаться? Димой величать али господином Аленским?

Богров не любил бульварных романов, но в данный момент он понял, что значит измусоленная фраза про кровь, отлившую от лица героя. Пускаясь дальше в литературные штампы, справедливо было бы также отметить дыхание, которое перехватило, и потерю дара речи. Он молча смотрел в смешливые Степины глаза, а сам уже чувствовал, как сквозь слои одежды где-то между третьим и четвертым ребром, преодолевая слабое сопротивление кожи и мышц, скользит лезвие финского ножа, по сорочке расползается темно-багровое пятно (вот ведь каламбур: багровое пятно на репутации Богрова), а сердце сначала дает бешеного гопака, замедляется до неспешного вальса и наконец встает с последним ударом оркестровых тарелок.

Между тем ничего не происходило. Степа так же весело и пристально смотрел на побледневшего Богрова, лишь изредка выпуская дым и отмахиваясь от вечерних комаров; пиджак, жилет, сорочка, а главное, сам Дмитрий Григорьевич были в совершенной целости, никаких пятен не появлялось, и жизнь, немного споткнувшись, пока продолжалась.

– Называй меня Дмитрием Григорьевичем, – тихо сквозь зубы выцедил Богров.

– Ну, пожалуй, все-таки Димой, – будто не услышав, продолжил Степа. – Аленским пускай тебя идиот Кулябко на службе кличет.

– Я не состою у него на службе, – так же тихо возразил Богров.

– Ну тогда ты что-то слишком часто с ним встречаешься. Вы ж не спите вместе?

– Что тебе нужно? Виниться мне перед тобой не в чем.

– Ну это ты так считаешь. А комитет думает по-другому. Зачем ты виделся с Кулябкой? Учти, пока это похоже на предательство, а как принято поступать с предателями, ты, думаю, помнишь?

Да, это Дмитрий Григорьевич отлично помнил. Уже когда он вернулся из Германии в Киев и находился в самой пучине анархических будней, на очередное заседание, посвященное обсуждению предстоящего «экса», явился Степа и показал записку из Лукьяновской тюрьмы с обвинениями в провокации в адрес одного из присутствующих. Обвиняемый был настолько ошеломлен, что даже не отпирался. Они ушли вместе со Степой, а наутро этого несчастного обнаружили сидящим на последнем пролете Лестницы и глядящим мертвыми глазами прямо на памятник крещения Руси. Рядом с ним на ступеньке был оставлен раскрытый кошелек с тридцатью серебряными гривенниками. И где Степа умудрился их раздобыть ночью?

– Похоже, ты запамятовал, я в вашей партии уже не состою. Но все же странно, что ты готов назвать меня предателем из-за одной встречи. Не зная даже, о чем там велась речь.

– Двух встреч. Как минимум двух. – Степа сплюнул на гравий, сильным щелчком отбросил докуренную папиросу и повернулся к Дмитрию. – Не юли, Дима. То, что ты от нас откололся, не значит, что мы про тебя забыли. Так легко эти веревочки не рвутся. Да ты же и сам наше внимание чуял, верно?

Дмитрий Григорьевич вспомнил свои весенние прогулки и подозрительные тени в подворотнях, мысленно обозвал себя кретином, но делать было нечего. В конце концов, он ни в чем не виноват, не станут же они убивать человека без доказательств, только лишь на основании подозрений?

– Да рассказывать-то в общем и нечего, – начал он.

Коротко изложив суть обоих разговоров, а также биографию «Аленского», он вызывающе поднял подбородок, ожидая вердикта веснушчатого судьи. Тот вынул вторую папиросу, чиркнул спичкой – огонек в наступающих сумерках сделал его пшеничные брови кроваво-рыжими – и задумчиво уставился на черную кованую ограду сада. Молчали долго, должно быть, минут пять, и Дмитрий Григорьевич счел это признаком обнадеживающим.

Наконец Степа заговорил:

– Значится так. Первое: историю твою про метания промеж нами и «охранными» мы проверим. Пока ты на подозрении. Но коль не напортачил – жить будешь. Второе: на новую встречу к Кулябке ты обязательно пойдешь. Что бы ни предлагали – сразу ни на что не соглашайся, проси время на подумать. Все решения только после разговора со мной. Я тебя сам найду. Считай, что ты снова в революции.

Похлопав ошеломленного Богрова по плечу, Степа поднялся и зашагал прочь. На том самом месте, где он только что сидел, тускло поблескивал серебряным содержимым распахнутого рта потертый бордовый кошелек.

В солнечных лучиках, пробивавшихся сквозь тюлевые шторы, весело плясали мелкие пылинки. Дмитрий с удовольствием наблюдал за тонким силуэтом Саши, раздвинувшей тяжелые портьеры и впустившей дополуденное солнце в спальню, дав заодно и начало этой искрящейся чехарде. Рыжие кудри рассыпались по голой спине, Саша с удовольствием потянулась в светлом пятне оконного проема, абсолютно не заботясь о том, что кто-то может увидеть ее с улицы через ненадежную завесу тюля, повернулась к нему и запрыгнула обратно на кровать. Тревоги предыдущего дня вымело этим утренним светом и этой чудесной молодой женщиной. Впрочем, она умела отгонять самые дурные мысли в любую погоду и независимо от времени суток.

– У тебя такая белая кожа. – Дмитрий протянул руку и провел по ее плечу тыльной стороной ладони. Она перехватила его кисть, коротко чмокнула и приложила к щеке. – Странно – совсем нет веснушек.

– Зато есть родинка, вот тут, смотри! – Она снова вскочила с постели, повернулась к Дмитрию спиной, лукаво глядя на него через плечо. Маленькая, почти черная точка уютно расположилась прямо над крестцом.

– Я знаю, – улыбнулся он, притянул ее обратно на кровать, намереваясь поцеловать, но нахмурился, вспомнив. – Тебя не хватятся дома?

– Нет. Я же ушла с Лизой на рынок. А она умница. Да с этой суетой вокруг царского приезда Николая почти не бывает дома, он даже ночами все чаще остается на служебной квартире. Так что нелюбимое тобой самодержавие может иногда приносить и пользу – у нас появится уйма времени.

Она упала на спину, раскинув руки. Дмитрию нравилась эта ее естественность: после близости она, в отличие от большинства его бывших пассий, совсем не испытывала желания тут же прикрыться или вовсе одеться. Он даже временами подозревал Сашу в самолюбовании, но ему тоже нравилось смотреть на нее, потому подобные мысли его не печалили.

– Он вызывал меня вчера.

– Николай? – Она приподнялась на локте. – Зачем? Разве ты не порвал со всеми этими идиотскими делами?

– Порвал, порвал… Черт его знает, я так и не понял, что именно он от меня хотел. Сказал, что в другой раз объяснит.

– И ты снова к нему пойдешь? – Саша очень мило сморщила носик. – Может, он про нас узнал?

– Я был бы только рад, наконец-то ты бы от него ушла.

– Ну куда я уйду, глупенький? Мы уже сто раз это обсуждали и соглашались оставить все как есть. Ты – моя награда за эти долгие годы унылого брака, но разрушать я его не стану хотя бы из-за детей, дурачок. Да и молод ты еще для семейной жизни. Так о чем вы говорили?

– О политике и роли в ней маленького человека. Да черт с ним, я не дам ему отрывать нас от важных дел. – Он потянулся к ней, она в притворном ужасе округлила пухлые губки, готовясь дать ему отпор, но тут в дверь постучали.

– Дмитрий Григорьевич, посыльный принес письмо, – крикнула горничная.

– Я быстро, – шепнул он Саше, накинул халат, приоткрыл дверь ровно настолько, чтоб суметь протиснуться, и выскользнул из комнаты. Вернулся Дмитрий и в самом деле быстро, но в совершенно другом настроении – в левой руке он держал записку, от которой не отрывал застекленных очками глаз, а правой озадаченно ерошил волосы.

– Твой благоверный назначил встречу. Сегодня вечером. У вас дома.

– Вечером у нас обедает Саша. Во сколько он тебя позвал?

– В половине восьмого. Что за Саша?

– Мой брат. Я тебе рассказывала, он заведует дворцовой охраной. Он будет у нас в восемь.

Дмитрий Григорьевич пристально посмотрел на огненные локоны, пытаясь нащупать между собственных нахмуренных бровей какую-то ускользающую мысль.

– Он тоже рыжий?

– Ну конечно, – улыбнулась Саша. – Не такой яркий, как я, скорее, с медным отливом.

– Высокий, коротко стриженный, в усах?

– Да…

– Вот, стало быть, кому он меня показывал… Твой муж виделся с ним вчера после разговора со мной.

А в Киеве медленно умирало лето. Днем еще вовсю августвовала жара, но часов с пяти-шести пополудни на город накатывала осенняя хандра. Мокрой чешуей блестели политые на ночь брусчатые улицы, по дорожкам Купеческого сада, не дожидаясь заката, расползался днепровский туман, перелезший через реку с Труханова острова, а воздух пах сырой рыбой, подгнивающими листьями и предчувствием будущих ливней. Из-за каждого угла, из каждой домовой арки за редкими вечерними прохожими пока еще украдкой, но уже подглядывал сентябрь.

Идти до Мариинской[16] было не более четверти часа, однако, начиная с самого полудня, проводив Сашу, Дмитрий Григорьевич не мог найти себе места и еле дождался семи, чтоб покинуть дом. Солнце еще просвечивало сквозь тощие макушки тополей, но те в ансамбле с домами отбрасывали такие длинные тени, что создавалось явственное ощущение опустившихся сумерек.

Дом, в котором квартировал подполковник Кулябко с семьей, встретил вечернего визитера приветливым светом окон во всех пяти этажах, отчего наступающий вечер показался еще более поздним, нежели был на самом деле. Дмитрий Григорьевич поднялся на нужный ему этаж, немного помешкал у обитой черной клеенкой двери, но все-таки протянул руку к звонку.

Отворил сам хозяин, улыбаясь так радушно, будто дороже и долгожданнее гостя он и представить себе не мог. Сам принял у Дмитрия Григорьевича летнее пальто и шляпу, лично проводил в кабинет, бережно усадив в кресло с резными подлокотниками прямо напротив стола. Но на свое законное место не пошел, уселся сбоку, так, что между ним и Богровым не оказалось ничего, их разделяющего.

– Дмитрий Григорьевич, дорогой. Я бы хотел продолжить наш вчерашний разговор, при этом все-таки угостив вас обедом. Ну или ужином, как это нынче принято называть.

Кулябко сделал паузу, ожидая возражений, но Богров молчал, и потому он продолжил:

– Также я бы хотел познакомить вас с одним человеком. Он мой родственник по линии жены, ее родной брат, и имеет самое прямое касательство к делу, в которое я предполагаю вас вовлечь. Зовут его Александр Иванович Спиридович, он начальник охраны императорской семьи, ну да я вас, разумеется, еще друг другу представлю. Рекомендация личного характера: не пускайтесь с ним в откровения и максимально серьезно отнеситесь к тому, что он предложит. Для вас участие в этом прожекте сулит огромную выгоду, как материальную, так и карьерную: он человек почти безграничных возможностей. С нами, само собой, будет ужинать и моя жена. Ее тоже зовут Александра – как видите, с фантазией у их родителей слабовато, – усмехнулся Николай Николаевич. – При ней, разумеется, никаких разговоров о политике – наши дела мы обсудим после в кабинете.

– К чему тогда эти половецкие пляски с обедом? Я бы пришел позже.

– На этом настоял Александр Иванович, а я привык к тому, что он не объясняет своих мотивов.

В малой столовой был сервирован на четверых стол. Спиридович – действительно тот самый усач, что встречался в «Шато-де-Флер» с Кулябко накануне, – уже находился в комнате, Саша тоже сидела рядом, и после процедуры представления все приступили к обеду. Богров сидел ни жив ни мертв, смущенный самим своим участием в семейной трапезе и весьма двусмысленным положением конфидента в отношении обоих супругов. Саша находилась от него по левую руку, Кулябко по правую, а напротив расположился Александр Иванович. Механически, без участия мозга, Дмитрий Григорьевич совершал какие-то соответствующие этикету действия, вежливыми, но немногословными репликами реагировал на обращения в свой адрес и время от времени бросал настороженные взгляды на Сашу. Но та вела себя совершенно свободно и на его обеспокоенные посылы никак не реагировала, отменно исполняя роль счастливой супруги и радушной хозяйки. Казалось, что ее, наоборот, забавляет эта конспирация. Она заинтересовано выслушала рассказ Богрова о его семье и работе, посетовала на вечную занятость мужа, звонким колокольчиком заливалась над шутками брата, а тот, в свою очередь, называл сестру Санюшей, хвалил еду и выдавал сериями дворцовые анекдоты, нисколько не смущаясь, если героями их выступали не только сановники, но и венценосные особы (впрочем, ничего непристойного, лишь невинные забавные курьезы), – в общем, вел себя милейшим образом.

В половине десятого Александра Ивановна поцеловала подставленные щеки супруга и брата, старомодно, однако очень трогательно приняла поцелуй руки от Дмитрия Григорьевича и удалилась к себе. Мужчины же переместились в кабинет – час важных разговоров наконец-то настал.

Как и перед обедом, хозяин предпочел не садиться во главе стола, уступив это место шурину. Да и в целом по поведению Кулябко и во время обеда, и теперь в собственном кабинете становилось очевидным то, что главной персоной в готовящемся разговоре будет являться полковник Спиридович. Тот по-хозяйски раскурил сигару, взяв ее из стоящего тут же на столе хьюмидора красного дерева, после нескольких вкусных затяжек бережно уложил ее на край малахитовой пепельницы и, прищурив свои рыбьи глаза, воззрился на Богрова. Тот невольно дернул плечами, но взгляда не отвел.

– Дмитрий Григорьевич, Николай Николаевич пересказал мне суть вашего вчерашнего разговора в «Шато-де-Флер». Признаюсь сразу – то, что я сейчас с вами беседую, есть результат рокового стечения обстоятельств: быть вас здесь не должно, но так уж легла карта. Все, что вы здесь услышите, является предметом строжайшей тайны, цена за несоблюдение которой – ваша жизнь. Не возражайте, – остановил он попытавшегося было подняться Богрова, – у вас нет выбора. Не в ваших возможностях этого разговора избежать.

– Господа, – все-таки подал голос Дмитрий Григорьевич, – настоятельно прошу избавить меня от ваших конспираций! Я простой помощник присяжного поверенного, таковым и планирую оставаться.

– Увы, Дмитрий Григорьевич, увы. Вы нужны своей стране – и вы ей послужите. Могу лишь дать слово офицера и дворянина, что всего через несколько дней вы получите абсолютную свободу от нас и даже некоторую финансовую независимость от своего батюшки – да, мы знаем о вас многое. Поэтому уж извольте выслушать, а истерить будете после. Угоститесь сигарой?

Получив отказ, Александр Иванович снова затянулся, откинулся в кресле и продолжил:

– Вы давеча с Николаем Николаевичем рассуждали о судьбах отчизны и роли в них отдельных личностей. Вы прекрасно понимаете, что некоторые персоны в какой-то исторический момент имеют ключевое значение и способны определять ход той самой истории. И задача любого гражданина – в силу своих способностей этим людям помогать, потому как тех, кто им мешает, уговаривать не приходится, в отличие от вас, к примеру.

– Послушайте, я уже говорил господину подполковнику, повторю и вам: крестьян я образовывать не намерен, а чем еще помочь Столыпину – вы же ему сейчас осанну пели? – я не понимаю. Или мне его от бомбистов грудью закрывать прикажете?

– Ну, просвещением хлеборобов пусть другие занимаются, не наша вотчина. Да и от настоящих революционеров мы Петра Аркадьевича сами недурно защищаем – после того случая на Аптекарском[17] всякие попытки пресекались так скоро, что вот уже года три как даже умышлять об этом никто не смеет, – подал голос Кулябко.

Спиридович грозно сверкнул глазами из-под бровей, и Николай Николаевич осекся.

– Но в этом-то и проблема. Каждое из десяти покушений, что чудесным образом удалось пережить Петру Аркадьевичу, сильно поднимало значимость персоны премьера в глазах государя. А коль скоро их не стало, то и император к Столыпину охладел. Государыня никак не может простить премьеру высылку Распутина, да и без нее недовольных нашептывателей у трона достаточно, и в петербургских коридорах пока еще вполголоса, но уже поговаривают о скорой отставке Петра Аркадьевича.

– Вы же не планируете сами покуситься на жизнь премьер-министра? – хмыкнул недоверчиво Богров.

Спиридович и Кулябко коротко переглянулись, последний развел руками, как бы говоря «я же предупреждал», на что Александр Иванович удовлетворенно кивнул и снова обратился к Богрову:

– Дмитрий Григорьевич, вы меня приятно удивляете своей проницательностью. Мы действительно готовим покушение на господина Столыпина во время визита государя в Киев. И вам в этом плане отведена ключевая роль.

Богров ошеломленно переводил взгляд с одного собеседника на другого, а те спокойно и буднично, пожалуй что даже и равнодушно взирали на него в ответ. Судя по выражению их лиц, ничего необычного не прозвучало, как будто они обсуждали не умышление преступления против высшего сановника империи, а очередную неудачу наших футболистов против англичан из English Wanderers.

– Господа, вы в своем уме? – с робкой надеждой в голосе спросил Богров, уже заранее понимая, что вопрос этот риторический, и если ответ и воспоследует, то вряд ли он окажется тем, который его успокоит.

– Более чем. – Спиридович раздавил огрызок сигары о зеленый камень пепельницы, блеснув перстнем на пальце. – Само собой, никто не собирается убивать Петра Аркадьевича, выдохните, Дмитрий Григорьевич.

Богров и правда со свистом выпустил воздух, ссутулив плечи и глубже провалившись в кресло.

– Мы инсценируем покушение, причем сделаем это на глазах у императора. Вы это сделаете.

Услышав последние слова Спиридовича, Богров не выдержал и вскочил.

– Довольно, господа! Я больше не желаю ничего знать! – срываясь в фальцет, прокричал он прямо в невозмутимое лицо Александра Ивановича. – Я тотчас же ухожу и забываю про все услышанное! Я не желаю…

На плечо его сзади опустилась тяжелая рука Кулябко и с силой усадила Дмитрия Григорьевича обратно в кресло.

– Желаете, господин Аленский, еще как желаете. Не вам решать, когда окончится наш разговор, – услышал Богров голос Николая Николаевича и невольно обернулся, настолько незнакомые, непривычно-жесткие интонации появились в этом голосе.

Кулябко подошел к своему столу, отпер верхний ящик, достал оттуда и протянул Богрову белую бумажную папку с тесемками. На обложке был приклеен небольшой листок, даже скорее лента шириной с телеграфную с отпечатанным на машинке единственным словом «Аленский». С трудом развязав непослушными, одеревеневшими пальцами тесемки, Дмитрий Григорьевич увидел внутри пачку бумаг, исписанных его почерком, и принялся читать. Между лопатками струйкой стекал пот, хотя жары он абсолютно не ощущал, даже наоборот, его начинал мелко колотить озноб: в руках Богров держал донесения на имя начальника Киевского Охранного отделения подполковника Кулябко, несомненно, написанные его, Дмитрия Григорьевича, рукой, подписанные его служебной кличкой и сложенные в хронологическом порядке. Первое датировалось 1907 годом, на последнем стояло вчерашнее число. Несколько листков были написаны на имя полковника фон Коттена и относились ко времени проживания Богрова в столице. Попадались и расписки в получении различных сумм денег. В памяти всплыло улыбающееся веснушчатое лицо Степы.

– А теперь представьте, милейший Дмитрий Григорьевич, что хотя бы некоторые из этих документов попадут в руки ваших бывших товарищей, – почти сочувственно произнес Спиридович. – Ведь они люди грубые, и методы у них довольно неприятные. Поверьте мне, я на эту тему лекции читаю.

– Но… я ведь ничего не писал… Николай Николаевич, скажите ему, – обратился он за поддержкой к Кулябко, но тут же замолк, понимая, насколько жалко и беспомощно это прозвучало.

– Ну конечно, не писали. Вот только ваши товарищи этого не знают.

– Не волнуйтесь, Дмитрий Григорьевич, – снова положил руку ему на плечо Николай Николаевич, но уже не жестко, как раньше, а почти по-отечески. – Как только все закончится, мы выдадим эти бумаги вам, и вы будете вольны поступать с ними как заблагорассудится. А в довесок к ним еще и десять тысяч рублей. За малую услугу нам и огромную службу отечеству. Ну, правда, придется отсидеться годик-другой где-нибудь в Европе, это мы устроим. Но с деньгами-то не заскучаете даже в самом медвежьем углу.

– Но это же… подло, – все еще цеплялся за соломинку Богров. – Подло и низко!..

– Когда речь идет о судьбе России, не до приличий, милейший! – Голос Спиридовича налился металлом. – Со своей совестью мы как-нибудь договоримся, лишь бы страну спасти! Ну что, готовы слушать или дальше будете из себя барышню корчить?

Дмитрий Григорьевич еще раз с надеждой посмотрел на Кулябко, с тоской перевел взгляд на запертую дверь кабинета и, вернувшись глазами к нависшему над столом Спиридовичу, обреченно кивнул.

– Ну вот и славно, – вернул доброжелательность в голос Александр Иванович. – Продолжаем разговор. Вам, конечно же, известно, что 29 августа в Киев прибывает императорский поезд? В числе сопровождающих государя лиц будет и председатель кабинета министров Столыпин Петр Аркадьевич. Вам предстоит на одном из торжественных мероприятий максимально приблизиться к премьер-министру и дважды выстрелить в него из револьвера, который мы вам выдадим. Патроны, разумеется, будут холостыми.

– Но меня ведь тут же схватят!

– Не переживайте. Во-первых, мы выбрали для… хм… назовем это «представлением»… два места, из которых в случае четкого следования плану вы беспрепятственно сможете удалиться, пока публика приходит в себя: Купеческий сад либо оперный театр. Ну а во-вторых, даже если вдруг кто-то проявит неожиданную сноровку и сумеет вас задержать, обвинять вас будет не в чем – Столыпин жив, патроны в барабане все холостые. Мы на такой случай подготовим для вас пламенную речь, объясняющую мотивы этого перфоманса, и максимум, что вам грозит, – церковное покаяние. Вы ведь православный?

Богров кивнул.

– Ну вот и чудно. Мы теперь будем видеться часто, так как вам придется максимально подробно затвердить все детали, а сейчас уже поздно. Ступайте домой, попытайтесь выспаться.

Спиридович поднялся из-за стола, давая понять, что аудиенция окончена. Кулябко проводил Дмитрия Григорьевича до двери и вернулся в кабинет.

– Что скажешь, Коля? Надо бы к нему наблюдение приставить, как бы он в бега не ударился.

– Хорошо. Завтра утром распоряжусь.

– Завтра праздник, не стоит. Да у тебя и без того сейчас каждый сотрудник будет на счету. Есть у меня здесь один человечек, его и приставлю.

Кулябко согласно кивнул.

– Тебе вызвать мотор?

– Не надо, я пройдусь.

В прихожей он с помощью хозяина облачился в темно-синий летний плащ и кепи английского фасона, привычно приложил руку к козырьку и вышел на лестницу.

Дмитрий Григорьевич возвращался домой в совершенно сомнамбулическом состоянии. Даже когда в районе Университетского сквера[18] сзади послышалось торопливое цоканье башмачных подковок, не обернулся. Он уже знал, чьи это шаги. Степа догнал его у памятника Николаю I[19].

– Сядем, Дима? – приобнял бывший товарищ Богрова за плечи.

– Все-таки Дима? Не Аленский? – хмуро буркнул Дмитрий Григорьевич.

Они уселись на влажную от тумана скамейку.

– Ну рассказывай, как угощали в доме Кулябки? Чем нынче жандармы потчуют?

– Осетрину ели.

– Жируют, гады! Что хотели от тебя?

Дмитрий Григорьевич посмотрел на Степу, решил, что семь бед – один ответ, и поведал обо всем, кроме папки с подложными донесениями.

– Шантажируют анархическим прошлым, – соврал он, рассудив, что эта версия куда правдоподобней, а главное, выгоднее для него, нежели рассказ о подделке почерка.

Степа сосредоточенно почесал затылок, сдвинув серую восьмиклинку почти на самые брови.

– Хорошо. Тут покумекать надо. С товарищами посоветоваться. Дуй домой, Дима.

Проводив Богрова задумчивым взглядом, Степа дождался, пока тот свернет на бульвар, встал и медленно двинулся за ним. Выяснилось, что при необходимости он умеет ходить, совсем не стуча набойками по мостовой. Осторожно выглянув из-за стены углового дома, Степа как раз застал момент, когда швейцар брал под козырек, распахивая перед Дмитрием Григорьевичем дверь. Убедившись, что Богров скрылся в подъезде, Степа поднял воротник и, не оглядываясь, зашагал по нечетной стороне бульвара в сторону Бессарабки. И совершенно напрасно он ни разу не обернулся: из тени кустов сирени прямо позади скамейки, на которой они с Богровым недавно сидели, вынырнул высокий мужчина в темном плаще и английском кепи с красивыми рыжими усами и, стараясь избегать освещенных фонарями участков улицы, направился за Степой.

К вечеру снова вернулись свинцовые тучи, а над Удельной уже вовсю полыхали молнии и, судя по туманной дымке, опять поливал дождь. Вечерние прохожие убыстряли шаг, тревожно поглядывая на небо и держась за шляпы, опасаясь усилившегося ветра, извозчики поднимали пелерины брезентовых крыш над пролетками, а из Таврического сада, как по сигналу, начали разбегаться гувернантки с вверенными им чадами. Ну а в большой, состоящей из восьми комнат квартире Евгения Никитича Померанцева было светло, тепло и шумно. Он любил гостей, а те, учитывая его щедрый характер и нескромные возможности, очень часто (да что уж лукавить – почти всегда) отвечали ему взаимностью.

Попасть на вечера у Померанцева не составляло труда, ибо из всех формальностей для этого требовалось лишь знакомство любой степени близости с кем-то из людей, известных хозяину, но данным же обстоятельством все и осложнялось, так как порой случалось, что уже к девяти вечера во всех комнатах, предназначенных для приема, было не протолкнуться. Сегодня народу оказалось не сильно много, но в каждой зале было организовано что-то вроде небольшого клуба по интересам, а сам Евгений Никитич перемещался из зоны в зону по-гусарски, с бокалом шампанского в одной руке и открытой бутылкой в другой, подолгу нигде не задерживаясь.

Где-то гости из числа азартных уже резались в карты, в одной из комнат в полной тишине читал что-то рифмованное стриженный по-мужицки вислоусый тип в сером пиджаке поверх подвязанной плетеным пояском косоворотки, в другой обсуждали новые сплетни об очередных выходках царского старца, время от времени взрываясь громким хохотом.

Довольно часто дребезжал дверной звонок, но Евгений Никитич не прерывал своего обхода (звонивших по вечерам всегда встречал дворецкий), и приветствия случались лишь тогда, когда маршрут хозяина пересекался с интересами гостя.

Очередная трель раздалась в начале одиннадцатого и застала Померанцева в комнате с камином, в этот вечер выполнявшей роль поэтической гостиной. Усатый уже отчитал свои ржаные вирши и скромно уселся прямо на пол перед пустым очагом, теперь выступать готовился курчавый тип с красивым, но немного лошадиным лицом, одетый в наглухо застегнутый френч морского кроя с серебряными пуговицами. Евгений Никитич только собрался внимать столичной знаменитости, как в комнату буквально ввалился Мазуров и принялся озираться по сторонам бешеными глазами. Увидав стоящего в углу Померанцева, Алексей молча подбежал к нему, ухватил за локоть и потащил в кабинет.

Плюхнувшись на ту самую софу, где утром хозяин принимал визитеров из сыскного, он выпалил:

– Женя! Зимин мертв!

Померанцев спокойно уселся в кресло, поставил на столик бутылку, пригубил из бокала и невозмутимо ответил:

– Знаю.

– Ни черта ты не знаешь! Он убил Надю!

Только очень внимательный человек рассмотрел бы произошедшие в лице Евгения Никитича перемены, и лишь человек, очень хорошо его знающий (если бы такой вообще существовал), сумел бы понять, в какое смятение привела хозяина дома принесенная Мазуровым новость. Увы, природа не наделила наблюдательностью самого вестника, да и слишком глубоко было его собственное горе, чтобы угадывать по лицам чужие эмоции.

– Как это произошло?

– Да черт его знает! Я пьяный был, не помню ничего. В полиции сказали, что будто бы мы с ним ругались, тот начал размахивать пистолетом, а Надя попала под выстрел. Налей вина, что ли? – почти всхлипнул Мазуров, но дожидаться, пока хозяин выполнит просьбу, не стал – бросил на стол серый картуз, который до этого судорожно мял в руках, и жадно приник к горлышку бутылки.

В другое время Померанцев, несомненно, возмутился бы подобной выходкой, но сейчас он отстраненно смотрел на двигающийся вверх-вниз кадык и на стекающие по щекам и подбородку прямо за шиворот пенящиеся ручейки.

Вытерев тыльной стороной ладони влажные от шампанского губы и отставив бутылку, Мазуров перегнулся через столик, ухватил Евгения Никитича за плечо и просвистел:

– А еще они собирались вместе убить Столыпина…

Померанцев смахнул лежащую у него на плече, пахнущую шампанским, руку и зашептал в ответ:

– Не пори чушь! Какой к бесовой бабушке Столыпин? Зимин кормился в охранке, какое покушение? Он просто выслужиться хотел и сдал бы к чертям и тебя, и Надежду.

– О-о-о-о! Про охранку я тебе сейчас расскажу… И про охранку, и про охрану! – многозначительно закатил глаза к потолочной лепнине Мазуров. – Я тебе сейчас такого порасскажу, что ты мгновенно и бесповоротно мне поверишь… Они с Надей уже собирались в Киев ехать, туда же чуть не весь двор направляется. Убить планировалось прямо на глазах у царя! Тут такие силы вовлечены…

Из глубины квартиры раздался дикий грохот, как будто кто-то кузнечным молотом крушил деревянную мебель. Померанцев вскочил на ноги:

– Савелий, что там за тарарам? Я сейчас. Сиди здесь, выпей пока, а я разберусь – и договорим.

В библиотеке, где шла игра, один из специально выставленных столов валялся на боку с отломленной ножкой, а по полу, закутавшись в сорванное с игрового поля сукно, катались, пытаясь дотянуться друг другу до горла, бывшие соседи по поверженному столу. Комичности ситуации добавляла безмятежно продолжающаяся за двумя другими столами игра. Восстановив с помощью камердинера и остальных игроков порядок – бузотеров растащили и отправили вон, сломанную мебель отодвинули к стене, а весь банк оставили в счет понесенного ущерба, – Евгений пошел в кабинет. В прихожей хлопнула дверь, вероятно, за выдворенными смутьянами.

Кабинет оказался пуст. Недопитая бутылка валялась на полу, и на дубовом паркете уже набралась небольшая лужица. Окно было отворено настежь, хотя в преддверии грозы прислуга получила указание все закрыть. Померанцев направился к парусившимся на ветру шторам, но нога наступила на что-то мягкое и чуть не поехала по скользкому лакированному полу. Он наклонился и поднял серый картуз.

«Вот болван! Ну да ладно, дойдет до дома простоволосый».

Он взялся за раму, но тут снизу заливистой трелью заголосил свисток дворника. Перегнувшись через подоконник, Евгений Никитич увидел лежащий на темном тротуаре в луже фонарного света знакомый силуэт с непокрытой головой, вокруг которой расползалось черное пятно.

Александр Павлович Свиридов проснулся в отличном расположении духа, ибо впервые за последние несколько дней (а вернее, ночей) выспался. Во-первых, закрытые весьма быстро дела не занимали больше думы сыщика, а во-вторых, третья по счету ночная гроза наконец-то отогнала эту проклятую жару.

С удовольствием позанимавшись прямо в спальне гимнастикой с чугунными гирями, он долго фыркал в ванной, затем так же обстоятельно причесал светлую шевелюру, разделив ее идеально ровным прямым пробором на несимметричные половинки, прошелся специальной гребенкой по аккуратной бороде и усам чуть более темной масти, а после приступил к плотному завтраку в покойной тишине наедине с утренней газетой. Новости были все мирные и внушающие веру в то, что дела в стране рано или поздно наладятся: Киев готовился к предстоящему визиту государя императора, на гатчинском аэродроме авиаторы отрабатывали новые фигуры и ночной пилотаж в преддверии маневров, журналисты на все голоса восхваляли только что спущенный на воду крейсер «Новик». Когда дошла очередь до кофе и свежайшей булочки от Андреева, Александр Павлович добрался до страницы происшествий. Сделав аккуратный глоток из фаянсовой чашки, он с профессиональным интересом внимательно забегал глазами по строчкам. Дойдя до одной из заметок, Свиридов замер, так и не дотянувшись рукой до сдобы.

«12 августа в 11 часу вечера жильцы д. Змеева на наб. Фонтанки были встревожены печальным происшествием. Один из гостей г-на П., владеющего квартирой в четвертом этаже, выпал из окна. Полицией высказываются предположения, что причиной этого трагического события послужила ужасная жара, воцарившаяся по всей Европе и не обошедшая Петербург, – погибший, студент Петербургского университета Мазуров Алексей, не удержался, открывая окна кабинета. Действительно ли всему виной сумасшествие природы (к слову, в столице уже два дня как пошедшее на убыль) либо речь идет об очередном самоубийстве в среде прогрессивной молодежи? Мы продолжим держать руку на пульсе, а наших читателей в курсе».

Вбегая через две ступеньки на второй этаж к кабинету Филиппова, Александр Павлович задел плечом степенно поднимающегося молодого человека, обернулся извиниться и замер с неделикатно распахнутым от удивления ртом.

– Ба-а-а, – протянул он, справившись со смятением. – Господин П.! Вы ведь к нам по поводу ночного происшествия?

Померанцев ответил медленным кивком. Спустя полминуты они были уже в кабинете Филиппова.

– То есть Алексей Дмитриевич Мазуров действительно погиб в вашей квартире? – разгоняя рукой синеватый папиросный дымок, переспросил Владимир Гаврилович гостя. – Мы с коллегой готовы очень внимательно выслушать обстоятельства сего скорбного события, да и узнать, что вообще вас связывало с этим господином, нам также интересно.

История вышла долгой, причем не столько из-за содержания повествования, сколько из-за манеры рассказчика делать поистине театральные паузы, надолго умолкая и устремляя взгляд в пространство, будто бы визуализируя перед собой картины недалекого прошлого.

– Мы с Зиминым ровесники… Учились вместе в университете… Ну вы помните, я говорил, что не кончил курса… Уже говорил… Только дело вовсе не в скуке… Я мог бы быть неплохим юристом, а с учетом фамилии вполне сумел бы сделать карьеру… Увы, из-за собственной глупости и наивности – что суть одно и то же – я остаюсь лишь богатым везунчиком, которому привалили дядюшкины миллионы… Ну и из-за беспринципности Зимина, конечно… Это случилось три… нет, уже почти четыре года назад… Да, в самом начале девятьсот восьмого… Мы с ним дружили с первого года, а это, значит, был уже последний… На зимних каникулах мы выбрались большой компанией в Юсуповский сад на каток, было много университетских, даже первогодки… Среди них и Алешка Мазуров… Я уже был с ним знаком, точно не помню, как это случилось… Да и неважно – в университете поводов представиться не ищут и не ждут, ты можешь не помнить имени человека, но быть с ним на «ты»… Но в этот раз Алексей пришел не один… Он привел Надю… Позвольте одолжиться? – указал он на лежащий на столе портсигар.

– Сто лет не курил, – прокашлял он, стуча себя в грудь, но тут же жадно затянулся на полпапиросы.

– Это было как у Пушкина: я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты… Банально, но удивительно волшебно… Что-то стройное, даже тонкое, средь белого снега в еще более белом меху… Герда на сверкающих коньках… А я сразу ощутил себя Каем… Сложилось слово «вечность», и сердце сразу как-то стало чувствовать иначе… Наверное, просто начало чувствовать… Помню, мы возвращались с катка на Невский огромной толпой, но почему-то она шла со мной рядом… Я что-то ей говорил и точно знаю, что даже тогда, мгновение спустя после сказанного, не вспомнил бы, что было в произнесенных мною словах… А она смеялась… Часто, но не обидно, а так светло… И так… Серебряно…

Он снова потянулся за папиросой.

– Когда она смеялась, у нее на левой щеке появлялась ямочка… Так странно, на правой ямочки не было, а на левой… Он забил бедной девочке голову своей революционной фанаберией!..

– Мазуров?

– Да при чем тут Мазуров. Мазуров сам попал под влияние этого «ловца душ человеческих»… Зимин, конечно… Он и меня пытался вовлечь, но про это я вам уже рассказывал, чего повторять… Я пытался с ней разговаривать, только она и слушать не хотела… Вечно таскалась с какими-то книжками… «Овода» этого идиотского постоянно цитировала… А потом и вовсе заявила, что я просто ее ревную и что если б любил по-настоящему, то встал бы с ней плечом к плечу… Всегда эта полувоенная патетика… И уже почти не смеялась… А потом, в конце мая, я увидел Зимина выходящим из Охранного… Просто бездумно шатался по городу – была у меня в те дни такая привычка… Учебу совсем забросил… Забрел на Мойку, а тут он… Сначала я даже обрадовался… Низко, конечно, но я был бы рад, если б его куда-нибудь выслали к черту на рога… Потому и подходить к нему не стал… И правильно сделал: следом выскочил офицер, не разобрал, что там у него на погонах было, и окликнул его Павловым… И какой-то сверток сунул в руки… Вы понимаете? Павловым! Я же точно видел, что это он, какой к чертям Павлов?.. Он сверток засунул в газету, мост перешел и двинулся в сторону Марсова поля… Я пошел было за ним, но не выдержал, догнал напротив конюшен… Он сначала не понял, что я все видел, пытался радостное удивление изобразить… Я же сразу по газете ударил… А там деньги… Знаете, две оранжевые пачки целковых и одна зеленая, трешки… Замызганные такие, но аккуратненько шпагатом перетянутые… Он обмер, стоит – белее стенки за спиной, губы даже посерели… И молчит… А потом так же молча деньги поднял и побежал… Да я его и не удерживал… Сперва было думал к Наде пойти… Рассказать, предостеречь… Не пошел… Не поверила бы она мне… Только еще крепче бы к нему привязалась, он бы в ее глазах мучеником без мук стал… А может, струсил… Потом меня к ректору пригласили… И попросили на выход… За месяц до выпуска, каково, а? Тут уж все и вовсе прояснилось с нашим идейным борцом… Алексею я все рассказал, просил его сестру защитить… Не сумел он… Да я теперь думаю, что и не вышло бы суметь… Она за Зиминым босиком по замерзшей Неве пошла бы…

Часы оглушительно громко тикали, в раскрытое окно залетали полуденные звуки улицы, а в кабинете начальника столичного сыска воцарилось молчание. Померанцев, не мигая, смотрел на руку, где тлеющий кончик уже почти подобрался к пальцам, Владимир Гаврилович сочувственно наблюдал за ползущей по щеке Евгения Никитича слезой, постукивая по тыльной стороне ладони так и не зажженной папиросой, а Свиридов задумчиво почесывал уже порядком взъерошенную бронзовую бороду. Он и очнулся первым:

– Евгений Никитич, а что произошло вчера в вашей квартире?

Померанцев нервно дернул головой, затушил окурок, медленно вытер ладонью лицо и так же не спеша монотонно произнес:

– А вчера в моей квартире убили Алешу Мазурова…

Владимир Гаврилович пристально посмотрел на говорившего, как бы пытаясь найти в его взгляде намек на то, что последняя фраза стала последствием нервного расстройства, вызванного неприятными воспоминаниями. Но на него уже взирал тот самый человек с мимикой английского лорда, с которым они вчера разговаривали в его квартире на Фонтанке. Невозможно было поверить в то, что пять минут назад он же изливал душу перед двумя почти незнакомыми ему мужчинами: лицо опять превратилось в трудно проницаемую восковую маску, точно как у модных лондонских скульптурных портретов madame Tussauds.

– То есть как убили?

– Очень быстро и хладнокровно. Видите ли, он как раз собирался мне рассказать подробности одной затеи Зимина. Речь шла о якобы покушении на Столыпина во время киевских мероприятий. Причем, по словам Алексея, убить Столыпина собирались на глазах у самого царя. Зная про связи Зимина с охранкой, я, конечно, в серьезность намерений не поверил, но Алексей намекнул на то, что ему известно и об участии кого-то из жандармских. Увы, закончить мы не успели, началась драка в библиотеке. Теперь я уже не исключаю, что скандал был специально спровоцирован, чтобы мы не смогли договорить. Я принялся наводить порядок среди не умеющих контролировать свои эмоции гостей. А когда вернулся, Алексея уже в комнате не застал, окно было открыто, а на улице свистел дворник. Я сперва подумал, что Алеша либо в самом деле свел счеты с жизнью, либо и впрямь случайно выпал. Конечно, я спустился. Он был уже мертв, так что никаких признаний, сделанных с последними вздохами, я не услышал. Но теперь уверен, что разговоры про Киев – не пьяный бред. И что Алексея именно убили. Вот что я нашел у него в руке.

Померанцев вытащил из-под полы руку и разжал кулак. На ладони лежала форменная серебряная пуговица с глядящим в разные стороны имперским орлом.

Филиппов и Свиридов молча воззрились на блестящий кругляшок, затем Владимир Гаврилович взял двумя пальцами пуговицу, повернулся к свету, внимательно ее осмотрел, после чего передал Александру Павловичу. Дав тому с полминуты на изучение улики, спросил:

– Что скажете?

– Не похожа на мундирную. Скорее, модная стилизация. Видите, вот здесь, по канту, это заметно. Евгений Никитич, не припоминаете, среди гостей были у кого-то подобные пуговицы?

Померанцев немного помолчал, а после ответил, как показалось Филиппову, с некоторой растерянностью в голосе:

– В том-то и дело, что приходил ко мне такой человек… Вот только совершенно невозможно представить, чтоб он мог совершить убийство…

По названному Померанцевым адресу отправились Свиридов с самим Евгением Никитичем.

– Вы поймите, – объяснял Померанцев Филиппову, – я Александра Александровича знаю не близко. Вернее сказать, вовсе не знаю, хоть он у меня и бывает. Но вообразить, что он замешан, просто не в состоянии. Скорее всего, это как-нибудь прояснится, и мне придется принести извинения. Так что лучше уж я сразу, авансом. Он из тех людей… В общем, я бы не хотел, чтоб его визиты прекратились… Его имя привлекает многих интересных особ…

Пока ехали на Петроградскую сторону, снова в разговоре возникла тема патриотизма. Ну не сама собой, конечно же, – Александр Павлович не сдержался, очень уж отпечатались у него в голове слова, брошенные Померанцевым накануне.

– Вы уж не обессудьте, но я все не могу выкинуть из ума сказанное вами вчера, о «дурацком» патриотизме, – начал он спокойным голосом, но по мере развития собственной мысли иногда все-таки не справлялся с интонациями. – Вот вы отрицаете само понятие. И в логике вам не откажешь. Но давайте приведем конкретный пример: что делать гражданину, если родине угрожает опасность? Если враг топчет сапогами его землю?

– Александр Павлович, поверьте, если завтра случится война, я от всех своих миллионов уйду без оглядки на фронт. Если уж «патриоты» доведут дело до драки, то придется защищать и их, жадных дураков, и тех, кого они через газеты одурманивают. Вот только обидно будет, что я-то стану вшей кормить на передовой (и это при самом благоприятном раскладе вшей, а не червей), а они на этом начнут капиталы свои множить, и реальные, и политические. Но сейчас-то войны нет.

Помолчали, однако, недолго: тут уж не стерпел Померанцев.

– Но вообще так себе пример. Ведь с нас может статься, что мы сами решим кому-нибудь перчатку в лицо бросить. Нет же лучше способа отвлечь внимание людей от внутренних проблем, чем маленькая победоносная война, причем желательно на чужой территории. И вот тут уж увольте, это дело без меня вершите. Я готов понимать, за что воюю в случае внешней агрессии, но за что мне биться на стороне самого агрессора? Даже гражданская война в этом смысле справедливее: там обе стороны знают, за что под пули идут.

– За что же?

– Одни за то, чтоб им жить стало лучше, а вторые за то, чтоб им жить как прежде не мешали. Тут все по-честному.

– Ну мы-то вряд ли войну начнем, – не вполне уверенно заметил Александр Павлович.

– Вы думаете? А я вот сказал об этом – и прямо поверил, что так и будет. От наших шапкозакидателей всего можно ждать, про Цусиму и не вспомнят.

Собеседники замолчали, и тишина не прерывалась вплоть до окончания поездки.

В точке назначения, на пересечении Малой и Большой Монетных улиц, прямо напротив Александровского лицея, стоял новый шестиэтажный дом со шпилем, выделяющийся среди красных потертых зданий светлым серо-зеленым штукатуреным фасадом и аккуратными лепными розетками, словно новобранец среди бывалых служак. Поднявшись на шестой этаж первой парадной, остановились у квартиры № 27, и Померанцев поспешно перехватил руку Свиридова, намеревавшегося позвонить.

– Александр Павлович, позвольте, я сам все объясню, а вы уж только по мере необходимости вступайте, хорошо?

Дверь открыла миловидная молодая женщина лет двадцати восьми, темноволосая, с модной короткой прической. Померанцев приподнял шляпу и чуть выступил вперед, задвинув в тень лестничной клетки Свиридова.

– Любовь Дмитриевна, добрый день. Вы меня, верно, не помните, я Евгений Никитич Померанцев.

– Отчего же, – добродушно кивнула хозяйка. – Мы бывали с Александром Александровичем у вас на Фонтанке. Вы к нему? Простите, но он очень поздно вернулся и сейчас спит. Муж любит бродить до утра, ищет вдохновение. Давайте я вас пока угощу чаем. Погремим стаканами, глядишь, он сам к нам и выйдет.

Последняя фраза была сказана с такой очаровательной улыбкой, что у обоих визитеров непроизвольно в ответ растянулись губы.

Пока Любовь Дмитриевна хлопотала с посудой, Александр Павлович по профессиональной привычке осматривал комнату, делая мысленные пометки. Мебель красного дерева – русский ампир, тяжелый темный ковер на полу, два книжных шкафа по стенам. Один так набит книгами, что, кажется, с трудом удерживает дверцы затворенными. Стекла второго затянуты зеленым шелком, но занавеска с одной стороны задернута не до конца, и просвечивается бутылка темного стекла – Александр Павлович узнал «Нюи» елисеевского разлива № 22. Сама же комната была очень светлой, почти белой и содержалась в таком невероятном порядке, что невольно хотелось намусорить или хотя бы нарушить геометрическую ровность линий. Спасибо отдернутой занавеске – хоть какой-то кусочек живого человеческого присутствия.

Хозяйка оказалась права: стоило ей только начать расставлять с яркого пятна жостовского подноса стаканы в серебряных подстаканниках, как в гостиную вошел высокий бледный мужчина в темно-вишневом стеганом халате с атласными отворотами. Он приветственно кивнул в сторону Померанцева львиной гривой густых темных волос. Тот поднялся, протянул руку, представил Свиридова, не упомянув, впрочем, о его профессии, и, непривычно волнуясь, приступил к разговору:

– Александр Александрович, вы уж не обессудьте за ранний непрошеный визит, но дело и впрямь важное и потому неотложное. Не поймите меня неверно, наверняка все тотчас же разъяснится. Речь пойдет о вчерашнем вечере…

– Да, увы, этот несчастный юноша так и не дал мне шанса что-либо прочесть, – рассеянно обронил хозяин квартиры.

– Верно… Александр Александрович…

– Вы же вчера были в пиджаке с блестящими пуговицами? – устал наблюдать за терзаниями Померанцева Александр Павлович. – Можно на него взглянуть?

Поэт в недоумении уставился на Свиридова.

– На пиджак? Ну… разумеется. Люба? – обратился он к супруге, но та уже и сама встала и направилась в другую комнату, видимо, в гардеробную.

Мгновение спустя она вернулась с пиджаком в руках. Померанцев жадно наблюдал за тем, как Свиридов проверяет наличие пуговиц. Все они не просто оказались на месте, но и чеканка на них была иной – два скрещенных якоря. Евгений Никитич облегченно вздохнул и объяснил ничего не понимающим хозяевам:

– Видите ли, Александр Павлович служит в уголовной полиции. Есть подозрение, что смерть Алексея – так звали погибшего вчера молодого человека – не была случайной. У него в руке обнаружили серебряную пуговицу. Конечно, я знал, что вы ни при чем, – поспешил заверить он, видя, как возмущенно пересеклись взгляды хозяина и его супруги. – Прошу прощения за беспокойство, и огромное спасибо за чай.

Померанцев и Свиридов поднялись со стульев, Любовь Дмитриевна собралась их проводить, но Александр Александрович остановил гостей вялым жестом тонкой бледной руки.

– Евгений Никитич… Я давно хотел вам сказать, что у вас дома бывает много странных и не вполне достойных личностей. Увы, это ваш выбор, хоть я и не уверен, что он – осознанный. Но коль вы, господин из уголовной полиции, ищете владельца серебряной пуговицы, то вам следует искать его среди сотрудников полиции политической. Вчера в том доме был такой человек. В студенческом мундире с серебряными пуговицами. Но я точно знаю, что к студенчеству он никакого отношения не имеет. Не спрашивайте, на чем основана моя уверенность, просто примите. Всего вам доброго.

– Интересная картина начинает вырисовываться, Александр Павлович, – задумчиво вглядываясь в темную воду Екатерининского канала, медленно произнес Филиппов.

Он стоял, облокотившись на чугунные перила Львиного мостика, лицом к зданию Казанской части, а слева от него спиной к ограде прислонился Свиридов. Поговорить на улице предложил Владимир Гаврилович, и по тому, как легко и без вопросов согласился с этим его помощник, делалось понятно, что и он начал испытывать неприятное недоверие к стенам родного учреждения.

– Кто-то из гостей господина Померанцева либо точно знал о его связи с Мазуровым и ожидал появления последнего там, либо наблюдал за хозяином, но узнал и гостя.

– Возможен и третий вариант: что этот кто-то следил за Мазуровым, а тот и вывел преследователя на Померанцева, – возразил Свиридов. Но сам же сразу и разрушил свою версию: – Хотя сложно предположить, что он беззвучно проник практически сразу за Мазуровым в квартиру. Я уточнял у Евгения Никитича: после прихода Мазурова звонков больше не было.

– То, с какой дерзостью и решительностью действовал этот таинственный «студент» – станем пока величать его так за неимением другого звания, возьмем лишь его в кавычки, – позволяет нам утверждать, что Мазуров и впрямь обладал какими-то важными сведениями. За пьяные фантазии жизни не лишают. И также берусь утверждать второе: смерть Зимина не заставила таинственных карбонариев отказаться от своих планов. Вот только карбонарии ли это? И вот вам вывод номер три: по той невероятной осведомленности об обстоятельствах совсем недавних событий, кои и в газеты-то попали без имен и фамилий, можно предположить, что дело сие рук не господ – простите, товарищей – революционеров, а совсем наоборот. И это, голубчик мой, ой как неприятно…

– Но зачем кому-то в Охранном хотеть смерти премьер-министра? – понизив голос до шепота, спросил Свиридов.

– Ну причин-то может быть уйма, и боюсь, что прояснить их сейчас может только наш «студент». Зачтите еще раз, как его описал ваш поэт.

Александр Павлович достал зеленую записную книжку, пролистал несколько страниц и начал читать:

– Высокий, вершков десять, а то и двенадцать[20], но сутулый. Студенческий мундир. Башмаки очень истертые, коричневые, скорее даже рыжие. Волосы темные, почти черные, как у цыган. Но не цыган. Возможно, болгарин или еврей, однако глаза светлые, как у чухонца. Губы узкие, слева над бровью тонкий белый шрам около полудюйма длиной. Полубаки и черные усики ниточкой – но тут ведь и парик может быть, и усы накладные, – добавил уже от себя Свиридов.

– Наблюдательный господин…

– Да, я тоже удивился. Говорит, что всегда внимателен к людям в поисках интересных типажей. Что нам оказалось лишь на руку.

– Так… До конца присутствия почти два часа. Отдавайте телефонистам словесный портрет – срочно распространить по всем отделениям с распоряжением довести до всех, до последнего городового. Без подробностей. Просто ищем человека. В случае обнаружения не задерживать, по возможности скрытно проследить до места проживания. А нам с вами остается ждать.

В полутемной комнатке, почти что каморке с выцветшими желтыми обоями и давно не крашенными дощатыми полами, на кровати с железными шарами лежал полностью одетый и даже обутый мужчина. Ложе было ему коротковато настолько, что ноги в коричневых стоптанных штиблетах он водрузил на решетчатую спинку кровати. Да и само помещение оказалось столь крохотным, что эта самая кровать занимала почти половину всего пространства. В голове ее справа стоял тяжелый табурет с разложенными на нем мыльными и бритвенными принадлежностями, еще правее на полу темнело ведро, над которым было привинчено замызганное зеркало и настолько облупившийся рукомойник, что правильнее следовало бы называть его лишь отчасти эмалированным. Узкий платяной пенал с покосившейся створкой да пара вбитых прямо в стену гвоздей, на одном из которых висел темный мундирный пиджак, а на другом – синяя фуражка, завершали меблировку этого убогого жилища, окончательно утверждая, что его обитатель либо чрезвычайно беден, либо безумно аскетичен.

Сам же хозяин, вернее, квартирант (конечно, именно он лежал на кровати), пребывал в крайне удрученном состоянии. Вернее, он находился сейчас в наивысшей степени жалости к себе, человеку, безусловно, абсолютно никчемному и совершенно конченому. С самого момента рождения, да пожалуй что и с более раннего срока, судьба не сулила ему ничего хорошего – сами посудите, какое будущее может ждать в царской России мальчика, которого зовут Лев Лембоев? Нет, папеньке, конечно, спасибо за фамилию, иначе звался бы он сейчас вовсе Лейбом Гольдманом, но что ж дорогой родитель имя-то в тон не подобрал, хоть бы и тоже финское? Да и какая вообще нелегкая свела его, высокого, красивого голубоглазого блондина, балтийского рыбака, с пусть тоже красавицей, но Голдой Гольдман? Увы, спросить было не у кого: мало оказалось жестокой судьбе послать человека в мир в такую странную семью, так еще и не выпал ему шанс даже запомнить своих родителей. Отец, женившись, так и продолжил ходить на промысел в море. Как только сын немного подрос, начал оставлять того у тетки и брать мать с собой. Вот однажды море их так и не вернуло.

Но нет худа без добра – сердобольная сестра отца, сдавая гукающего мальчика в воспитательный дом, записала его не Львом Лембоевым, а Матвеем Лобовым. Больше с ним до самого совершеннолетия таких хороших случаев не происходило. Тетка навестила его лишь два раза за все время: в первый – ему уже лет пять было – принесла вяленой корюшки и рассказала про отца с матерью, а во второй сообщила, что уезжает куда-то с новым мужем на юг – то ли в Крым, то ли в Астрахань, Матвей не запомнил. Да лучше б и не приходила вовсе: после первого раза старшие ребята просто отобрали гостинец, ограничившись подзатыльниками – вещью хоть и обидной, но не больной, а во второй долго били, думая, что он все сожрал, чтоб им не досталось.

Хотя нет, было все-таки кое-что хорошее. В приюте учили. Не так, как в гимназии, наверное, но все лучше, чем совсем ничего. Будь живы родители, он бы и расписываться не умел, только сети плести да узлы вязать. А так, выйдя из приюта, сумел пристроиться в канцелярию, да не куда-нибудь, а в Охранное отделение. Об этом он давно мечтал, с семи лет. А все дело в случае.

Была у них о ту пору с такими же, как он, мальцами забава: убегали ребята от приюта далеко, до того места, где Мойка у конюшен с Екатерининской канавкой[21] целуется, кидали с моста корабли – меченые куски сосновой коры – и провожали их до самого воспитательного, загадывая на победителя желание (про себя, конечно) и отбивая щелбаны проигравшему (тут уж громко, с хохотом, всей гурьбой). В одну из таких регат, засмотревшись на свой «линкор» – он как раз почти на две сажени вперед других выскочил, – налетел Матвейка на солидного офицера при шашке и револьвере, в смушковой шапке с блестящей кокардой. Роста тот был такого громадного, что Матвей, самый высокий среди сверстников, угодил ему лбом точнехонько в пряжку на ремне. Подлетевшие стайкой друзья подхватили под руки потирающего голову разиню и утащили в переулок, подальше от грозящего им кулаком мундирного здоровяка. А потом рассказали, что «Матюха чуть самого жардарма не зашиб». С округленными для пущего ужаса глазами жутким шепотом пытались они напугать товарища историями о страшных «жардармах», которые днями и ночами ловят «шпиенов» и «бонбистов», а потом не иначе как едят их в своих подвалах. Людоедским байкам Матвей сразу не поверил, а ловить «шпиенов» и всяких негодяев ему показалось страсть каким интересным занятием.

С тех пор частенько ходил он к тому заветному зданию, внутри и вокруг которого кипела загадочная и увлекательная жизнь: сновали серьезные вестовые с пакетами, подъезжали и уезжали кареты с наглухо зашторенными окошками, ходили нарядные офицеры, а иногда с лихачей соскакивали и по-хозяйски исчезали внутри парадной такие отчаянные мизерабли, что встреть этакого где-нибудь на Лиговке – обомлеешь сперва, а после так припустишь от страха, что и конный не догонит.

С того времени учителя начали замечать в Матвее несвойственное ему прежде прилежание, зачастил малой в библиотеку (отсюда и слова такие, как «мизерабль», другим приютским неизвестные), от ответов в классе не отлынивал – по всему видно было, что появилась цель у мальчишки. В итоге в выпуске он оказался вторым и при желании мог даже держать вступительные экзамены в университет, но его вела иная мечта, студенческая парта могла и обождать.

Почти сразу по поступлении на службу выяснилось, что ловить шпионов не придется – этим делом хоть и плохо (по отзывам новых сослуживцев), но все-таки занимался отдел контрразведки при Генеральном штабе. Оставались «бонбисты», однако и тут поджидало молодого коллежского регистратора разочарование, ибо засадили его действительно за работу канцелярскую, к романтике «полевых» агентов касательство имеющую самое что ни на есть болезненное для деятельной натуры Матвея Лобова: сиди, с утра до вечера закорючки чужих донесений, на коленках накорябанных, разбирай да подвиги и приключения счастливчиков для высшего руководства аккуратно и разборчиво начисто переписывай. Жалованье – слезы, так еще и служба скучная, точно вареная полба. Ко всему этому добавилось и очередное разочарование в человеческой натуре: в детстве ведь виделись Матвейке революционеры хоть и злодеями, на самое устройство жизненное и государственное покушающимися, но людьми тем не менее смелыми и принципиальными, не только чужими жизнями не дорожащими, но и своих не щадящими. А вышло, что и рыдать они на допросах умеют, и товарищей выдавать, а то и вовсе двурушничать за страх или из корыстных побуждений. Некоторые, конечно, под свою двуличность принципы старались подводить, да только от денег редко кто отказывался. Конечно, далеко не все были таковы, но, как известно, ложка дегтя любой мед способна очернить.

Так и тянулись унылые будни, и не за горами маячил срок перевода в новый чин, а служба радости не приносила. Матвей уж начал готовиться к поступлению на юридический факультет, но произошло событие, вновь отодвинувшее его от учебы: премьер-министр утвердил специальное положение «О районных Охранных отделениях», по которому питерскому управлению вменили в надзор еще четыре губернии. Открылись долгожданные «полевые» вакансии, и тут уж Матвей Лобов не подкачал. Несмотря на сиротское воспитание, росту он был высокого, силой, судя по всему, пошел в отца, потому отбор прошел довольно легко. Начались дни веселые, хоть и тяжкие. Домой приходил – и спать валился, не раздеваясь. Утром умылся, кусок хлеба с молоком прожевал – и на «учебу». Муштра – не хуже, чем в армии, а то и потяжелее будет. Что там в твоей армии: сказали «вперед» – бежишь вперед, орешь, палишь не глядя. Сыграли отступление – мчишься назад, винтовкой себя пониже спины лупцуешь. А тут дело хитрее: ты у своего противника, можно сказать, в глазах отражаешься. И стреляет он прицельно и злонамеренно в тебя, да часто из-за угла и в спину. Ну и не скомандует никто «вперед-назад», почитай все время сам себе командир, своей головой живешь.

Три месяца каждодневных тренировок (по воскресеньям – до обеда) – и извольте получить: Матвей Иванович Лобов (тетка-то подкидышу отчество дать забыла, потому и стал он Ивановым сыном), младший, но штатный агент Северного районного отделения по охранению общественной безопасности и порядка. И стрельбе, и скрытному наблюдению, и задержанию, и прочим всяким хитростям вроде петлевязания (помянем папашу-рыбака, упокой бог Посейдон его душу) обучен.

С тех пор уж почитай пять лет минуло. Всякое было, что и захочешь – не упомнишь. Но хватало и такого, чего вспоминать не хотелось. Романтика романтикой, а все ж не шпагой махать приходилось, а все больше удавкой да кастетом или рукояткой по темечку. Прибавилось рубцов и на челе, и на душе. Но платили исправно – не то что б жирно, но много ли ему надо, с приютским-то воспитанием? Да и наградными часто одаривали, благо Матвей Лобов работы никакой не чурался, служил на совесть. А вот надо ж тебе такому случиться, что обмишурился. Да так, что хоть в петлю лезь, до тридцати лет не доживши.

И все ведь шло как обычно. Новое дело, новый объект, из «хамелеонов», как он сам для себя таких окрестил. Это те из революционеров, что на жаловании в Охранном состояли. Задание простое: доглядывать да докладывать и от неприятностей оберегать. Две недели за ним тенью ходил, все привычки заучил, все маршруты. Да они не сказать, чтоб хитрые были, привычки-то с маршрутами: дом на Литейном, с утра в университет, объект там учительствовал (пригодился Матвею сшитый в свое время мундир с чеканными пуговицами), а вечером встреча с барышней одной, молодой, красивой, но уж больно серьезной, гуляли в Михайловском саду или у Александровского театра. Сядут на скамейку у памятника Екатерине Великой, и он все что-то говорит, говорит, а она слушает и только кивает. И хоть бы улыбнулась раз! Потом он ее на извозчика сажал, а сам домой, на Литейный. А утром все сначала. В воскресенье все так же, черт его знает, чем он на службе занимался.

Поначалу и ночью Матвей человека ставил, но за все время объект до утра из дома не выходил, и ночного «сторожа» он убрал. И надо ж такому случиться, чтоб в ту же ночь и приключился конфуз, чистое Ватерлоо. С утра чуть свет явился Матвей на пост, а объект не выходит. Час минул, второй уж заканчивается, его все нет и нет. Матвей к дворнику, а тот как обухом по голове: застрелил, говорит, припадошный, какую-то барышню (уж не ту ли? наверное, ночью к нему прибежала) и сам, видать, руки на себя наложил, потому как еще затемно полиция два тела увезла.

Пришлось идти с повинной к Михаилу Фридриховичу – поручение-то было его личное. Слава заступнице, покойник в Казанской оказался не тем, да и не покойником вовсе – промахнулась десница карающая. Но очень скоро все же настигла. Вызвал его после обеда господин полковник, орал матерно, ногами топал и чуть не за кобуру хватался. Уж каких только слов не наслушался Матвей, он и половины раньше не слыхивал. Оказывается, сиганул наш голубь под трамвай аккурат после полудня, и где бы вы думали? Прямо напротив того самого памятника императрице, где своей пассии что-то умное и серьезное втолковывал. Стало быть, и вправду и ее порешил, и себя жизни вечной лишил, окаянный. Слава богу, Михаил Фридрихович покричал-покричал, но не арестовывать нерадивого сотрудника велел, а новые указания выдал. Следить теперь предстояло за братцем девицы покойной, которого дворник поначалу за мертвого принял. Бедолага пока сидел в каталажке в Казанской части.

Выпустили его на третий день. К этому времени Матвей все про своего «крестника» уже знал. Брат убитой девицы, Алексей Дмитриевич Мазуров, учился на юриста. С покойником, Зиминым Сергеем Сергеевичем, долго дружил, однако из-за сестры разругался вдрызг. Судя по тому, как бранился господин полковник, узнав про кончину Зимина, а также по дальнейшим наставлениям, сотрудником он являлся не просто важным, но еще и участвовавшим в каком-то крайне значительном деле.

Наблюдать за Мазуровым было еще проще, чем за Зиминым: тот сразу, выйдя из части, схватил лихача, но, похлопав себя по карманам, отпустил, тихо ругаясь, и направился пешком в сторону Садовой. Лицо нового объекта наблюдения показалось Лобову знакомым, но даже натренированная память в этот раз что-то заартачилась. Немного отстав поначалу, он пристроился Мазурову в хвост, но, видя, что тот абсолютно не обеспокоен касательно возможной слежки, сократил расстояние. За все время пути объект ни разу не обернулся, только время от времени притормаживал, заметив церковь, и на каждый крест себя знамением осенял – не иначе как сестру поминал. Когда где-то через час они вышли на Чернышевский мост[22], Матвей уже знал, куда направляется его подопечный, припомнив, что неоднократно видел Мазурова у некоего господина Померанцева, в квартире которого на Фонтанке, можно сказать, был почти стационарный вечерний пост Охранного отделения. Хозяин квартиры со студенческих времен числился в списках неблагонадежных граждан, и гости его представляли постоянный интерес для политической полиции.

Поэтому, увидев, как Алексей Дмитриевич скрывается в знакомой парадной, Матвей ускорил шаг и оказался лишь одним пролетом ниже преследуемого аккурат в самый момент, когда тому отворил дворецкий.

– Сударь, придержите дверь! – крикнул он Мазурову. Тот подождал, пока он преодолеет последние ступеньки, впустил его перед собой и вошел следом. Правила у хозяина квартиры были вольные, поэтому, казалось бы, странная просьба незнакомого человека Алексея Дмитриевича не удивила. Да и находился он, видимо, в состоянии крайней ажитации, что тоже отразилось на его внимательности к подобным деталям. Он рванул вглубь квартиры, даже не сняв картуза, но Матвей за ним не последовал, здраво рассудив, что тот направился искать хозяина, следовательно, желает с ним поговорить. А самым удобным местом для этого был кабинет. Знакомый по прошлым визитам с расположением комнат, Матвей сразу двинулся туда.

С первого взгляда поняв, что в коридоре укрыться не получится, он распахнул двери кабинета и вошел внутрь. Увы, в комнате, обставленной в основном по современной, если не считать старинного стола, моде, также совершенно негде было спрятаться. За дверями смежной комнаты оказалась хозяйская спальня. В коридоре уже послышались голоса, так что ретироваться в любом случае было поздно. Рассудив, что вряд ли Мазуров потащит хозяина в спальню – в личном деле Померанцева о содомических наклонностях ничего не говорилось, – Лобов прикрыл створки и затаился. На худой конец, имелась у него для подобных случаев фляжка с ромом – притворится спящим пьяным, заблудился, мол, если вдруг кто-то решит сюда заглянуть.

В кабинет вошли двое, и Матвей похвалил себя за верный анализ ситуации: это были Мазуров и Померанцев. А вот разговор они повели совсем скверный, потому что, во-первых, выяснилось, что сотрудничество Зимина с Охранным отделением не является секретом для обоих, а во-вторых, что-то Зимин успел рассказать о своих намерениях Мазурову, и тот собирался вот-вот выложить это все товарищу! Нужно было срочно что-то предпринимать, но что?! Убить обоих?! Черт с ним, с Мазуровым, обычный мещанишка, никто его не хватится, но Померанцев?! Миллионщик со связями, во многие кабинеты вхож, несмотря на неблагонадежные с государственной точки зрения контакты! Отречется, открестится Михаил Фридрихович от сотрудника и правильно сделает.

Он уже собирался вывалиться из спальни, изображая пьяного, чтоб все-таки помешать беседе, но тут где-то в глубине квартиры загромыхало, и Померанцев, прервав начавшего было откровенничать собеседника, вышел. Вот он, шанс! Только тихо. Припав к замочной скважине глазом, Матвей увидел, как в соседней комнате, запрокинув голову, жадно пьет из горлышка шампанское Мазуров. Быстро открыв двери и в два шага преодолев разделяющее их расстояние, Матвей резко ребром левой ладони врезал по кадыку пьющего, правой перехватив выпавшую из его рук бутылку. Мазуров поперхнулся вином и захрипел, а Лобов с силой приложил его сверху по макушке донышком. Алексей обмяк на тонконогой софе, а Матвей отшвырнул не разбившуюся бутыль и кинулся к окну. Чертовы окна были просто громадными, чтоб открыть раму, пришлось лезть на подоконник. Наконец, справившись с ручкой, он спрыгнул вниз, вернулся к Мазурову, подтащил того к окну и усадил прямо в проем спиной к улице. Но то ли удар по темени был недостаточно сильным, то ли ворвавшийся снаружи предгрозовой воздух освежил контуженого, тот вдруг открыл глаза и уставился на Матвея. Лобов с силой рванул его за ноги вверх, выталкивая из окна, но Мазуров в отчаянной борьбе за жизнь успел ухватиться за серебряную пуговицу псевдостуденческого мундира своего убийцы. Жизнь она ему, конечно, не спасла, но судьбу Матвея существенно осложнила, ибо в недолгий полет отправилась крепко зажатой в кулаке Мазурова. Следовало любой ценой извлечь ее из рук покойного, однако, судя по шуму в прихожей, путь на улицу был пока закрыт. Пришлось быстро вернуться в спальню. Он даже глотнул на всякий случай из спасительной фляжки, но Померанцев, вернувшись в кабинет, среагировал на свисток дворника, выглянул в окно и тут же помчался вниз. Покидать квартиру теперь было опаснее, чем оставаться в ней, поэтому Матвей отправился бродить по комнатам. Там еще продолжалось веселье, никто не подозревал о том, что случилось что-то нехорошее, в каминной даже читали стихи. Когда все-таки неприятная весть дошла до гостей, Матвей воспользовался их массовым бегством и покинул злосчастную квартиру, так и не узнав судьбу своей пуговицы.

И вот теперь, получив от господина фон Коттена новую порцию ругательств и угроз, Матвей вынужден был прятаться в одной из каморок, которые он специально снимал в разных районах Питера, ночуя там по разу-другому в месяц. Даже домой не разрешили заехать переодеться. Его словесный портрет знал каждый городовой, не помогли и наклеенные усики, так что жизнь его была кончена. Он свернулся калачиком и уткнулся лбом в стенку.

Часы в кармане отзвонили семь, а спустя минут пять в дверь постучали – судя по всему, Лизавета принесла входящий в квартплату дрянной ужин.

– Поди прочь, я не голодный, – крикнул, не оборачиваясь, Матвей и для вящей убедительности запустил в сторону двери тощей подушкой.

Тем не менее дверь скрипнула, отворяясь, и осторожные шаги зашуршали по половицам.

– Уйди, постылая, без тебя тошно, – приподнялся вполоборота страдалец, но все, что он увидел, была стремительно приближающаяся к его лицу та самая брошенная им же подушка. Сильные руки прижали Матвея к кровати, а в грудь уперлось тяжелое колено. Он попытался укусить сквозь подушку держащую ее руку, отчаянно замолотил по нападавшему кулаками, но тот совершенно не реагировал на эти удары. Уже теряя силы, Матвей вцепился в чужие волосатые руки, отчаянно царапая их, пытаясь отнять от подушки, но убийца и тут не ослабил натиск. Последнее, что промелькнуло в голове умирающего Матвея Лобова, – лица родителей, которых он не помнил. Он был почему-то уверен, что это именно они. Отец смотрел грустно, почти не моргая васильковыми глазами, а мама улыбалась, махала ему рукой и звала давно забытым именем: «Лева, Левушка, мой Лев…»

К воскресной службе Александр Павлович не ходил с тех пор, как вышел из-под родительской опеки, ибо считал себя человеком просвещенным и современным и потому в помощи высших сил не нуждающимся. Однако привычка просыпаться рано даже в неприсутственные дни сохранилась за ним с детства. Вот и сегодня, несмотря на законный выходной день, к которому, по счастью и по всегдашней жизненной иронии, присоседился еще и большой церковный праздник, он встал по будильнику ровно в семь, проделал все свои ежедневные утренние экзерсисы и уже было готовился завтракать, как покойное солнечное утро прорезал резкий треск дверного звонка. На пороге стоял Владимир Гаврилович Филиппов.

– Едемте, Александр Павлович! Нашелся наш «студент»!

– Я так понимаю, – удивленно ответствовал Свиридов, – что разговаривать при этом все равно не с кем?

– Рад был бы опровергнуть вашу проницательность, но – увы. Собирайтесь, а я покамест изложу все известные мне обстоятельства.

Пока помощник спешно одевался, Владимир Гаврилович быстро пересказывал доклад дежурного:

– Нашли его вчера вечером в какой-то мансардной конуре на Лиговке. Хозяйка принесла ужин, а он в петле. Естественно, бухнулась в обморок. Хотя для обитателей Лиговки это скорее противоестественно. Всю ночь провалялась. А может, врет – наверное, просто сомневалась, звать околоточного или нет. Позвала только утром. Тот и опознал повешенного по разосланному нами описанию. Доложили сразу мне, ничего не трогали. Ждут нас.

До места ехать пришлось минут двадцать: дом стоял у Московской товарной станции. По странному стечению обстоятельств шоффэр выстроил маршрут таким образом, что они увидели молодых поклонников балета, неустанно дежуривших у помпезного дома Померанцева, а позже по правую руку мелькнуло скромное здание, в котором жительствовал неприветливый Лев Сергеевич Богров.

Возле парадного входа стоял городовой, еще один караулил у двери комнаты. В самой комнатке никого не оказалось, не считая ее теперь уже бывшего жильца. Тот висел на тонком плетеном шнурке, привязанном к старому фонарному крюку, прямо посреди крохотного помещения, почти касаясь пола носками стоптанных рыжих туфель. Лицо повешенного было неприятно-синим, лишь над левой бровью контрастно белел тонкий старый рубец. Половицы возле двери оказались мокрыми, как будто их только вымыли, и пахло прокисшими щами. Владимир Гаврилович с порога медленно обвел глазами убогий интерьер, осторожно приблизился к покойнику, обошел вокруг этого скорбного маятника, отворил дверцу шкафа, мельком заглянув в его пустое нутро. Ознакомился с разложенным на табурете скромным имуществом, не прикасаясь к нему, изучил складки на кровати, перевернул подушку, внимательно осмотрел пол вокруг кроватных ножек.

– Владимир Гаврилович? – окликнул его от двери Свиридов.

Филиппов поднял голову и увидел, что Александр Павлович развернул к нему, не снимая с вбитого в стену гвоздя, синий пиджак – на нем не хватало второй сверху пуговицы. Остальные были точной копией той, что нашли в руке у Мазурова. Другой одежды в комнате не обнаружилось. Судя по всему, покойный здесь бывал эпизодически и надолго не оставался.

– Вы верите, что это самоубийство? – переступил порог Свиридов.

– Напротив, убежден, что нет, и думаю, что смогу доказать верность своего мнения прямо сейчас. Во-первых, обратите внимание вот на это. – Владимир Гаврилович приподнял тощую подушку и ткнул пальцем в маленькие дырочки на наволочке. – Само собой, предмет довольно ветхий, но тем не менее я берусь утверждать, что он является орудием убийства, а прорехи – следы зубов усопшего. Во-вторых, обратите внимание на ногти этого господина. Уверен, что доктор Кушнир заключит, что грязь под ними есть не что иное, как следы кожи и крови убийцы. Ну и если первые два пункта свидетельствуют в пользу насильственного характера данной смерти пока лишь косвенно, то вот вам безоговорочное доказательство. Помогите-ка.

Филиппов бесцеремонно ухватил покойника чуть выше колен и потянул к кровати, Александр Павлович тоже навалился – при всем своем росте повешенный даже кончиками штиблетов не дотянулся до края ложа.

– Видите? Табурет на месте, ведро тоже, другой подставки для осуществления задуманного здесь просто нет. Возможно, конечно, что он вернул табурет на место после того, как привязал веревку, при этом аккуратно сложив на нем свои туалетные принадлежности. Но в таком случае, чтобы влезть в петлю, наш «студент» должен был встать на кровать. А мы с вами только что экспериментально доказали, что сделать он этого никак не мог. Ну не прыгал же он в удавку, подобно цирковому льву?

– Кровать могла отодвинуться, когда он от нее оттолкнулся.

– Могла. Но посмотрите сами, – Владимир Гаврилович легко приподнял кровать за спинку. Под ножкой виднелся аккуратный круглый след. – Кровать не передвигалась уже очень давно.

Филиппов подошел к повешенному, приподнялся на цыпочки, зачем-то потер тому кожу над верхней губой и с довольным видом сунул руку под нос помощнику.

– Сандарачный клей!

– Что? – не понял Свиридов.

– Таким артисты пользуются, чтоб усы и бороды приклеивать. Похоже, что не очень тщательно умылся или и вовсе слюной пытался стереть. Пойдемте, побеседуем с хозяйкой. Маловероятно, конечно, но вдруг она сумеет пролить свет на личность своего квартиранта.

Уступив место приставу и фотографу, они спустились к хозяйке, мещанке Елизавете Прокопьевне Кузьминой. Квартира ее состояла из трех комнат: кухни, гостиной и спальни. Для разговора, разумеется, выбрали гостиную.

Если верить психологической теории о том, что жилище является отображением характера и наклонностей его обитателя, то тут, несомненно, безошибочно угадывался гоголевский Плюшкин: некоторым предметам интерьера смело можно было присваивать возраст, определяющийся трехзначным числом, а в стены въелся без надежды когда-либо выветриться запах лежалых тряпок. Сама Елизавета Прокопьевна, судя по паспорту, готовилась отметить полувековой юбилей и к почтенной сей дате подошла, накопив не менее пяти пудов весу, а лицом, на коем сейчас наличествовало подобающее скорбному событию выражение, очень напоминала игуменью Олимпиаду с картины Бориса Кустодиева.

Представившись и отказавшись от чая, Владимир Гаврилович и Александр Павлович с опаской уселись на хлипкие стулья у круглого стола, но шляпы продолжали держать в руках, не рискуя положить их на не очень чистую скатерть.

– Елизавета Прокопьевна, – начал Филиппов, – расскажите нам еще раз, как вы обнаружили господина… Как его имя, кстати?

Хозяйка пожевала тонкие губы, словно решая, стоит ли быть с представителями власти откровенной, но все-таки ответила:

– Мне-то он назвался Петром Ильичом Пироговым. Только ведь кто ж его знает-то доподлинно, Петр он, Ильич ли. Вы уж извиняйте, господа полицейские, у нас на Лиговке за лишний спрос бывало что и языки укорачивали. Да оно мне и без надобности, имя-то его. Плату он за полгода вперед внес, ночевал редко, стало быть, и столовался нечасто, тоже экономия, а чего ж мне боле надо-то? Вчера я с ужином припозднилась чуток, всегда в семь подаю, а тут замешкалась, не ждала его. Подымаюсь, значится, стучу – тишина. Я ручку-то повернула – он только на ночь запирался, когда дома-то бывал. Открываю – а тут он качается. Я-то как увидала, так и сомлела разом. Почитай всю ночь на пороге и пролежала, под утро только глаза разлепила. И сразу в околоток, как полагается.

– Так покойник прямо качался или это фигура речи? А окно закрыто было?

– Качался, батюшка, и окошко затворено было.

– А когда поднимались по лестнице, никто вам навстречу не попался?

– Да уж я б запомнила.

Александр Павлович оторвался от своего зеленого блокнота:

– Вы говорите, что ночевал он нечасто. А все-таки, как вы полагаете, чем он занимался? Не могу поверить, что вы об этом не думали.

– Да как не думать-то. Когда одна живешь, об чем только не передумаешь за день-то. Чудной он был. По-разному всегда рядился. То придет – мужик мужиком, на янмарку приехал курями торговать, а то явится в лохмотьях, точно босяк с Васькиной деревни. А вон давеча так и вовсе штудентом нарядился. Вот и пойми, кто он такой.

Выйдя от хозяйки, Филиппов обернулся к помощнику, взял того за локоть и попросил:

– Александр Павлович, голубчик, не в службу, а в дружбу, пожалейте мое сердце, поднимитесь еще раз наверх без меня. Я тут подумал: ведь если покойник раскачивался, когда наша Елизавета Прокопьевна его нашла, значит, убийца где-то совсем рядом был. Осмотрите, куда бы он мог схорониться, а я вас на улице обожду, не полезу снова в гору. Если что найдете – непременно заставьте сфотографировать. И велите, чтоб карточку убитого первым делом по возвращении в часть отпечатали, отправим нашему поэту для полнейшей уверенности.

На улице, несмотря на разошедшееся уже воскресенье, было довольно тихо – лишь щелкали невидимые воробьи да со станции доносились свистки паровозов. Побрезговав облупившейся скамейкой, Владимир Гаврилович закурил стоя и задумался. По всему выходило, что «Петр Ильич Пирогов» и в самом деле служил в Охранном, причем не в канцелярии – по имеющимся в наличии признакам угадывалась его принадлежность к отдельной когорте так называемых полевых агентов. А судя по весьма рисковому устранению Мазурова, был покойный матерым «волкодавом». Господину Померанцеву стоит поставить свечку во здравие своих буйных гостей, ибо сей резвый господин мог не спасовать и перед двойным убийством. До этого момента все выглядело довольно стройно и вовсе не удивительно: господа из охранки после революции в выборе методов особо не миндальничали, да и до нее-то, скажем прямо, были далеко не херувимы. Но устранять собственных сотрудников? Неужто и впрямь покушение, да еще и готовящееся кем-то из высших полицейских чинов? Какую другую тайну стоит так тщательно оберегать?

Оглянувшись в поисках урны и не найдя таковой в поле зрения, Филиппов затушил папиросу о крышку портсигара, спрятал в него окурок и обернулся на шаги – из парадной вышел Александр Павлович.

– Ну что ж, поздравляю, Владимир Гаврилович, вы были правы: скорее всего, хозяйка застала убийцу в комнате. В шкафу на полу потревожен слой пыли. Отпечатки довольно четкие: обувь не форменная, длина подошвы почти двенадцать дюймов. Причем есть одна яркая особенность: оба каблука сильно стерты с внешней стороны. Только чем нам эти следы помогут? Не разувать же каждого встречного? Но каков есть, а? Нечеловеческое самообладание!

– Что ж, значит, Елизавета Прокопьевна и впрямь оказалась не такой закаленной особой, как нам виделось, и пусть и не на всю ночь, но сознание все-таки теряла, – пробормотал Филиппов. – Что же нам теперь со всем этим делать, голубчик?

Вечером на квартире Филипповых в кабинете Владимира Гавриловича состоялся «совет в Филях». Участие в данном заседании принимали сам хозяин, его помощник, а также доктор Кушнир, который, собственно, и присвоил этому свиданию такое историческое название. Последний, приглашенный, по словам хозяина, «как человек с аналитическим умом и заслуживающий безусловного доверия», с комфортом расположился на удобном кожаном диване, посасывая короткую трубочку. Доктору нравилось, когда его привлекали к дедукции, и, надо отметить, частенько в прошлом его ценные замечания позволяли сыщикам нащупать правильный путь.

Александр Павлович сидел подле большого рабочего стола, оперев локоть о миниатюрную круглую приставку с пустыми и полными дымившегося кофе чашками. Владимир Гаврилович же, подобно фельдмаршалу Кутузову заложив левую руку за борт пиджака, расхаживал по кабинету. Будь это фильма, тапер непременно сейчас играл бы что-то маршево-бравурное. Правая рука главнокомандующего сжимала весьма прозаичный предмет – кусок ученического мела, правый глаз щурился из-за дымившейся в зубах папиросы. На стул возле стены была водружена старая грифельная доска времен гимназического периода Филиппова-младшего – подставку, увы, найти не удалось. На черной доске белели нарисованные кружки со вписанными в них буквами, соединенные между собой в особом порядке стрелками и линиями. Немалый кабинет был затянут табачным дымом, будто пороховым туманом, что только добавляло собранию батальной атмосферы.

– Итак, господа, что мы имеем? – Спикер обвел присутствующих вопросительным взглядом, ткнул в доску рукой с мелом и сам же ответил: – А имеем мы историю странную, запутанную и, похоже, весьма опасную. Некто Сергей Зимин (он еще раз с силой обвел буквы «СЗ») погибает десятого августа под трамваем, накануне убив по случайности Надежду Мазурову – «НМ». Это раз. Два дня спустя ее брата, Алексея Мазурова, убивают в тот момент, когда он пытается рассказать своему университетскому приятелю о планируемом Зиминым и Мазуровой покушении на премьер-министра, весьма уверенно намекая на участие в злодеянии каких-то таинственных чинов из Охранного. Это два. – Филиппов ткнул мелом в круг с литерами «АМ», а между двумя соседними, «СЗ» и «НМ», поставил плюсик и еще раз поверх уже нарисованной прочертил от него стрелку к написанной выше букве «С». – Его убийца, известный нам пока как Петр Ильич Пирогов, найден нынче утром и тоже мертвым. Это три. – Снова громкий тычок мелом в кружочек «ПП».

Владимир Гаврилович вынул из-под пиджака левую руку, безжалостно стряхнул с папиросы пепел прямо на ковер и продолжил:

– Неизвестного нам убийцу самого Пирогова обозначим «иксом». – Справа от «ПП» появился «Х». – И все эти аббревиатуры ведут к какому-то таинственному персонажу в Охранном отделении. – От каждого кружка (кроме обозначавшего Столыпина) вниз, к центру доски, были отчерчены линии к нарисованному там еще одному кругу с вопросительным знаком внутри.

– Или к нескольким персонажам, – обронил с дивана Павел Евгеньевич.

Владимир Гаврилович внимательно посмотрел на доктора, одновременно будто бы прислушиваясь к некоему внутреннему голосу, повернул голову к доске, согласно кивнул и пририсовал к первому «вопросу» еще два по краям.

– Что мы знаем еще? – снова обвел он взглядом участников собрания.

– Мы знаем, как на самом деле зовут Петра Ильича Пирогова, – тихо произнес Александр Павлович.

Филиппов от удивления весьма неинтеллигентно распахнул рот, папироса опасно повисла, приклеенная к нижней губе, но готовая в любой момент сорваться.

– Голубчик мой, но откуда?

Уговаривать помощника не пришлось.

– Вы уж извините меня, Владимир Гаврилович, что я раньше вам не рассказывал, просто, зная ваше отношение к «охранным»… Помните, вы просили меня карточку повешенного сделать? Так я попросил две отпечатать. Есть у меня один человечек, служит в Охранном в канцелярии. Дрянной тип, но добрые дела помнит. Такой своеобразный у него кодекс чести: чужого может за копейку продать, однако за тех, кого своими почитает, под топор пойдет, я совершенно без патетики сейчас говорю. Я его часто не тревожу, но сегодня повидались. Он узнал нашего «Петра Ильича». Зовут его Матвей Иванович Лобов, двадцать девять лет. Персонаж весьма интересный. В Охранном лет около восьми служил, из сирот, начинал письмоводителем, но с девятьсот седьмого в «полевой» агентуре. На хорошем счету, имел награды. В последние пару лет в основном исполнял поручения лично полковника Михаила Фридриховича фон Коттена, был у того в очень большом фаворе. Да, видно, проштрафился.

Владимир Гаврилович восхищенно развел руками.

– Да вы просто восточный волшебник, голубчик! – Он стер «ПП», написав поверх «МЛ». Немного посомневавшись, смахнул и центральный знак вопроса. Вместо него, обрамленные по бокам оставшимися знаками, появились буквы «МФК». – Что же нам теперь прикажете с этим делать?

Все трое молча уставились на доску. Несколько минут в комнате было лишь слышно качание часового маятника да еле различимый треск сгоравшего табака. Затем Свиридов поднялся и подошел ближе к доске.

– Вы позволите? – Он протянул руку к Филиппову, указывая на зажатый в его пальцах мел.

Тот молча подал ему белый кусочек. Александр Павлович решительно перечеркнул два кружка – «СЗ» и «НМ» – и оглянулся на доктора и начальника.

– Это означает, что у заговорщиков, кем бы они ни были, не осталось исполнителей.

– Ну как раз не факт. Они вполне могли готовить несколько человек.

– Не думаю. Судите сами: у господина Столыпина недоброжелателей не счесть: и в Думе, и во дворце, и в Министерстве внутренних дел. Да что там, во всех министерствах. И господа карбонарии его люто ненавидят. Но при всем этом последнее покушение на него, если я ничего не упускаю, было в декабре шестого года, так?

Филиппов согласно кивнул.

– Стало быть, Охранное отделение свою службу все-таки исправно несет. При этом мы видим, что, извините, «концы подчищает» личный порученец начальника питерского отделения. А значит, вовлеченных немного. Да в такое дело многих и не посвятишь, два-три человека, вряд ли больше.

В этот раз кивнули оба: и Владимир Гаврилович, и доктор.

– Идем дальше. У кого, как не у Охранного, есть возможность исполнить задуманное чужими руками? С их-то знанием российского революционного движения, с их агентурно-провокаторской сетью?

– Так и я о том же! – воскликнул Филиппов. – Что им мешало сразу нескольких исполнителей натаскивать?

– А зачем? – пожал в ответ плечами Александр Павлович. – Если организаторы они, то успех предприятия гарантирован. Зимин получил бы необходимые бумаги, доступ во все места, где только предполагается присутствие гражданской публики. К чему им увеличивать количество осведомленных? То, что случилось с их протеже, – роковое стечение обстоятельств, такого не планируют, от подобного не страхуются, шанс один на миллион. А уж то, что погибла и Мазурова – а она, вероятнее всего, была все-таки предполагаемой соучастницей, – это вовсе из разряда вещей невероятных. Так что готов держать пари, они сейчас вынуждены срочно искать замену.

Филиппов пристально посмотрел на помощника и медленно начал загибать пальцы:

– Ну, до киевских торжеств остается две недели. Чтобы выбрать человека, проинструктировать, доставить в Киев, потребуется минимум неделя, а то и дней десять. Это просто нереально. Не сегодня завтра город накроют таким колпаком, что даже с идеальными документами незаметно появиться там будет невозможно. Насколько мне известно, генерал Курлов уже в Киеве, с ним Спиридович и еще несколько офицеров. Вся местная полиция работает круглосуточно.

– Значит, – опять подал с дивана голос Павел Евгеньевич, – они станут искать исполнителя в Киеве.

Филиппов и Свиридов переглянулись. Видно было, что оба пытаются ухватиться за какую-то мысль, вытащить из памяти что-то очень важное, связанное с только что сказанными доктором словами.

– Киев! – воскликнул Александр Павлович и, кроша мел, нарисовал прямо поверх стрелочки, ведущей от оплюсованных «СЗ» и «НМ» к «С», еще один круг, стер попавший в него кусок линии и вывел внутри буквы – «ДБ»!

– Дмитрий Богров! – хлопнул себя по лбу испачканной мелом рукой Владимир Гаврилович, подняв небольшое облачко известковой пыли.

Через высокие окна, выходящие на широкую террасу, щедрым потоком лился в кабинет яркий послеполуденный солнечный свет, расплескиваясь по малиновым драпированным стенам, оставляя на сукне стола зеленоватую теплую лужу и весело отражаясь от лысины сидящего за этим столом человека. Тот, не замечая домогательств озорного светила, склонил лобастую голову, почти упершись роскошной бородой в крахмальную ткань белой сорочки, и что-то увлеченно писал. Временами он останавливался, перечитывал написанное и то согласно кивал и продолжал медленно выводить на бумаге строчку за строчкой, то вымарывал целые абзацы, раздраженно черкая пером. Несмотря на принятый в доме распорядок, хозяин так и не сумел за долгие годы перестроиться и потому, как бы поздно он ни ложился, всегда поднимался раньше домашних и перед завтраком успевал поработать. По правде говоря, он больше всего и любил эти утренние часы: никаких посетителей, никаких совещаний, дети еще спят или заняты своими делами, лишь временами попадает в поле зрения копошащийся за окном садовник, старый, давно обрусевший немец Карл Зюсмейстер. Можно спокойно собраться с мыслями и пару часов посвятить делу всей своей жизни: плану лечения тяжко больной империи. В такие моменты даже нездоровая рука словно забывала о недуге и, послушная могучей воле, выдавала безропотно несколько страниц довольно разборчивого текста.

В комнате по левую руку от сидящего началось движение – накрывали завтрак в овальной столовой. Завтракали обитатели небольшого Елагина дворца ровно в час пополудни, ибо, как уже говорилось ранее, жили здесь по «зимнему» времени. Хотя сейчас, летом, его можно было бы называть «петергофским» или «царскосельским», ибо имело оно касательство не ко времени года, а к порядку, по которому жили другие, менее скромные дворцы, вернее, лица, их населяющие. Режим работы – да и всей жизни – главного министра большой страны подчинялся ритму, к которому был приучен государь. Вот сегодня, к примеру, Петр Аркадьевич не ложился вовсе: засиделись в Петергофе за обсуждением введения земств в западных губерниях. Опомнились в три, когда за окнами уже начало сереть небо. Наскоро закусив по-студенчески тарталетками с ветчиной и сыром и выпив по бокалу пива, продолжили. Так что домой на Елагин Столыпин вернулся уже около восьми и ложиться не стал – вздремнул на обратном пути на катере, а дома лишь принял ванну да переменил одежду.

В столовой пробили час старинные бронзовые часы в виде турка в тюрбане, пытающегося усмирить дыбящуюся лошадь. Они помнили еще интимные балы Александра III, когда разгоряченная вальсом Мария Федоровна умоляла супруга продлить веселье еще на час, а царь в притворной строгости указывал на встретившиеся друг с другом на двенадцати бронзовые стрелки, но после добродушно соглашался – и оркестр снова взрывался музыкой, и вновь кружили по паркету пары. Теперь часы отмеряли время живущему здесь волею нового государя премьер-министру и его семейству.

Петр Аркадьевич обернулся на часовой бой, запер в ящик стола исписанные листы и раскрыл створчатые двери. Семья – супруга Ольга Борисовна, пять дочерей и младший Аркадий – уже сидели за столом, но ближайшие соратники, начальник охраны ротмистр Константин Константинович Дексбах и личный секретарь Всеволод Владимирович Граве, почтительно стояли за своими стульями и ждали появления патрона. Тот с улыбкой поприветствовал собравшихся, и трапеза началась. Обычно завтрак занимал не более получаса, после шли присутственные часы.

– Как твои верховые прогулки? – обратился Петр Аркадьевич к восьмилетнему сыну.

– Прекрасно! Наконец-то Ткаченко отпустил меня с привязи, и я теперь сам могу скакать, без всякого ремешка. А сегодня мы повстречали князя Белосельского, он мне даже улыбнулся и кивнул. Очень приятный мальчик.

Петр Аркадьевич сунул руку в карман, вытащил оттуда большую конфету в золотистой бумаге, с белым кружевным хвостом и протянул Аркадию.

– Государь велел мне лично передать этот подарок, но очень просил тебя ее не есть, а бережно хранить в память о нем.

Пока отец степенно произносил эту фразу, на лице сына сменился целый сонм эмоций: от радости в начале до грустной покорности в конце. Он принял конфету, поблагодарил, положил подарок на стол рядом с тарелкой и в течение всего завтрака бросал на нее печальные взгляды. Отец, лукаво щурясь и пряча в разлетистых усах улыбку, наблюдал за терзаниями сына, прекрасно понимая, что этот императорский указ исполнен не будет.

– Петр Аркадьевич, – наклонился к министру ротмистр Дексбах уже в конце завтрака, – позвольте на пять минут до начала приема?

Они вернулись в кабинет, но садиться не стали.

– Петр Аркадьевич, меня беспокоит полученное от генерала Курлова нынче утром распоряжение касаемо предстоящей киевской поездки. Я снова с вами не еду.

– И кто же будет меня сопровождать?

– Капитан Есаулов. Но он не получал никаких инструкций касаемо обеспечения охраны. Его превосходительство сказали, что безопасность гостей – и вас в том числе – дело принимающей стороны.

– Хорошо, Константин Константинович, я поговорю с Павлом Григорьевичем, постараюсь прояснить, по какой причине он оставляет вас в Петербурге. А теперь идемте, люди ждут.

Они вышли из кабинета через другие двери и оказались в длинной, на три окна, комнате. В центре, покрытый зеленым сукном, вытянулся просторный стол, вокруг которого теснились однообразные кресла. В бытность дворца летней резиденцией царской семьи тут совершали трапезы августейшие персоны и их частые гости, теперь же за длинным столом собирался Совет министров, а в дни, свободные от заседаний, велся рабочий прием. Всеволод Владимирович Граве уже ждал здесь, перед ним лежал раскрытый журнал с записями предстоящих визитов, а сам он держал наготове папку и карандаш, дабы записывать за шефом. Ротмистр же пересек комнату, вышел в двери, предназначенные для посетителей, и занял пост снаружи у входа.

Заглянув в записи, секретарь доложил:

– На половину второго был записан адъютант принца Ольденбургского полковник Голубев, но с утра телефонировал Владимир Гаврилович Филиппов и срочно просил его принять вне всякой очереди по крайне важному делу. Я перенес господина полковника на два часа. Филиппов ждет.

Граве подошел к дверям, выглянул в приемную и жестом пригласил томящегося там уже четверть часа посетителя.

– Владимир Гаврилович, прошу простить за задержку, мне крайне неудобно, – шагнув навстречу вошедшему, радушно произнес Столыпин.

Филиппов сконфузился. Он встречался с премьер-министром не в первый раз (тот ведь до сих пор исполнял обязанности и министра внутренних дел), но так и не привык к тому, что человек, несущий на своих плечах все судьбы великой империи, способен извиняться за минутные опоздания. Ценить время своих подчиненных было не в обычаях российских сановников.

Премьер же усадил визитера в кресло, сам устроился рядом и приготовился слушать. Владимир Гаврилович смущенно прокашлялся, посмотрел на секретаря и вдруг залился густой краской. Как это часто случается, он был способен без тени сомнений в одиночку вступить в схватку с вооруженным бандитом, и даже не с одним, но в высоких кабинетах терялся и чувствовал себя словно на экзамене в гимназии.

– У вас какой-то интимный разговор? – догадался Столыпин. – Всеволод Владимирович, не обессудьте.

Граве с невозмутимым видом покинул комнату – непротокольные беседы случались часто, удивляться было нечему. Поняв, что, затягивая дальше, он предстает перед министром в совсем уж невыгодном свете, Владимир Гаврилович взял себя в руки и коротко, в десять минут, изложил и загадочные события минувшей недели, и свои мысли касаемо их возможного объяснения. Столыпин выслушал, не перебивая, да и по окончании монолога Филиппова продолжал безмолвствовать еще несколько минут, рассеянно рассматривая что-то за окном. Затем перевел прищуренный взгляд на собеседника, помолчал еще с минуту и устало улыбнулся:

– Я не раз говорил, что если меня когда-нибудь и убьют, то сделает это моя собственная охрана. Знать, судьба у меня такая.

Владимир Гаврилович возмущенно всплеснул руками.

– Петр Аркадьевич, как вы можете так спокойно об этом говорить? Вы – надежда России, вы себе не принадлежите, а тем паче какой-то призрачной судьбе! – воскликнул он и сам смутился высокопарности своих слов, нахмурился, но тем не менее продолжил с той же горячностью: – Увы, пока не случится покушения, доказать мы ничего не сможем. Даже если возьмем этого самого Богрова, даже если нам удастся выжать из него признание – что стоят слова провокатора против уверений заслуженного жандармского полковника? Фон Коттен рассмеется мне в лицо и от всего отопрется. Но хуже то, что это сделает нас совсем слепыми – вряд ли Богров знает всех участников заговора. А злоумышленники же, напротив, станут еще осторожнее и рано или поздно осуществят свой замысел. Мы лишь отсрочим неминуемое.

Он вопросительно посмотрел на Столыпина, ища поддержки своим словам. Тот ограничился простым кивком. Филиппов кивнул в ответ и продолжил:

– Я, конечно, стеснен в средствах, но боюсь, что кроме меня вам положиться не на кого. Кто из Охранного помимо Коттена вовлечен в эту каверзу, мы не знаем, да и не узнаем – все ниточки оборваны. Следовательно, довериться там вовсе некому.

Столыпин резко поднялся, остановился у окна, задумчиво посмотрел в сад, заложив за спину руки и покачиваясь с пятки на носок. Владимир Гаврилович умолк, не решаясь прервать размышления премьера. Наконец тот вернулся к столу, уперся обеими руками в зеленое сукно, нависнув над сидящим Филипповым, и тихо произнес:

– Генерал-лейтенант Павел Григорьевич Курлов, на которого возложено руководительство всеми мерами безопасности во время пребывания Его Императорского Величества в Киеве, сегодня утром приказал начальнику моей охраны остаться в Петербурге и не сопровождать меня во время поездки.

Филиппов быстро-быстро захлопал ресницами и рассеянно пробормотал:

– Значит, теперь нам известно второе имя… Что ж, тем не менее это ничего не меняет. Я в любом случае хотел рекомендовать вам в сопровождение – само собой, тайное – моего человека. Вы когда в Киев?

– Через неделю.

– Хорошо. Его зовут Александр Павлович Свиридов. Мой помощник – абсолютно надежный человек. Он ожидает в приемной. Вы ведь сумеете устроить его к себе в поезд?

Зеленый вагон-салон венгерской постройки – прошлогодний спецзаказ заводу Raba от правительства Российской империи, – покачиваясь на мягких рессорах, сонно вглядывался в ночные малороссийские просторы орлиными гербовыми головами, подбираясь через залитые лунным светом степи к столице Древней Руси. Верхний свет в салоне не горел, и просторное помещение тонуло в полумраке, слегка разгоняемом настольной лампой. Занавески тяжелого золотистого атласа были плотно сдвинуты, уютно раскидывая по лакированному столу теплые блики от зажженного ночника. На черном кожаном диване сидя дремал Столыпин.

В коридоре послышались шаги, замерли у двери – и раздался деликатный стук. Спящий мгновенно открыл глаза, потер левой рукой припухшие от недосыпа веки, несколько мгновений потратил на изучение комнаты. Узнав место, перевел взгляд на дверь:

– Кто там?

– Штабс-капитан Есаулов. Ваше превосходительство, к вам господин Свиридов.

Столыпин поднялся с дивана, отпер дверь. В коридоре стояли двое мужчин: один в жандармском мундире, второй в статском костюме. Петр Аркадьевич посторонился, освобождая гостю проход.

– Ступайте, господин капитан. Мы посекретничаем с Александром Павловичем.

Свиридов удивленно приподнял брови – даже несмотря на факты, свидетельствующие о феноменальной памяти премьера, то, что он запомнил его по имени-отчеству, казалось чем-то нерядовым. Мужчины прошли к столу, устроились в креслах.

– Вы уж простите мне, что не даю вам спать, – начал Столыпин. – Но мы договаривались с вашим патроном, что вы путешествуете в некотором роде инкогнито, так что увы – время для бесед придется выбирать преимущественно ночное.

Свиридов кивнул:

– Я все равно плохо сплю в поездах. В Киеве же постараюсь сделать так, чтобы мое присутствие оказалось максимально необременительным для вашего превосходительства. Но сегодняшней беседы избежать было никак нельзя. Мы прибываем вечером, и до этого я должен, вы уж извините мою прямоту, провести инструктаж касаемо мер предосторожности.

– Не стесняйтесь в выражениях, Александр Павлович. Я, конечно, фаталист, но помогать судьбе-злодейке не намерен. Учтите лишь, что уклониться от посещения давно уже согласованных мероприятий не смогу.

– Этого и не потребуется. Вам нужно будет выполнить всего лишь одно условие.

Свиридов встал с кресла, снял пиджак, жилет, стащил через голову галстук, отстегнул воротничок, начал расстегивать сорочку. Столыпин наблюдал за его действиями с удивленной улыбкой, но не прерывал, ожидая развязки. Под сорочкой, поверх нижней фуфайки, на Александре Павловиче был надет странного вида жилет, напоминающий средневековый доспех и состоящий из нескольких металлических пластин, перекрывающих друг друга краями.

– Панцирь Чемерзина[23]? – понимающе спросил премьер-министр.

– Лучше. Это новая разработка полковника Галле[24], весит всего девятнадцать фунтов, выдерживает попадание из нагана, браунинга и даже маузера. Внутри дополнительная амортизирующая подушка. И как вы сами заметили, панцирь приспособлен для скрытного ношения.

– Почему такой экзотический способ доставки? – улыбнулся Столыпин.

– По той же причине, что и мое нелегальное положение: мы не знаем, кто вовлечен в этот гнусный план. Вы должны пообещать мне, что всегда – слышите, всегда – будете в нем вне дома.

Мгновение поколебавшись, Столыпин кивнул лобастой головой.

– Нынче весь день из дому не выходил, господин полковник, хучь и праздник великий. Ну да они ж из выкрестов, те еще православные. – Докладывающий, мужиковатого вида тип в шевиотовом пиджаке поверх вышиванки, в штанах, заправленных в сапоги бутылками, скосил глаза на бесстыжую наяду на стене и быстро перекрестил вислоусый рот.

– Кто из выкрестов? – не понял Спиридович.

Встреча с сотрудником, приставленным приглядывать за Богровым, проходила в номере гостиницы «Европейская», который занимал сам Александр Иванович.

– Дык Богровы, а то кто ж. Дед по молодости еще к раввину ходил, все знают, но покрестился в зрелости. Только навряд заради веры – заради выгоды все.

– Ясно, – кивнул Спиридович. – У него кто был?

– С утра никого, и то ведь, все приличные люди-то в церкви, на службе. А после полудня дама заходила, час с четвертью провела. По виду – из приличных. Пришла с девкой, сама поднялась, а девку на базар отправила.

– Почему решил, что дама к нему приходила?

– Так я ее в окне видал, шторы она задвигала.

– Что еще?

– К вечеру тот конопатый заходил, про которого вы говорили, в самом начале восьмого. Они в Ботаническом саду на лавке с полчаса посидели, после конопатый Богрова до дома проводил, а сам ушел через площадь. Ну вот с тех пор Богров так и не выходил, а в девять уж свет погасил. Я еще полчаса подождал, не соберется ли куда, – и к вам.

– Ты вот что, Анищенко. Завтра, ежели эта дама сызнова явится, пошли ко мне сюда какого-нибудь мальца с запиской. Если не успею до ее ухода или не застанет он меня – ступай за ней. Надо бы выяснить сию личность.

Усатый кивнул, напялил картуз с треснутым лаковым козырьком и вышел, не тратя времени на прощания.

Спиридович специально дал Богрову день на то, чтоб тот свыкся с узнанным, а заодно хотел понаблюдать за его реакцией. Но пока все выходило не совсем понятно. В бега он не бросился, да и привычкам своим, судя по амурам, особо не изменил. Из картины также выбивался рыжий господин, вернее, скорее всего, «товарищ», с которым Богров поделился содержанием разговора, коему должно было оставаться тайным. И явно планировал это продолжать. Что ж, так выходило даже еще авантажней.

Александр Иванович поднял было трубку телефона, но, посмотрев на часы, опустил ее обратно на рычаги, так и не крутанув ручку. Стрелки показывали четверть одиннадцатого, в выездных условиях время еще присутственное, пожалуй, стоит доложить лично. Покинув номер и пройдя по коридору, Спиридович вошел в соседние апартаменты, кивнул поднявшемуся из-за секретарского стола адъютанту, коротко постучал в резную дверь, не дожидаясь ответа, просунул голову за створку и спросил:

– Павел Григорьевич, позвольте?

Александра Ивановна Кулябко, в далеком безоблачном девичестве Сашенька Спиридович, радушно улыбалась встречным прохожим, беззаботно подставляла милое, сохранившее юную свежесть лицо пока еще ласковому августовскому солнцу, неся кружевной летний зонтик сложенным. Она не боялась веснушек: во-первых, солнце уже не было таким коварным, как в мае, а во-вторых, даже весеннее светило не могло причинить прелестному белому личику никаких изъянов. Эта странная особенность – огненно-рыжая грива при полном отсутствии кожной пигментации – воспринималась ею как нечто совершенно обыкновенное, дарованное природой просто за то, что она – Сашенька – родилась на свет. Она с самого момента собственного осознания не подвергала сомнению тот факт, что весь окружающий мир живет одной лишь целью: сделать ее счастливой. Родители Сашу баловали, брат просто обожал, наставники были крайне добры и снисходительны (а как иначе, коль они полностью зависели от ее настроения). Даже к будущему супругу, которого она впервые увидела, собственно, тогда, когда он приехал просить у отца ее руки, Саша отнеслась как к родительскому преемнику, на которого отныне перекладывается обязанность делать ее жизнь солнечной и счастливой.

Мужа она уважала, но никогда не любила, да, по правде говоря, и не верила, что любовь бывает. Нет, не так. Любовь, само собой, есть – ее ведь любили и папа, и мама, и Саша, и Николай. И она тоже себя любила – как же можно себя не любить? Но коль ты уже любишь себя, зачем любить кого-то еще? Да и возможно ли это? Как так получалось у людей, любивших ее саму, – желания разбираться в столь сложном вопросе в Сашиной головке не возникало.

Еще будучи в возрасте пубертатном, зачитываясь романами, довольно неосмотрительно рекомендованными ей француженкой-гувернанткой для языковой практики и сулившими им обеим, несомненно, огромные неприятности, если б эти книги обнаружили родители, она узнала, что то постыдное, но неотвратимое в замужестве занятие, приводящее к появлению детей, может быть весьма приятным, да и дети – следствие вовсе не неизбежное. Правда, в романах-то близость телесная неразрывно следовала с духовной, но данный факт в ее памяти как-то не удержался.

Супружество принесло детей, и их Саша обожала – ну так они же часть ее, плоть от плоти, так что это обожание было вполне объяснимо и картины мира не нарушало. А вот описанное в романах блаженство от процесса, предшествующего деторождению, где-то задерживалось. Сначала Сашенька взгрустнула, и даже впервые возникла у нее мысль, что мир устроен как-то иначе, не лишь ради ее счастья. Попробовала поговорить с мужем, но бравый Николай залился густой краской – и разговор не сложился.

Глупой Саша никогда не была, робкой тоже, принятые в обществе условности соблюдала, однако за непреложные ограничения их никогда не держала. Потому, здраво рассудив, что мужчин вокруг много, а жизнь у нее хоть и вечная, но одна, безо всяких колебаний завела жизнь вторую, параллельную и никак не пересекающуюся с первой даже в геометрии Лобачевского.

К двадцативосьмилетнему возрасту Александра Ивановна, продолжавшая мысленно именовать себя Сашенькой, научилась достигать желаемого даже не с самыми умелыми мужчинами, и лишь с мужем так и не случилось заветной гармонии на постельном фронте, посему воцарилось там долгое и обеими сторонами молчаливо одобренное перемирие. Любовники – было их не так чтоб уж много – не оставляли никакого следа ни в памяти, ни в сердце рыжей красавицы. До поры до времени.

В более или менее пристойном девятьсот девятом, недели за две до Рождества, когда волнения и брожения уже полностью успокоились, появился в их доме молодой студент Киевского университета Дмитрий Богров. Сашенька сама ему открыла – так уж получилось, что, когда в дверь позвонили, она как раз собиралась выходить. Скромный, щуплый и близорукий юноша абсолютно не совпадал с ее типажом, однако что-то заставило ее задержать на нем взгляд. Тот спросил Николая, Сашенька ответила, что муж на службе. Они вместе спустились, студент проводил ее до площади и распрощался.

Но назавтра этот скромник будто бы случайно опять встретил ее на углу улицы, раскланялся, преподнес невесть где раздобытые в декабре фиалки, бережно обернутые желтой бумагой. Зябко топтавшейся рядом Лизе вручил коробку марципанов, Саше предложил локоть. Отказаться было невозможно, согласиться немыслимо. Между этими двумя «не» Сашенька выбрала первое – юноша усадил ее и Лизу в открытые сани, спросил, куда они направляются, сунул извозчику деньги… и не поехал с ними. Весь день после этого Сашенька ходила с затуманенным взглядом, прислушиваясь к чему-то новому, доселе будто бы спавшему где-то глубоко внутри. Лиза, вечная ее спутница и самое доверенное лицо, посматривала на барыню с удивлением, но с расспросами не лезла.

На другой день все повторилось в точности, только бумага, оберегающая цветы, была синей и исписанной аккуратным каллиграфическим почерком. Развернула – стихи. Неизвестные.

На третий день она вышла из дому без Лизы и успела, принимая букет, вложить поклоннику в ладонь записку.

Два с лишним месяца, почти до самого конца зимы, Сашенька была счастлива. Оказалось, то, что она считала счастьем раньше, – когда все тебя любят и стараются угодить, а ты благосклонно и милостиво это принимаешь, – счастьем-то и не являлось. А счастье – то, что случилось с ней сейчас. Она была много опытнее Дмитрия в том, что свершается под одеялом, но оказалось, что после той, запретной близости, а иногда и вместо нее может быть близость иная. Когда не можешь наговориться. Или наслушаться, если говорит он. Или просто намолчаться. Но не так, как с Николаем даже в первые годы супружества, не так, как с теми случайными мужчинами с полустертыми мудрой памятью лицами. А просто молчать, зная, что молчите вы об одном и том же.

А потом он пропал. В конце февраля просто прислал письмо, в котором сбивчиво, неровным (видно, от спешки и волнения) почерком рассказывал о каких-то анархистах, о Николае и обстоятельствах, вынуждающих его бежать в Петербург.

Конечно, Сашенька не думала о том, чтоб наложить на себя руки или бросить семью и ринуться за ним в столицу. Просто она вдруг поняла, что мир изменил свой центр вращения, перенес его в далекий холодный город на краю громадной империи, а она навсегда осталась где-то на периферии.

Так прошел год. Никто не заметил произошедших в Саше изменений, лишь она сама чувствовала, как ослабла где-то внутри нее та тонкая струна, которая заставляла весело звенеть все вокруг. Да верная Лиза наверняка удивлялась, почему это барыня вдруг устроила себе «великий пост».

А потом все вернулось так же внезапно, как год назад исчезло. Был конец марта. В Киеве по утрам уже барабанила по карнизам капель, солнце облизывало леденцы длинных сосулек, но снег еще лежал на крышах и клумбах, не сдаваясь настырной весне. Саша с Лизой уселись в присланный Николаем открытый мотор – муж иногда позволял себе такие служебные вольности. Целибат целибатом, но весна не за горами, следовало обновить гардероб, и на сегодня был назначен выезд к модистке.

Только шоффэр вырулил от тротуара, на подножку с Сашиной стороны вскочил какой-то высокий господин в сером пальто, бросил ей на колени обернутый цветной бумагой маленький букетик и спрыгнул на мостовую, так и оставшись незамеченным сидевшим за рулем жандармом. Счастье вернулось! – с радостным криком рухнуло сердце куда-то в низ живота.

Сашенька часто потом вспоминала тот мартовский день, этим воспоминаниям она улыбалась и сегодня, возвращаясь от Дмитрия и с удовольствием подставляя лицо пока еще теплому августовскому солнцу.

– Здравствуй, Санюша, – произнес прямо над ухом знакомый с детства голос, рука брата взяла ее ладонь и завела к себе под локоть.

От неожиданности она резко остановилась, но куда ей было тягаться силами со взрослым офицером – тот, не замедлив шага, увлек сестру за собой.

– Ты к нам? Почему пешком? – пролепетала она.

– Я к тебе. И гораздо важнее сейчас вопрос, не куда иду я, а откуда следуешь ты, – улыбнулись рыжие усы Александра Ивановича.

Дни Дмитрия Григорьевича Богрова закрутились в странном рваном ритме, будто бы время порой медленно, словно пружина, сжималось, а потом стремительно выстреливало, превращая часы в мгновения. Каждые сутки разделились на три не равных ни по размеру, ни по темпу, ни даже по цвету отрезка. В быстрые секунды, насыщенные электрическим светом, табачным дымом и кислым запахом мужского пота, вмещались целые часы обсуждений, изучения схем, накачивания инструкциями иногда попеременно то Кулябко, то Спиридовичем, а иногда и разом нестройной какофонией в оба уха несчастного Дмитрия Григорьевича.

После этих утомительных вечеров в «Европейской» и на Мариинской Богров с тяжелой головой и с еще большей тяжестью на душе полупьяной нетвердой походкой брел в условленное место, указываемое в ежеутренних неподписанных посланиях, где ждал никогда не унывающий Степа. Места для ночных рандеву его визави выбирал всегда разные, порой самые дикие и неожиданные. Например, во вторник, через день после злосчастного ужина у Николая Николаевича, позвал он Дмитрия на ту самую Лестницу, где когда-то оставил несчастного бывшего товарища с тридцатью «серебрениками». А днем позже и вовсе затащил на Подол, на Житнеторжскую площадь, и нет бы на монастырь смотрели, беседуя, – куда там! Будто бы случайно весь разговор прошел с видом на закрытое кладбище. «Чертов психолог», – ругался про себя Дмитрий, но тем не менее цели своей эти нехитрые уловки все-таки достигали, ибо обозначил для себя сии жизненные отрезки Дмитрий Григорьевич как черные и тягучие. Правда, были они еще странны и тем, что Степа только слушал, время от времени о чем-то спрашивал, уточняя детали, а распоряжений никаких не отдавал. Но в том, что они непременно последуют, Богров не сомневался.

И лишь утренние, дополуденные часы, как и заведено это природой и самим Творцом, оставались светлыми, долгими и солнечно-рыжими, так как в них была она – Саша. Мечущаяся душа Дмитрия Григорьевича облегченно замирала в блаженном покое, а счастливые мгновения окрашивались искрящимися в воздухе пылинками, солнечным зайчиком на сияющей коже плеча и тонким фиалковым запахом. Саша приходила почти каждый день – и впрямь за это можно было смириться с самодержавием, так сильно отвлекшим господина подполковника от семьи и супруги.

Однако жизненные отрезки черные и суетливые отнимали много больше сил и требовали несравненно больше времени, нежели моменты солнечные, что заметно отразилось даже на внешности Дмитрия Григорьевича. Всего за несколько дней он стал резче и как-то дерганее в движениях, плечи ссутулились, а под глазами залегли такие глубокие тени, что при беглом взгляде казалось, будто очки на нем не прозрачные, а с синими стеклами, как у слепого. У него появилась не свойственная ему никогда ранее привычка прятать голову в плечи, а вечерами, выходя на улицу, поднимать ворот летнего пальто и запихивать руки в карманы.

«Ничего, – частенько мысленно бормотал он, – всего неделя, много – две, и сбегу отсюда к чертовой матери. Деньги получу – и обратно в Ниццу, подальше от всех ваших змеиных дел».

Но беспощадный разум втасовывал в мысленные монологи измученного Дмитрия Григорьевича рыжие завитушки, пахнущие фиалкой, родинку на белой спине, и он еле сдерживал стон – ну куда он уедет от Саши? Хватит, пробовал – без нее уж лучше в петлю.

В терзаниях этих прожил Дмитрий Григорьевич неделю, а потом все жизненные отрезки его сравнялись в скорости, понеслись в еще более диком ритме, будто напуганная волчьим воем лошадь, которая, не слушаясь ни узды, ни кнута, тянет своего седока к обрыву, не страшась, что вот-вот под копытами ее вместо каменистой дороги окажется бездонная пустота: в двадцать четвертый день августа в Киев прибыл Столыпин, а двадцать девятого, в одиннадцать часов утра грустного праздника Усекновения главы Иоанна Предтечи, на нарядный киевский вокзал медленно, в клубах пахучего дыма вполз императорский поезд.

– На Николашку ходил смотреть? – Степа презрительно сплюнул под ноги и повернулся к Богрову.

В этот раз они, слава богу, встречались в месте обычном, без угрожающей ауры: просто сидели на скамейке на Софийской площади, лицом к медному гетману. Хотя, кто знает, может, и с этим местом Степу связывало что-то ему памятное.

– Нет, на кой он мне сдался?

– А я ходил. Аж в глазах зарябило от павлинов этих разряженных и болванов верноподданнических. «Твой» там тоже был.

– Тоже павлин?

– Нет, господин Столыпин ведь аскет. Просто белый китель, фуражка да «Владимир» на груди. – Степа достал было папиросы, но, оглядевшись, спрятал пачку обратно в карман, вместо этого закинул в рот спичку. Та запрыгала в такт словам: – Решили, когда и где?

«Вот оно, – понял Богров и напрягся. – Сейчас и попросит».

– Завтра вечером, в театре.

– Ишь ты, – свистнул Степа. – Туда же проход по именным приглашениям.

– Сказали, завтра пришлют.

– Знатно. А пистолет?

– Внутри, перед спектаклем.

– Какой?

– Мой браунинг.

– Он уже у них?

Богров кивнул.

– Дома запасная обойма есть?

Снова кивок.

– А уходить из театра как?

– Мотор на улице, заведенный.

– Поня-а-атно, – лениво протянул Степа.

В надвигающихся сумерках чудилось, что булавой своей позеленевший от времени Хмельницкий указывает прямо на их скамейку, стараясь привлечь чье-то внимание к заговорщикам. Вот только никого на площади уже не было, да и длинные вечерние тени надежно укрывали сидящих от любопытных глаз, буде такие за ними наблюдали бы.

– Вот что, – сказал наконец Степа, – завтра утром я к тебе зайду, приготовь одну обойму. В антракте выйдешь из театра, я тебе ее верну.

– Ты что удумал? Я не буду его убивать!

– Не ори. Будешь. Ты не о себе думай, дурачок, а о барыньке своей. Что муженек-то с ней сделает, когда узнает про ваши шашни? А не сделает он, так мы подсобим, подпортим мордашку милашке, – хохотнул было Степа, но поперхнулся, выронив изо рта спичку: Богров схватил его за лацканы пиджака, притянул к себе и засвистел прямо в лицо:

– Только попробуй, скотина, только тронь…

И тут же согнулся пополам от короткого сильного тычка в солнечное сплетение, недоговорив свои угрозы.

– Тихо, Дима, тихо, – заботливо похлопывая по спине судорожно хватающего ртом воздух Богрова, прошептал Степа. – Чего ты так переволновался-то, а? Все будет хорошо. Ты помолчи пока, послушай, а я сейчас расскажу, как все произойдет. Мы ж не звери какие. Сам рассуди: подвоха от тебя никто не ждет. Пока все будут глазами хлопать да рты разевать, ты уже на улице, там мотор. Шоффэра ссадишь, на худой конец в ногу ему пальнешь. Куда ехать, я тебе скажу. Там хоронишься, сколько нужно будет, а потом мы тебя катером вывозим из Киева и переправляем к нашим в Швейцарию. Пассия твоя к тому времени наверняка уже освободится: идиоту Кулябке убийство Столыпина не простят, это уж как пить дать. И ты спокойно дожидаешься ее на берегу Женевского озера.

– На какие шиши? – прохрипел, держась за грудь, Богров.

– Дима, Дима, ты что? Ты ж героем революции станешь. Совсем не веришь своим товарищам? Да и рыженькая твоя к тебе не с пустыми руками приедет, муженек у нее не из нищих, а в крепости ему его капиталы ни к чему будут. Ну а вообще – с милым рай и в шалаше, особенно если шалаш в Швейцарии, – снова не удержавшись, прыснул в кулак Степа. – Так что кончай причитать. До завтра.

Александр Иванович бросил последний взгляд в зеркало: мундир сидел безукоризненно, кончики рыжеватых усов воинственно торчали вверх. Сегодня предстоял длинный день, за которым должна была последовать еще более хлопотная ночь. В дверь постучали. На пороге стоял вице-директор Департамента полиции Веригин, сопровождавший в этой поездке товарища министра внутренних дел генерал-лейтенанта Павла Григорьевича Курлова.

– Александр Иванович, Кулябко уже внизу, авто вот-вот будет.

– Иду, Митрофан Николаевич, иду.

Спиридович повернул ключ в замке, и они неспешно спустились в столовую. В дальнем углу ее за столиком, щурясь от утреннего солнца, с которым не справлялись тюлевые шторы, потягивал кофе Николай Николаевич Кулябко. Не тратя время на приветственные формальности, господа офицеры расположились на свободных стульях. Но едва официант разместил на столике заказанный кофе, как дверь с шумом распахнулась и на полусогнутых ногах вбежал дежуривший на этаже жандарм, остановился возле подполковника Кулябко и что-то начал быстро говорить ему на ухо. Однако окончить свой доклад не успел, потому что в приоткрытую дверь столовой ворвался всклокоченный темноволосый молодой человек с возбужденно блестевшими глазами. Он бросился было к столику, но, увидав незнакомого офицера, стушевался и остановился в нерешительности посреди зала. Возникшая немая сцена длилась всего мгновение, а потом разом заговорили несколько голосов:

– Я же попросил вас ожидать в холле, – зычно рявкнул дежурный.

– Что за явление Христа народу? – недоуменно протянул Веригин.

– Дмитрий Григорьевич, дорогой, что стряслось? – поднялся Спиридович.

Лишь Кулябко растерянно хлопал глазами, скользя взглядом по лицам присутствующих. Очнулся он только от боли в ноге, на которую с силой наступил Спиридович.

– Митрофан Николаевич, это мой сотрудник, господин Аленский, – промямлил Кулябко, обращаясь к Веригину. – Вероятно, какие-то чрезвычайной важности сведения. Прошу нас извинить.

Он тоже встал из-за стола, подошел к стоящему столбом Богрову и за локоть вывел его из помещения.

– Извините, Митрофан Николаевич, придется вам допивать кофе в одиночестве. Не нравится мне этот ранний визит, пойду узнаю, в чем дело, – скороговоркой выпалил Спиридович и почти выбежал вслед за Кулябко и Богровым.

Нагнал их он у начала лестницы.

– Ко мне в номер, быстро!

У двери с табличкой «10» он обернулся к Кулябко:

– Николай, возвращайся к Веригину. Наплети ему что-нибудь про агентурные сведения: террористы приехали, с бомбами – да что я тебя учу. Главное, особо не пугай. А мы пока потолкуем с Дмитрием Григорьевичем, да?

Богров согласно кивнул.

– Ты что творишь, паршивец?! – грозно сдвинув брови, начал было Спиридович, захлопнув дверь, но, увидев, как по щекам Богрова текут слезы, удивленно осекся.

– Все пропало, Александр Иванович.

По мере того как Богров, всхлипывая и поминутно сморкаясь в моментально намокший платок, рассказывал о Степе, о вчерашнем разговоре у памятника Хмельницкому, об угрозах в адрес сестры Александра Ивановича и о том, какое, собственно, она ко всему этому имеет отношение, нахмуренные брови помалу разглаживались. Два раза в номер стучал Кулябко, но Спиридович отсылал того, не открывая двери.

– Я вчера вечером, после встречи, пытался к вам в Купеческом подойти – не удалось. Потому вот теперь здесь… – наконец закончил свою исповедь Богров и с надеждой, но и с опаской воззрился на Александра Ивановича.

Тот встал и заходил по комнате, время от времени запуская пятерню в жесткий ежик волос. Ходил он довольно долго, так что вновь объявившийся Кулябко еще раз был отослан через дверь с довольно резким указанием больше сюда не соваться и ждать внизу. Наконец хождения завершились, Александр Иванович уселся на диван, закинул ногу на ногу и закурил.

– Вот что мы будем делать. В первом антракте вы, как и договорились со своим товарищем, встретитесь у театра. Только непременно условьтесь о месте с другой стороны, не там, где мы поставим для вас мотор, это крайне важно.

– П-почему? – икая, спросил Богров. «Товарища» он предпочел пропустить мимо ушей.

– Да потому что ни к чему, чтобы шоффэр вас видел с каким-то подозрительным типом. Слушайте и не перебивайте. Заберете обойму, сунете в носок. На этом ваша задача выполнена. Степу мы возьмем по пути, без лишнего шума. В отделение не повезем – его выловят где-нибудь в Днепре рыбаки. Если выловят.

Богров снова громко икнул и испуганно прикрыл рот рукой.

– А Саша? – очень тихо, но твердо спросил он Спиридовича.

– Что Саша? Бог с вами, Дмитрий Григорьевич. Это ее личное дело, я не ханжа. Тем более что с мужем моей сестре далеко не во всем повезло. Уверен, даже у почтенных матрон и самых ревностных попов не повернется язык ее осуждать. Скажу откровенно, я ведь уже с неделю о вас с ней знаю и, признаться, весьма вам благодарен за то, что могу хоть и про себя, но от души хохотать всякий раз, когда вижу самодовольную физиономию своего зятя.

Он покровительственно похлопал Богрова по плечу.

– Ступайте домой, Дмитрий Григорьевич, нам предстоит очень нервный вечер. Господину подполковнику я сам все разъясню и дам указания касательно вашего недруга.

В очередной раз за утро закрыв дверь своего номера, Александр Иванович подошел к столу и затушил почти докуренную папиросу в бронзовой пепельнице. За спиной скрипнул паркет, полковник резко обернулся и шумно выдохнул – перед ним стоял Александр Павлович Свиридов. Позади него темнел прямоугольник открытой кабинетной двери.

Дмитрий Григорьевич кубарем скатился по лестнице, вылетел через стеклянные двери на улицу, чуть было не сшиб с ног подполковника Кулябко, стоявшего напротив входа с тем самым незнакомым Богрову молодым офицером из столовой, невнятно пробормотал извинения и, провожаемый недоуменными взглядами, почти бегом пересек площадь. На другой стороне он плюхнулся в открытый фиакр и хлопнул по спине возницу:

– Бибиковский, дом четыре.

Экипаж степенно принял с места, завернул за угол и покатил вверх по Крещатику.

Весь дальнейший день прошел как бы мимо, словно Дмитрий Григорьевич смотрел фильму, но не очень интересную, от которой можно было отвлечься, отвернуться от экрана и даже немного подремать в уютной темноте театра под мерный треск синематографического аппарата. Потому и картина, которую он проживал сегодня, получилась рваная, с явными пробелами в сценарии. Вроде бы только что он, проведя бессонную ночь, летел в пролетке через трудно просыпающийся город к гостинице, а вот уже поднимается в свою квартиру. Темный провал – и он на кухне отдает как всегда улыбающемуся Степе запасную обойму от пистолета, обернутую в утреннюю газету. Снова гаснет свет – горничная вручает надписанный пакет «для Аленского». Внутри приглашение на спектакль – «Сказка о царе Салтане», опера в четырех действиях с прологом, партер, ряд 18, место 406. Опять пауза – снова горничная, принесла фрак и сорочку. И вот он, уже полностью одетый, в начищенных штиблетах, стоя перед зеркалом, несколько раз машинально проводит щеткой по угольным волосам, накрывает их шляпой и захлопывает за собой дверь квартиры.

Спиридович прикрыл глаза и облегченно выругался:

– Черт, вы меня до смерти напугали, господин Свиридов. Я же оставил вам ключ, почему вы еще здесь?

– Извините, Александр Иванович, но вы сами сказали: обождать не менее четверти часа, лишь потом осторожно уходить. А вы вернулись раньше, да еще и не один.

Спиридович примирительно протянул руку:

– Простите мой тон, просто очень уж утро беспокойное выдалось. Сначала вы со своими петербургскими новостями, потом эти истерики. Но нет худа без добра – вы теперь, надеюсь, окончательно убедились в том, что мы не планируем убийство? А ваш тайный патрон, господин фон Коттен, проявил неуместное рвение, устраняя абсолютно неопасных свидетелей. Ну да с другой стороны – подстеленная соломка никогда не помешает. И вы уж попридержите господина Филиппова, объясните ему, что все это на благо отчизны. Прощайте.

Приложив подбородок к груди и получив в ответ такой же кивок, Александр Иванович взял со стола фуражку и перчатки и вышел из номера. Спустя двадцать минут покинул его и Свиридов.

В холле у лестницы начали звонко громыхать напольные часы, и тут же затренькало из жилетного кармана. Столыпин отложил перо, потянул за цепочку – восемь. Пора одеваться. В кабинет вошел капитан Есаулов, помог натянуть вычищенный после ипподрома сюртук. Застегиваясь, Столыпин задел рукой памятный знак от Саратовского управления Красного креста и вздрогнул, вспомнив неприятную сцену, случившуюся несколькими часами ранее. На ипподроме, пока он беседовал с киевским губернатором Алексеем Федоровичем Гирсом, одна из подошедших поздороваться дам несколько бесцеремонно ткнула веером в тот самый крест и громко спросила: «Петр Аркадьевич, что это за крест у вас на груди? Точно могильный!»

Премьер-министр нахмурился, отгоняя неприятное воспоминание, направился к выходу, но повернулся на металлический отсвет со стороны дивана. Черт! Забыл надеть проклятый панцирь. Вот уже неделю он каждый день таскает на себе эти доспехи, страдая от жары, а тут забыл. Поднял руку к вороту – и опустил. Воротнички, галстук, жилет, сорочка – черт с ним. Не убьют же его в охраняемом чуть ли не всем составом киевской полиции театре. Мотор закрытый, стрелять на улице бесполезно, а от бомбы никакой панцирь не спасет. Перекрестившись на иконы в углу, он решительно вышел за дверь. Перед крыльцом генерал-губернаторского дома стоял черный крытый автомобиль с распахнутой дверцей.

Александр Павлович в одиночестве сидел в купе первого класса, глядя на сдвинутые занавески и напряженно дожидаясь момента, когда последний раз свистнет паровоз и поезд, плавно дернувшись, начнет медленное движение. Широкие плечи пассажира, обычно гордо расправленные, в этот раз были скорбно опущены, словно намокшие крылья не успевшей спрятаться от внезапно налетевшей грозы степной птицы. Столыпин ранен, возможно, смертельно. Значит, Богров проявил собственную волю, и мотивы его уже не важны. Или тут была воля не Богрова? Теперь судьба премьера всецело зависела от умелости врачей и божьего к нему расположения. Свиридову же предстояло решить, как распорядиться судьбой собственной.

С перрона раздались два голоса: один сердитый и требовательный, второй мягкий, с заискивающими интонациями.

– Что ты мне тут объясняешь, подлец! Загружай немедля багаж! – кричал обладатель первого голоса, горячась все сильнее.

– Так я же говорю, сударь, у вас билет в восьмой вагон, а этот пятый, вы уж пройдите дальше, – жалобно блеял в ответ второй.

– Да ты разве не видишь, болван, что носильщик уже все выгрузил и сбежал, негодяй! Что ж ты нам прикажешь, самим чемоданы тащить или за новым носильщиком по вокзалу бегать? Уж поезд сейчас тронется!

Александр Павлович осторожно отогнул край занавески. Прямо напротив его окна над кучей чемоданов ссорились невысокий господин в штатском и проводник в форменной тужурке. Грозного пассажира взяла под руку стоящая рядом милая дама в летнем кружевном платье с накидкой и в белой шляпке, судя по всему супруга, и что-то зашептала ему на ухо, одновременно гладя смутьяна свободной рукой по плечу. Тот стих, молча вытащил портмоне и неловко протянул проводнику рубль. Александр Павлович отпустил занавеску – понятно, что конфликт будет улажен в пользу пассажира. Видимо, предприимчивый господин, имея на руках билет второго класса, решил прокатиться в первом. Все в России так, за барашка в бумажке любые двери отворяются. Ну, почти любые.

Поезд наконец тронулся. Свиридов взглянул на часы, с удивлением отметив, что задержки не случилось. Хотя чему удивляться? Злоумышленник схвачен на месте, с чего бы расстраивать ни в чем не повинных пассажиров? Хотя последних-то как раз набралось не очень много, во всем 16-местном ковровском вагоне до появления скандалиста с супругой был лишь Александр Павлович, вот и в купе он оказался один. Да и на перроне было крайне малолюдно. Никто не поспешил покидать Киев – еще бы, теперь в городе стало еще интереснее, кровь для человеков что мед для мух. Он окончательно отдернул ближнюю занавеску. За окном, совершенно соответствуя эмоциональному настрою Александра Павловича, торжественно и неспешно проплывало кладбище. Мысли снова вернулись к Богрову и Спиридовичу. Достав из портфеля свою зеленую книжечку, он несколько минут увлеченно писал, то что-то перечеркивая карандашом, то с нажимом обводя. Закончив, Свиридов взял папиросы, дернул раму, но она не поддалась. Чертыхнувшись (очень уж не хотелось ему покидать запертое купе), он засунул блокнот в щель между стенкой вагона и диваном и все-таки вышел в коридор. Ухватив за рукав пробегающего мимо проводника, спросил:

– Сколько стоим в Нежине?

– Полчаса с четвертью.

– Окно заклинило. Я в тамбуре покурю.

– Само собой, только вы уж дверку прикройте, как на мост въедем, – не положено.

Из Нежина надо послать телеграмму Филиппову. Повиниться во всем перед добрейшим Владимиром Гавриловичем, авось простит блудного помощника. Ведь не из корысти – из патриотических побуждений. К тому же хорошо бы пересказать пришедшие сейчас в купе соображения. А потом к господину полковнику, пусть отпускает Михаил Фридрихович, нет больше сил надвое рваться.

В тамбуре закурил, распахнул дверь, уперся плечом в поручень и продолжил размышлять. Нет, пожалуй, не нужно никакой телеграммы, что в ней объяснишь? Сразу по приезде – к Филиппову. В личной беседе объясниться будет проще, да и на вопросы – а они непременно возникнут – лучше ответить самому и сразу, на месте, а не доверяя это дело дедукции Владимира Гавриловича. Вообразит бог весть что, переубедить окажется сложнее. А потом уж к фон Коттену. Отпустит господин полковник, никуда не денется – на кой черт ему проваленный агент? А может, еще и не придется ни виниться, ни отпрашиваться – пока не ясно, чем все дело со Столыпиным закончится, а ехать до Петербурга долго.

Поезд ускорял ход, подбираясь к Днепру, проносясь мимо копошащихся в огородах жителей. Те, заслышав стук колес, разгибали спины, снимали шапки и снова гнулись, кланяясь невидимым пассажирам. Не успев подивиться такой особенности поведения киевлян, Александр Павлович обернулся на стук вагонной двери: в тамбур вышел невысокий господин лет сорока пяти в серой тройке и сером же котелке, с приятной докторской бородкой – тот самый предприимчивый скандалист.

– Вы позволите составить вам компанию? – приподняв котелок, осведомился «серый» вполне мирным тоном. – Супруга не любит, когда я курю в купе.

– Разумеется, – кивнул Свиридов и немного посторонился. – Но проводник просил на мосту закрыть дверь.

Он ткнул окурком в показавшиеся на повороте металлические ребра мостовых ферм.

– Это ничего, они всегда просят, да никогда не проверяют.

Незнакомец расстегнул пуговицу и запустил руку под пиджак. Александр Павлович напрягся, но «серый» господин достал портсигар, вежливо предложил Свиридову, сам тоже сунул в рот папиросу и захлопал себя по карманам.

– Вот ведь конфуз, право слово, – спички-то на столе в купе забыл.

Александр Павлович достал коробок, чиркнул и, сложив руки ковшиком, поднес трепыхающийся огонек к наклонившемуся лицу. Незнакомец тоже протянул руки, вроде бы пытаясь помочь оградить зажженную спичку от воздушных потоков, но дальше повел себя очень странно: резко ухватил обеими руками Александра Павловича за кисти – тот охнул, обжегшись, – выплюнул папиросу и потянул Свиридова к открытой двери. Не тратя время на выяснение причин такого, мало сказать, необычного поведения на первый взгляд почтенного господина, Александр Павлович уперся ногами в решетчатый пол и попытался вырвать руки из захватов. Но те будто бы очутились в токарных тисках. Ежедневные занятия с гирями оказались бессильны перед напором этого с виду некрепкого убийцы – а в том, что перед ним именно убийца, сомнений у Свиридова не было. Тогда, переменив тактику, Александр Павлович бросил тянуть противника на себя, а напротив, подался всем телом навстречу, пытаясь достать до скованной воротниками шеи. Но лишь нарвался на страшнейший удар коленом в область, при попадании в которую у любого мужчины случается временный физический и моральный паралич. Охнув, Свиридов на мгновение утратил способность не только сопротивляться, но и мыслить. Этой малой толики времени хватило душегубу на то, чтобы развернуть ослепленного болью Александра Павловича спиной к открытой двери. Руки убийцы разжались, Свиридов сложился пополам, однако убийца выпрямил его ударом ноги в подбородок. Нелепо взмахнув руками в попытке за что-то ухватиться, но поймав лишь пустое пространство, Александр Павлович выпал из вагона. «Серый» рванулся к двери и успел увидеть, как тело помощника главы столичного сыска и осведомителя главы сыска политического ударилось о железную ферму моста и, приобретя после этого гуттаперчевость, свойственную скорее тряпичным куклам, нежели живым взрослым мужчинам, сползло вниз, чудом не угодив под железные колеса.

Убийца подобрал котелок и бросился обратно в вагон, пробежал его насквозь и выскочил в тамбур. То же он проделал еще трижды, пока не оказался на задней площадке последнего вагона. Спустившись по лесенке и примерившись, осторожно спрыгнул на насыпь и, неловко ковыляя по шпалам, побежал к лежащему почти на середине моста телу. Александр Павлович был все еще жив, но без сознания. Господин в котелке начал суматошно набивать карманы Свиридова щебнем. Закончив, подхватил лежавшего под мышки, подтянул к мостовому ограждению и вытолкнул бесчувственное тело наружу. Несколько минут молча смотрел на расходящиеся по воде круги, убедился, что ни вблизи, ни ниже по течению никто не всплыл, развернулся и зашагал обратно в город, на ходу вытирая взмокшую красную шею белым накрахмаленным платком.

В маленькой, сажени две в ширину и столько же в длину, комнатушке на привинченной к каменному полу железной кровати, отвернувшись к серой штукатуреной стене, лежал человек. Фонарь под потолком, затянутый железной сеткой, не горел, и на полу узким прямоугольником разлился лунный свет, перечеркнутый прямыми линиями оконных решеток.

В коридоре раздались гулкие шаги, откинулось дверное окошко, разбавив белый свет теплым желтым, но тут же захлопнулось. Затрещал фонарь, медленно накаляясь. Лязгнул отодвигаемый засов, заскрежетали петли, и дверь распахнулась. Лежавший медленно, с неохотой повернулся на шум. Стало видно, что наряд его совершенно не подходит интерьеру – вместо арестантской робы на узнике был черный фрак с белой сорочкой. Правда, на белой груди присутствовали какие-то темные пятна, но тем не менее диссонанса это нисколько не уменьшало. Он прикрылся рукой от света, пытаясь разглядеть вошедших. Один был его недавний знакомый, крепостной надзиратель Бутко, первый, кто встретил его на новом месте. А вторым оказался знакомый старый – из-под козырька английского кепи в тон темно-синего плаща на Богрова выжидающе смотрели рыбьи глаза полковника Спиридовича.

Александр Иванович медленно стянул перчатки, с трудом стащил с безымянного пальца бриллиантовый перстень и не глядя сунул в лапу стоящего рядом тюремщика. Тот перекинул из руки в руку кольцо с ключами, проворно спрятал подношение в карман штанов и заискивающе запричитал:

– Десять минуточек, ваше благородие, не больше, не погубите. Ну четверть часа, иначе уж совсем погибель будет.

И, кланяясь, словно трактирный половой, спиной попятился-попятился, выскочил в коридор и захлопнул дверь. Снова скрипнул засов, но шагов не последовало – тюремщик остался стеречь под дверью.

Богров сел на койке, опустив между коленями руки и поймав взглядом перекрестие теней на полу. Александр Иванович остался стоять. Тусклый свет мутного, засиженного мухами фонаря смешался с лунным, окрасил лица и руки мужчин в желтушные оттенки.

– Почему вы нас не выдали? – В маленькой комнатке голос полковника прозвучал глухо.

– Какое вам дело? – не поднимая головы, ответил арестант.

– Из-за Саши? Неужели из-за нее?

– Пусть лучше она запомнит меня сумасшедшим революционером, чем оболваненным идиотом.

– Но вас же повесят!

– Ну повесят. Не съем лишнюю тысячу котлет, – все-таки поднял глаза Богров и с вызовом заговорил: – До чего же мне все это противно! Вы как пауки в банке, лишь бы сожрать друг друга. Да и те, другие, «товарищи», – такие же тарантулы с волосатыми лапами. Ну выдал бы я вас, что бы это изменило? На каторгу бы меня сослали? Так там бы придушили в бараке политические. Вы-то все равно выкрутились бы, разве нет?

Спиридович промолчал. Потом достал из внутреннего кармана карандаш и небольшой блокнот.

– Вот, – протянул он Богрову. – Напишите ей, я передам.

Богров недоверчиво посмотрел на протянутую руку, затем быстро схватил всю эту походную канцелярию и бросился к столу. Осторожно, боясь сломать грифель, заводил карандашом по страницам, время от времени останавливался, подыскивая нужные слова, и снова скрипел графитом по бумаге. Когда опять загремел ключами Бутко, книжка и карандаш уже покоились в кармане синего плаща.

– Прощайте, Дмитрий Григорьевич.

Богров ничего не ответил. Но когда за Спиридовичем уже захлопнулась дверь, он услышал тихое «спасибо». Или подумал, что услышал.

Выйдя за ворота Лукьяновской тюрьмы, Александр Иванович остановился под фонарем, вытащил блокнот и начал внимательно читать. Мелким почерком было исписано почти семь страниц. Он хмурился, шевелил губами, прерывался, уводя взгляд от неровных строчек куда-то в темноту. Наконец, дочитав, прошел к стоявшему на другой стороне Тюремной улицы закрытому автомобилю, сел за руль, так и не спрятав записной книжки. Не запуская мотор, задумался о чем-то, потом решительно кивнул своим мыслям и, вырвав исписанные страницы, чиркнул спичкой.

5 сентября 1911 года в 9 часов 53 минуты пополудни в Киеве, в частной хирургической клинике доктора Маковского в доме 33 по Малой Владимирской улице, скончался Петр Аркадьевич Столыпин.

12 сентября, спустя семь дней, в 3 часа ночи на Лысой горе в Киеве был повешен Дмитрий Григорьевич Богров. От подачи прошения о помиловании на высочайшее имя он отказался.

Серый мелкий дождь, из тех дождей, какие бывают только в Питере, когда капли настолько маленькие, что будто бы повисают в воздухе, – почти что не дождь, а скорее плотный и очень мокрый туман, – облепил дома и дворцы столицы, фонарные столбы и чугунные ограды мостов, сделал тротуары и улицы скользкими, как в первые ночные октябрьские заморозки, хотя до октября оставалось еще более недели. В сгущающихся сумерках уличное освещение еле пробивало эту мглу, высветляя лишь малые пятна площадью не более квадратной сажени. Если вдруг какая-то неотложная нужда выгнала бы несчастного горожанина в такую погоду из дому пешим, передвигаться по пустым скользким улицам ему пришлось бы практически на ощупь, от фонаря к фонарю, мелкими, семенящими шагами.

Удивительно было то, что такой человек отыскался. Он продирался сквозь тягучую холодную пелену без зонта, высоко подняв ворот светло-коричневого пальто, изредка оглядываясь в освещенных местах, будто бы опасаясь преследования. От резких поворотов головы с полей шляпы сверкающими струйками слетала скопившаяся там влага. Изредка осторожный господин смахивал обтянутыми перчаткой пальцами капли с потемневших от воды усов. Подозрительно провожая взглядом редкие пролетки, он тем не менее игнорировал свободные экипажи, продолжая путь на своих двоих.

Ровно в тот же момент, как загадочный прохожий преодолевал очередное желтое пятно света, под предыдущим, уже пройденным им фонарем появлялись двое мужчин в одинаковых черных прорезиненных плащах с так же поднятыми воротниками и в низко надвинутых котелках. Однако эти персоны не привлекали внимания усатого господина, хотя очевидно было, что следуют они строго за ним, намеренно соблюдая дистанцию, из чего напрашивался вывод, что «черные» – не преследователи, а, вероятнее всего, сопровождающие или оберегающие.

Странная кавалькада прошествовала вниз по Невскому мимо Казанского собора, перешла мост и, судя по всему, намеревалась и дальше двигаться по прямой в сторону Фонтанки, но тут случилось нечто невообразимое: войдя в очередную лужу света, усатый снова начал поворачивать голову на поравнявшийся с ним фаэтон с поднятым верхом, но внезапно с обеих сторон от него возникли две черные тени, ухватили его за локти, а третий, появившийся сзади, с размаху опустил ему на голову короткую дубинку. Подхватив обмякшее тело, нападавшие запрыгнули в остановившийся экипаж, кто-то крикнул: «Гони», кучер с готовностью щелкнул кнутом, и фаэтон сорвался с места, унося и злоумышленников, и жертву в мокрую темень. Все произошло настолько быстро, что сопровождавшие осторожного господина черные плащи вынырнули из темноты в месте похищения тогда, когда гулкий стук копыт прекратил отражаться от темных зданий. Один рванул в погоню, но остановился уже под следующим фонарем, повертел головой, попытался прислушаться к обманчивому эху и, поняв тщетность своих усилий, понуро побрел к напарнику, надрывно дующему в полицейский свисток.

Первым вернувшимся чувством было не зрение, не слух, а тупая пульсирующая боль в затылке. Потом появилась способность слышать, но лучше б слух не возвращался – откуда-то издалека доносился ритмичный и непереносимо звонкий стук падающих с высоты и ударяющихся о какую-то металлическую поверхность капель, как будто кто-то барабанной палочкой отсчитывал секунды, колотя по медному тазу. Каждый удар взрывался в голове радужными всполохами и долбил по затылку острым твердым клювом гигантской птицы Рух. Понемногу возвращалась память: пустой Невский, противная морось – куда его понесло в такую погоду на ночь глядя? Потом вспомнились выскочившие из темноты силуэты. Он открыл глаза – ничего не изменилось, вокруг так же темно. Попробовал пошевелиться – послушались только пальцы. Больше почувствовал, чем услышал, что рядом кто-то есть. Хотел окликнуть, спросить, какого черта здесь происходит, но изо рта вырвалось только нечленораздельное мычание – язык наткнулся на какую-то туго свернутую тряпку. Кляп. Значит, и двигаться он не может потому, что примотан к стулу, а не видит ни черта из-за плотного мешка на голове. Скверно.

Совсем рядом скрипнула половица, громыхнул об пол стул, спустя мгновение тоже заскрипев под невидимым похитителем.

– Доброй ночи, Александр Иванович, – глухо произнес незнакомый мужской голос.

Спиридович поднял обмотанную мешком голову, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь плотные волокна, но то ли в комнате было темно, то ли ткань абсолютно не пропускала свет – увидеть ничего не удалось. Он попытался промычать «пошли к черту», и его, похоже, поняли: под нижнее правое ребро прилетел мощный удар.

– Не надо грубить, Александр Иванович, – посоветовал тот же голос. – Я этого не люблю.

За спиной послышался звук открываемой двери, по ногам потянуло холодным воздухом, отчего последовало еще одно неприятное открытие: он был без ботинок, в одних лишь носках. Спиридович машинально поджал пальцы. Чего ради потребовалось его разувать? Вряд ли все происходящее было затеяно с целью ограбления – уж больно много возни. Грабители раздели бы в коляске и выкинули где-нибудь в подворотне, без веревок, мешков на голове и величания по имени-отчеству. Стоп! А откуда им вообще известно его имя-отчество?

Тем временем в окружающем пленника мраке что-то изменилось: он стал не таким беспросветным, и выяснилось, что мешок все-таки не совершенно непроницаем. Видимо, помещение освещалось керосиновой лампой с выкрученным до минимума фитилем. Теперь же кто-то из более мобильных обитателей комнаты подкрутил колесико, и мир вокруг стал немного светлее. Александр Иванович уловил какое-то движение в свою сторону – и зажмурился от ослепившего его яркого света. Кто-то, не церемонясь, сдернул с его головы мешок. Осторожно разлепив спустя несколько секунд веки, Спиридович, щурясь, огляделся. Он находился в каком-то тесном помещении, судя по низким сводчатым потолкам красного кирпича, в подвале. Напротив, слева от убогого дощатого стола, на табурете сидел плотного телосложения мужчина, прилично одетый, в надвинутой до самых глаз шляпе. Низ лица закрывал белый платок – вот почему голос звучал глухо. На краю стола действительно стояла керосиновая лампа. Второй, невысокий и тоже одетый совсем не как уличный бандит, стоял к столу спиной, раскладывая на нем какие-то блестящие инструменты. Раздражающее капанье раздавалось откуда-то из-за спины – наверное, там находился рукомойник. Больше, насколько мог видеть обездвиженный Александр Иванович, в помещении никого не было. Забыв про кляп, он попробовал спросить, что тут за казаки-разбойники, но снова лишь пожевал тряпку.

Сидящий – видимо, он тут был главный – повернулся к компаньону и, на мгновение замешкавшись, словно подыскивая нужное обращение, сказал:

– Коллега, будьте так любезны, отодвиньтесь немного – пусть наш гость увидит ваш арсенал.

Низкорослый напарник отошел за спину Спиридовича. Открывшееся взору «гостя» зрелище оптимизма не добавило: на грязной столешнице, поверх расстеленного куска грубой рогожи, в дрожащем свете керосинки блестели хирургические инструменты. Некоторые из них больше походили не на гуманные орудия, призванные избавлять людей от боли, а на модернизированные в соответствии с достижениями современного прогресса средневековые орудия пыток.

– Я хочу, – продолжил сидящий, – чтобы вы мне поверили: если вы не будете с нами предельно откровенны, мой коллега сделает вам очень больно. Вы же мне верите?

Судя по тону, говорящий даже хотел, чтобы Александр Иванович не поверил. Но тот с готовностью мелко-мелко закивал – требовать доказательств Спиридовичу не хотелось, хватало того, что от этого кивания он опять чуть не потерял сознание из-за пронзившей затылок боли.

Кивнув в ответ, похититель продолжил:

– Я думаю, вы уже поняли, что находитесь здесь не для того, чтобы нас обогатить, – это не ограбление и не похищение с целью выкупа.

Спиридович снова кивнул, на сей раз осторожно и даже удивленно – он-то и в самом деле ожидал, что его подводят к торгам о размере выкупа.

– Я сейчас задам всего два вопроса. Дам минуту на то, чтобы вы очень хорошо подумали над ответами. А потом вытащу кляп. Вы все поняли?

Пленник кивнул в третий раз, лихорадочно пытаясь предугадать, о чем пойдет речь. Обманутый муж? Бред. Политический заказ? Тоже чушь.

– Вопрос номер один: зачем вам потребовалось устранять Столыпина? Вопрос номер два: где Александр Павлович Свиридов?

Сперва Александра Ивановича охватила паника. Кто? Как? Откуда? Все концы в буквальном смысле были сброшены в воду. А потом пришло понимание. Когда по окончании отведенной минуты сильные пальцы вытащили у него изо рта кляп, он, сплюнув на пол накопившуюся слюну, улыбнулся:

– Здравствуйте, господин Филиппов. Снимайте свой маскарад, давайте поговорим.

Ни взгляд, ни поза похитителя не изменились, и Спиридович было засомневался в правильности своих выводов, но спустя всего несколько мгновений тишины те же пальцы, что вернули Александру Ивановичу возможность говорить, потянули за край скрывавшего лицо платка. На стуле перед связанным полковником сидел Владимир Гаврилович Филиппов. Он посмотрел поверх головы своего пленника:

– Ступайте, коллега. Похоже, я сумею обойтись без вашей помощи. Заприте дверь, ключ у меня есть.

После того как за вышедшим захлопнулась дверь и щелкнул замок, Спиридович с усмешкой обронил:

– Переживаете за сообщника? Напрасно, вы мне уже не опасны. Да и я вам тоже, поверьте.

– Боюсь, поверившие вам уже не сумеют предъявить никаких счетов, – угрюмо парировал Филиппов. – Я жду ответов. Правды.

– И что вы станете с ней делать, с этой правдой?

Филиппов протянул руку к столу, не глядя ухватил какую-то блестящую штуковину.

– Ну будет вам, будет, – насколько мог, отдернул голову Спиридович. – Получите вы свою правду. Вот только придется ли она вам по вкусу…

– Позвольте мне самому решать…

Спиридович прищурился:

– Вы отчаянный человек. Давайте договариваться.

– Не в вашем положении торговаться, – начал Филиппов, но Спиридович раздраженно перебил:

– Ой, бросьте! Мне нужно знать, что вы намерены делать! Я, знаете ли, с огромным пиететом отношусь к собственной жизни! А вы, судя по всему, в настроении сжечь все мосты, коль решились на такой способ ведения беседы! Так что в моем положении как раз и стоит торговаться. Вам нужны имена? На кой черт?! Все уже свершилось! Столыпин мертв, его убийца схвачен, осужден и повешен.

– Но расследование не окончено! Сенатору Трусевичу поручено…

– Да к черту вашего Трусевича! Ну хорошо. Я все расскажу. Вы сами поймете, что ничего с этой правдой поделать не сможете. Ни-че-го! – по слогам прокричал Спиридович. – Не в ваших силах. И жизнь моя вам тоже не нужна, равно как и ваша никому не потребуется. И все по той же причине. Вы ничего не сможете – не захотите – сделать! Дайте воды…

Жадно, в три глотка, выпив из мятой кружки теплую воду, Александр Иванович выждал драматическую паузу, а после медленно заговорил:

– Что бы ни накопал Трусевич, я готов присягнуть на Библии: все закончится лишь обвинениями в халатности. Козлом отпущения назначат бедного Кулябко, да и того накажут несильно: отставят на время от должности, но на паперть не отправят, даже совсем наоборот, внакладе он не останется.

– Кто?

– Что «кто»? – нахмурился Спиридович.

– Кто отдавал приказы?

– Приказы, дорогой мой Владимир Гаврилович, отдают генералы. Иным лицам привычнее повелевать.

По спине Филиппова пробежал холодок понимания.

– Вы хотите сказать?..

– Не хочу. И вам не рекомендую. Дайте еще воды. Конечно, – продолжил он, напившись, – никакого повеления не было. Опытные царедворцы должны уметь угадывать несказанное.

– Но… Почему? За что?

– У нас, конечно, уйма времени, но, право слово, лень перечислять мотивы, они у каждого имелись свои. Можно было бы дождаться отставки господина Столыпина, к тому и шло, но не все желали ждать. Павел Григорьевич Курлов, например, очень хотел, чтобы новый глава у правительства появился уже сразу после киевских торжеств. Поскольку старому не нравилось, как господин генерал-лейтенант Курлов распоряжается подотчетными ему казенными средствами. Что вы так смотрите? У Павла Григорьевича молодая супруга, это, знаете ли, удовольствие не из дешевых.

– То есть все из-за денег?

– Ну не упрощайте, конечно, не все. Некие люди во дворце – не те, о которых мы договорились не упоминать всуе, – были недовольны, что покойный Петр Аркадьевич никак не освободит пост министра внутренних дел. Им бы очень хотелось видеть там того самого генерала Курлова: он и так-то довольно сговорчивый господин, а в свете своих «малых» прегрешений и вовсе стал бы ручным. Думаю, что и станет. Ну и само собой, не стоило Петру Аркадьевичу – упокой Господь его душу – ссориться с Распутиным и уж тем более высылать того из столицы.

– Ну а вам-то что за нужда?

– Дорогой мой, видно, что вы отличный сыщик, но совсем никудышный политик. Полковник Спиридович с удовольствием примет благодарности и генерала Курлова, и обитателей дворца, и его хозяев.

– И вы из этих побуждений обрекли отчизну на гибель? Из-за жажды званий и должностей?!

– Бросьте вы, Владимир Гаврилович. Я не верю в роль личности в современной истории. Если России суждено остаться великой, она будет такой и без Столыпина. А коль судьба ей утонуть в пучине времен, то никакого масштаба правитель не сумеет ее спасти. Неужто вы верите, что, не будь Бонапарта, не нашлось бы другого такого выскочки? Может, годом или десятилетием позже, но он бы появился, он продукт истории, а не творец ее. Кстати, уж откровенность за откровенность: как вы вообще на меня вышли?

– Не я. Свиридов, Александр Павлович, мой помощник.

– Как? Он же…

– Что «он же»? Что с моим помощником? Где он?

– Боюсь, что вам придется подыскивать себе нового помощника, – задумчиво пробормотал Спиридович. – Но тут виноваты дрожащие руки Богрова. Был шанс, что Столыпин выкарабкается, и тогда ваш Санчо Пансо стал бы опасен. Если б убийца был точнее, Александр Павлович находился бы сейчас рядом с вами. Хотя вряд ли…

– Что это означает?

– А то, что вы с вашим острым чувством справедливости не стали бы держать подле себя ренегата. Это ведь он доносил о ваших успехах фон Коттену. Признайтесь, вы же подозревали его?

Но вид у Филиппова был настолько ошарашенный, что Александр Иванович сочувственно замолчал. Владимир Гаврилович налил себе воды, выпил, а остатки плеснул себе на лицо. Долго утирался тем самым платком, ранее служившим ему маской. Спиридович догадался, что и сейчас Филиппов пытается спрятать за этим белым куском батиста свои эмоции, вернуть лицу спокойное выражение.

– Значит, у него были на то причины, – глухо произнес Филиппов. – Во всяком случае, вас он вычислил и весточку мне сумел передать.

– Как же? Не таитесь, чего уж теперь.

– Я встречал Александра Павловича на вокзале. Когда увидел, что его нет, обыскал купе. Вот что нашел.

Он достал из кармана маленькую зеленую книжечку.

– До генерала Курлова Свиридов, конечно, не успел додуматься, но версию о вашем участии записал. И вы ее подтвердили.

Снова повисла пауза.

– Ну все, Владимир Гаврилович, – первым прервал ее Александр Иванович. – Согласитесь, нет никакой нужды меня здесь больше удерживать. Я вам не опасен по той простой причине, что вы совершенно неопасны ни мне, ни моим… компаньонам. Можете хоть прямо отсюда отправляться к господину Трусевичу – ваши знания никому не причинят вреда. И дайте мне наконец обуться, ногам холодно. Еще не хватало сейчас умереть от воспаления легких. Какого черта вы вообще меня разули?

– Хотел посмотреть на каблуки, – сиплым голосом, лишенным всякой интонации, ответил Филиппов. – Это же вы убили тринадцатого августа на Лиговке Матвея Лобова, филера из Охранного? След не совпадает, но очень уж характерно у вас набойки стоптаны.

– Догадываюсь, о ком вы, хоть имени и не знаю. Но я в жизни своей никого никогда не убивал. Способствовал, случалось, но сам не пробовал. А тринадцатого я уже был в Киеве, могу доказать. Так что – увы, это дело рук какого-то другого подручного господина Коттена. Развязывайте ваши путы, коллега.

Владимир Гаврилович, до этого отрешенно смотревший на белый платок в своих руках, вздрогнул, медленно поднял глаза на связанного собеседника и оценивающе сощурился. В задумчивом взгляде его видна была идущая внутри борьба. С минуту он неотрывно смотрел на сидящего напротив Спиридовича, затем, видно, приняв какое-то решение, заговорил.

– Мы не коллеги, господин полковник. – Голос Филиппова не дрожал, был абсолютно спокоен. – Вы охранник, а я – защитник. Вы охраняете определенный круг людей, а я, уж простите мне этот пафос, защищаю закон. В том числе и от таких, как вы, и от тех, кого вы охраняете.

Он встал, взял со стола скальпель и зашел за спину Спиридовичу. У Александра Ивановича бешено застучало в висках, а в горле снова запершило, как будто до этого он глотал не воду, а сухой речной песок. Мускулы на шее напряглись, по виску стекала липкая капля, а кадык замер в ожидании холодной хирургической стали.

Но вместо этого он почувствовал, как упала на пол сдавливающая его кисти веревка.

– Ботинки под стулом, – раздался из-за спины голос Филиппова.

В замке повернулся ключ, взвизгнули дверные петли, а спустя минуту перестало метаться под сводами эхо неторопливых тяжелых шагов.

Всеподданнейший доклад сенатора Трусевича, которому самим Николаем II было поручено провести полное расследование обстоятельств трагедии в киевской опере, содержит многочисленные перечисления ошибок (ошибок ли?) в организации обеспечения охраны статс-секретаря Столыпина на протяжении всего времени его пребывания в Киеве, допущенных как местными, так и командированными из Петербурга полицейскими чинами, и заканчивается следующими словами:

За этим непременно должен был последовать суд над упомянутыми лицами. Однако закончилось все короткой резолюцией Николая II:

Ныне канал Грибоедова.

Николай Радкевич, он же «Вадим Кровяник», – один из первых зарегистрированных в России серийных убийц. Следствием руководил лично В. Г. Филиппов.

Николай Александрович Ухач-Огорович, генерал-майор Российской армии, осужден в 1912 году за многочисленные хищения во время Русско-японской войны.

Свобода, равенство, братство – девиз, берущий свое начало со времен Великой французской революции.

Петр Аркадьевич Столыпин, в 1906–1911 годах председатель Совета министров (премьер-министр) России. Известен как реформатор и государственный деятель, сыгравший значительную роль в подавлении революционного движения 1905–1907 годов.

Ныне бульвар Тараса Шевченко.

Экс – сокращенное жаргонное название экспроприации – фактически ограбления, но оправдываемого политической целью. Обычно деньги, полученные в результате «эксов», шли на оплату типографий (печать революционной прессы), подкуп судей, устройство побегов. Но иногда и просто использовались на корыстные цели.

Вера Ивановна Засулич (1849–1919) – российская революционерка, писательница. В 1878 году совершила покушение на столичного градоначальника Ф. Ф. Трепова, тяжело его ранив. Была оправдана судом присяжных, избежав положенных за подобное преступление 15–20 лет тюрьмы.

От фр. Château de Flers – Замок цветов. Кафе-шантан в Царском саду (ныне Городской парк, территория стадиона «Динамо»).

Ныне Европейская площадь.

Сергей Васильевич Зубатов (1864–1917) – крупнейший деятель политического сыска дореволюционной России, фактически его основатель.

Евгений Филиппович Азеф (1869–1918) – российский революционер, один из руководителей партии эсеров, террорист, одновременно являвшийся секретным сотрудником Департамента полиции. Разоблачен в 1908 году как провокатор.

Ныне улица Ломоносова.

Поль Гюстав Доре – французский гравер, иллюстратор и живописец.

Преображенская Ольга Иосифовна (1871–1962) – русская балерина и педагог, с 1902 по 1920 год являлась примой Мариинского театра. В описываемый период действительно проживала в доходном доме Змеева на Фонтанке.

Улица Мариинско-Благовещенская, ныне улица Саксаганского.

Имеется в виду покушение эсеров-максималистов на Столыпина в августе 1906 года на Аптекарском острове в Санкт-Петербурге, в результате которого погибло и умерло от ран 30 человек и пострадало более сотни, в том числе были ранены и дети премьера – двенадцатилетняя дочь и трехлетний сын.

Ныне парк имени Тараса Шевченко.

Снесен в 1920 году.

В дореволюционной России рост людей и крупных животных измеряли в вершках сверх двух аршин (аршин – 16 вершков, в вершке 4,445 см), то есть рост «студента» на самом деле составлял два аршина и 10–12 вершков, 1,87–1,96 м.

В Петербурге того времени даже большие каналы иногда называли по старинке канавками, так что в данном случае речь идет о том же Екатерининском канале, который сейчас носит имя Грибоедова.

Ныне мост Ломоносова.

В 1906 году петербургская полиция приобрела у капитана инженерных войск Авенира Чемерзина 1300 «непробиваемых панцирей».

В 1907 году полицмейстер IV отделения полиции Санкт-Петербурга полковник Галле разработал и представил специальной комиссии на испытание несколько вариантов новых пуленепробиваемых панцирей, превосходящих по своим характеристикам изделия А. Чемерзина. Один из таких жилетов, офицерский, и предлагает Столыпину Свиридов.

Гласный – член собрания с решающим голосом в Российской Империи. С 1785 года гласными назывались члены городских дум, а со времени введения в действие земских учреждений – и члены земских собраний, уездных и губернских.