Константин Павлович Маршал, помощник начальника столичного сыска, брезгливо морщился, прижимая к бледному лицу надушенный носовой платок. Надо сказать, что и его патрон, господин Филиппов, был лишен привычного румянца, и повод для того имелся более чем уважительный. За всю свою профессиональную карьеру, весьма богатую на разного рода душегубства, сталкиваться с подобным Владимиру Гавриловичу еще не доводилось. Единственный, кто пребывал в прекрасном настроении, – полицейский доктор Павел Евгеньевич Кушнир. Отчасти он-то и являлся причиной неестественной бледности и Маршала, и Филиппова. Точнее, его комментарии, коими сопровождался осмотр женского тела, выловленного утром из Невы напротив Валаамского подворья.

– Горло рассечено, на лице три резаные раны, рот располосован практически от уха до уха. Посмотрите, Владимир Гаврилович, даже зубы видно.

Филиппов невольно бросил быстрый взгляд на лицо покойницы и тут же об этом пожалел – к горлу подкатил ком. С трудом сдержав в себе завтрак, он отвернулся, но страшная мертвая ухмылка отпечаталась на сетчатке, будто на фотографической пластине.

– Прямо иллюстрация к Виктору Гюго, – промычал сквозь платок Маршал.

– Долго она плавала, Павел Евгеньевич? – стараясь смотреть только в спину доктора, спросил Филиппов.

– Не думаю. Судя по всему, убили ее вчера не раньше часов пяти вечера. Точнее смогу сказать сегодня после обеда. Тут вот что примечательно: я насчитал у нее на теле и на лице двенадцать ран. И колотых только половина. То есть убийца, умертвив жертву несколькими первыми ударами, а то и вовсе всего одним, после глумился уже над мертвым телом. Да-с.

– Следы полового сношения?

– Владимир Гаврилович, побойтесь Бога. Такую информацию только после осмотра в кабинете, да-с.

Филиппов отошел к воде и осмотрелся. Место не бойкое, винные да пивные склады. Хотя, конечно, сбросить тело в реку могли где угодно выше по течению. Он раскрыл найденный у убитой «желтый» билет. «Настоящий заменительный билет выдан проститутке Блюментрост Анне Михайловне, 20 лет». С трудом перелистнул размокшие и слипшиеся страницы до врачебных отметок. Последнее посещение было три дня назад, 15 июня 1909 года.

Вернулся к месту осмотра. Рядом топтался под надзором околоточного дедок лет шестидесяти в помятом сером пиджачишке и клетчатом картузе, почти до самых глаз заросший нечесаной седой бородой – сторож с Калашниковского пивного склада, выходящего как раз к Неве. Это он, обходя в очередной раз с колотушкой на рассвете территорию, обнаружил прибитое к берегу тело. Старик давно уже с надеждой поглядывал на суровое полицейское начальство, ожидая, когда на него обратят внимание, потому чуть ли не вприсядку кинулся навстречу Филиппову, поймав его взгляд.

– Я что ж гутарю-то, господин хороший, это где ж видано-то, чтоб девок, хучь бы и гулящих, так кровянить-то, а? Ну прибил ты ее по дурости малеха, для разумения, ну со злобы пырнул ножиком-то раз, но где ж это видано-то, чтоб всю так разукрасить, а?

Прервав жестом эту нежданную словоохотливость, Владимир Гаврилович спросил:

– Вас как прикажете величать-то?

– Так Филиппыч я! Парфен Филиппыч, сторож я складской.

– Вы, Парфен Филиппович, расскажите теперь мне еще раз, как вы нашли покойницу?

– Так дело-то не дюже антиресное. Я ж тут при складах обходчиком служу, стало быть, по часам и хожу округ забора, в колотушку стучу.

– Не страшно тут ночами-то?

– Да не шибко. Чего тут лихому люду делать-то? На складах у кажных ворот по будке со стражником, у тех левольверты. Я так вообсче мыслю, что меня тут держут, чтоб я энтим будошникам дрыхнуть не давал, – заговорщицки подмигнул Филиппову сторож. – Так вот, шел, значится, по новому кругу…

– В котором часу?

– Да уж кочеты в лавре прокричали, стало быть, ночь-то уж минула. Я к реке-то спустился, умыться хотел, а то уж глаза не разлеплялись. А тут вона какая каракатица, – перекрестил он мелко живот, переведя взгляд на мертвую «желтобилетницу».

– Что ж она, мимо плыла?

– Зачем плыла? Аккурат юбкой об чевой-то на пристани зацепилась.

Филиппов махнул Маршалу, взял сторожа под руку, и они втроем спустились на дощатый настил «пристани» – небольшой площадки, у которой пришвартовывались при необходимости легкие суденышки Финляндского речного пароходства. Доски были нечистые, в маслянистых дегтярных пятнах и мучной пыли.

– Парфен Филиппович, вы барышню сами из воды вытащили?

– Знамо так. Я хучь и седобородый, да пока еще в силе, бабу-то могу поднять. Хотя, прямо скажем, тяжелехонька была, одежа-то намокла вся наскрозь.

– Здесь вы ее на причал опустили. – Филиппов ткнул пальцем в еще непросохшее пятно у самого края. – А потом, как я вижу, на руках отнесли наверх. Не волокли тело?

– Истинно так. – Сторож осенил очередным знамением сивый рот.

Владимир Гаврилович склонился и начал пристально разглядывать доски под ногами. Помощник последовал его примеру, отойдя в противоположный угол. Двигаясь параллельными курсами, сошлись у того края помоста, что упирался в деревянную береговую подпорку. Филиппов присел на корточки, достал платок и потер одно из темных пятен на посеревшей от времени и близости к воде древесине. Белая ткань испачкалась чем-то темно-бурым. Сыщик поднес руку к носу и почувствовал знакомый железный запах – на платке была кровь.

– Павел Евгеньевич! – задрав голову, крикнул Владимир Гаврилович. – Будьте любезны, спуститесь к нам со своим чемоданчиком!

Пока Кушнир семенил к ним по лестнице, часто перебирая короткими ножками, Константин Павлович внимательно разглядывал деревянную стену.

– Царапины, Владимир Гаврилович, – указал он на длинные борозды, вычерченные на серых бревнах. – Похоже, от ножа. И тоже кровь.

Филиппов кивнул, обернулся к тяжело дышащему доктору:

– Павел Евгеньевич, мы тут с Константином Павловичем подозреваем, что именно здесь нашу новую знакомую и умертвили. Вы поскребите доски, соберите образцы крови – вот тут, на стенке, тоже. Необходимо подтвердить нашу догадку. А вы, Константин Павлович, пригоните сюда фотографа, пусть он потщательнее эту наскальную живопись отснимет. И карточку вот отсюда, – он постучал согнутым пальцем по раскрытому «желтому» билету, – пусть переснимет, увеличит и отпечатает нам штук двадцать. Хорошо, голубчик? А я пока пройдусь до Рождественской части, навещу Аркадия Дмитриевича.

– Дорогому гостю мое почтение! – Голос Аркадия Дмитриевича Иноверцева, «хозяина» Рождественской полицейской части, гремел радушно, рукопожатие было долгим и крепким, но в прищуренных глазах читался вопрос: «На кой черт вас, Владимир Гаврилович, в мою отчину принесло?»

С трудом высвободив правую руку из могучей длани Иноверцева, Филиппов уселся в кресло для посетителей, достал из кармана еще влажную бледно-желтую книжечку.

– Аркадий Дмитриевич, взгляните, из ваших особа? – Он протянул собеседнику заменительный билет, раскрытый на странице с фотографией. Тот взял документ двумя пальцами, развернул к свету и прищурился еще сильнее.

– Блюментрост, – пробормотал он, вчитываясь в слегка размытые буквы. – Наша. Из новеньких. Из Новгорода пожаловала в начале года, очень хорошо ее помню. Примерного поведения, хм, ну если можно так выразиться, учитывая, так сказать, специфику ремесла. Это ее выловили из речки нынче?

– Ее. – Филиппов закурил, разогнал ладонью дым и сочувственно покачал головой. – Что же это делается-то? В пяти минутах от полицейского участка так не по-христиански умерщвляют барышню, хоть бы и сомнительного образа жизни? Ах, да вы же подробностей еще не знаете. – Иноверцев развел руками и для убедительности еще покачал головой. – Дюжина ножевых ран. Чуть не освежевал какой-то изверг бедняжку. И все прямо под боком у полиции.

И без того сощуренные веки Аркадия Дмитриевича почти сомкнулись:

– Так ведь сами видели, Владимир Гаврилович, у нас же тут одни стены да заборы, не чета вашим местам. С одной стороны лавра огородилась, чисто кремль. С другой – склады. Я вовсе ума не приложу, как туда, – он подсмотрел в билет, – Анну Михайловну занесло. Обычно-то барышни наши вокруг Знаменской площади[1] промышляют, там многие и комнатки свои имеют, да и не шибко дорогих гостиниц хватает, которые по часам номера сдают. Не иначе как клиент попался не сильно денежный, не пожелал по летнему времени за номер доплачивать.

– Понятно. – Филиппов затушил папиросу и поднялся с места. Встал и Иноверцев. – Мы вот как поступим, Аркадий Дмитриевич: я к вам в огород лезть не стану, не переживайте. Но живодера этого нам сыскать нужно предельно споро. Так что вы остальных барышень, которые у вас на учете состоят, опросите крайне внимательно и пристрастно: с кем их товарка вчера вечером уходила, когда ее и кто в последний раз видел, где, одну ли? Были ли постоянные поклонники? Не было ли среди них господ с садистическими склонностями? Ну да не мне вас учить, не первый год службу справляете. И о результатах безотлагательно меня извещайте. Договорились?

Прощальное рукопожатие было не в пример мягче, но пожалуй что искреннее.

Константин Павлович Маршал шел по пустынной набережной Невы мимо длинной, высокой стены из оштукатуренного камня. Поверх этой ограды, нависая тяжелым шатром над стелящейся вдоль нее дорожкой, перешептывались с рекой темные липовые ветки. Странно, он бывал здесь и раньше, но ему казалось, что забор вокруг Никольского кладбища был чугунный, а не каменный. В глубине огражденной территории как-то истерично заголосили церковные колокола Александро-Невской лавры. Константин Павлович хотел было перекреститься, но устыдился этого невольного желания – человеком он себя считал прогрессивным и к религии и ее служителям относился скептически.

Спрятав правую руку в карман, подальше от соблазна, он перебежал проезжую часть и остановился над рекой. С Невы пластался белый рассветный туман, и поверх молочной воды тихий женский голос разливал какую-то слезливую песню о нелегкой девичьей судьбе:

Невидимая певица выводила куплет за куплетом, жалуясь на горькую долю деревенской девушки, обманутой заезжим городским волокитой. Константин Павлович достал папиросы, чиркнул о коробок, затянулся, проводил глазами улетающую в Неву спичку, скользнул взором по мелким речным волнам. Взгляд его споткнулся о какую-то цветную груду тряпья, бившуюся о дощатый причал. Между лопаток пробежали мурашки от нехорошего предчувствия. Маршал нахмурился, сделал еще одну затяжку и медленным, осторожным шагом двинулся в сторону этого непонятного объекта. Песня приближалась – похоже, певунья сидела у самой реки. Спустившись по скрипящим ступенькам, он ступил на покачивающийся и пружинящий под его шагами понтон, подошел к самой кромке воды и заглянул за край настила. Оттуда, обрамленное колышущимися в неспокойной воде распущенными волосами, ему неестественно широко улыбалось молодое женское лицо. Глаза были блаженно закрыты, рассеченные от уха до уха губы шевелились, тщательно выговаривая рифмованные строчки:

Низкое просыпающееся солнце ударило по глазам Маршала, отразившись от дешевой стеклянной брошки на груди ундины, он дернул головой – и проснулся.

По мокрой подушке полз солнечный зайчик, в открытые настежь окна влетал далекий колокольный перезвон, с кухни доносилось шкворчание, сопровождаемое тихим пением – Зина готовила завтрак.

Константин Павлович натянул на лицо одеяло, вытер липкий пот, отгоняя остатки кошмара. Вчера, проводив Филиппова в Рождественскую часть, он еще попросил фотографа сделать несколько крупных кадров истерзанного лица убитой. Родилась у него по этому поводу одна идейка. Само собой, и сам насмотрелся. Отсюда и сны.

А идея была в следующем. Предстоял долгий и рутинный опрос гулящих барышень. Публика эта хоть от полиции и сильно зависящая и порой вынужденная делиться интересующей правоохранителей информацией, но инициативой в этом самом сотрудничестве не сильно-то отличающаяся. А фотографии ужасной улыбки бывшей товарки должны были поспособствовать их откровенности.

Маршал сел, потянулся, а потом резким прыжком выскочил из кровати. Упал на руки, несколько раз быстро отжался от пола, взялся за гири. Когда чугунные шары громыхнули об пол, обозначив набатом окончание утренних упражнений, из столовой раздался Зинин голосок:

– Константин Павлович, завтрак на столе.

Он накинул халат и быстрым шагом прошел в соседнюю комнату, надеясь застать там сладкоголосую певунью, но в прихожей уже хлопнула дверь. На белой скатерти стоял кофейник, плетеная корзинка манила свежей сдобой, и что-то еще пряталось от глаз, прикрытое салфеткой. Но даже сквозь плотную ткань пробивался аромат, от которого рот Маршала наполнился слюной. Он судорожно сглотнул и сдернул салфетку. От тарелки поднялось облачко пара, еще сильнее обдав дивным запахом Константина Павловича и открыв взгляду какой-то невероятный омлет с разноцветной овощной начинкой. Откуда Зина выискивала свои рецепты, опытный сыщик не сумел выяснить даже после того, как их отношения вышли за рамки, принятые между прислугой и работодателем.

Молодой человек уселся за стол, схватился за вилку, но в памяти не вовремя всплыло бескровное лицо Анны Блюментрост. Рука, готовящаяся заложить за ворот салфетку, сжала горло в попытке сдержать рвотные судороги. Вилка снова легла на стол. Маршал встал, скомкал накрахмаленную ткань и грустно посмотрел на завтрак. Похоже, в жизни нерелигиозного полицейского намечался неопределенной длительности пост. С трудом проглотив залпом чашку кофе, он направился в ванную комнату.

Спустя полчаса он уже мерил широкими шагами Большую Конюшенную, время от времени морщась от кухонных ароматов, вылетавших из раскрытых окон и хлопающих дверей.

Зина выпорхнула из парадной, нырнула в Мошков переулок, легкой пружинящей походкой вылетела на набережную и уже более степенным манером направилась в сторону Троицкого моста. Настроение у нее было просто великолепное, и она с трудом сдерживала себя, чтобы опять не сорваться на легкомысленное порхание. Путь ей предстоял не близкий. До Сытного рынка идти было никак не меньше часа, но она любила в погожий день прогуляться с корзинкой, подумать о том, какая же она счастливая. Вот и теперь, щурясь на иглу Петропавловского собора, она вспоминала вчерашний вечер, временами заливаясь очаровательным румянцем, и опасливо оглядывалась – не подслушал ли кто ее мысли, не косит ли ревниво-глазливым взором? Но мгновение спустя ее взгляд снова туманился, а розовые губки, не оскверненные помадой, слегка растягивались в задумчивой улыбке.

Она перешла через Неву, свернула с проспекта к Ортопедическому институту. Через четверть часа, оставив позади приятную прохладную тень Александровского парка и уже завидев впереди рынок, Зина мысленно приготовилась к ожидающей ее суете и многолюдью, собираясь с духом перед неминуемой битвой с горластыми торговцами. И остановилась в удивлении.

Площадь перед рынком была пуста – ни привычных навесов с разным варевом и печевом, ни сбитенщиков, ни обмотанных связками калачей мальчишек. А на громадных запертых дверях белел какой-то листок. Подойдя вплотную, Зина пробежала глазами по отпечатанным на машинке строчкам: «По постановлению санитарно-исполнительной комиссии СПб. Градоначальства, ввиду своего крайне антисанитарного состояния, Сытный рынок закрыт впредь до переустройства». Упершись взглядом в синего гербового орла на печати, Зина озабоченно наморщила брови. Вот тебе и прогулялась! Теперь без извозчика точно не обойтись. Она, конечно, думала еще заехать на Ямской за телятиной, но теперь-то за всем остальным придется идти в Гостиный Двор, а там торгуйся – не торгуйся, все одно переплатишь втридорога!

Она почти бегом вернулась на Кронверкский проспект, чуть не грудью остановила первого «ваньку» и покатила обратно. Мелькнула черная барашковая гладь реки, медленно ползущий по мосту трамвай, Марсово поле, пряничные маковки Спаса. Но она не любовалась красотами залитой солнцем столицы, а лишь часто посматривала на крохотные наручные часики – мамин подарок на окончание гимназии – и время от времени нетерпеливо молотила маленьким кулачком по спине извозчика, и так нахлестывающего чаще обычного свою каурую кобылу.

На рынке она, приложив к лицу кружевной платок, чтобы не чувствовать тяжелый парной запах убоины, прошла сразу к знакомому мяснику – здоровенному бородатому детине лет тридцати. Возле него стоял покупатель, придирчиво разглядывая выложенные на прилавке пласты сала, свиные головы, голяшки и прочие съедобные части животных туш. Задумчиво почесывая шкиперскую бородку, он время от времени справлялся о свежести понравившегося куска, получал неизменные уверения в том, что все еще вечером бегало, хрюкало или мычало, и продолжал исследовать ассортимент. Наконец, остановившись на куске самой дешевой пупырчатой требухи, он расплатился, сунул сверток под мышку и резко повернулся к выходу, налетев грудью на нетерпеливо мнущуюся рядом Зину.

– Ох, Зинаида Ильинична. – Он придержал за локоть пошатнувшуюся барышню. – Простите мою неуклюжесть.

Незнакомец приподнял шляпу, и выяснилось, что никакой он не незнакомец, а вовсе наоборот.

– Это вы меня извините, Николай Владимирович, сама виновата – уж больно близко я стояла. – Она высвободила руку, поправила чуть съехавшую шляпку и улыбнулась покупателю требухи: – Давно вас не было видно. Все плаваете?

– Моряки не плавают, сударыня, а ходят, – поклонился он в ответ.

– Капитан Нейман, – шутливо отсалютовала Зина.

– Пока лишь штурман, фройляйн Левина. – Молодой человек тронул пальцами поля шляпы. Видно было, что фразы эти звучат уже не в первый раз, служа дополнением к обычному приветствию.

Еще раз поклонившись, Николай Владимирович развернулся и стал протискиваться к выходу, а Зина заняла его место перед прилавком.

После недолгого изучения ассортимента ткнула рукой с платочком понравившийся ей кусок и снова зажала носик. Мясник одобрительно кивнул, ловко отхватил от указанного ей телячьего отруба почти половину, фунта этак на три, и обернул в коричневую бумагу. Не спрашивая согласия, моментально свернул из другого листа кулек и закинул туда круг домашней колбасы.

– На пробу, Зинаида Ильинична, в угощение.

– Балуете вы меня, Тихон Савельевич. – Улыбнувшись, Зина присела в книксене, а мясник радушно расплылся в ответной улыбке. Эта церемония повторялась во время каждой их встречи, добавляя к Зининому столу то копченую грудинку, то кровяную колбасу, то малосоленую ветчину.

Мальчик – племянник того самого мясника – подхватил свертки и рысью выбежал на Разъезжую. Можно было не сомневаться, что покупки окажутся в квартире Маршала на Мойке много быстрее, нежели туда вернется сама Зина. Ее бережливости предстояло тяжелое испытание ценами Гостиного Двора.

Потерянное время было наверстано в полусумасшедшей гонке на извозчике через весь город, поэтому до Гостиного Зина решила добираться более экономным способом – села на конку, цокающую в сторону Николаевского вокзала, а затем планировала переменить ее на трамвай на Знаменской площади. Оглядываясь в ожидании по сторонам, Зина заметила знакомого из мясных рядов, приветливо махнула ему платком, но тот, похоже, не заметил ее жеста. Тренькнул подкативший вагон и увез девушку вверх по Невскому.

Постучавшись в дверь кабинета Филиппова и не дождавшись ответа, Константин Павлович подергал ручку, убедился, что замок заперт, и направился к дежурному. Тот переадресовал визитера в подвал во владения доктора, но на лестнице Маршал столкнулся с Владимиром Гавриловичем. Начальник был так же бледен, как и вчера утром на набережной при осмотре тела, да еще вдобавок под глазами залегли синеватые тени. После обоюдных приветствий Филиппов взял Константина Павловича под локоть и повел не к своему кабинету, а к выходу из здания.

– Давайте на воздухе покурим, что-то мне не по себе от этаких зверств, – раскрывая портсигар, пробормотал Владимир Гаврилович.

Маршал понимающе кивнул, поднес шефу зажженную спичку и закурил сам. Они неспешно двинулись вдоль изгибающегося дугой канала в сторону Никольской церкви.

– Новости? Версии? – Константин Павлович непроизвольно поежился от плеска воды в канале – ему вспомнился ночной кошмар.

– Новости будут чуть позже – Павел Евгеньевич обещал закончить отчет в течение часа. Ну а что касается версий, то тут полный крах. Конечно, в первую голову напрашивается ссора с «котом». Но барышня не из «уличных», ремеслом своим занималась вполне легально, регулярно посещала доктора, отмечалась в участке – Аркадий Дмитриевич ее вспомнил. И, как говорят ее товарки, обходилась без услуг сутенера. Банальное ограбление, само собой, тоже не стоит вовсе уж отметать, но думается мне, что для отнятия у несчастной кошелька хватило бы простых угроз, без наличествующего изуверства. Тем не менее денег при ней мы не нашли. Ну и последнее – Аркадий Дмитриевич Иноверцев уже телефонировал утром из Рождественской. Они там с вечера опрашивают всех своих… подопечных. И уже есть приметы одного господина.

Филиппов и Маршал остановились, пропуская ползущую с Харламова моста конку – лошадь смиренно тащила полупустой вагон, время от времени охаживая себя по лоснящемуся крупу хвостом и дергая черными бархатными ушами. Редкие пассажиры отгородились от окружающего мира газетными листками, в которых наверняка уже в красках было описано вчерашнее убийство со всеми сопутствующими шпильками в адрес петербургской полиции.

Владимир Гаврилович открыл было рот, чтобы продолжить, но его снова прервали – на этот раз колокола Никольского собора. Константин Павлович вздрогнул – очень уж происходящее напоминало ночное видение. Он опасливо покосился в сторону воды, боясь увидеть там воплощение своего сна, но, по счастью, единственной утопленницей оказалась плывущая почти посередине канала бутылка из-под «казенной».

– Беспокойная ночь? – участливо осведомился Филиппов. – Понимаю – сам почти всю провел на ногах. Только голову к подушке прислонишь, глаза закроешь – и вот она, улыбается…

– Вы начали про приметы, Владимир Гаврилович, – не вполне вежливо вернул начальника в деловое русло Маршал.

Но тот не обиделся, а наоборот, с благодарностью кивнул и принялся перечислять:

– Стало быть, так. Коллеги мадемуазель Блюментрост в последний раз видели ее с довольно заметным субъектом. Высокий, но сильно сутулый. Судя по походке, не старый. Одет совсем не по погоде, в долгополое черное пальто и такого же цвета шляпу с широкими полями. Настолько широкими, что видна была лишь нижняя часть лица с бородой. Возможно, без усов, но тут девушки путаются.

– Прямо скажем, не густо, – почесал бороду Маршал. – От растительности на лице легко как избавиться, так и приклеить ее заново. Плечи расправить, одежду переменить – вот и нет у нас никаких примет.

– Есть еще одна маленькая деталь – все опрошенные отмечают невероятно длинные руки. Одна барышня даже сказала, что он ими – цитирую – «по коленкам себя хлопал, как чимпанзе в зоологическом саду».

Они перешли мост и повернули обратно в сторону участка, но направились не вдоль канала, а решили срезать по средней из трех Подьяческих – то ли действительно хотели сократить дорогу, то ли просто подсознательно выбрали путь, отгородивший их несколькими линиями домов от плеска воды.

Какое-то время шли молча – Маршал впервые, а Филиппов уже не счесть в какой раз за день обдумывали имеющуюся у следствия информацию. Лишь когда улица почти закончилась и снова стали слышны удары волн о каменные берега, Константин Павлович нарушил молчание:

– Не соглашусь я с вами про заметность субъекта, Владимир Гаврилович. Судите сами: как я уже сказал, борода может быть фальшивой, да и от настоящей избавиться не так уж сложно – день-другой, и даже под нашим солнцем цвет лица выправится. Сутулость не дает нам ни четкого представления о росте, ни об упомянутой длине рук. Посмотрите, – он ссутулился, коснулся кончиками пальцев колен. – Я подхожу под описание. Да и вон, господин Отрепьев тоже вполне вписывается.

Он указал в сторону довольно высокого господина, размахивающего длинными руками. Это был письмоводитель Казанской части Николай Антипович Отрепьев. Он явно старался привлечь внимание Филиппова с Маршалом и, увидев, что те наконец посмотрели в его сторону, бросился им навстречу.

– Владимир Гаврилович! Константин Павлович! – принялся кричать молодой человек еще с середины моста. – У доктора отчет готов, велели вас срочно разыскать!

Владимир Гаврилович побледнел, подхватил чиновника за руку и чуть ли не умоляюще попросил:

– Господин Отрепьев, Николай Антипович, вы спуститесь к Павлу Евгеньевичу, скажите, что мы с Константином Павловичем его в моем кабинете подождем. Пусть уж он вознесется из своего Аидова царства к грешникам, пока еще здравствующим.

Они вошли внутрь и разошлись по лестницам – Филиппов и Маршал направились вверх, а Отрепьев – вниз, в мертвецкую.

Спустя пять минут доктор Кушнир рассказывал о результатах своих изысканий:

– Убитая умерла от проникающего ранения прямо в сердце. Еще одним ударом повреждена бедренная артерия. Какое ранение было нанесено прежде другого, определить не представляется возможным, да это и неважно – смертельны оба, попадание в сердце лишь избавило несчастную от долгой агонии.

– А рассеченное горло? Это разве не смертельно? – удивленно приподнял бровь Маршал.

– Смертельно, – кивнул в ответ доктор. – Но не думаю, что в этом случае. Когда человеку, находящемуся в сознании, перерезают горло, он непременно схватится за рану руками. А у госпожи Блюментрост – я верно запомнил имя? – руки чистые. Ну, в смысле чистые от крови. Так что этот удар убийца наносил уже мертвой жертве. Как и большую часть резаных ран.

Владимир Гаврилович возражающе поднял руку с папиросой:

– Павел Евгеньевич, она же в реке плавала, кровь-то могла смыться водой.

– С рук – могла. С рукавов – нет.

Филиппов согласно кивнул.

– Следов полового контакта нет, – произнес Кушнир и замолчал.

– Это все? – Владимир Гаврилович пристально посмотрел на эксперта из-под седеющих бровей.

Доктор достал табакерку, свою короткую трубочку, начал набивать ее. Маршал и Филиппов терпеливо ждали продолжения. Наконец, попыхтев, раскуривая и выпустив первые колечки ароматного дыма, Павел Евгеньевич продолжил:

– Судя по расположению ран и по характеру разрезов, убийца держал нож в правой руке. И есть одна странность, господа. Все раны имеют очень аккуратные края.

– Что тут странного? – непонимающе приподнял бровь Константин Павлович.

– А то, что такие разрезы оставляют очень острые инструменты. Я бы даже сказал – хирургически острые. Уличные бандиты таких ножей не имеют, я ведь прав, Владимир Гаврилович?

Филиппов снова кивнул и спросил:

– Может, бритва?

– Могла бы быть. Если б не было колотых ран.

– Скальпель?

– Исключено. Достать им до сердца возможно лишь гипотетически. А самая неглубокая из ран вдвое превышает длину лезвия скальпеля. И ширину. Да и сложно им колоть, уж поверьте врачу.

– Есть предположения?

– Есть. – Павел Евгеньевич снова выпустил несколько колец дыма. – Мясник. Либо человек, обожающий холодное оружие.

Повисла пауза, участники беседы обдумывали услышанное. Первым прервал молчание опять же доктор:

– И вот еще что, господа… Не знаю, стоит ли это говорить, но тем не менее… Вы же помните лицо жертвы? Так вот. Осмелюсь предположить, что ее ужасная улыбка – не случайность. Убийца очень аккуратно, я бы даже сказал, педантично, сделал практически одинаковые по длине разрезы от уголков рта к ушам. И боюсь, что мы имеем дело не со спонтанным убийством в припадке ярости, а с неким ритуалом.

– Маньяк? – спросил Филиппов.

Доктор утвердительно тряхнул шевелюрой. Маршал посмотрел на начальника:

– Вы же понимаете, что это означает, Владимир Гаврилович?

Филиппов обреченно покивал, доктор тяжело вздохнул, и только письмоводитель растерянно вертел головой.

– Это значит, что нам следует ждать вскорости нового убийства, господин Отрепьев, – резюмировал Владимир Гаврилович. – А может, и это убийство не первое. Нужно запрашивать у соседей.

Отрепьев сглотнул и пробормотал:

– Да неужто ж можно такое не в сердцах натворить? Чтоб в полном разумении? И потом спокойно по улицам ходить, пить, есть, с людьми разговаривать?

Доктор Кушнир сочувственно посмотрел на юношу:

– Мы имеем дело с человеком душевно нездоровым. Я общался с коллегами, изучающими подобные отклонения, и они говорят, что наш резатель может жить обычной жизнью, быть вполне себе респектабельным господином и даже отцом семейства, нежно любящим жену и детей. Он может даже не помнить о том, что он творит. Обычно при таком расстройстве рассудка в одном человеке уживаются две личности, и они могут не подозревать о существовании друг друга, вытесняя время от времени одна другую.

– Доктор Джекилл и мистер Хайд? Я думал, это вымысел.

– Конкретно это сочинение, конечно, вымысел. Но есть и задокументированные случаи. Ну или другой вариант: человек придумал себе миссию, высокую идею. Он считает ее верной и вовсе не предосудительной. Потому и совестью не угрызается.

Опять некстати приснилась мать. Он ведь в детстве был примерным мальчиком. Добрым. Очень любил маму. Все, что до сих пор осталось в нем хорошего, – от нее.

Мама говорила: «Сынок, непременно старайся понравиться людям. А чтобы понравиться – слушай больше, чем говори».

И сынок старался. Однажды в самое последнее лето перед гимназией он был отправлен из родного Нижнего к престарелой отцовской тетке в Саратов. Тетка была очень богатой, содержала громадное поместье, накопила миллионы, но родню свою не любила, многих пережила и все свое огромное состояние хотела оставить монастырю. Родители отправили сына без особой надежды расшевелить хоть и богомольное, но чрезвычайно черствое и мизантропическое сердце – так, на всякий случай. Кто же знал, что постреленок сумеет подобрать к этому сердцу ключик, да такой, что насилу вырвется к началу занятий от воспылавшей к нему любовью двоюродной бабки. А всего-то и надобно оказалось поприставать к старухе с расспросами о жизни, а потом только слушать вечерами да головой сопереживательно кивать.

Так что, когда прибыл папенька забирать свое дорогое чадушко, тетка сперва устроила обильнейший стол с множественной сменой блюд и вином, а после громогласно объявила о своем желании духовную переписать в пользу «милого младенца», а самого отрока отправить в Петербург на учебу. Папеньку чуть удар не хватил, насилу отдышался. А потом он снова чуть не помер от того, что той же ночью у подобревшей тетушки у самой апоплексия приключилась – то ли собственной щедрости душа ее не вынесла, то ли предстоящее расставание с тем самым «младенцем» оказалось ей не по силам, но только померла несостоявшаяся благодетельница, так и не переменив завещания.

Так что вместо столичного обучения пришлось все-таки отправиться в нижегородскую гимназию. И тут уж он матушкиным заветом сумел воспользоваться в полной мере, став любимцем всех преподавателей. Правда, почти сразу же случилось ему невольно постичь и другую истину, о которой матушка не сообщала, – не всем нравится, когда одного из многих отличают и ежечасно в пример ставят. Поколотили его несостоявшиеся товарищи к середине первого же месяца.

И тут пригодилась юному гимназисту уже другая маменькина максима: «Коль всем понравиться не сумеешь, определи того, кого все либо уважают, либо боятся, – и полюбись ему». Хотя, откровенно говоря, вряд ли это можно назвать самостоятельной мудростью. Скорее, продолжением первого совета.

Долго искать того, кого все боятся, не пришлось – он ведь и был главным инициатором произведенной над малолетним выскочкой экзекуции. Сын нижегородского полицмейстера, красномордый здоровый мальчишка, явно привыкший ко всеобщему раболепству, любящий самоутверждаться за счет более слабых учеников. Оставалось лишь дождаться подходящей оказии. И тут опять пригодились маменькины слова.

«Ты можешь, – философствовала она как-то во время их чаепития в саду, – сидеть на берегу реки и смотреть на прекрасную яблоню, растущую на другой стороне и увешанную вкусными, спелыми плодами. И ждать, пока ветер уронит яблоко в воду, а река выбросит его к твоим ногам. Можно провести в этом ожидании всю жизнь, глядя, как непослушное течение проносит мимо тебя налитые соком яблоки. А можно научиться плавать, чтобы пересечь реку и самому добыть то, что тебе хочется. Случай нужно создавать, а не ждать его покорно».

Чтобы создать случай, нужно было понять, что этому глупому и избалованному полицмейстерскому отпрыску важно в жизни, кроме издевательств над сверстниками. Неделю пришлось следовать за ним тенью, наблюдать из-за углов и через частокол забора их казенного дома. А однажды даже рискнул и, перебравшись через этот самый забор, два часа провел на яблоне, вглядываясь и вслушиваясь в жизнь большого дома (прямо как в матушкиной присказке, даже яблок на дереве было по осеннему времени предостаточно). И понял, нащупал нежное место у совсем, казалось, нечувствительного увальня. Правда, чуть не был пойман, но «чуть» – это не в счет.

Оказалось, что грубый и жестокий мальчишка, постоянно шпыняющий гимназическую мелюзгу, отнимающий завтраки и карманные копейки, совершенно преображается, играя с подаренным отцом щенком пуделя (этот абрикосовый балбес, учуяв через окно постороннего, поднял такой лай, что пришлось кубарем скатиться с дерева и улепетывать через сад).

Ну а дальше все просто – нужно было лишь увести бестолкового кобелька, подманив его куриной шеей, а потом, через день, вернуть зареванному хозяину, поведав душераздирающую историю о том, как героически спас почти затравленного уличными дворнягами кутенка. Показать разорванные штаны (жалко, конечно) и царапины на ноге (больно, шипом с акации до крови разодрал, нарочно побольше расстояние между полосками сделав) и смиренно принимать благодарные всхлипы. Слава богу, у кучерявого щенка на ошейнике медаль с выбитым адресом была, а то пришлось бы еще придумывать, как это спаситель вычислил, чей пес.

С тех пор учебу уже ничто не омрачало.

В кабинете градоначальника Санкт-Петербурга подводил итоги своего доклада начальник столичного сыска Владимир Филиппович Гаврилов. Слушателей было трое: во главе собрания хмурил брови сам хозяин кабинета, генерал-майор Даниил Васильевич Драчевский, а за столом для заседаний, напротив друг друга, сидели начальник Управления отделения по охране общественной безопасности и порядка генерал-лейтенант Александр Васильевич Герасимов и скромный участковый пристав Рождественской полицейской части Аркадий Дмитриевич Иноверцев. Все трое слушали совершенно по-своему: градоначальник сводил брови к переносице, время от времени поправляя ладонью редковатый зачес над высоким лбом; начальник политической полиции как приподнял в самом начале доклада правую бровь, так и держал это слегка недоуменное выражение лица, как бы адресуя докладчику немой вопрос: «На кой черт меня сюда позвали?» А господин пристав сидел, почти не касаясь филейными частями стула, ибо в этом высоком кабинете был впервые и, несмотря на свое богатырское сложение, явно чувствовал себя весьма ничтожным в сравнении с золотопогонными генералами.

Тем временем Владимир Гаврилович изложил выводы:

– Итак, Даниил Васильевич, картина, увы, весьма тревожная: мы явно имеем дело не с простым убийством, а с неким ритуалом. И им одним дело, вероятнее всего, не кончится. Это только начало – я с особым пристрастием опросил всех приставов, не утаивали ли они подобных происшествий в прошлом. Увы. И что печальнее всего, мы совершенно безоружны. Если бы убийство было не первым, мы могли бы, для начала, сузить территорию поисков, во-вторых, составить примерный портрет типичной жертвы, а в-третьих, спрогнозировать периодичность. Но увы, все, что у нас есть – это весьма приблизительное описание внешности изувера. Так что нам остается лишь ждать следующего инцидента.

Филиппов захлопнул лежащую перед ним кожаную папочку и замолчал.

Градоначальник в очередной раз поправил на лысине редкие пряди, помедлил – не скажет ли еще чего докладчик, но, не дождавшись, проворчал:

– Ну хватит вам, Владимир Гаврилович. Если бы вы планировали спокойно ждать, вы бы мне об этом наедине довели. Что вы предлагаете и для чего вы здесь такой ареопаг собрали? Не томите, у Александра Васильевича сейчас от недоумения паралич лица приключится, а у Аркадия Дмитриевича, пожалуй, что и общий коллапс намечается от волнения.

Генерал Герасимов возмущенно вздернул вторую бровь, а пристав залился краской, польщенный тем, что главное лицо города запомнило его по имени-отчеству. Филиппов же нахмурился, будто бы в очередной раз взвешивая все «за» и «против», решительно отодвинул от себя папку и опять поднялся с места.

– Ждать без толку и впрямь не стоит. Во-первых, следует в кратчайший срок опросить всех околоточных и городовых: не было ли незарегистрированных обращений о неудавшихся нападениях – возможно, что убийство и первое, а попытка – далеко не первая. У меня на это полномочий нет, да и ни к чему они мне. А вот Аркадию Дмитриевичу я вас прошу их на время сыска по этому делу предоставить – он с коллегами скорее общий язык найдет. Во-вторых, я прошу содействия Александра Васильевича и его ведомства. У него множество штатных и заштатных сотрудников во всех сферах. Неплохо было бы попросить их обращать внимание не только на неблагонадежные в политическом плане беседы, но и на похвальбы или угрозы в адрес гулящих женщин. Да и не только гулящих. Если убийца и в самом деле маньяк, то он должен гордиться содеянным и стремиться поделиться подвигом. В-третьих, нужно разослать запросы в близлежащие губернии: не случалось ли у них подобных ужасов, не оттуда ли ли к нам этого пакостника занесло. Ну и пункт пока что заключительный: еще раз следует настойчиво и внушительно поговорить со здравствующими барышнями, разыскав всех отсутствующих.

Потекли одинаковые, словно стеклянные бусы, дни. Не сказать, что дел вовсе не было – народонаселение столицы не стало вдруг законопослушным: случались и разбойные нападения, и квартирные кражи, и даже убийства на почте ревности или корысти. Среди убитых за четвертую неделю июня попались и две миловидные дамы, но ни в одном из преступлений не угадывался почерк душегуба с Калашниковской набережной. Хотя на каждый случай прибывали лично Филиппов с помощником и доктором Кушниром, придирчиво, в три пары глаз, вглядывались в раны, но Павел Евгеньевич категорично мотал своей бородкой, и дело переходило в ведение соответствующего пристава.

Еще раз были опрошены все петербургские жрицы любви, находящиеся в городе. Отсутствующих объявили в розыск, имеющимся в наличии еще раз предъявили словесный портрет предполагаемого длиннорукого убийцы в черном пальто и пасторской шляпе. Скорее, в профилактических целях.

Раскинутая же политическим сыском широкая сеть пока никакого улова не принесла.

По прошествии недели с момента первого и, хвала небесам, пока единственного в своем роде убийства Константин Павлович Маршал испросил у Владимира Гавриловича трехдневный отпуск, так удачно устроившийся между выходным днем по случаю Рождества Иоанна Предтечи и ближайшим воскресеньем. Отпуск этот потребовался ему для того, чтобы все-таки навести некую определенность в своем полухолостом положении. Ибо на этом фронте ситуация сложилась довольно странная и для ответственного Константина Павловича не вполне комфортная.

Занятый службой, Маршал покидал квартиру рано, возвращался поздно. Утром его неизменно ждал волшебный завтрак, но в одиночестве – Зина успевала все приготовить до его пробуждения и убежать до его выхода в столовую. Вечером же накрытый стол теперь всегда уходил на второй план, обед сильно простывал, уступая место иным человеческим нуждам, но в такие моменты – весьма приятные, но к вдумчивому разговору никак не располагающие – также ничего разрешить не удавалось. А совместно принимать пищу и уж тем более оставаться на ночь в квартире Константина Павловича Зина отказывалась наотрез. Несколько раз, собрав в кулак всю волю и решительно задрав подбородок, Маршал пытался предотвратить предобеденное действо, силясь завести разговор о женитьбе или хотя бы совместном проживании. Но едва ль найдется во всем свете хоть один здоровый мужчина, умеющий сохранять здравость мысли и твердость характера под воздействием нежных женских рук и мягких, жаждущих ответного движения губ.

Лишь однажды проскользнула полунамеком тема общего будущего. Уже после того, как он перестал именовать горничную по имени-отчеству и вручал ей второй ключ от квартиры, Зина, принимая, натянула колечко, на котором висел сам ключ, на безымянный пальчик и улыбнулась:

– Почти впору. Вот и обвенчались.

И хлопнула дверью прежде, чем Маршал смог придумать что-либо в ответ.

Теперь же подготовился Константин Павлович основательно – заказал на вечер хороший столик в «Дононе», не в зале, а в саду, чтобы можно было спокойно поговорить. Ресторан был выбран даже не столько из-за статуса, сколько из-за стратегического расположения – Зина обычно доезжала из дома на «пятом» трамвае до Мойки и шла на квартиру к Маршалу нечетной стороной. Расчет был на то, чтобы встретить ее на Певческом мосту и, воспользовавшись ее неминуемым замешательством, утащить в ресторан. Уж оттуда она точно не сбежит, постесняется.

В начале пятого, заняв пост ровно посередине моста (вдруг Зина решила бы пойти по другой стороне), Константин Павлович, прикрывшись свежим выпуском «Петербургской газеты», изготовился ждать. Самым сложным в этом занятии оказалось не отвлечься на чтение, ибо в главной статье номера описывались очень волнующие Маршала события переворота в Тегеране.

К счастью, описания новых злоключений юного шаха закончились как раз вовремя – подняв в очередной раз глаза над газетным листком, Константин Павлович увидел Зину, довольно споро идущую вдоль линии домов. Порыв летнего ветра приподнял полы ее шляпки, она ахнула, прижала рукой головной убор – и ахнула во второй раз, увидев сворачивающего на ходу газету Маршала. Тот же, воспользовавшись изумлением и растерянным состоянием девушки, заложил ее руку за свой локоть и направился в знакомую арку.

Пройдя вслед за распорядителем к столику, Константин Павлович взялся за спинку стула. Зина, поняв, что момент для бегства упущен, обреченно опустилась на затянутое полосатым атласом мягкое сиденье. Тут же подлетел официант-татарин в черном фраке и с шелковым бантом на короткой шее и затараторил:

– Константин Павлович, добрый вечер. Настоятельно рекомендую лангусты – наисвежайшие, сегодня утром на льду доставили. Само собой, отменные раки по-бордоски, ваши любимые. Суп «Пьер ля Гран» оставили в меню после академических обедов…

Маршал остановил словоохотливого служителя:

– Ты вот что. Принеси нам бутылку «Поммери». И сельтерской. Даме «Сюпрен де войяльс» и шарлотку «Помпадур», а мне котлеты по-царски. И закусок поставь каких-нибудь. Лангустов своих давай.

Официант, удивленный непривычной напряженностью в голосе постоянного клиента, на мгновение приподнял бровь, внимательно посмотрел на Зину и нерешительно протянул:

– А не желают ли все-таки господа переменить столик? В зале скоро оркестр румынский заиграет, новая программа, очень чувствительная, романти́к.

От «романти́ка» шея Константина Павловича густо покраснела, он закашлялся и буркнул:

– Спасибо, не надо оркестра.

Зина же, напротив, смущенной уже не выглядела и за терзаниями своего спутника наблюдала, с трудом удерживая уголки губ от улыбки.

Стол довольно быстро покрылся блюдами и тарелками, хлопнуло шампанское, зашипело в бокалах. Константин Павлович жадно осушил стакан ледяной воды, скомкал накрахмаленную салфетку. Утренняя решимость его не покинула, но из головы напрочь вымело все заготовленные слова. В поисках поддержки он обшаривал глазами ресторанный дворик, увидел, как у декоративного прудика сизый голубь топчется вокруг белогрудой подруги, и еле сдержал готового сорваться с губ «черта». Однако тянуть дальше уже было просто неприлично. Маршал приподнял бокал с вином:

– Зина… Зинаида Ильинична… Я хочу выпить за тебя… За вас…

Зина лукаво прищурила густые ресницы:

– Константин Павлович, стоило ли ради такого красноречивого тоста заманивать меня в это роскошное место?

– Что? Да нет, конечно, не ради тоста. – Маршал опять покраснел. – Ты что, издеваешься надо мной?

– Продолжайте, Константин Павлович, я больше не стану вас перебивать. Вы и сами собьетесь, – все-таки прыснула в платок Зина.

– Верно, – сконфуженно улыбнулся молодой человек. – Собьюсь. И думаю, что не раз. – Он пригубил из бокала. – Зина. Ты стала мне очень близка в последнее время. То есть я не про… Черт. Хоть на французский переходи, так неуклюже и пошло все это звучит на родном наречии. Зина! Так дальше продолжаться не может! Мы должны пожениться. Можем даже повенчаться, хоть я и не верующий. В конце концов, это мой долг как порядочного мужчины!

Зина уже не улыбалась. Она внимательно разглядывала сидящего напротив мужчину, как будто пытаясь высмотреть что-то новое, чего доселе не замечала, а уголки губ опустились книзу.

– Должны? – наконец произнесла она почти шепотом. – Маршал понял, что сказал что-то не то, открыл было рот, не зная еще, что будет говорить, но снова заговорила Зина: – Ну конечно, вы же человек долга.

– Это плохо? – нахмурился Константин Павлович.

– Это замечательно. – На ресницах заблестели слезинки, но так и не сорвались на порозовевшие щеки. – Только не нужно нам с вами жениться. Я вас от вашего долга освобождаю. Прощайте!

Зина встала и быстро пошла к выходу. Некоторое время Маршал оторопело смотрел на удаляющуюся спину. Оцепенение спало, когда девушка исчезла в арке. Он быстро отсчитал несколько билетов, бросил на скатерть и, выбежав на набережную Мойки, завертел головой. Знакомый силуэт стремительно удалялся в сторону проспекта.

– Зина! – не думая о том, как все это выглядит со стороны, заорал во весь голос Маршал и бросился догонять беглянку. – Зина!

Девушка услышала, но лишь ускорила шаг. Прохожие забеспокоились, послышались комментарии:

– Должно, кошелек утащила.

– Да хватит вам, приличная дама!

– Знаем мы этих приличных.

Нагнав Зину уже у самых трамвайных путей, Константин Павлович схватил девушку за локоть, развернул и прижал к себе. Накрахмаленная сорочка тут же намокла – Зина рыдала. Он взял ее за плечи, попытался заглянуть в лицо, но она, не поднимая головы, заколотила его кулачками в грудь.

– Зина. – Удар, второй.

– Зина! – Он встряхнул ее за плечи.

– Да погоди ты! – Еще удар.

– Я люблю тебя!

Кулак замер на полпути, Зина наконец-то подняла голову, и Константин Павлович разжал руки.

– Сударь! Оставьте даму!

Кто-то развернул Маршала за плечо и сильно толкнул в грудь. От неожиданности Константин Павлович чуть было не потерял равновесие, нелепо взмахнул длинными руками, но все же сумел сохранить вертикальное положение. Перед ним стоял незнакомый молодой человек, высокий, лет двадцати двух – двадцати пяти, в светлом костюме и без головного убора. Последнее, впрочем, быстро разрешилось – незнакомец наклонился и поднял с тротуара упавшую шляпу, отряхнул ее от пыли и водрузил на густую шевелюру. После чего шагнул мимо смешавшегося Маршала:

– Зинаида Ильинична, у вас все в порядке? Кто этот грубиян и что ему от вас нужно?

– Этот грубиян – ее жених!

Незнакомец даже не обернулся на реплику, достал платок, протянул Зине:

– Это правда, Зинаида Ильинична? Я вам помешал?

Зина вытерла слезы, посмотрела на ничего не понимающего Маршала, вернула платок:

– Здравствуйте, Николай Владимирович. У Константина Павловича очень оригинальный способ делать предложение. Господин Нейман, проводите меня, пожалуйста.

Она еще раз посмотрела на Маршала, отчего-то хмуря лоб, взяла своего нечаянного спасителя под руку, и они направились к подкатившему трамваю.

Зина и ее провожатый сошли с трамвая за Аничковым мостом и теперь молча шли по Литейному. Оставили позади Мариинскую больницу, прошли Бассейную, так и не обменявшись ни словом. Молодой человек несколько раз порывался начать разговор, но по растерянно-отстраненному выражению лица Зины было ясно, что она ведет с собой какой-то внутренний диалог. Временами она то замедляла шаг, то беззвучно шевелила губами, то, наоборот, упрямо закусывала нижнюю и решительно выпячивала подбородок. Из этого сомнамбулического состояния ее вывел лишь звон со стороны Спасо-Преображенской церкви.

Она резко остановилась, удивленно поводила по сторонам головой, задержала взгляд на спутнике, будто пытаясь сообразить, кто перед ней и что она сама здесь делает.

– Николай Владимирович? Простите бога ради, я со своими мыслями вас отвлекла и завела бог знает куда. Вы извините меня за то, что вы стали свидетелем этой сцены.

Юноша галантно коснулся пальцами шляпы, будто приподнимая ее:

– Полно вам, Зинаида Ильинична, мне в радость оказаться вам полезным. Далеко нам еще? Я ведь вызвался проводить вас до дому, так уж позвольте свершить рыцарский обет.

Зина улыбнулась:

– Не стоит, Николай Владимирович. Мы еще не так близки, чтобы позволять вам меня эскортировать до замка дракона. Расстанемся здесь. Спасибо и прощайте.

Бритые щеки Неймана моментально залились румянцем:

– Вы сказали «еще»? Значит, я смею надеяться?

Но Зина уже не слушала, она опять что-то обдумывала, глядя на тяжелое византийское пятикуполье собора.

– Надежду никогда не следует предавать, – словно бы для себя произнесла она и решительно повернула с проспекта на Пантелеймонскую.

Оставленный же ею спутник растерянно замер. Потом было дернулся следом, сделал несколько неуверенных шагов, но снова остановился, завертел головой, будто бы ища советчика более мудрого и опытного, сдернул шляпу, взъерошил пятерней волосы, да так и застыл со счастливой улыбкой, глядя на удаляющуюся стройную фигуру.

По Питеру легкой, звенящей походкой бежал теплый летний дождик. Он падал с почти чистого неба, создавая на мокрых тротуарах множественные радуги, искрясь и рассыпаясь миллиардами хрустальных осколков в лучах удивленного солнца, опускал поля шляп и стремился попасть за шиворот незадачливым прохожим, поверившим обманчивой столичной погоде и оставившим дома зонты. Люди на улицах либо жались под редкими козырьками парадных, либо ускоряли шаг, почти бегом укрываясь в лавках и ресторациях. Некоторые особенно храбрые мужчины поднимали над головами утренние газеты, но ненадежный бумажный заслон быстро терял свои оборонительные свойства, и смельчаки либо пытались втиснуться в караульные будки парадных, либо радовали лавочников и хозяев гастрономических заведений своим незапланированным визитом.

Зина же взирала на эту людскую суету со снисходительной улыбкой, укрывшись под поднятым кожаным верхом экипажа. Она очень любила такие сюрпризы природы вроде грибного солнечного дождика или неожиданной февральской оттепели. Однако на подъезде к Ямскому рынку настроение ее немного ухудшилось – из-за дождя перед входом выстроилась целая очередь из извозчиков. Впереди кто-то яростно ругался. Возница слез с козел, заткнул за голенище кнут и направился на звук перебранки. Вернулся он почти сразу же и доложил:

– Извиняйте, барышня, но дальше никак – два охламона прям насупротив входу осями сцепились, подъехать совсем неможно.

Зина осторожно высунула носик из-под навеса и тут же юркнула обратно – она тоже вышла из дому без зонта, а дождь совсем не собирался останавливаться, никак не могло справиться с ним северное балтийское солнце. Приготовившись к холодному душу, Зина обреченно шагнула с подножки на мостовую, но, не почувствовав мокрых объятий, удивленно задрала голову. Над ней черным куполом заслонял небо большой зонт. Зина обернулась, увидела мужскую руку в серой замшевой перчатке, а после и лицо ее обладателя.

– Не сочтите за дерзость, но позвольте предложить вам помощь в виде зонта и моего общества, – приятным тенором произнес молодой человек. – Вы ведь на рынок, Зинаида Ильинична?

– Спасибо. – Зина благодарно наклонила голову, обхватила предложенную руку и лукаво стрельнула из-под шляпки глазами. – Николай Владимирович, я решу, что вы меня преследуете.

Нейман премило залился краской, из чего Зина сделала вывод, что стрела, пущенная наугад, попала точнехонько в яблочко. Зинаида Ильинична не считала себя девушкой ветреной, к тому же свободного места в ее сердце уже не было – там прочно, по-хозяйски обосновался один светлоголовый полицейский офицер с красивой бронзовой бородой, хоть и пребывающий сейчас в воспитательной опале. Но внимание молодого мужчины все-таки ей польстило.

Они молча прошли мимо бранящихся извозчиков и нырнули в галерею. Здесь так и не сказавший за всю дорогу ни слова Николай Владимирович быстро попрощался, снова при этом покраснев, и вышел под дождь.

Зина же привычным маршрутом с прижатым к лицу платочком дошла до знакомого мясника, приняла и заказанное, и обычное «на пробу» – опала опалой, но после воспитательной паузы Зина все-таки решила хотя бы продолжать кормить своего работодателя. Уже прощаясь, она, как всегда, сделала книксен, а когда подняла голову, замерла в изумлении, даже опустив руку с платком, – смущенно улыбаясь в бороду, Тихон протягивал ей зажатый в громадном кулачище пучок ярко-синих незабудок. Только теперь Зина обратила внимание, что бурая борода мясника сегодня расчесана и даже как будто чем-то смазана, а волосы разделил ровный пробор.

– Вот, – пробубнил басом Тихон, продолжая улыбаться, – растут тут на заду, во дворе. Красивые.

Не решив еще, радоваться или сетовать на судьбу за очередного поклонника, Зина взяла букетик, еще раз поклонилась и пошла к выходу.

– Левина! Зина!

Зина обернулась на оклик и удивленно заморгала.

– Катя!

Из-под широкополой синей шляпы на Зину весело, но при этом, казалось, смущенно смотрели знакомые с гимназических времен ярко-зеленые глаза Кати Герус, самой бойкой девочки на всем их курсе.

– Тебя каким ветром к нам занесло? – Катя обвела бумажным веером Знаменскую площадь.

– Я с рынка. А ты в церкви была?

– Конечно, – прыснула Катерина. – Где ж еще!

Она взяла Зину под локоть и направила вверх по проспекту.

– Ну рассказывай, где ты, чем занимаешься? Замужем? Или нет, подожди, давай где-нибудь сядем, слопаем по пирожному. Точно! Пойдем-ка к «Пассажу», там в «Квисисане» вполне себе прилично и цены не дерут!

По поводу цен у Зины возражений не возникло, но вот репутация у нового ресторана была, мягко говоря, не очень.

Увидев смятение на лице подруги, Катя снова расхохоталась и потянула Зину за руку:

– Идем! Вертеп там начинается за пару часов до полуночи, а днем все вполне себе комильфо! – И опять залилась ямскими[2] колокольчиками.

Весело щебеча, они направились в сторону Фонтанки по затененной стороне Невского. Улыбнулись суровому городовому на Аничковом мосту, отчего тот начал вдруг подкручивать знатные усы – видно, прятал ответную неуставную улыбку, полюбовались собственным отражением в богатых витринах Елисеевского гастронома и, слегка разрумянившиеся от ходьбы в гору, наконец-то скрылись за стеклянными дверьми ресторана.

Вернее, сам ресторан по дневному времени еще не работал, из трех занимаемых этажей открыта была только буфетная на первом. Девушки уселись в огороженную кабинку, заказали кофе, сливок и пирожных и принялись, как это водится у молоденьких и очень хорошеньких барышень, болтать обо всем на свете, поминутно меняя темы и время от времени звонко смеясь. Благо, что по раннему по ресторанным меркам часу посетителей не было, пенять на их поведение было некому, и лишь у буфета сидел молодой человек довольно богемного вида с болезненно-бледным, почти белым, лицом. Он время от времени требовал новую рюмку перцовой настойки, осушал ее одним глотком и сочно хрустел солеными рыжиками, стоящими прямо на буфетной стойке. С каждой порцией огненного напитка в лицо его возвращалась краска, а глаза все больше блестели от просыпающейся в них жизни.

Вдоволь наговорившись о своих гимназических буднях, прежних подружках, учителях и отсмеявшись былым курьезам и проказам, перешли к обсуждению дел нынешних.

– Катя, ну что, ты где сейчас? Чем живешь? Как мама?

Катя легонько стукнула подругу по руке веером:

– После про меня. Сперва ты хвались.

– Так у меня все довольно просто: служу горничной в доме на Мойке у одного хорошего человека, офицера…

– Служишь? Ты? А как же Смольный?

– Вот так. Папа неудачно вложил капитал, лишился почти всего. Хотели выдать меня замуж, но я взбунтовалась. Сперва нанялась в гувернантки к Долматовым, из дома съехала, но… Не сработалась. Младший Долматов… В общем…

– Ладно, не рассказывай. Все понятно.

– Да нет, все не так. То есть не совсем так. Он сначала смотрел, бесстыдно так. Потом начал подкарауливать. А когда я ему пощечину влепила, он папеньке нажаловался, что я у него «Брегет» украла.

– Зря отказала. У них денег что листьев по осени в Юсуповском саду. Жениться бы не стал, но обеспечил бы до старости. Выгнали?

– Я сама ушла. Только сперва в полицию заявила.

– На Долматова? И что ж полиция? Неужто тебе поверила больше?

– Поверила. Вернее, поверил. Один. Он за день часы у ростовщика нашел и Долматову-старшему предъявил. А потом сказал, что ищет горничную.

Зина улыбнулась, опустила глаза. Катя с трудом сдержала ответную улыбку, покачала головой:

– Из гувернанток в горничные. И что новый работодатель? Рыцарь? Молод, хорош собой, честен и благороден, неприличных предложений спасенной девице не делал? Или она ему? – Зина покраснела, а Катя снова расхохоталась. – Ай ты скромница! Женат?

– Нет, – тихо пробормотала Зина.

– Так чего ж ты теряешься? Раз на Мойке квартирует, стало быть, не бедствует. Смотри, упустишь – наплачешься потом. Близок будет локоток, да зубок короток. А женишь его на себе – и сама будешь горничных нанимать. Только таких хорошеньких не бери, – снова залилась смехом Катерина. Бедная Зина уже и не рада была встрече. Катя как будто прочла ее мысли, только, вложенные в Катины уста, звучали они как-то нехорошо и даже пошло. – Как звать-то хозяина?

– Кос… – начала было Зина, но тут же осеклась и поправилась: – Константин Павлович.

Катя серьезно, прищурившись, посмотрела на подругу детства и вдруг снова показала белые и ровные зубы, растянув губы в улыбке.

– Ах вот как… Значит, Костя… – протянула она, весело глядя на Зину, и довольно кивнула. – Вижу, учить-то тебя не надо. А ведь какой скромницей была.

– Перестань, пожалуйста, – уже со слезами в голосе попросила Зина, не решаясь поднять глаза, боясь, что проницательная Катя прочтет в них еще что-нибудь сокровенное. Но та и сама уже поняла, что перегнула палку, и погладила дрожащую руку подруги.

– Прости. Просто хочется, чтоб у тебя все лучше в жизни вышло, чем… Чем это бывает.

Зина промокнула глаза и благодарно улыбнулась:

– Теперь ты. Рассказывай. Про маму, про себя, все-все.

Катя достала из сумочки коробочку с пахитосками, вложила одну в белый костяной мундштук, дождалась от официанта огня, сделала глубокую затяжку и выдохнула белое ароматное облачко в сторону Зины. Та рассмеялась, разгоняя ладошкой дым, на несколько мгновений скрывший от нее лицо собеседницы. А когда пелена рассеялась, на нее смотрела уже не Катя Герус, двадцатилетняя красавица и хохотунья, а взрослая женщина с грустными и усталыми глазами. Зину так поразила эта мгновенная метаморфоза, что она, забывшись, так и замерла с поднятой рукой. Катя молча курила, время от времени смахивая отгоревший столбик табака в синюю фарфоровую пепельницу, щурилась и глядела на Зину, будто решая, стоит ли продолжать беседу. Наконец, докурив, она нерешительно постучала уже пустым мундштуком по жестянке с пахитосками, коротко кашлянула в кулачок и хрипло выдавила:

– Мама умерла… В первое же лето после гимназии… Туберкулез. – На глазах Зины снова заблестели слезы. Катя бросила мундштук на стол, решительно сцепила в замок руки и продолжила: – И я осталась одна с… отчимом… Человек!

Рядом мгновенно возник официант.

– Рюмку можжевеловой!

Розовеющий – вернее, уже почти пунцовый – молодой человек у стойки заинтересованно посмотрел в их сторону, не донеся до рта вилку с очередной грибной шляпкой.

Лихо опрокинув в себя рюмку, Катерина на миг задержала дыхание, закрыв глаза и приложив к груди руку, но тут же продолжила:

– Кстати, знаешь, почему ресторан так называется – «Квисисана»? По-итальянски «qui si sana» значит «здесь здорово». Видишь, – она кивнула в сторону буфета, – сидит, здоровье поправляет.

– Ты что, итальянский выучила?

– С моей профессией на каких только наречиях не научишься, – хмуро хмыкнула Катя, снова закурила и продолжила: – Поначалу-то он сама любезность был… Вместе со мной по маме слезы лил, у кровати моей сидел, по плечу гладил, чтоб успокоилась и уснула… А потом начал не только по плечу гладить… – Она поменяла пахитоску, официант опять угодливо чиркнул спичкой. – А потом как-то вечером, месяца еще не прошло после похорон, пришел ко мне в спальню, запер дверь… Я как одеревенела… Даже не оцарапала его ни разу… Просто слезы лились по щекам, и все плыло перед глазами… То ли из-за слез, то ли разум какой-то барьер пытался поставить… Он попыхтел-попыхтел… Потом что-то говорил про то, как заживем, как в Париж уедем, где нас никто не знает… А я лежала и думала: «Вот он уйдет, а я плафон от керосинки разобью и полосну себя по горлу»…

Катя в очередной раз снарядила мундштук.

– Только шаги его стихли, я схватилась за лампу… А она же раскаленная… Видишь, до сих пор отметина, – протянула она Зине повернутую кверху правую руку со следами давно заживших волдырей на ладони. – И я как пробудилась… Сначала выла долго, громко… Ору, а сама думаю – чего слуги не беспокоятся, не прибежал еще никто… Потом уже узнала, что он всех в ту ночь отпустил… А как слезы закончились и в горле только сип остался, так и решила, что не буду я руки на себя накладывать… Больно вольно для него – в нашем доме барином одному жить… Неделю готовилась: вещи собирала, деньги потихоньку у него из стола таскала, к аптекарю наведалась… Его каждую ночь терпела, он, скотина, ни разу не пропустил… В последнюю ночь подлила ему сонных капель в херес… Правда, прежде чем они подействовали, пришлось еще раз губы покусать… А когда он захрапел у себя, выгребла все, что за неделю не стащила, запалила дом с четырех углов теми самыми лампами, одна из которых меня от греха смертного уберегла, и ушла с узелком и со шкатулкой с мамиными подарками.

Зина ахнула и испуганно прикрыла рот:

– Сгорел?!

Катя с досадой раздавила очередной окурок о синий фарфор.

– Вытащили слуги… Ни разу потом даже мимо пепелища не прошла. Только в газете после прочла, что выгорело все, до углей. Дом был старинный, деревянный, только оштукатуренный поверх. Про меня написали, что не нашли тело, мол, судя по всему, сгинула без следа. А еще что разорил пожар вчистую моего… благодетеля. Он как раз в день пожара из банка все облигации забрал и залог за дом. Дом наш заложил, подлец. Видать, правда к Парижу готовился. Не знала я про залог-то, видно, где-то еще схоронил деньги. Зато получил вместо Елисейских Полей ночлежку на Лиговке. Я видела его потом раз, пьяного и оборванного… Надеюсь, подох где-нибудь под забором…

Громко икнул в повисшей тишине поправляющий у буфета пошатнувшееся от ночного загула здоровье господин, буркнул «пардон» и снова ткнул вилкой в блюдце с грибами. Официант услужливо заменил пепельницу, профессионально не обращая внимания на катящиеся градом по лицу Зины слезы. А та хлюпала носом, судорожно сглатывала и поминутно терла белым платочком опухшие и покрасневшие глаза.

– Ну хватит, не реви, – немного вымученно улыбнулась Катерина, вытащила из Зининых рук платок, заботливо, как ребенку, вытерла глаза, щеки и хлюпающий нос.

Зина последний раз всхлипнула, глотнула остывший кофе и робко спросила:

– И как же ты теперь?

– Замечательно, – гордо вскинула голову Катя, перо на шляпе сделало элегантное «па». – Сначала проживала деньги, что утащила в ту ночь, почти на полгода растянула. Потом наряды. Потом чуть было до шкатулки не добралась. Там не очень и большое богатство было: пара сережек, колечки, брошечки – девичья радость. Продала бы – на пару месяцев еще хватило бы. Но удержалась, сберегла мамину память. Пару дней голодала. Пошла было христарадничать – еле ноги унесла от церкви. Там ведь вроде все калеки, но чуть не прибили костылями своими. Человек! Еще можжевеловой! И бутерброд с сыром!

Выпила и жадно впилась в белый хлеб с ноздреватым сливочно-желтым куском сыра, судорожно проглотила, запила сельтерской.

– Потом и с квартиры меня попросили. Хозяйкин сынок слюнявый все лез с ухаживаниями, предлагал, как он сам говорил, «альте’натив», француз недоделанный. Дура была, надо было соглашаться. А тогда шла по Надеждинской[3], слезы глотала. Март, холодина, снег лепит, и никакой на этой Надеждинской улице надежды. На Невский вышла и стою, как дура, кулаком глаза тру. Куда, думаю, дальше, направо или налево. Направо – с моста в полынью броситься, налево – на Николаевском вокзале на рельсы лечь. Пошла налево – воды я с детства до жути боялась. А тут поезда… Прямо Анна Каренина… Вот только до вокзала я не дошла – упала прямо на углу. Очнулась в какой-то комнатушке, на полу, в углу за занавеской. Но подушка подложена, одеялом укрыта. Голову подняла – за занавеской кто-то возится. Ну как возится – постельную нужду справляет. Не красней, Зина, чего уж там, не гимназистки мы уже с тобой. Хотя я, бывает, гимназическое платье надеваю, есть у меня один… любитель.

Зина все-таки залилась в очередной раз краской и вдобавок округлила глаза, пораженная ужасной догадкой:

– Так ты…

Только теперь Зина заметила, что перо на шляпе у Кати совсем не дорогое страусиное, под платьем модного кроя явно нет корсета, а на губах слишком яркая для середины дня помада.

– Да! – с вызовом ответила Катя. – Да, я продаю то, что порядочные девушки вроде тебя отдают даром! А замужние продают много дороже! Только я сама назначаю цену и сама решаю, когда и с кем!

– Ой, Катя. – Зина прикусила платок и посмотрела на Катерину с такой жалостью, что та хлопнула со всей силы ладонью по столу.

– Хватит! Не надо меня жалеть! Себя пожалей! Бросит тебя твой хороший человек и офицер, и пойдешь вместе со мной улицу утюжить! Порченых замуж не зовут, уж я-то знаю! Так что вот тебе совет – жени его на себе непременно. Или ребенка ему сделай – не женится, так хоть денег будет давать на чадушко свое.

Зина снова ойкнула, непроизвольно схватившись за живот, как бы защищаясь от злых Катерининых слов.

– Не ойкай, а слушай лучше, что тебе люди говорят. А меня не суди. И не жалей. Бог даст, свидимся еще!

Катя бросила на стол деньги и не очень твердой походкой направилась к буфету. Облокотившись о стойку, протянула руку с мундштуком к уже довольно нетрезвому представителю богемы, выпустила тому в лицо струйку дыма и хрипло рассмеялась. Молодой человек совсем не возмутился, а, напротив, решительно обнял дерзкую красотку за талию, притянул к себе и что-то начал нашептывать ей прямо в ухо, почти касаясь кожи аккуратными черными усиками. Катя снова откинула голову, смеясь, шлепнула кавалера легонько по лбу, нахлобучила на его густую черную гриву лежащую тут же на стойке шляпу и что-то шепнула ему в ответ. Минуту спустя они вышли из заведения. Проходя мимо столика, за которым она только что сидела, Катя даже не посмотрела в сторону ошеломленной подруги. Тренькнул дверной колокольчик, пара вышла на Невский, села в экипаж, и спустя мгновение он скрылся за поворотом. Но она еще долго сидела, теребя в руках мокрый платок и продолжая смотреть сквозь стеклянные двери на то место, где совсем недавно яркий свет летнего дня обнимал тонкий девичий силуэт.

Константин Павлович раздраженно размял в пепельнице папиросу и запустил руку в волосы, разрушив так тщательно наводимый час назад перед зеркалом пробор. На столе лежала раскрытая папка с допросами числящихся за Рождественской частью «желтобилетниц». Ничего примечательного в этих исписанных листках не содержалось, они были уже многократно перечитаны, и Маршал лишь надеялся таким образом отвлечься от мыслей о вчерашнем фиаско в «Дононе». Но сквозь чернильные строки то и дело проступали задумчивые и грустные глаза Зины.

Константин Павлович встал, снова закурил, отворил окно. Удивляться тому, что Зина не пришла вечером, было бы глупо. Ясно, что он ее обидел. Но и проснувшись, Маршал обнаружил, что он в квартире один. Завтракать было нечем, и на службу Константин Павлович прибыл почти на час раньше обыкновенного. И вот теперь от курения натощак во рту была неприятная горечь, а воображение с готовностью нарисовало образ высокого молодого брюнета, так некстати вчера помешавшего им закончить объяснения.

Тряхнув головой, отгоняя неприятные мысли, он вернулся к столу, взял лежащий отдельно от основной стопки листок с перечнем девиц. Красным карандашом были отчеркнуты те, коих допросить не удалось ввиду их отсутствия в столице. Таких было всего две: Анастасия Карлова и Ольга Берштейн, и обе были объявлены в розыск. По словам «коллег», за несколько недель до убийства Блюментрост обе собирались домой – Карлова в Гатчину, а Берштейн на Псковщину. Опять же из показаний следовало, что должны бы они уже и вернуться. Запросы по адресам были отправлены как раз накануне праздника, а вчерашний день Константин Павлович пропустил.

Потушив очередной окурок, он снял со спинки стула пиджак. Телеграфист сидел на первом этаже. Проходя мимо кабинета Филиппова, Константин Павлович на всякий случай подергал ручку. Заперто. Закрыт оказался и кабинет с телеграфным аппаратом, пришлось идти за дежурным.

Зато открыв папку с вечерними сообщениями, Маршал моментально забыл и о высоком брюнете, и о бурчащем животе – на оба запроса были получены ответы. Обеих барышень нашли, обеих опросили. Телеграмма из Псковской губернии была короткой и лаконичной: Берштейн обнаружена, по интересующему столичный сыск делу показать ничего не может. А вот Гатчина докладывала весьма интригующе: «Прост. А. Карлова задержана. Напугана. Имеет сведения, представляющие интерес».

– Есть что-то, стоящее внимания? – Маршал от неожиданности вздрогнул. На пороге стоял Филиппов. – Я вчера после обеда опять в высокие кабинеты ездил, не видел вечерней корреспонденции, – пояснил Владимир Гаврилович.

Константин Павлович молча протянул листок с гатчинской телеграммой. Филиппов прищурился, вчитываясь.

– Что ж, – поднял он глаза на помощника. – Вызывайте мотор, едем успокаивать госпожу Карлову. А я предупрежу коллег о нашем визите.

Дорога до Гатчинского полицейского управления прошла в тишине, если можно назвать тишиной почти двухчасовой клекот двигателя. Константин Павлович не был расположен к беседе, а Владимир Гаврилович научился чувствовать настроение своего товарища и с расспросами не приставал.

Наконец автомобиль свернул с Павловского проспекта к собору, нырнул на Михайловскую и замер у двухэтажного приметного здания с каланчой, пропустив перед собой облачко дорожной пыли. Коллеги откинули дверцы и с удовольствием спустились на мостовую – Константин Павлович даже не сдержался и присел, разминая затекшие после долгой езды ноги, отчего у стоявшего у дверей управления городового недоуменно дернулась бровь.

Столичные гости вошли внутрь, представились дежурному и были проведены к начальнику управления. Им навстречу вышел из-за стола невысокий господин в пенсне, с расчесанной надвое густой угольной бородой – Петр Ильич Кокорев, хозяин кабинета.

– Владимир Гаврилович, Константин Павлович, ожидаем вас, как же, – пожимая поочередно руки гостям, несколько торопливо, будто конфузясь, произнес Кокорев.

– Петр Ильич, – начал Филиппов, усевшись в кресло для посетителей, – мы вас надолго не отвлечем, нам бы повидаться с девицей Карловой.

– Ну разумеется, коллеги. Как только вы протелефонировали, я тут же отправил за ней.

Кокорев щелкнул крышкой серебряного портсигара с монограммой, протянул его столичным сыщикам, сам закурил.

– Но вот ведь какой фокус вышел. – Кокорев смущенно крякнул, закашлялся, подавившись дымом, застучал графином с водой о стакан. Гости молча наблюдали за этими терзаниями. – Не оказалось Карловой дома. Я тут же соединился с вашей частью, но вы уже убыли.

– И куда же она делась? – Филиппов ткнул папиросой в пепельницу, обернулся на Маршала.

– Мать сказала, что та еще вечером спешно собрала дочь – у Карловой нагулянная малолетняя дочь, жила у бабки, пока мать промышляла в столице, – и ушла. Куда – не известно.

Молчавший до сей поры Маршал раздраженно хлопнул ладонью по столу:

– Так какого же черта вы ее не задержали вчера?!

Кокорев запунцовел, судорожно стащил с носа пенсне и начал яростно протирать и без того чистые стекла.

– Вы вот что, господа, – видно было, что он с трудом подбирает слова, – вы там у себя в столице, может, и умеете людей безо всяких оснований в камеру запирать, а мы тут, знаете ли, не привыкли к подобному ведению дел. У нас место покойное, не ваш содом. Гражданские права привыкли уважать, невзирая на профессии и регалии.

Он водрузил обратно оправу на переносицу и гордо блеснул стеклышками, выставив вперед свою ухоженную бороду.

– Константин Павлович! – укоризненно покачал головой Филиппов, глядя на помощника. – Простите, Петр Ильич, просто дело и впрямь нервное, на контроле у градоначальника. Что Карлова вчера рассказывала? Вы телеграфировали, что у нее есть сведения по нашему делу?

– Да. – Кокорев раскрыл лежавшую на сукне бумажную папку. – Анастасия Степановна Карлова, 27 лет, русская, вероисповедания православного, вчера показала, что в середине мая один из клиентов пытался на нее напасть с ножом. Вот, прочтите сами. – Он протянул Филиппову несколько листков.

Тот принял через стол бумаги, начал читать вслух, время от времени поднимая взгляд на помощника:

– Записано со слов А. С. Карловой дознавателем Афанасьевым С. А.: «В мае месяце, аккурат перед Вознесением, позвал меня господин один. Повел с площади в сторону по Калашниковскому, сказал, что у него там комната имеется. Да только как склады пошли, я что-то засомневалась, откуда там комнате-то взяться? Спросила, куда ж он меня ведет, что я под забором не согласная. Он меня за руку ухватил и тянуть начал, а сам второй рукой что-то из кармана тащит. И приговаривает так: «Дура, радости своей не понимаешь, я тебе такое добро сделаю, что всю жизнь улыбаться станешь, не заплачешь больше ни разу». Я, понятное дело, орать начала, а он все тащит. А людей-то нет, кому ору, не знаю, но ору. А он уж вторую руку выпростал, там ножик кривой, как у турок сабли на картинках, только меньше. Я напужалась – жуть, и, видно, Богоматерь мне сил дала, заступница. Двинула я ему что есть мочи, по коленке попала или еще куда, куда мужчинам-то больнее всего. Он охнул, руку мою бросил, тем и спаслась. Убежала, только на углу Херсонской раз оглянулась. Нету никого. Знать, сам испугался».

Дознаватель Афанасьев: «Что ж ты в полицию не заявила? Там же и часть рядом была твоя?»

Карлова: «Испугалась я. Да и что б я заявила? Чай, сама себе долю выбрала, чего уж жалиться».

Дознаватель Афанасьев: «Кому рассказывала о случившемся?»

Карлова: «А кому рассказывать-то? Чай, дружбу-то промеж себя особо никто среди барышень не водит, нет желания лишний раз поминать-то, чем на хлеб зарабатывать приходится».

Дознаватель Афанасьев: «Что после делала?»

Карлова: «А ничего. Собрала вещички, денег, что скопила, и домой уехала. Раз уберегла меня Божья Матерь, то не просто так это. Значит, знак то мне, что хватит собой торговать. Вот и отринула все это, дочь буду растить, грехи замаливать».

– Набожная особа, однако, – протянул задумчиво Маршал. Филиппов посмотрел на помощника, но, ничего не сказав, продолжил чтение:

– Так, где это? А, вот: «Дознаватель Афанасьев: «Описать того клиента сможешь?»

Карлова: «Так чего ж там описывать? Обыкновенный мужчина. Молоденький, но с бородой. Усов нет. Сутулый, как глагол. В пальто был по пятки, хоть уже и тепло было. В шляпе. Башмаки, должно, с набойками – цокал на всю улицу. Чего больше-то?»

Владимир Гаврилович перевернул листок, убедился, что на обратной стороне тоже ничего нет, и снова посмотрел на Маршала. Тот в задумчивости ерошил рыжеватую бороду.

– Похож на нашего клиента, – резюмировал Филиппов.

– Похож, – отозвался Константин Павлович, – и, судя по всему, имеется у нашего резателя и ритуал. Прав доктор насчет улыбки. Да и география, кажется, тоже вырисовывается – пока от Знаменской площади до Калашниковской набережной. Фотография или словесный портрет Карловой есть? – обернулся он к Кокореву.

Тот пожал плечами:

– Фотографировать мы ее не стали. А на словах? – Он наморщил лоб. – Субтильная барышня, из тех, что сейчас интеллигенция предпочитает. Грудь небольшая. Роста тоже невеликого, вершка три, не больше[4]. Волос длинный, темный. Глаза карие. Лицо чистое. Пожалуй, что и все. Единственно что еще, так это возраст. Ей двадцать семь, а выглядит как гимназистка, больше восемнадцати не дашь.

– А вот и предполагаемый портрет потенциальных жертв – эта Карлова по описанию сойдет за сестру убитой Блюментрост.

Владимир Гаврилович согласно кивнул на комментарий Маршала, повернулся к притихшему Кокореву:

– Вот что, Петр Ильич. Мы Карлову в розыск, само собой разумеется, объявим. Общеимперский. А вас я попрошу очень настоятельно установить надзор за матерью барышни. Не верю я, чтоб та не знала, куда дочь с внучкой отправились. И незамедлительно обо всем телеграфируйте.

Зина еще раз придирчивым взглядом оглядела гостиную и прихожую, удовлетворенно кивнула, отметив идеальный порядок. Улыбнулась своему отражению в зеркале, поправила шляпку и уже потянулась рукой к зонтику, как в дверь бешено забарабанили.

– Зинаида Ильинична! Зинаида Ильинична! Вы дома? Откройте, это Отрепьев!

– Сейчас!

Зина повернула ключ. На лестничной клетке стоял тяжело дышащий письмоводитель из Казанской части Николай Антипович Отрепьев. Он нередко бывал в квартире Маршала по разным служебным надобностям, но обычно всегда аккуратный молодой человек сегодня предстал перед Зиной в довольно растрепанном виде: пробор нарушен, волосы на высоком лбу слиплись от пота и висели тонкими сосульками, борода всклокочена, а фуражку он держал в руке. Судя по виду, он взлетел бегом не только по лестнице, а преодолел в той же манере весь путь от службы до Мойки.

– Господи, хвала тебе, вы еще дома!

– Что стряслось, Николай Антипович? С Константином Павловичем что-то? – Зина схватилась за дверной косяк.

– Нет, слаба богу, с господином Маршалом все хорошо. Но они настоятельно просили вас их дождаться, не уходить. У нас там жуть очередная приключилась, опять барышню злодейски умертвили. Очень Константин Павлович обеспокоены, просят вас без них сегодня из дому не выходить. Вот, записку передали.

Зина развернула сложенный вчетверо листок, пробежала глазами по ровным, аккуратным строчкам.

«Зина! Это очень важно! Заклинаю, дождись меня. Я уважаю твое нежелание оставаться у меня и вечером провожу тебя до дома. Знаю, что ты очень смелая, и потому не ради себя, а ради моего спокойствия повторяю – дождись меня».

Тон записки в отличие от ровного почерка был непривычно эмоциональным. Обычно Константин Павлович волю чувствам не давал, потому Зина покорно сняла шляпку и повернулась к отдышавшемуся Отрепьеву.

– Николай Антипович, давайте я вас кофе угощу.

Тот снова сорвал с головы только что надетую фуражку:

– С удовольствием, Зинаида Ильинична, только лучше бы сперва воды, а после чаю. Я кофе не очень…

Зина направилась в комнату, а Отрепьев на короткое время задержался в прихожей – внимательно осмотрел себя в зеркале, тщательно восстановил с помощью гребешка порядок в куафюре – и только после этого прошел в гостиную. Николай Антипович пребывал еще в довольно юных годах и потому к внешности своей относился с повышенным вниманием, особенно находясь в обществе столь же молодых и приятных дам.

Пока Зина хлопотала с чашками, заваривала чай, раскладывала салфетки, Отрепьев молча и с достоинством восседал у большого стола, закинув ногу на ногу и сцепив руки в замок на колене. Справедливости ради стоит отметить, что пару раз он делал робкие попытки предложить свою помощь, но они были решительно пресечены Зиной. Однако как только она разлила душистый чай, а после достала из буфета и поставила на стол корзинку с утренними пирожками, Николай Антипович, утратив всякое стеснение, громко сглотнул, схватил пирожок и проглотил его в два укуса, практически не тратя время на такое глупое занятие, как пережевывание пищи.

– Простите покорно, Зинаида Ильинична, но ведь маковой росинки целый день во рту не было, – смущенно извинился юноша. – Как с самого утра в «Дунай» на убийство уехали, так и ни минутки не выдалось для удовлетворения естественных надобностей.

Зина улыбнулась было, глядя на поспешность письмоводителя, но на словах об убийстве снова нахмурила брови:

– Так что же у вас там произошло, Николай Антипович?

Отрепьев уже более степенно дожевал второй пирожок, отпил из чашки горячий чай, с сомнением посмотрел на ждущую ответа Зину. Казалось, он никак не может решить, стоит ли делиться с посторонним человеком служебной информацией. Потом, решив, что вряд ли Зинаиду Ильиничну можно отнести к людям вовсе уж посторонним, и проникшись благодарностью за угощение (а еще и потому, что очень уж хотелось ему хоть с кем-нибудь обсудить увиденное и услышанное этим хлопотливым днем), начал:

– Опять убийство, сударыня, и опять зверское, не русское какое-то. Уличную девушку умертвил какой-то изверг совершенно изуверским способом. – Зина подперла подбородок кулачком, приготовилась к долгому рассказу. – С утра позвонили нам из Рождественской части. Господин Иноверцев. Ну как нам, – слегка смутился Отрепьев. – Владимиру Гавриловичу, само собой. Я просто в кабинете у них был, распоряжение записывал. В гостинице «Дунай» на Лиговке найдена мертвой барышня. Господин Филиппов мне махнули – мол, следуй за мной, а сами к Константину Павловичу прошествовали. Я сначала подивился – ну убили и убили, Лиговка же, не Миллионная. Но выяснилось, что умертвили опять «желтобилетницу», и по всем признакам тот же душегуб, что и восемнадцатого числа другую девушку зарезал, ту, что из Невы вытащили на Калашниковой набережной. Ну да вам Константин Павлович про тот случай, должно быть, рассказывали?

Зина поспешно кивнула, хотя Маршал привычки делиться служебными историями не имел и про первое убийство она ничего не знала.

– Так вот. Вызвали два мотора, погрузились: в первый Владимир Гаврилович с Константином Павловичем и доктором, во втором пристав, фотограф и я. Ажитация такая, что про меня только на месте уж вспомнили, мне-то там быть не по чину. Но мне думается, что господин начальник даже обрадовались, что я под рукой оказался. «Смотрите, – говорит, – Отрепьев, не все ж вам с бумажками возиться». Хотя, скорее всего, просто Владимиру Гавриловичу очень уж не хотелось там самим быть, уж больно жуткий натюрморт мы в номере застали. Они-то как вошли, так сразу к окошку, створку отворили и не сходили с места, только распоряжения через платок давали. А мы с Константином Павловичем и доктором ничего, и покойницу осмотрели, и комнатку тоже. Пристав-то за столом сидел, писал, а мы, стало быть, расследование чинили.

Юноша приосанился, гордый тем, что оказался выдержаннее самого Филиппова, украдкой бросил взгляд на слушательницу – как она, оценила ли его смелость?

Зина оценила, для пущей убедительности даже охнула и руками развела.

– А дальше и рассказывать-то жутко, Зинаида Ильинична. Я человек хоть и не робкий, а и то не думаю, что усну нынче, а вам-то и вовсе незачем страсти эти знать, – предупредил Николай Антипович, но тут же все и выложил, в самых ярких красках: – Все тело истыкано, вся постель в крови, лицо покромсал, ирод, да так, что рот раскроил от уха до уха. Но самое жуткое – это доктор сказал – все это он над живой вытворял, изувер, всю ножиком исколол. А потом удушил подушкой.

Молодой человек замолчал, наблюдая за реакцией, которую произвел его рассказ. Эффект был вполне удовлетворительный – Зина сидела, прикрыв рукой округлившийся от ужаса ротик и широко распахнув глаза, забывая даже моргать, а по щекам ее двумя дорожками ползли слезы. Отрепьев галантно предложил даме белоснежный платок, та благодарно кивнула, вытерла глаза и спросила:

– А что же гостиничные служащие-то? Неужто не слышали ничего?

– Ох, Зинаида Ильинична, так то «Дунай», а не «Англия». Там же гостиница – название одно. Дешевые номера, какие можно хоть на час снять. Истинный вертеп, к крикам там все коридорные привычные. Да и не станет никто на Лиговке на крики-то прибегать, скорее в другую сторону припустят. Но странно не это. И не просто странно, а даже страшно.

– Чего уж еще страшнее-то? – испуганно протянула Зина, опять прикрывая рот ладонью.

– Страшно то, что умертвил мадемуазель Герус убийца еще вечером, сразу по приходу в номер, а ушел из него, по показаниям того же коридорного, лишь под утро. Всю ночь на одной кровати с мертвым телом провел. Что с вами, Зинаида Ильинична?

Зина побледнела, глаза стали совершенно круглыми, рот судорожно хватал воздух.

– Как?.. Как вы ее назвали?..

– Кого?

– Девушку!

– Екатерина Герус… Да что случилось, Зинаи…

– Откуда вы узнали ее имя?! – Зина умоляюще сложила на груди руки в надежде, что сейчас услышит что-то, что вернет ей хоть самую малость, хоть толику, хоть крупинку веры в то, что это какая-то ошибка, что это не Катя.

– Так при ней бланк[5] был, как положено. На имя Екатерины Алексеевны Герус, 1889 года рождения.

С глухим стоном Зина соскользнула со стула в спасительный обморок.

Сколько длилось блаженное забытье, Зина не знала. Но там было так хорошо. Они снова бежали с Катей по длинному коридору гимназии, весело смеясь, а вслед им грозила тонким указательным пальцем затянутая в коричневое бархатное платье с глухим кружевным воротом их классная дама. «Воспитанным юным девицам не пристало бегать, будто сельским сорванцам!» Но минуту спустя и строгая матрона тоже смеялась вслед своим ученицам, а те, взявшись крепко за руки, неслись навстречу ласковому весеннему солнцу, которое пыталось пролезть в распахнутые двери крыльца. Там, на улице, звенела капель, и они с наслаждением подставляли юные, разгоряченные от бега лица под ледяные капли и теплый ветер, уже пропитанный солнечным светом и запахом оттаивающей земли.

Вновь открыв глаза, Зина увидела склонившихся над ней двух мужчин. Маршал протирал ей влажным платком лицо, а Отрепьев обмахивал Зину ее же веером и бормотал, оправдываясь и проглатывая от спешки окончания:

– Костантин Палыч, истинный крест, просто ведь рассказал, из-за чего вы Зинаиду Ильиничну дождаться вас просили, а она вон как впечатлилась…

– Все хорошо, Николай Антипович, вы не виноваты, – слабым голосом пробормотала Зина, убирая от своего лица руку с платком. – Все уже в порядке, господа.

Усадив Зину на стул, Маршал проводил письмоводителя и вернулся в комнату. Девушка сидела, спрятав лицо в ладонях. Спина ее тряслась, и время от времени через плотно прижатый к лицу платок прорывались всхлипывания. Константин Павлович принес воды, но Зина лишь махнула рукой. Выплакавшись, она подняла мокрые глаза на Маршала:

– Костя… Вы же найдете его?

Тот пожал плечами:

– Ну конечно найдем. Постараемся. – Он погладил Зину по плечу. – Ну хватит, что ты? Вот уж не думал, что ты у меня такая впечатлительная.

– Ей… Ей было очень… больно? – Снова в уголках глаз у Зины заблестели капельки.

– Павел Евгеньевич, наш доктор, говорит, что она, вероятнее всего, потеряла сознание после нескольких ударов. А потом, когда пришла в себя, он ее и задушил… Ну Зина, да что ж такое?..

Уже совсем не стесняясь, Зина заревела в голос, совсем как в детстве, не заботясь о том, как это выглядит со стороны. Ей было очень жалко Катю, себя, весь этот жестокий сумасшедший мир.

– Ведь только вчера, – сквозь рыдания выдавила она, – только вчера я с ней, с живой…

Маршал нахмурился:

– Зина. О чем ты? Что было вчера?

Девушка сделала над собой усилие, подавила очередной стон, хлюпнула носом, сглотнула:

– Катя Герус – мы с ней дружили в гимназии. Я вчера пила с ней кофе в «Квисисане».

Раскрытые по летнему времени окна всех трех этажей «Квисисаны» заливали светом Невский, будто насмехаясь над маломощными уличными фонарями. То и дело хлопали двери, впуская внутрь и выплескивая обратно на проспект шумные компании. Весело и пьяно хохотали девицы, напротив вывески поминутно останавливались пролетки, подвозя все новых гостей, будто и не третий час ночи стоял на дворе. Из окон второго этажа доносился приятный тенор – невидимый певец, явно и довольно удачно подражая манере Большакова[6], старательно выводил:

Константин Павлович отошел в тень афишной тумбы, достал из заднего кармана брюк маленький плоский револьвер, откинул барабан. Предосторожность, вероятнее всего, окажется излишней, но береженого, как говорится… Удостоверившись, что все гнезда заполнены, он сунул оружие сзади за пояс, поправил пиджак и направился к звенящим и слепящим вратам.

Внутри, как и ожидалось, было дымно, шумно и душно от смеси запахов разного табака, мужских и женских духов и других менее приятных ароматов. Пробившись к стойке, он жестом подманил рыжего буфетчика и проорал ему в ухо:

– Кто работал вчера утром?!

Тот в ответ отрицательно замотал головой, показывая на уши – мол, не слышу ничего, махнул рукой в сторону небольшой черной дверки справа от буфета и, повернувшись к Маршалу спиной, направился в указанном направлении. Константин Павлович, усиленно работая локтями, как мог, поспешил за ним. За дверью оказалась крохотная подсобка, почти до потолка заставленная пивными бочками и ящиками с вином. На одной из бочек уже ждал буфетчик.

– Чего изволите, господин полицейский?

Маршал удивленно приподнял брови, но отпираться не стал – чего зря время терять?

– Как звать?

– Санька Груздь. Груздев.

– Ты вчера за буфетом служил?

– Я.

– Утром сидел тут один черноволосый, поправлялся перцовкой с рыжиками. Ушел потом с девицей.

– Был такой господин, – с готовностью подтвердил буфетчик.

– Кто таков и откуда? Знаешь?

Санька пожал плечами:

– Называется Николаем Егорычем, а где живет, не знаю.

– Здесь часто бывает?

– Да почитай каждый день. Да и ночь, – хихикнул он. – Обычно заявляется часам к одиннадцати, до трех гуляет, а потом утром в десять уже за стойкой сидит, врачует себя.

– Сегодня видел его?

– Ночами он на верхних этажах бывает, буфет-то у него что аптека, утреннее заведение.

Из-за двери раздался пьяный рев:

– Санька, песий сын! Вылазь из-под стойки!

Санька подскочил с бочки, зачастил:

– Прощенья просим, господин офицер, бежать надобно, вишь, ктой-то серчает. Запросто могут начать буфет крушить. Вы подымитесь наверх-то, любого официанта спросите, они укажут за полтинничек.

И выскользнул из каморки.

– Ну будет шуметь-то, уж и отойти по нужному делу нельзя, – услышал Константин Павлович его суровые увещевания.

На втором этаже он схватил за локоть первого официанта, пробегавшего мимо, блеснул серебряным полтинником с царским профилем и спустя всего пару минут уже наблюдал за дикими плясками бледного молодого человека с длинными черными волосами в довольно странном наряде: бордовом бархатном пиджаке поверх серебристого жилета и с пышным зеленым бантом вместо галстука. Время от времени он прерывался, подходил к столику, уставленному бутылками и тарелками, опрокидывал стопку чего-то мутного и высокоградусного, дико морщился и быстро-быстро щелкал пальцами, следом, ничтоже стесняясь, прямо щепотью щедро отправлял в рот квашеную капусту. На столе было полно и горячих закусок, но к ним гуляка почти не притрагивался. Выпив и закусив, он возвращался к пляске.

Наконец оркестр объявил перерыв, и танцор плюхнулся на стул. В зале погас свет, узкий желтый луч высветил малое пятно на сцене, выхватив из темноты тонкий силуэт в чем-то серебристо-струящемся, с откровенно и в то же время беззащитно обнаженными плечами. Воздушное создание трогательно обхватило себя руками за голые плечи и нараспев задекламировало неожиданно низким грудным голосом:

С минуту после окончания стихотворения в зале висела полная тишина, а потом ее раскололи на куски робкие хлопки, так и не перешедшие в овации. Снова зажгли свет. Константин Павлович очнулся, прищурился, ослепленный, а когда проморгался, с ужасом обнаружил, что официант убирает с интересовавшего его столика оставшуюся еду, а стул уже пуст. Чуть не расталкивая встречных гостей, Маршал слетел в буфет, с трудом протиснулся к выходу, но увы – на улице было полно народа, однако нужного человека он упустил. Снова ринулся в тесноту буфетной, уже не стесняясь, схватил за белую манишку Саньку и заорал тому прямо в ухо:

– Видел его?! Он выходил?!

Тот испуганно втянул голову в плечи, быстро ею закивал и для верности заорал в ответ:

– Минуты две как вышли, не больше!!!

Маршал выпустил напуганного буфетчика, со всей силы приложил кулаком по стойке. Санька поспешно отступил вглубь, тщательно расправил помятую накрахмаленную сорочку, обиженно наблюдая из-под насупленных бровей за муками сурового полицейского, но видя, что тот вовсе убит случившимся, опять махнул в сторону коморки.

Второй раз за вечер оказавшись среди бочек и бутылок, Маршал лишь раздраженно бросил:

– Чего тебе?

Санька заговорщицки понизил голос, хотя подслушивать их вроде бы было некому:

– Господин полицейский, вам ежели очень сильно нужен этот Николай Егорыч, то я вон чего вам присоветую: через четверть часа, не больше, вернется извозчик, что его отвозил. Он завсегда одного и того же берет, уж месяц почти. Я вам его укажу, у него кобыла красивая такая, сама чернее ночи, а посеред лба звездочка белая, и грива белая. И бабки тоже белые, будто как в чулках коротких.

– Он что ж, миллионщик, Николай Георгиевич твой, что извозчика по стольку ждать заставляет? – уже дружелюбнее полюбопытствовал Маршал.

– Он-то? Он-то вообще странный человечишко. Иной раз деньгами сорит, оркестр банковскими билетами осыпает, извозчику вон не разрешает никого возить, пока сам тут гуляет. А когда и по месяцу в долг пьет.

Через двадцать минут и вправду в пятно света перед рестораном въехала лаковая блестящая пролетка с впряженной в нее красивой черной лошадью с белой, явно крашенной пергидролем, гривой. Санька утвердительно кивнул, и Маршал запрыгнул на подножку коляски.

Спустя еще десять минут испуганный кучер, приподнявшись на козлах и указывая кнутом куда-то под самую крышу углового дома на пересечении Жуковского и Эрделева переулка[9], угодливо рассказывал:

– Там они, под небушкой самой, вон через ту парадную и до самого верьху, сколько раз их, уставших от водки, затаскивали. Там одна дверь, не ошибетесь.

С удивлением получив плату, извозчик собрался было хлестнуть по черной спине, но строгий полицейский остановил его руку:

– Здесь будь. Я скоро.

Лифта не было. Дом был явно небогатый, содержался неопрятно: лампочки на лестнице еле разгоняли мрак, не добираясь до углов, в парадной пахло сыростью и крысами. Один раз даже показалось, будто что-то зашуршало в углу на клетке второго этажа, но выяснять источник звука Константин Павлович не стал, поспешил подняться выше. На последнем этаже и правда была всего одна дверь. Маршал на удачу толкнул ее, и та, тихо скрипнув, поддалась нажиму. Расширив с максимальной осторожностью проем, Константин Павлович достал из-за спины оружие, выставил руку с оружием вперед и шагнул в темноту.

В квартире не раздавалось ни звука, но зажечь фонарь Маршал не решился, медленно, на ощупь, пробираясь в глубь узкого коридора, где из-под запертой двери пробивалась тонкая полоска дрожащего света. Дойдя до места, Константин Павлович замер, задержав дыхание и прислушиваясь. Ничего не услышав, он на всякий случай все-таки присел и тихонько нажал на створку. Его взгляду открылась маленькая комнатка с покатым потолком – собственно, крышей всего дома. В узенькое раскрытое окошко, пробитое прямо в этой крыше, по-хозяйски заглядывала желтая неполная луна, а на солдатской кровати полностью одетый спал на спине тот самый кутила из «Квисисаны».

Бегло оглядев маленькую комнату, Константин Павлович отметил лежавший на столе в пятне лунного света раскрытый складной нож в каких-то темных пятнах. Аккуратно, не касаясь лезвия, поднял двумя пальцами за рукоять, осторожно понюхал сталь. Кровью не пахло, скорее чем-то масляно-химическим, как будто его давно оттирали керосином. Достал платок, обернул им нож и спрятал его в карман пиджака. Потом подошел к спящему, зажал ему ладонью рот и направил прямо в раскрывшиеся и ничего не понимающие глаза черный ствол револьвера:

– Просыпайтесь, Николай Георгиевич, к вам полиция.

В кабинете с наглухо зашторенными зарешеченными окнами на тяжелом деревянном стуле с резными подлокотниками сидел взъерошенный молодой человек. Он был очень бледен, до болезненности, по лицу его градом катил пот, длинная челка прилипла ко лбу, на остром носу повисла тяжелая капля. Он вцепился в те самые подлокотники тонкими белыми пальцами, будто утопающий в скользкий борт спасательной шлюпки. Бордовый бархатный пиджак его был измят, как если бы он провел в нем не один день; зеленая лента, когда-то завязанная на шее бантом, сейчас беспомощно свисала на тонкой шее, а сам он затравленно озирался, переводя искательный взгляд с одного лица на другое. Лица эти принадлежали начальнику петербургской сыскной полиции Владимиру Гавриловичу Филиппову, его помощнику, Константину Павловичу Маршалу и письмоводителю Николаю Антиповичу Отрепьеву. Филиппов сидел за столом для допросов, вглядываясь в какие-то бумаги, Маршал по своей давней привычке пристроился с папиросой у подоконника, а Отрепьев примостился у краешка стола начальника, выжидающе приподняв над чистым листом уже обмокнутое в чернильницу казенное перо.

Владимир Гаврилович поднял глаза от документов и внимательно посмотрел на сидящего перед ним человека. Тот еще сильнее сжался и испуганно икнул, от чего с носа таки сорвалась капля пота.

– Назовитесь, пожалуйста, – тихим голосом произнес Владимир Гаврилович, не сводя глаз с задержанного. Тот попытался расправить плечи, но согнутые в локтях руки не захотели выпрямляться, еще крепче вцепились в резное темное дерево.

– Ан… Анцыферов Николай Георгиевич…

Филиппов удовлетворенно кивнул, а Отрепьев заскрипел пером.

– Чем изволите на жизнь зарабатывать?

– Ху-художник я, – опять икнул задержанный.

– Вы знаете, где вы находитесь?

– В участке? – сглотнул Анцыферов.

– Да, вы в Казанской полицейской части. Я – начальник сыскного отделения, Филиппов Владимир Гаврилович. Вы знаете, почему вы здесь?

Задержанный так рьяно замотал головой, что, казалось, тонкая шея сломается, не вынеся этого.

Отрепьев растерянно посмотрел на начальника, остановив руку с пером на полпути к чернильнице. Филиппов тоже удивленно приподнял бровь:

– То есть вас ночью привезли под пистолетом в полицию, а вы не догадываетесь о причинах? – Анцыферов снова покачал головой, уже не так уверенно. – Это ваше? – Филиппов приподнял стопку бумаг и указал на лежащий под ними на столе нож.

На этот раз Анцыферов утвердительно мотнул подбородком:

– Да. Это морской нож. Мне очень нравится, отменная сталь, много затачиваний выносит и хорошо держит заточку. Я его в лавке Бажо приобрел еще зимой, это на Александровском рынке.

– Для чего он вам?

Молодой человек неопределенно пожал плечами:

– Так для многого. И карандаши чиню, и краску на холсте подчищаю. Иногда и колбасу режу. Нож – вещь многофункциональная.

Филиппов согласно кивнул и резко переменил тему:

– Вам знакома женщина по имени Екатерина Алексеевна Герус?

– Как? – переспросил Анцыферов. – Герус?

Видно было, что он силится что-то вспомнить, чтобы хоть как-то еще оказаться полезным этим суровым господам. На миг его глаза обрадованно распахнулись, будто он что-то извлек из закоулков памяти, но тут же потухли:

– У меня учитель был в гимназии – Алексей Михайлович Герус. Но это же не то?

Филиппов раздраженно хлопнул ладонью по лаковой поверхности стола:

– Прекратите ерничать, господин Анцыферов! Несколько человек видели вас выходящим позавчера днем из «Квисисаны» в «Пассаже» в обществе проститутки Екатерины Герус.

– Ах, вы вот о ком… Я, признаться, не знал ее фамилии. Да и имени, собственно говоря…

– Хорошо же у вас заведено, Николай Георгиевич, – подал от окна голос Маршал. – Провели с девушкой ночь и даже имени не спросили?

– Полно вам, какую ночь? – возмущенно откликнулся постепенно успокаивающийся Анцыферов. – Она чуть не на ходу вытолкала меня из коляски. Мы едва успели свернуть на Садовую, как вся ее веселость и расположенность улетучились. Отпихнула меня, велела извозчику остановить и высадила. Угнала моего извозчика, представляете? Где уж тут знакомиться?

Маршал быстро подошел к опять вжавшемуся в кресло Анцыферову, навис над ним грозной тенью:

– Это был тот самый извозчик, что привез нас сюда? – Анцыферов кивнул.

– Где же вы были прошлой ночью? – спросил Маршал, уже догадываясь, какой ответ он получит.

– Так все там же, в «Квисисане»! Да кого угодно спросите, все подтвердят!

Когда задержанного увели, Владимир Гаврилович, сочувственно глядя на помощника, раздал поручения:

– Вы, Константин Павлович, проверьте его алиби в ресторане. Заодно и извозчика опросите. А вы, – он обернулся на Отрепьева, – заканчивайте протокол и отнесите нож доктору Кушниру. Пусть посмотрит, не подходит ли все-таки под характер ранений обеих жертв.

Но тут дверь без стука распахнулась. На пороге тяжело дышал Аркадий Дмитриевич Иноверцев.

– Попался, голубь! – на очередном выдохе выкрикнул он.

– Кто попался? – приподнялся в кресле Владимир Гаврилович.

– Сутенер Герус! Едемте в Рождественскую!

Филиппов полностью встал, вышел из-за стола, на пороге обернулся:

– Константин Павлович, вам отбой, едете со мной и с Аркадием Дмитриевичем. Господин Отрепьев, «Квисисана» и извозчик теперь тоже на вас. Но сперва протокол и нож.

И, схватив с крючка шляпу, чуть ли не бегом покинул кабинет.

Первый раз ощущение, что все не просто так, что не ради того, чтобы просто топтать бренную твердь и создавать таких же топтунов, был явлен он на свет кем-то непостижимым, пришло в день его десятых именин. Так вышло, что праздника в этот раз не случилось, хотя и выпадало торжественное событие на время летних каникул.

Но в то лето мало было купаний в Волге и ночных рыбалок. Умирал дед. Отец и мать дежурили у постели старика почти круглосуточно, хотя и непонятно было зачем. Дед лежал бревном уже почти полгода, а последние два месяца еще и отнялся у бедняги язык. Но взгляд был осмысленный, и оттого становилось особенно жутко и невыносимо его жалко.

Внук несколько раз на дню заглядывал в комнату умирающего – а сомнений в том, что старика уже можно называть именно так, а не болеющим, не оставалось даже у матери, – но никак не мог заставить себя переступить порог. Даже после строгого отцовского наставления он не смог себя пересилить и лишь разревелся, как маленький, смутился и убежал со двора. До вечера сидел над Волгой, смотрел на медленно крадущееся за горизонт солнце, на медленно ползущие вниз по реке баржи и длинные плоты и вспоминал деда. Не того, который сейчас неумолимо угасал дома, шамкая тонкогубым ввалившимся ртом с единственным желтым зубом, а другого – ветерана Турецкой войны, седоусого лошадника с прямой, как у двадцатилетнего, спиной. Еще прошлым летом он катал его верхом, сажая перед собой в седло. Они неслись по берегу реки, ветер слезил глаза, а сердце в груди замирало от страха и восторга – несмотря на близость шестидесятилетнего юбилея, дед не признавал езды шагом и тем более в коляске. Только верхом, только во весь опор!

На Рождество, в самый сочельник, дед велел седлать своего любимого Дуная – он всех лошадей называл в честь той памятной ему Русско-турецкой кампании. Крикнул матери, чтоб одевала внука – они с ним прокатятся перед праздничной службой по-над Волгой. Вышел на крыльцо, посмотрел из-под руки на розовое морозное солнце и направился к денщику, держащему за узду фыркающего паром белого коня. Плотно утоптанный снег еле поскрипывал под каблуками, тихо тренькали в такт уверенным шагам шпоры. Дед взялся за луку левой рукой, вставил в стремя ногу, обернулся на стоящих на ступеньках внука и дочь, весело подмигнул и взлетел вверх. Но вместо того чтобы перекинуть через седло правую ногу, неестественно выгнулся в пояснице, на миг замер в самой высшей точке – и плашмя ударился о твердокаменный наст.

На всю жизнь, должно быть, теперь запомнится эта картина: алое закатное солнце, длинные синие тени и вишневые капли крови на белом – кипенном – снегу.

Всю ночь дед сплевывал кровь, еле поворачивая голову. Иногда она шла горлом толчками, густая, почти черная. Отец под утро притащил нетвердо стоящего на ногах после рождественской службы попа, деда причастили и соборовали. Но к полудню кровотечение успокоилось и появилась надежда, что все наладится. Через пару дней старик даже пытался шутить с доктором. Но после того, как тот в ответ на вопрос, когда же можно снова будет сесть в седло, ответил, что вряд ли в ноги вернется чувствительность, что можно лишь надеяться на возвращение работоспособности верхней части тела, а потом принялся расписывать достоинства каких-то австрийских чудесных кресел на колесиках, дед замолчал и отвернул голову к стене. И начал умирать.

И именно поэтому не мог пересилить себя внук и войти к умирающему – не сумел простить деду того, что он сдался. А то, что умирал он именно по своему желанию, никаких сомнений не было – доктор неоднократно показывал родным, что тонус в руках есть, коля их какими-то специальными иголками и нажимая толстыми пальцами на одному ему известные точки. Руки дергались, мышцы сокращались, но голова больного упорно отворачивалась к стене.

Просидев на берегу до самой темноты, обреченно поплелся домой, готовясь к неминуемой взбучке. Но, на удивление, в доме ему никто не встретился, было тихо и покойно. Он заглянул в столовую – со стола уже убрали, но под вышитой салфеткой он обнаружил тарелку с ноздреватым пшеничным хлебом, намазанным маслом, и куском холодной буженины. Рядом стоял стакан молока. В минуту проглотив еду, залпом выпил молоко. Еще раз удивился тишине и безлюдью. Наверное, родители вернулись на свой пост к дедовой постели.

Перед дверью остановился, прислушиваясь, но внутри было тихо. Потянул ручку, просунул голову в щель – никого, кроме сипло дышащего на кровати деда. Еще чуть шире отворил дверь и осторожно, на цыпочках, шагнул в полумрак спальни – на столе тускло помигивала керосиновая лампа с вывернутым фитилем. Сделал еще шажок. Еще один – и тут громко скрипнула под ногой половица! Дернулось белое пятно на серой подушке – дед повернул седую голову, прищурился, вглядываясь в темноту. Узнал внука, тонкие синие губы растянулись в слабую улыбку. И выдал такое, от чего у мальчика зашевелились на стриженом затылке волосы – хрипло прошептал:

– Подойди… – Значит, просто не хотел говорить ни с кем. Два месяца молчал, дурил всем голову. – Помоги, – умоляюще просипел он, глядя на внука.

И тот сразу понял, о какой помощи просит дед. Даже, судя по яростно блестящим глазам, умоляет.

Ничего тут сложного не было. Всего-то и надо было выдернуть из-под седой головы подушку, прижать к желтушному лицу обеими руками и подержать несколько минут. А потом поднять безвольную голову на ватной шее, подсунуть подушку на место и также тихо, на кончиках пальцев, выйти вон, прикрыв за собой дверь.

Не сумел.

Сначала молча смотрел, как по впалым щекам катятся крупные слезы, с трудом пробивая себе русло в седой, жесткой щетине. А потом развернулся и выбежал из комнаты.

Дед умер на следующее утро. На завтра как раз приходились именины. Но вместо праздника выпало идти за гробом, неся на бархатной подушечке надраенные мелом награды.

А ночью дед вернулся. Во сне. Был он веселый, здоровый. И, конечно, верхом. Не на Дунае – на помершей года три назад белой кобыле Шипке. Она перебирала ногами, скрипя подковами по белому снегу. Солнце просвечивало сквозь розовые уши, а снег был какой-то крапчатый, в красных каплях. Перед дедом на месте, куда обычно он сажал внука, вцепившись тонкими руками в розоватую от заката гриву, сидела невероятно красивая девушка. Даже почти девочка – чуть старше него самого. Она скалила белые зубы и не моргая сверлила стоящего перед кобылой мальчика черными шальными глазами.

– Деда, это кто с тобой? – робко спросил он.

Но дед ничего не ответил. Вместо этого расхохоталась его спутница, а потом свесилась с седла – так, что их глаза оказались близко-близко, почти на одном уровне. Он чувствовал, как ее черные локоны щекочут по его щекам и лбу, но это было не приятно, а очень страшно. Как будто и не волосы то были вовсе, а мокрые донные травы, что норовят ухватить во время купания за ноги и утащить под воду, к русалкам и водяным. Или даже живые, холодные и скользкие гадины, как в недавно прочитанной книжке про героя Персея и жуткую Медузу.

А после мерзкая девчонка выкинула и вовсе дикий фокус – ухватила его за ворот рубашки, притянула к себе с неожиданной для такой тонкой руки силой и впилась ему в губы своими, красными и невероятно холодными. Он заколотил по держащей его руке кулаками, дернулся изо всех сил – и плюхнулся на землю. Вскочил, бросился к деду – и завопил от ужаса. Из-за паршивой девчонки на него смотрел скелет в дедовом парадном мундире. Ордена были все в ржавчине, на кителе проступали, все больше разрастаясь, бурые пятна, а голый белый череп скалился единственным желтым зубом.

Хотелось развернуться и бежать со всех ног, но те вдруг стали невероятно тяжелыми, будто к ним привязали по чугунной гире.

А страшная девочка выпрямилась в седле, вытянула в его сторону бледный палец, прищурила бездонные глаза и прошипела:

– Ты думал, что можешь меня ослушаться? Меня, Смерть? Он же просил тебя! Просил!!! Теперь у тебя долг! Ты теперь Смертью целованный!

Она с силой дернула Шипку за гриву, та ошалело раздула ноздри, вздыбилась и саданула копытом прямо в грудь обездвиженного ужасом мальчика.

Тогда он, проснувшись, обрадовался, что это сон, перекрестился дрожащей рукой и забыл. Не разглядел знамение.

Николай Антипович Отрепьев в задумчивости брел по Казанской улице в сторону Проспекта. Изъятый у художника нож он, как и было велено, передал доктору Кушниру, несколько минут посмотрел, как тот щурится на лезвие через свои стеклышки, послушал его невнятное бормотание и цоканье языком, а теперь вышагивал в сторону веселого заведения «Квисисана», невесело размахивая длинными руками в такт широких шагов.

Грустное направление его мысли приобрели сразу по нескольким причинам. Во-первых, ему стало обидно, что начальство, будто бы начавшее его привлекать к делам сыскным, отправилось по явно более перспективному следу без него, отослав несчастного письмоводителя подкреплять версию уже отработанную и почти что отброшенную. Во-вторых, расстраивало его и то, что идти пришлось пешком, хотя господа сыщики могли бы и подбросить его по пути, но умчались в азарте, даже не подумав о его ничтожной персоне. Траты же на извозчика оставили бы юношу без завтрака. Ну и в-третьих, за глубокую вертикальную складку на гладком лбу стоило бы сказать «спасибо» одной молодой особе, с некоторых пор занимающей в этой голове и сердце очень существенное место.

Продолжая внутренний диалог то с Владимиром Гавриловичем, то с дамой сердца, а то и, набравшись смелости, выговаривая все накопившееся за последние дни Константину Павловичу, Отрепьев перешел канал, обогнул здание городской думы и вынырнул на шумный Невский. Обождав, пока пузатый трамвай прозвенит в сторону Знаменской площади, молодой человек тряхнул головой, отгоняя воображаемых оппонентов, перешел улицу и взялся за бронзовую дверную ручку. Но стеклянная дверь сама резко распахнулась ему навстречу, и из полумрака буфетной прямо на опешившего Отрепьева выпорхнула тонкая – иначе и не скажешь – барышня в серебристом платье. Короткую модную прическу украшала черная лента с экстравагантным стриженым пером, выкрашенным серебряной краской под стать платью, и лишь теплая плотная шаль, накинутая на голые плечи, нарушала этот богемный облик. Будь на месте Отрепьева Маршал, он, несомненно, опознал бы в барышне ночную декламаторшу, но Николай Антипович просто посторонился, пропуская девушку и приподняв фуражку. Артистка же, скользнув рассеянным взглядом по лицу юноши, высвободила из-под шали белую руку и махнула в направлении переминающейся у тротуара с ноги на ногу черной кобылы с белою гривой:

– Извозчик!

Голос у незнакомки оказался неожиданно низким, почти мужским, и это несоответствие облика и тембра, видимо, и вывело Отрепьева окончательно из оцепенения. Ну и, само собой, приметная лошадь напомнила ему о цели его путешествия. Он ухватил барышню за руку, смутился своему жесту, тут же отпустил тонкое запястье, покраснел, но все же выдавил из себя:

– Позвольте. Сыскная полиция Петербурга. Попрошу вас уделить мне несколько минут.

Девушка уже пристальнее смерила черными глазами фигуру Николая Антиповича, снова убрала руку под шаль и спросила с некоторой жеманной ленцой:

– Это вас в полиции учат незнакомых женщин за руки хватать?

Бедный письмоводитель снова залился краской, открыл было рот для объяснений, но объясняться было уже не с кем – странная барышня, гордо вскинув подбородок, прошествовала обратно внутрь ресторана. Быстро переписав номер извозчика и велев тому дожидаться, Отрепьев второй раз взялся за ручку стеклянной двери.

Его новая знакомая, вернее, пока еще незнакомка, сидела за тем же столиком, что и Зина с Герус двумя днями ранее. Шаль была сброшена на спинку стула, в тонкой руке блестел черный мундштук с незажженной папиросой.

– Николай Антипович Отрепьев, сыскная полиция, – наклонил голову Отрепьев.

– Я все равно вас не запомню, господин сыщик, – тем же протяжным манером ответила девушка. Видимо, это была ее обычная привычка – лениво растягивать слова. – Что вам от меня нужно?

Она требовательно нацелила в Отрепьева папиросу. Только было приготовившемуся к разговору юноше опять пришлось отвлекаться, искать по карманам коробок, чиркать спичкой и в очередной раз краснеть, собираясь с мыслями.

– Как мне к вам обращаться? – усевшись наконец напротив, спросил Николай Антипович. – Я постараюсь вас запомнить.

– Да уж, – выпустив в его сторону тонкую струйку, прищурила черные глаза девушка. – Вы теперь меня уже не забудете. Зовите меня Агатой.

Молодой человек ощутил неприятный холодок между лопаток. Однажды, еще будучи гимназистом, он видел в зоосаде, как мышь замирает перед желтой змеей. Названия гада он не запомнил, зато в памяти четко сохранился безвольный образ серой полевки. Она уставилась прямо в раззявленную клыкастую пасть, даже не пытаясь убежать. И сейчас он чувствовал себя той самой мышью. Низкий голос Агаты обволакивал его в полумраке буфетного зала, не позволяя собрать рассыпавшиеся по столу мысли. Он попытался вообразить поверх бледного лика другой, более милый его сердцу образ, но, к его изумлению, вместо девичьего лица возникли укоризненно прищуренные глаза Константина Павловича Маршала. Он тряхнул шевелюрой, отгоняя морок, и для верности украдкой ущипнул себя под столом за бедро. Помогло.

Отведя взгляд от гипнотизирующих черных глаз, он достал из кармана маленькую книжечку для записей (истратил вчера половину недельного жалованья), сжал в правой руке карандашик, откашлялся:

– Фамилия? Отчество?

Видя усилия молодого человека, Агата улыбнулась – заодно выяснилось, что она умеет вполне себе приятно, без инфернальности, улыбаться:

– Простите, Николай Антипович…

«Запомнила-таки», – мелькнуло у Отрепьева.

– Привычка ночной жительницы. – Девушка затушила папиросу. – Агата Константиновна Самусева. Ну, то есть в метрике-то записана я Агафьей, но на сцену Глафир да Агафий не пускают. Потому ночами я Агата Серебряная.

Острые голые плечи обмякли и округлились, и Отрепьев с удивлением отметил, что ничего неземного и пугающего в Агате не осталось – Агафья Константиновна с отчеством приобрела какую-то обычность, и, как ни странно, это прибавило ей обаяния больше, нежели образ роковой обольстительницы.

– Вы артистка?

Агата хмыкнула.

– Читаю стихи со сцены для пьяных и накокаиненных. То чужие, то свои…

Отрепьев кивнул, черкнул несколько строк карандашом.

– Вам знаком Николай Георгиевич Анцыферов?

– Николя? – Угольные брови удивленно приподнялись. – Вас интересует этот фигляр? Что он натворил?

– Мы подозреваем его в убийстве, – подражая театральным интонациям, произнес Отрепьев.

Агата поморщилась:

– Вам не идет этот тон, Николай Антипович. Сколько вам лет? Восемнадцать? Девятнадцать?

– Двадцать, – накинув полгода, буркнул Отрепьев.

Агата снова улыбнулась, и юноша почувствовал, как жар подкатил не только к щекам – покраснели даже шея и уши.

– Николя – безобидный маляр. Уж простите, но художником его считают только он сам да еще пара сумасшедших, решивших, что искусству нужна революция.

– Откуда же у него тогда деньги на кутежи?

– Я же сказала – есть несколько сумасшедших.

– А вчера ночью вы его здесь видели?

Агата наморщила лоб, потерла пальцем висок:

– Вчера? Не сегодня? Кажется, да. Можно посмотреть запись у администратора, у него свой столик, и обычно отмечают, когда закрывают счет. Николя часто в долг гуляет, потому за ним следят с особенной тщательностью. – Она снова нахмурила брови, что-то пытаясь вспомнить: – Погодите… Сегодня же здесь уже был полицейский, ночью… Красивый, с каштановой бородой… Я только теперь поняла, что он из полиции и как раз следил за Николя!

Тут пришла пора хмуриться Николаю Антиповичу:

– Так уж и красивый?..

Агата удивленно посмотрела на юношу, а потом громко расхохоталась.

– Так вы его знаете! И не очень любите? Ревнуете к кому-то?

Отрепьев резко поднялся, сунул писчие принадлежности в карман брюк и нахлобучил фуражку:

– Благодарю за содействие, госпожа Самусева. Вы очень помогли расследованию.

Продолжая улыбаться, Агата медленно наклонила голову. Отрепьев коротко кивнул в ответ и крутанулся на каблуках.

– Не ревнуйте к нему, милый юноша. Он все равно вас победит, – бросила уже в спину удаляющемуся Николаю девушка. Он замер на мгновение на пороге, но так и не обернулся.

Владимир Гаврилович пребывал в настроении раздраженном и даже злом. Он то доставал из кармана портсигар, зажимал зубами папиросу, но так и не доносил до нее спичку, то вскакивал из кресла, нервно вышагивал из угла в угол своего кабинета, то застывал у окна, подолгу глядя на черную воду Екатерининского канала. Казалось, что над этим жутким делом ворожит сам нечистый.

Сперва гатчинские растяпы упустили единственного стоящего свидетеля – розыск розыском, но пойди ж ты ее попробуй найди, чай, не Швейцария или крохотное Бельгийское королевство, а Россия, империя! А ведь из Карловой можно было бы вытянуть не только рост да одежду длиннорукого убийцы, а и более точные приметы, видела-то она его в упор! А уж со словесным портретом разослали бы всю рать полицейскую по ночлежкам да кабакам, до каждого дворника довели бы описание, нашли б голубя, нигде б он не укрылся!

Потом как будто кто-то выдернул из рук вторую ниточку, да какую перспективную – пьянчужку-художника Анцыферова. Ведь все одно к одному подобралось – и со второй жертвой его видели, и нож доктор Кушнир признал подходящим, чтоб нанести ранения, подобные тем, что наблюдались у обеих убитых! Но нет же, по возвращению из Рождественской Отрепьев уже был в участке и подтвердил алиби кутилы!

Ну а с поездкой в Рождественскую случилось третье фиаско, и ведь с самой, казалось, надежной версией – сутенером Екатерины Герус. Вроде бы удача, вильнув хвостом с Анцыферовым, снова подмигнула, поманила, но и тут увернулась из рук. Видно, Константин Павлович сглазил по дороге – уже сидя в автомобиле, он, почесывая свою ухоженную бороду, зачем-то ляпнул:

– Нет, Владимир Гаврилович, вот увидите, не он это. Зачем ему убивать живой товар, себя в убытки вгонять? Да и наш с вами клиент явно психически нездоров, а между маньяком и расчетливым уличным дельцом пропасть…

Владимир Гаврилович аж крякнул с досады. По совести говоря, и сам уже о том же подумал, но смолчал, понадеялся. А помощник не смолчал, и вышло на деле все как раз так, как и напророчил Маршал.

В Рождественской части их взорам предстал молодой – лет двадцати пяти – субчик с наглой ухмылкой золотозубого рта, наряженный по всему блатному шику, вальяжно развалившийся на казенном стуле. Он гонял из угла в угол рта незажженную папироску – хоть хватило понимания не запалить – и взирал на прибывшую по его душу делегацию с совершенно спокойным прищуром. В общем, полнейшая противоположность напуганному Анцыферову.

Буквально за пять минут выяснилось, что алиби у господина «кота» еще более неопровержимое, чем у художника, – ночь убийства тот провел в отделении полиции на станции Малая Вишера, что и было подтверждено по телефону местными сотрудниками. Напоследок «кот» еще больше испортил настроение Филиппову, по-своему подтвердив и предположения Маршала:

– Что ж вы, господа хорошие, совсем Ваньку Свиста за дурачка базарного держите? Катьку я пальцем в жисть не тронул, она ж мне яйца золотые несла. Образованная была, абы с кем не ходила – ежели даже моряк какой залетный, то непременно офицер, не матросня. Кто ж мне ее теперича заменит, когда кругом одни курицы деревенские, за кусок хлеба на все готовые? Да я, если этого аспида допрежь вас найду, сам ему кишку на кулак намотаю!

Назад ехали молча, молча же поднялись по лестнице и разошлись по кабинетам, выслушав предварительно, как уже говорилось, доклад Отрепьева о поездке в «Квисисану». И теперь вот не находил себе места Владимир Гаврилович, мерял шагами кабинет и давил в пепельнице незажженные папиросы.

Николай Антипович Отрепьев лежал на кровати обутый, закинув ноги в сапогах на решетчатую спинку, и рассматривал пятно на потолке. Прошедшей весной всего через неделю после того, как Отрепьев нанял эту квартиру, прохудилась крыша, и на потолке после первого же хорошего ливня набухла небольшая лужица, а к моменту окончания кровельного ремонта маленькое пятнышко деформировалось в грязную кляксу довольно причудливых очертаний. Эта наскальная живопись напоминала то ли повернутую в профиль голову пуделя, высунувшего язык, то ли гривастую башку льва, то ли остров Гренландию. Николай Антипович выбрал из трех вариантов наиболее приятный и частенько вел безмолвные диалоги с пуделем Арчи. Слушать тот умел, никогда не перебивал и не встревал с собственными суждениями и за четыре месяца был посвящен практически во все темы, находившие отклик в беспокойном сердце юноши – от войны в Персии до роста цен на сдобные сайки в ближайшей булочной.

Сегодня Арчи сперва выслушал отчет о прошедшем рабочем дне, а после Отрепьев вернулся к своей любимой теме:

– Конечно, все понятно: что я могу ей дать, брат Арчи? Жалованье по классу коллежского регистратора? Жалкое съемное жилище с тобой на потолке? А он уже в чинах и точно генералом станет. На Мойке квартирует в больших апартаментах. Атлет опять же.

Отрепьеву вспомнилось, как, будучи в первый раз в квартире Маршала с какой-то депешей, застал Константина Павловича за гимнастикой с гирями. Потом дома долго рассматривал себя в маленьком зеркале – впалую грудь, тонкие руки – и вспоминал швартовые канаты мышц Маршала. Какая женщина предпочтет тщедушного Отрепьева, когда есть широкоплечий, высокий красавец? Разве что гулящая за деньги. И тогда же дал себе зарок – стать таким же, нарастить мускулатуру. С первого же жалованья купил две пудовые гири на толкучке у какого-то студентика в обтерханном мундире, еле доволок домой, а потом неделю ежедневно истязал себя. Пока однажды Владимир Гаврилович не заметил, что дрожащие пальцы сажают на бумагу кляксу за кляксой. Господин Филиппов вышел из-за стола, запер изнутри дверь кабинета и битых полчаса нависал над Отрепьевым, проповедуя красному от смущения письмоводителю о вреде пьянства – признаться в истинной причине трясущихся рук Николай Антипович не решился. Но занятия пришлось сократить, и гири теперь по нескольку дней покоились в углу его комнатки на расстеленной газете. Потому мускулатура прибывала медленнее, чем хотелось бы.

– Трудно жить сиротой безденежной, Арчи. Пока еще выслужишься, в люди выбьешься. А то ведь так и застрянешь в «подай-принеси». Понятно, что Зинаида Ильинична сквозь меня глядит. Не от гордости, просто так уж Боженька мир наш устроил: одним при жизни все: и славу, и мундиры, и богатство, и обожание женское, а другим знай терпи да на воздаяние посмертное надейся. Вот кабы подвиг какой совершить, чтоб начальство отметило, а? Схватить бы бандита какого самолично…

Отрепьев грустно вздохнул, посмотрел на гири. Кого он схватит самолично, разве что мальчишку-карманника сумеет приволочь в участок? За таких орденов не вешают и наградных не назначают. Просил у Владимира Гавриловича револьвер – не дал. Сказал, что настоящий сыщик головой и ногами работает, а не с пугачом по улицам бегает. А без оружия кого задержишь? Как головой ни работай, а от серьезного человека придется самому ноги уносить.

Унылый ход мыслей прервал стук в дверь. Николай Антипович с грохотом опустил подкованные сапоги на дощатый пол, поднялся с кровати.

За дверью стояла Дарья Серафимовна Пищалина, соседка по лестничной клетке и по совместительству хозяйка квартирки, которую снимал Отрепьев. Знакомясь с ней при осмотре жилища, Николай Антипович для солидности упомянул, что служит в полиции, предусмотрительно умолчав о должности. Но старуха сама дофантазировала ему высокий чин и с тех пор чуть ли не каждый день донимала жильца разными жалобами и просьбами: то ругала дворника, то подозревала, что у нее крадут уголь. А в прошлый понедельник, например, пришлось участвовать в поисках Машки – рыжей кошки Дарьи Серафимовны, которую та сама же и закрыла в кладовке и из-за тугоухости не слышала приглушенных дверью кошачьих воплей. Жалобы Отрепьев терпеливо выслушивал, помощь по возможности оказывал. Правда, его участливость не спасала от ежемесячных напоминаний о квартирной плате – мадам Пищалина четко отделяла дружбу от коммерции.

До даты внесения платы за жилье оставалась еще одна неделя, потому Отрепьев догадался, что сегодня будет просьба. Так и вышло.

– Доброго здоровьичка, уважаемый Николай Антипович. Не потревожила я вас? – И, не дождавшись ответа, затараторила дальше: – Беда-то какая приключилась у меня, ой какая беда. Прохор-то мой третий день носа домой не кажет, не иначе как пьет в шалмане каком. Я попервой-то не беспокоилась, а вчера рубля недосчиталась в комоде-то. Как есть Прошка вытащил и пропивает третий день-то!

– Три дня на рубль? Долго что-то, – буркнул Отрепьев.

– Так он не в ресторациях же гуляет, а на Лиговке. Да и рубль-то он, должно, в первый день спустил и сейчас в долг пьет. А кому его потом отдавать-то, долг тот? Мне, кому ж еще!

Прохором звали непутевого сына Дарьи Серафимовны, и такая беда приключалась у нее довольно часто. Парню было под тридцать. В свое время недоучился в ремесленном училище и с тех пор подолгу нигде не задерживался, перебивался случайными заработками то в порту, то в депо, но в основном сидел на шее у матери. Уворованный рубль тоже был уже не первый, да и жаловалась на него мать Отрепьеву также не реже раза в месяц. Николай Антипович по просьбе хозяйки грозил упечь балбеса в кутузку, тот смирно угрозы выслушивал и на какое-то время затихал, ходил хмурый, но трезвый. С последнего такого разговора прошло три недели, и, видно, память о нем ослабла, и Прохор опять ушел в загул.

Под непрекращающийся монолог Отрепьев снял с гвоздя фуражку и замкнул дверь, обогнул горящуюся[10] мать, обернулся:

– Опять в «Париже»?

Та кивнула:

– Где ж еще-то. Токмо там ему в долг-то и льют, нехристи!

Николай Антипович Отрепьев в настоящем Париже никогда не бывал, но почему-то был уверен, что он вовсе не похож на расположившийся в подвале трехэтажного дома трактир, носящий имя французской столицы. Долго искать блудного сына не пришлось – Прохор Плющев спал на привычном месте у стойки, уронив голову прямо между пустым стаканом и миской с квашеной капустой. Под щеку то ли им самим, то ли кем-то участливым был подложен для удобства серый картуз.

Отрепьев отработанным движением стиснул оттопыренное ухо и потянул вверх. Прохор взвизгнул, крутанулся, выставляя перед собой кулаки, но тут же обмяк, увидев полицейского, которым его ежедневно стращала мать.

– Чего вы, Николай Антипович? Оторвете ухо-то, потом не приставишь.

– Ничего, в каталажку тебя и с одним примут. А бражничать да бездельничать и вовсе без ушей можно.

И так за ухо и потащил хозяйкиного сынка к выходу. Из-за стойки окликнул было трактирщик:

– Господин хороший, а кто ж платить-то будет?

Но Отрепьев бросил через плечо:

– Адрес знаешь.

И вытащил свою жертву на улицу.

Здесь он, разумеется, ухо выпустил – и от прохожих было неловко, да и можно было перегнуть палку. Прохор хоть и сильно боялся грозного полицейского, но и смирная лошадь, бывает, брыкается, если только кнутом ее потчевать. Потому экзекуцию Николай Антипович прекратил, нахлобучил своему визави захваченный со стойки картуз, ободряюще хлопнул по плечу и вернулся к вежливому обращению:

– Идемте, господин Плющев. Мамаша волнуется.

И первым развернулся и зашагал в сторону дома, не оборачиваясь: точно знал, что Прохор уже не сбежит, поплетется покорно за ним. Проповедовать не хотелось, зная, что слова все равно упадут на неблагодатную почву, и он снова погрузился в рассуждения.

«Вот взять, к примеру, этого Прохора Плющева. Ведь нет никаких иных стремлений у человека, как только выпить да утробу набить. И на любую подлость готов, лишь бы раздобыть гривенник на водку. Даже у родной матери ворует и в трактир относит. Хотя чему тут удивляться: для него давно трактирщик и за отца, и за мать. Он ведь неминуемо рано или поздно на улице станет прохожих по ночам обирать и угодит на каторгу однажды за убийство. Вне всяких сомнений так и будет – кто-нибудь воспротивится, не захочет с кошельком расставаться, он его ножом и пырнет. И не со зла, а по дурости, от непонимания того, что творит».

Сзади громко икнул медленно трезвеющий Прохор, даже не подозревая, какую ему судьбу напророчил Отрепьев. Николай Антипович обернулся, осуждающе посмотрел на приближающуюся фигуру.

«А ведь он, вполне может, уже и ворует! Или чего еще хуже! А вдруг это вообще он?!»

Он схватил за отвороты пиджака подошедшего Плющева, установил ровно и обшарил карманы. Пусто.

«Ах, как ловко было бы, если б схватить этого маниака и притащить его к Владимиру Гавриловичу. Пожалуй, и Зинаида Ильинична на меня совсем иначе посмотрела бы. Но как его сыскать, этакого многоликого?»

Вспомнились слова доктора Кушнира: про семьянина, не подозревающего, какие зверства он творит под иной личиной. Ежели в это поверить, так ведь кого угодно можно заподозрить! А вдруг и он сам не всякой ночью спит, а рыщет с ножом по пустынным улицам, крадется за бедными девицами?!

«Да нет, чушь! – спорил мысленно с Павлом Евгеньевичем Отрепьев. – Как можно себя не помнить? Это ж надо целую жизнь вторую проживать: где-то квартировать, переменять одежду, прятать опять же орудие убийства, смывать с рук кровь несчастных. Разве можно этого не заметить? Да нет, невозможно. Или можно? Бывает, что люди не помнят того, что творили, будучи сильно пьяными. Но пьяный не может быть так дьявольски осторожен, чтоб уберечь от крови одежду, а потом вымыть нож и руки. – Он снова обернулся на Прохора. – Да нет, какой, к черту, пьяный. Чтоб себя не помнить и при этом четкость движений сохранить? Так точно не бывает. Он вон уже соображает, а все равно из стороны в сторону качает, будто на палубе в шторм. А если не пьяный? А что, если это какой-нибудь китаец, обкурившийся опиума, приносит такие жертвы своему китайскому богу?»

Опиумные притоны посещали не только китайцы, но фантазия Николая Антиповича уже рисовала языческую секту, вершащую страшные ритуалы во славу неизвестного ему божества, которое почему-то представлялось в виде чешуйчатого цветного дракона с перепончатыми крыльями и дымом из ноздрей.

«А зачем, собственно, самому душегубов задерживать? Для того обученные сотрудники есть. Надобно лишь выследить, все выяснить и сообщить начальству. Вот тебе и слава, и почет, и повышение по службе. И денег, думается, отсыплют. – Идея захватила его так сильно, что он даже зашевелил губами, проговаривая свои мысли. – Точно! Сейчас же доведу этого лоботряса до дома, сдам матери на руки – и обратно. Только не в мундире же? Нет, не сейчас. Дождусь ночи. И надо непременно с ней поговорить. Может статься, что больше и не свидимся».

Николай Владимирович проснулся в прекрасном расположении духа. Сквозь желтые шторы с золотистыми искорками пробивался утренний свет, сама ткань покачивалась от залетавшего между отворенных створок ветерка, а с улицы неслись вкусные запахи из расположенной в первом этаже булочной и мирные городские звуки: тренькнул трамвай, всхрапнула лошадь, выплеснул кто-то воду на тротуар.

Молодой человек отбросил одеяло, встал с узкой кровати, подошел к окну и широким движением распахнул занавески. В солнечных лучах заплясали пылинки, Николай Владимирович чихнул, рассмеялся, вытер рукавом ночной сорочки проступившие слезы. Ничто не могло испортить сегодня его настроения. Сегодня все произойдет, все нынче разрешится.

Стянув через голову сорочку, он долго и шумно фыркал у рукомойника, после частой гребенкой придал прическе необходимую форму, несколько раз щелкнул ножницами, ровняя и без того аккуратную бородку, оделся, повязал галстук, пересчитал в потертом черном бумажнике банкноты, удовлетворенно кивнул. Заключительным аккордом нахлобучил перед зеркалом серую шляпу, придав ей тщательно выверенный щегольской наклон, и покинул свою скромную обитель.

Догнав медленно ползущий трамвай, юноша на ходу запрыгнул на подножку, сунул монету начавшему было возмущаться на такое нарушение правил кондуктору, поднялся на заднюю площадку и прижался лбом к прохладному стеклу. Ехать было довольно далеко, но это не тяготило Николая Владимировича. Перед глазами его стоял милый сердцу образ, он опять проговаривал про себя слова, уже тысячу раз в мыслях сказанные Зине. Все непременно сбудется. Надежду никогда не следует предавать. Она, конечно, все уже поняла – всякая женщина знает, когда ее любят. Она непременно примет его чувства, разделит его мысли и стремления, и он больше не будет одинок.

Словно укором на эти чаяния на миг возникло перед внутренним взором другое лицо, нахмурило тонкие брови: «Одинок?» Но он тряхнул головой, прогоняя видение. Все не то, все ложь, бред, морок ночной. Она примет. А не сумеет – да и черт с ней.

Он вышел на Инженерной, на сей раз дождавшись полной остановки вагона, купил у уличной торговки букетик фиалок, почти бегом вылетел на Невский, дернул ручку стеклянной двери.

Внутри никого не было, кроме буфетчика. Пока тот упаковывал пирожные, Николай Владимирович выбрал из стопки открытку, замер с пером над белым квадратиком картона, задумался на мгновение.

– Барышне? – понимающе кивнул буфетчик. – Надо бы из романса какого слезливого написать, они это дюже уважают.

Нейман вежливо кивнул, а после аккуратно вывел: «Надежду никогда не следует предавать».

Зина стояла перед стеклянной витриной «Квисисаны», не обращая внимания на недоуменно оглядывающихся на застывшую посреди тротуара девушку прохожих. Она сама не могла себе объяснить, почему не пересела на Садовой на нужный трамвай, а пошла вверх по Невскому пешком. И вот уже минут пять она вглядывалась в темень зеленоватого стекла, будто надеясь высмотреть сквозь собственное отражение Катин силуэт. Те же темные волосы, те же карие глаза. Но только Кати больше нет. Опять подкатил к горлу ледяной комок, по щекам полились слезы. Тренькнул дверной колокольчик, девушка вздрогнула от удивленного возгласа:

– Зинаида Ильинична!

В дверях ресторана стоял Николай Владимирович Нейман в своей обычной светло-серой паре. В одной руке он держал небольшой букетик фиалок, в другой – перевязанную бечевкой белую картонную коробку, судя по всему, с пирожными, и всем своим видом показывал, как сильно он сожалеет, что у него нет третьей руки, чтобы снять в приветствии шляпу.

– Здравствуйте, Николай Владимирович. – Зина поспешно вытерла слезы. – Что-то часто мы с вами в последнее время случайно встречаемся.

Молодой человек все-таки ухитрился перехватить рукой с букетом коробку, стянул с головы серую шляпу и поклонился, лихо тряхнув почти казачьим чубом:

– Так ведь сегодня и впрямь случайность – я-то рассчитывал вас на Мойке повстречать.

Зина улыбнулась:

– Значит, случайности были не случайны?

Обычно застенчивый юноша в этот раз не смутился, а протянул букет:

– Пирожные тоже вам, но их, видимо, мне все-таки придется донести до места самому.

Зина с грустной улыбкой приняла букет, оперлась на галантно предложенный локоть, и они направились вверх по проспекту.

– Простите мне мою дерзость, Зинаида Ильинична, но мне показалось, что вы плакали – там, у «Квисисаны»? Это опять из-за вашего жениха? Вы не помирились?

Зина укоризненно покачала головой:

– Мне кажется, Николай Владимирович, что у вас нет права задавать подобные вопросы. Но нет, дело не в Константине Павловиче.

– Простите, – кашлянул в кулак юноша, – надеюсь, все устроится наилучшим образом.

Из-за этой наивной попытки приободрить из Зининых глаз снова пролегли две мокрые дорожки.

– Увы, милый Николай Владимирович, есть вещи, которые уже не смогут никоим образом улучшиться.

Они поравнялись с Екатерининской базиликой[11], и Зина вдруг остановилась.

– Николай Владимирович, вы же немец? Как Катя?

– Немец? Какая Катя? – Нейман растерянно обернулся на собор. – Вы же не про святую?..

– Ах, нет. Идемте. – Она схватила юношу за руку и потащила к тяжелым церковным воротам. – Моя подруга, Катя. Она была немкой. И вы немец. Помолитесь за нее. Ее убили, сегодня как раз девять дней.

Николай Владимирович встал как вкопанный:

– Как убили? Постойте… Это не про нее писали в «Петербургской газете»? Какая-то немецкая фамилия?

Зина нетерпеливо топнула ножкой:

– Да, ее звали Катя Герус! Идемте же!

Но молодой человек не тронулся с места.

– Но как она могла быть вашей подругой? Она же была… – Он смущенно замолчал, не решаясь продолжить.

– Да, – вскинув подбородок, почти прокричала Зина. – Да! Она была проституткой! Но она же была живым человеком! Еще поживее некоторых! Так вы мне поможете?!

Николай Владимирович неуверенно сделал шаг по направлению к ступеням собора.

– Но я, собственно говоря, не очень-то верующая особа, – попробовал все-таки отвертеться Нейман, но Зина вцепилась в его рукав и все-таки затянула под каменные своды.

– Я, признаться, тоже не богомолка, – прошептала Зина. – К тому же не католичка. Но я не знаю, к кому еще обращаться в этом случае. Константин Павлович с коллегами ловят убийцу, а о бедной Кате и пожалеть некому.

– Константин Павлович – это ваш жених? – тоже шепотом ответил Нейман. – Что значит – он ловит убийцу?

– Он служит в полиции. Не отвлекайтесь.

Они сели рядышком на последнюю скамью, оба почти синхронно сложили молитвенно руки и замолчали. Зина закрыла глаза и зашевелила губами. Из-под прикрытых ресниц снова полились слезы. Николай Владимирович украдкой бросал взгляды на прекрасную – в его глазах и вовсе лучшую на земле – молельщицу, но так и не решился прервать ее разговор с высшими сферами и предложить платок. Он попытался собраться, даже нахмурил брови, подбирая слова. Подумал о Зине, об убитой девушке, почему-то вспомнилась матушка, и мысли медленно стали принимать форму молитвенного монолога.

– Да уж, история жуткая.

Они стояли напротив входа в арку дома, в котором квартировал Маршал. По пути из церкви до Мойки Зина рассказала Николаю Владимировичу все, что знала об убийстве Катерины, а заодно и о первом преступлении на Калашниковской набережной. Слушателем тот оказался очень внимательным, не перебивал, ограничившись в конце повествования этой короткой репликой.

Пришло время прощаться, но Нейман медлил, не отдавая Зине коробку со сладостями. Видно было, что он хочет сказать что-то еще, но никак не отважится. Зина же, в очередной раз пережив ужасные воспоминания, этих терзаний будто не замечала, глядя куда-то поверх серого рябчатого покрывала воды.

Наконец очнувшись, Зина протянула для прощания руку, Николай Владимирович осторожно сжал тонкую ладонь, но так и не отпустил. Он решительно сделал шаг навстречу девушке, притянул ее руку к своей груди и горячо заговорил:

– Зинаида Ильинична! Я знаю, я вижу, что ваше сердце занято. Не мне судить о вашем выборе, я лишь вижу, что я опоздал. Поверьте, я был бы самым счастливым человеком на свете, имей я хоть толику надежды на вашу привязанность, но увы. Надеюсь лишь, что ваш жених – человек достойный и не обидит вас больше. Иначе… Простите, не стоит об этом, конечно. Позвольте… Позвольте мне хотя бы остаться вашим другом. Хоть изредка вас видеть – а с моей профессией часто и не выйдет, хоть иногда беседовать с вами или просто слушать вас, если вам вдруг потребуется, как сегодня, чтобы вас выслушали. Вы разрешите мне это?

Зина дотронулась до щеки молодого человека, тот перехватил ее ладонь и прижал к губам.

– Ну конечно, милый Николай Владимирович. Разве можно разбрасываться друзьями. – Она осторожно высвободила руку. – Вы правы, я не смогу дать вам больше, увы, над этим я не властна. Но мы обязательно станем дружить.

Юноша протянул Зине коробку, отступил на шаг. Глаза его блестели то ли от волнения, то ли от подступающих слез, пальцы то разжимались, то собирались в кулаки, рот вытянулся в узкую горизонтальную полоску. Он непроизвольно качал головой из стороны в сторону, будто убеждая себя в чем-то. Зина шагнула ему навстречу, снова протянула руку, но тот оттолкнул ее.

– Нет! Простите, Зина, но я чувствую, что не смогу. Я думал, что сумею, но сказал это вслух и понял – не смогу! Я слишком люблю вас, чтобы видеть вас счастливой с другим. Я боролся с собой, поверьте. Я не хотел вас любить. Я вообще никого не хотел любить. Но это сильнее меня. Я часто ловил себя на том, что могу просто сидеть в комнате и смотреть перед собою, улыбаясь воспоминаниям, воскрешая в памяти моменты наших редких случайных встреч. Стоит мне закрыть глаза, и ваше лицо встает передо мной, я разговариваю с вами, будто вы и правда рядом со мной. Иду по улице и нагло вглядываюсь в проходящих мимо женщин – не вы ли это. И тем невыносимее мне будет видеть вас с другим. Простите. И прощайте!

Почти выкрикнув последнее слово, он резко развернулся и бегом бросился вдоль реки. Порыв встречного ветра сорвал с него шляпу, бросил в реку, но Нейман не заметил потери (или просто побоялся обернуться). Зина смотрела ему вслед, в тысячный уже раз за последние несколько дней вытирая глаза, а на чернеющей в вечерних сумерках воде светлым пятном покачивалась серая фетровая шляпа.

Зина медленно поднялась по мраморной лестнице, в задумчивости остановилась у дверей квартиры. Конечно, она знала, что Николай Владимирович испытывает в ее отношении симпатию, догадывалась. Но эмоциональность признания стала для нее неожиданной. Как бы ей хотелось услышать хоть половину того, что было сказано несчастным юношей, от Кости. Или от Константина Павловича? Она даже в мыслях еще не определилась, как к нему обращаться. Кто он для нее? И что важнее – кто она для него? Правда ли он любит и просто не умеет об этом сказать, или им движет лишь его гипертрофированное понимание долга? Ждет ли он ее сейчас или занят работой? Что скажет, увидев в ее руках цветы, подаренные не им?

Она повернула ключ в замке, толкнула створку. Из гостиной был слышен разговор – кто-то был в квартире помимо хозяина. Зина взглянула на вешалку – там висел черный котелок. Значит, гостем был мужчина. Не Отрепьев – тот носил форменную фуражку. Зина в нерешительности замерла на пороге. Возможно, стоит подождать на улице?

Но из гостиной вышел Константин Павлович, и момент для бегства был упущен.

– Зина? Добрый вечер. – Маршал выглядел несколько растерянным. – А у нас гость. Со службы.

Деваться было уже некуда. Зина сунула в подставку зонтик и прошла мимо посторонившегося хозяина. Из-за стола ей навстречу поднялся грузноватый господин лет сорока пяти, с проседью в проборе и аккуратных усах.

– Владимир Гаврилович Филиппов, коллега Константина Павловича, – поклонился гость.

– И начальник, – зачем-то добавил Маршал.

– Зинаида Ильинична Левина, – протянула руку Зина и вопросительно посмотрела на Константина Павловича.

– Зина, моя… горничная, – выдавил из себя тот и закашлялся.

Зина почувствовала, как вспыхнули ее щеки.

– Да, господа, не буду вам мешать. Пойду к себе. На кухню!

Константин Павлович раскрыл было рот, но Зина уже повернулась к нему спиной и вышла из комнаты. Маршал посмотрел на Филиппова – тот пытался спрятать улыбку в усы.

– Пожалуй, я пойду. Засиделись мы с вами, меня дома моя… горничная наверняка уже заждалась, – не сдержался все-таки Владимир Гаврилович. – Увидимся завтра на службе.

Закрыв за начальником дверь, Константин Павлович замер перед зеркалом в прихожей. Из него на Маршала смотрел вроде бы взрослый мужчина, плечистый, с офицерской выправкой. Но почему же он так нелепо выглядел в моменты, когда необходимо было подобрать простые, но нужные и правильные слова? Наверняка сейчас Зина опять плачет, и виной тому то, как он ее аттестовал Владимиру Гавриловичу. Тяжело вздохнув и посмотрев, как сочувственно кивает его собственное отражение, Константин Павлович поплелся на кухню, уже предвидя, что из объяснения ничего путного не выйдет.

Но Зина не плакала. И, судя по яростному блеску ее черных глаз, это было хуже, чем если бы Маршалу пришлось ее утешать.

– Так, значит, вот кто я для вас, Константин Павлович! Горничная!

Константин Павлович невольно отступил на шаг.

– Мы живем под одной крышей, спим в одной постели, но я – всего лишь обслуга?! Вы тогда уговорили меня остаться, в ту ночь, когда убили Катю. Я, дура наивная, думала, что вы подбираете слова, ищете момента для нормального объяснения, а вы, видимо, обдумываете, не стоит ли мне жалованье увеличить? Что ж, я жду! Во сколько вы меня оценили? Быть может, я и приму это предложение – другого я, видно, не достойна!

Зина, решительно задрав подбородок, чуть не протаранила ошеломленного такой тирадой Маршала, оттеснила его от дверного проема и исчезла в прихожей. Он было рванулся вдогонку, но опять чуть не столкнулся с разъяренной девушкой на пороге кухни. Он обрадованно развел руки, но Зина, не замедляя шага, пронеслась мимо него, схватила со стола фиалки и коробку с пирожными, бросила на бедного Константина Павловича очередной испепеляющий взгляд.

– Зина, родная… Ну это же очень непростой вопрос…

– Вопрос прост, Константин Павлович! Вы любите меня или нет? Вот и все, что имеет смысл выяснить!

– Но, Зина… Ты же… Я ведь…

– Слава богу, есть мужчины, знающие, какие слова нужны девушке! Жаль, что это не вы. Не провожайте меня!

И снова вышла вон, а через мгновение хлопнула и входная дверь.

Слезы хлынули сразу, как только закрылась дверь. Преодолев два пролета, Зина бросила на подоконник коробку и истрепанный букетик, прижалась лбом к холодному стеклу. Окно было в крупных каплях – видно, за то короткое время, что она провела в квартире, по Петербургу успел прогуляться дождик. Она все ждала, что вверху скрипнет дверь, что по ступеням застучат торопливые шаги. Но на лестнице было тихо.

Рядом с подоконником, на сером полу, белел маленький бумажный прямоугольник. Зина наклонилась, подняла сложенную вдвое картонную открытку – судя по надписи «Квисисана», та отлетела от коробки с пирожными. Развернула. Внутри аккуратным почерком было выведено: «Надежду никогда не следует предавать». Слезы снова покатились по щекам. Зажав записку в руке, Зина бегом бросилась по лестнице к выходу.

Выбежав из парадной, Зина пролетела через двор и нырнула в темень арки. Из-за слез все плыло перед глазами и искрилось фонарными бликами, поэтому она не разглядела таившегося в тени человека, налетев на него со всего маху. Что-то звякнуло о булыжник, а Зина, испуганно охнув, присела на мостовую, одной рукой утирая глаза, а другую прижав к животу. Но кто-то уверенно и притом осторожно подхватил ее за плечи и бережно поднял.

– Зинаида Ильинична, что случилось?

– Ник-николай Ан-типович, – всхлипывая, удивилась Зина. – Вы к Константину Павловичу? Так по-поздно?

Отрепьев, продолжая удерживать девушку, обеспокоенно смотрел на мокрое лицо.

– Почему вы плачете, Зинаида Ильинична? Вас кто-то расстроил? – Делиться причиной своих слез с Отрепьевым Зина вовсе не собиралась, потому дернула плечами, высвобождаясь, достала из рукава платочек и приложила к глазам. – Зинаида Ильинична, простите мою дерзость, но я не в силах больше спокойно взирать на ваши мучения, – опустив руки, пролепетал Отрепьев. – Ведь я же вижу, как вы страдаете, и сердце прямо рвется на куски. – Зина в удивлении подняла глаза на молодого человека. Тот смотрел под ноги, теребя обеими руками пуговицу на пиджаке, и продолжал, все более горячась и иногда проглатывая слова: – Зачем вы так к себе? Зачем вы роняете себя? Ведь вы такая… Такая… Светлая. Такая красавица… Да, именно, вы – красавица! Вы же… Вы же… Да я за вас… Если бы только вы посмотрели в мою сторону… Хоть в десятую, в сотую часть так, как на него смотрите… Ведь он же сухарь! Застегнул душу на все пуговицы, килька балтийская!

Зина в изумлении прикрыла рот рукой с платком:

– Господи, вы что же?.. И вы тоже?..

Она сочувственно смотрела на готового разрыдаться юношу, уже было протянула руку, чтобы погладить того по щеке, подбирала слова, понятные, но не обидные, но тут взгляд ее споткнулся о сверкающую металлическую полоску, лежащую в полутора аршинах от них в косо освещенном дворовым фонарем углу арки. Это был финский нож. Она в ужасе прижала платок ко рту, не в силах отвести округлившихся от испуга глаз от селедочного блеска заточенной стали. Николай Антипович перехватил ее взгляд, шагнул в сторону ножа, быстро поднял его и спрятал в карман.

– За-зачем вам нож? – пятясь обратно во двор, прошептала Зина.

– Ох, боже мой, Зинаида Ильинична, что за ужас вы нафантазировали! – вскрикнул Отрепьев, картинно взмахнув длинными руками. – Вы меня уже в маниаки записали?

Зина сделала еще один осторожный шажок назад.

– Жуть ведь какая творится на улицах, а мне по должности никакого оружия не полагается. Вот и приобрел нож – револьвер мне не сильно по средствам. Теперь ношу всегда при себе, а как в подворотню или арку входить, так достаю. Зинаида Ильинична!

Он дернулся навстречу Зине, широко раскинув руки, но та проворно поднырнула под левую, толкнула письмоводителя локтем и скрылась в арочной темноте. Отрепьев ударился спиной об угол проема, скорее от удивления и неожиданности осел на булыжник, попытался тут же вскочить, поскользнулся, больно ушиб колено, взвыл, уже аккуратнее, опираясь на стену, поднялся, рванул за Зиной, но, выскочив на набережную, увидал лишь болтающийся позади удаляющегося экипажа фонарь.

Традиционный пеший променад перед службой, позволявший обыкновенно окончательно расстаться с сонливостью и настроиться на рабочий лад, в этот раз не очень-то помогал. Все мысли Константина Павловича были обращены во вчерашний вечер и к очередному неудавшемуся объяснению с Зиной. Видно, стоило уже попросить у кого-либо совета, чтобы люди более опытные обучили излишне прямолинейного полицейского премудростям ловли юных и гордых девиц в брачные сети. Но в который раз перебирая в воображении кандидатуры из близкого круга общения, Маршал одну за другой их отметал. Так уж вышло, что друзей, помимо службы, он нигде не заимел, а ни Владимира Гавриловича, ни доктора Кушнира способными что-либо присоветовать он не находил. Оба были старше него, оба женаты давно, оба благополучно избегли взошедших ростков эмансипации. Ведь куда как проще было по-старому, по-домостройному: заслал сватов, сговорился с родителем – и все, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, да убоится жена мужа своего. Вспомнив слова из Послания святого Павла, хмурый Константин Павлович невольно улыбнулся: представить себе Зину, «убоявшуюся» мужа, было крайне сложно.

Пускать дела на самотек деятельный Маршал тоже не привык, но тут уж даже его рациональный разум недоумевал. Оставалось лишь уповать на высшие силы, с коими у Константина Павловича отношения не складывались вовсе из-за абсолютной атеистичности последнего.

Так и не найдя никакого решения и не выбрав ни единого советчика, Константин Павлович свернул с оживленной даже в этот утренний час площади на Вознесенский проспект, зацепился носком штиблета о выщербину в тротуаре и упал прямо на руки приказчика в малиновой бархатной ливрее.

– Сударь, сама судьба направила вас в нашу ювелирную лавку! – заученно гаркнул зазывала. – Обручальные и венчальные кольца по парижским образцам, колье и ожерелья, серебряные венки и диадемы, имеются часы и портсигары. Цены самые необременительные во всем Петербурге!

Опешивший от напора Константин Павлович поднял глаза – на него с зеленой вывески смотрели золотые буквы «Вержбицкий Г. и К^о. Поставщикъ Высочайшего Двора».

Похоже, фатум все-таки снизошел до неверующего Маршала – более явный знак сложно было себе представить. Сотни раз проходил он этим путем, сотни раз видел эту вывеску и блестящие украшения в надраенной витрине – и не обращал на них внимания, а тут будто кто ладонью хлопнул по лбу незадачливого жениха. Ну конечно! Кольцо! Всякое девичье сердце смягчится от колечка с блестящим ограненным куском углеводорода. И, видимо, потому и не воспринимает оно предложение руки и сердца без блестящего атрибута.

Константин Павлович решительно шагнул в услужливо распахнутую приказчиком дверь.

Из-за высокого прилавка со стеклянным верхом на него поднял голову пожилой господин с ювелирным монокуляром в правом глазу. Увидев, что на пороге не его работник, а посетитель, ювелир мгновенно приподнял держащую окуляр правую бровь, оптический прибор упал в подставленную ладонь и исчез в жилетном кармане. Не менее ловким движением старичок смахнул бархатную тряпочку с лежащими на ней камушками под прилавок – видимо, в открытый витринный ящик. Наконец со лба на переносицу были возвращены очки, и морщинистое лицо разделила широкая улыбка, практически соединившая этаким каналом раскидистые седые бакенбарды:

– Добро пожаловать в лучшую ювелирную лавку Петербурга. Георгий Константинович Вержбицкий, чем могу быть полезным?

Константин Павлович медленно спустился по трехступенчатой лесенке с перилами, подошел к прилавку:

– Константин Павлович Маршал. Мне необходимо приобрести обручальное кольцо. С бриллиантом. Невесте.

Вержбицкий снова улыбнулся:

– Смею предположить, что сейчас у нас выйдет некоторое затруднение – знает ли Константин Павлович размер пальца, на которое он намеревается надеть выбранное кольцо? – Размера Константин Павлович не знал. И даже как-то не предполагал, что эта информация ему будет необходима. Он с растерянностью и надеждой посмотрел на ювелира, и тот заулыбался еще приветливее: – Давайте поступим вот как. Мы сейчас подберем само кольцо, я его для вас придержу, а вы при удобном случае – я понимаю, что может потребоваться время, ведь прямо спросить о таком невозможно, кольцо ведь – сюрприз? Так вот, вы при удобном случае попробуете примерить одно из колец, которое ваша суженая уже имеет в шкатулке. Заметите на вашем пальце, до какого места сумеете его натянуть, и мы подгоним выбранный вами шедевр до нужного размера. Как вам такой вариант?

Вариант был неплох, вот только шкатулка с кольцами, если она и вовсе была, хранилась дома у Зины, а не у Константина Павловича. Похоже, затея оказывалась трудноисполнимой. В задумчивости Константин Павлович потянул из кармана портсигар, тот звякнул о связку ключей, и в голове победно щелкнуло!

– Вот! – протянул он ювелиру колечко, на котором висели два ключа – от квартиры и от кабинета. – Вот нужный размер!

Четверть часа спустя, перебрав все имеющиеся в лавке кольца и выслушав историю каждого украшения, Константин Павлович вышел на проспект. В кармане пиджака в бархатной красной коробочке лежал изящный ключик к его семейному счастью.

– Здравствуйте, господин полицейский. – На Маршала из-под густых ресниц насмешливо смотрела незнакомая дама. – Вы меня не узнали?

Константин Павлович рассеянно перевел вопрошающий взгляд со стоящей в дверном проеме посетительницы на мнущегося за ее спиной дежурного.

– Спрашивают господина Отрепьева, – с готовностью отрапортовал тот. – Но его с утра нет. А вас увидала и попросилась. Говорит, дело важное.

Маршал поднялся со стула, указал даме на кресло для посетителей и кивнул дежурному:

– Ступайте, Самойленко. Спасибо. – Незнакомка присела на краешек кожаного сиденья, продолжая наблюдать за хозяином кабинета с той же полуулыбкой. Маршал наклонил голову с идеальным пробором: – Константин Павлович Маршал, помощник начальника сыскной полиции.

– Агата Серебряная, – манерно представилась дама и протянула затянутую перчаткой руку. – Вы меня не узнали, господин ночной визитер?

– Прошу прощения? – нахмурился Маршал.

– Вы позволите? – Агата достала коробочку с папиросами. – Константин Павлович придвинул пепельницу, поднес спичку. – А мне казалось, что я сумела произвести на вас впечатление, – снова улыбнулась посетительница. – Там, в «Квисисане».

Маршал хлопнул себя по лбу:

– Точно! То-то мне ваше лицо показалось знакомым.

– Мне думалось, память на лица должна быть вашей профессиональной привычкой, – так же протяжно, с ленцой выдохнула госпожа Серебряная. – Или вы не нашли мое лицо интересным?

Поняв, что с ним флиртуют и, судя по тону, это обычное развлечение для ее артистичной натуры, Константин Павлович снова свел брови:

– Вы сказали дежурному, что у вас ко мне какое-то важное дело.

– Не совсем к вам. К тому наивному юноше, Отрепьеву – кажется, так его фамилия? Но думаю, вам это тоже будет интересным.

В открытое окно донесся частый стук копыт по булыжникам мостовой, скрипнули рессоры, хлопнула пружинная дверь – видно, кто-то подлетел к участку на лихаче. Константин Павлович прикрыл окно и вернулся за стол.

– Я вас слушаю, Агата…

– Константиновна. Но называйте меня просто Агатой. Ваш мальчик приходил вчера в «Квисисану» и интересовался образом жизни Николаши Анцыферова. Но вы ему чем-то так насолили, что, как только речь зашла о вас, он покраснел и выбежал, будто ужаленный. И не стал проверять тетрадку администратора – там отмечают все расходы нашего кутилы Николя. И совершенно напрасно он этого не сделал. – Она затянулась, выдерживая артистическую паузу. – А вот я туда заглянула: Николая не было в «Квисисане» в ту ночь, которая интересует полицию.

Мысленно призвав на голову нерадивого письмоводителя все казни египетские, Константин Павлович вышел из-за стола, намереваясь привести ментальные угрозы в действие незамедлительно и самолично, но дверь без стука распахнулась. На пороге стоял Владимир Гаврилович, а из-за спины его выглядывал городовой в белой фуражке. Выражение лиц у обоих были неординарные: Филиппов выглядел растерянным и расстроенным, а у городового на усатой физиономии застыл испуг одновременно с готовностью выполнить любое поручение, лишь бы поступило оно как можно скорее и касалось бы места, максимально удаленного от этого.

– Константин Павлович, – тихо и медленно произнес Филиппов, – вы вернитесь за стол, голубчик. Сядьте.

Маршал нахмурился:

– Новое убийство?

– Слава богу, нет. Нападение. Но девушка жива.

– Так чего же мы медлим? Где она? Она видела нападавшего? Владимир Гаврилович, алиби Анцыферова не подтвердилось! Нужно срочно послать за ним, а мы едем скорее к потерпевшей.

Маршал потянулся к висевшей на крючке шляпе, но Филиппов перехватил его руку:

– Подождите. И сядьте наконец. Напали на Зину. Вашу… горничную.

Дедовой памяти хватило на то, чтоб после похорон отец сумел пристроить десятилетнего мальчугана в Аракчеевский кадетский корпус. И сны сниться перестали. Совсем. Потому как каждодневный подъем в шесть утра и последующие занятия, как умственные, так и физические, выматывали юных кадетов так сильно, что в разрешенные без четверти девять вечера сил хватало лишь на то, чтоб стянуть с себя форму и накрыться с головой колючим одеялом. Дни отличались друг от друга только рационом воскресных обедов, времена года – сменой летней формы на зимнюю да рождественскими концертами перед семьями преподавателей и попечителей корпуса.

На концерте он и увидел ее впервые, на шестом году обучения. Он среди двух десятков таких же юнцов, каждое утро усиленно соскабливающих редкорастущую щетину с подбородков и пестующих и пересчитывающих ежедневно волоски над верхней губой, стоял на сцене в ожидании, пока рассядутся гости. Каждый концерт неизменно начинался с исполнения «Коль славен наш Господь в Сионе», который все слушали стоя. Но прежде, конечно, требовалось протиснуться каждому на свое место, сесть, покивать знакомым, посетовать на дороговизну керосина и проблему с поиском хорошей прислуги, полорнировать чужих жен или мужей (в зависимости от половой принадлежности лорнирующего). А то, что на сцене полчаса в готовности мнутся с ноги на ногу кадеты, так у них служба такая.

И вот, когда уже почти утихли пересуды в зале и распорядитель готовился объявить начало вечера, в зал вошла она. Нет, не вошла – вплыла. Талия – как на картинке у жены Пушкина, двумя ладонями обхватить можно. Выпущенные по бокам гладкой прически локоны. В декольте уютно блестел маленький камушек. На груди траурный черный бант. И глаза. Невозможно было смотреть никуда, кроме этих глаз. Она села почти по центру, тут же всех подняли, и хор стройно грянул:

Все три куплета загадочная дама лениво скользила взглядом по поющим кадетам, шевелила блестящими губами, проговаривая слова гимна.

– Ишь, высматривает, – шепнул на ухо Николаю стоящий слева дружок, Юрка Сычов, и дальше наградил зрительницу таким эпитетом, каким солдатня продажных девок величает.

Слышать срамные слова от отличника Сыча было удивительно, но еще больше удивило то, что в этом слове восхищения было чуть ли не больше, чем напускной грубости.

– Кто это? – прошептал в ответ Николай, но Юрка промолчал – на них бешено пучил глаза дирижер, учитель словесности, в свободное время занимающийся для души хором и вынимающий этим занятием души из учеников.

После, отпев и поклонившись на дежурные аплодисменты, приятели стояли за кулисами, по очереди приникая к дырке в занавесе, и разглядывали красавицу. Юрка рассказал, что дама эта – вдова одного из офицеров гарнизона. Замуж вышла в первый же свой сезон за полковника, который был много старше ее. Чуть более полугода прожили вместе, да муж и окочурился. Гарнизонные матроны шептались, будто бы не выдержал боевой офицер пыла молодой жены, в ее спальне умер. И вот уже года три как вдовая красотка устраивает себе развлечение – подбирает на смотрах или вот таких концертах курсантов со старших курсов и учит их любовным премудростям. А что? Лучше, чем чужих мужей от семьи отваживать, а ведь могла бы с ее-то экстерьером.

– Губошлеп ты, Сыч, долгоязычник, – обидевшись за незнакомку, буркнул Коля и ушел в казарму.

Наутро был свободный день. Юрка, конечно, дулся на Николая за вчерашние слова, но, тем не менее, после завтрака подошел, позвал в «Столбы»[12] – они часто там обедали по выходным и праздникам после обязательной утренней службы. Чайная, конечно, была низкоразрядная, на босяцкой Миллиошке[13], но это им и нравилось – чужого народа не бывает, учителя и офицеры туда не ходят, не по рангу, при этом местные «золоторотцы»[14] за порядком следили строго и подростков в форменных шинелях сами не обижали и другим не дозволяли. Ну и цены, понятное дело, как раз по их карману. А еще можно было, пообедав и напившись двухкопеечного чая, подняться на второй этаж, послушать музыку или стихи, а то и на спектакль попасть, и все бесплатно.

Подняв воротники шинелей и подставив спины попутному ветру, приятели выкатились на Большую Покровскую. По улице цокали шипованными подковами лошади, фырча горячим паром, тянули за собой поскрипывающие полозьями возки и сани. Витрины лавок были по-праздничному украшены, некоторые даже иллюминированы, хотя по дневному времени огоньки поблескивали сонно, будто через силу.

Не успели товарищи повернуть вверх, к Кремлю, как рядом лихо остановились нарядные санки. Закутанная в меха дама выпростала из муфты руку в атласной перчатке, ткнула в Николая и поманила пальцем. Поверх собольего воротника лукавым прищуром по нему стеганули черные глаза. Ее глаза!

Как завороженный – да почему «как»? – он шагнул с тротуара, подошел к саням.

– Садись, – рука указала на устланную волчьей шкурой скамью.

Коля обернулся на Сыча. Тот стоял под фонарем, разинув рот, и с восхищением глазел на хозяйку экипажа. Николай будто во сне поставил ногу на подножку, хотел сесть на указанное место, но возница щелкнул вожжами, лошадь дернулась, и совсем уже ничего не понимающий отрок плюхнулся прямо на загадочную незнакомку. Та захохотала, отпихнула его, усадила рядом с собой. Сани неслись, обгоняя попутные повозки, а Коля сидел ни жив ни мертв, боясь даже подумать о том, что ждет его в конце этой поездки.

Бледное лицо Зины было почти одного цвета с наволочкой больничной подушки. Мариинская больница была переполнена из-за летней эпидемии холеры, но Константин Павлович истребовал у заведующего отдельную палату, громко и настойчиво упирая на необходимость уберечь девушку от повторного покушения. Теперь у крашеных белых дверей, сменяясь каждые два часа, дежурили городовые, а внутри нес бессонную вахту сам Маршал.

Поговорить с Зиной сразу не удалось. Несостоявшийся убийца все-таки нанес несколько ударов, один из них пришелся в живот, пришлось делать операцию. И вот уже почти четыре часа Константин Павлович, накинув поверх пиджака белый халат, сидел на неудобном стуле, смотрел на умиротворенное лицо спящей Зины и даже не выходил курить.

Несколько раз в палату заглядывал Филиппов, но Маршал в ответ на вопросительный взгляд начальника упрямо качал головой – все потом, все после.

Ежечасно забегала пожилая нянечка, чем-то протирала Зине лицо, измеряла температуру, поправляла одеяло. Два раза заходил доктор, щупал у спящей пульс, сверяясь с карманной «луковицей», слушал блестящим стетоскопом сердце, недоверчиво косился на сидящего Маршала, но ничего не говорил.

Дверь в очередной раз скрипнула, на этот раз нянечка держала в руках ведро и швабру.

– Вот что, господин хороший. Прогуляйтесь-ка, мне положено уже уборку делать. Никто вашу барышню здесь не обидит, вон какой гусар с саблей на входе сидит, а через окно к нам высоковато лезть, можно шею свернуть и на соседней койке оказаться. А то и вовсе в ледник попасть. Так что ступайте, разомните ноги. Ей еще долго спать.

Маршал бросил неуверенный взгляд на Зину, осторожно поднялся. Ноги и впрямь от долгого сидения затекли, от пяток до бедер пробежала колючая волна. Он вышел в коридор, достал папиросу и закрутил головой в поисках лестницы – дороги сюда он не запомнил, голова была занята совсем другими думами. Обернулся к вскочившему городовому:

– Где здесь выход во двор?

Дав указания дежурившему никого, кроме известного в лицо медперсонала, в палату не впускать, Маршал спустился во внутренний двор, сел на ближайшую скамейку и закурил. Четыре часа без папиросы – это, пожалуй, подвиг, так и бросить недолго, подумал он, закашлявшись, обвел взглядом небольшой тенистый дворик, заметил знакомую фигуру. Владимир Гаврилович о чем-то беседовал с доктором на крылечке входа в хирургическое отделение – так, во всяком случае, было написано на прикрученной к стене табличке. Константин Павлович обернулся на двери, из которых он только что вышел, нахмурился на золоченые буквы «Гинекологическое отделение».

– А вот и вы, голубчик. – Держа в одной руке котелок, а другой вытирая шею кажущимся серым в ненастоящих летних столичных сумерках платком, к нему подошел Филиппов. – Как Зинаида Ильинична? Не проснулась?

Маршал отрицательно мотнул головой, Филиппов сочувственно крякнул.

– Что уже известно, Владимир Гаврилович? Анцыферова задержали?

– Известно, в сущности, немного. Но и не сказать, чтоб совсем ничего. Очевидцев раз-два и обчелся, да и видели они весьма мало. Произошло все на площади у Сытного рынка, а он, как вам известно, закрыт, так что сейчас там немноголюдно. Зачем она там оказалась? Два студента прогуливали занятия, извозчик высаживал пассажира, да и сам пассажир – вот и все, кто помогал восстанавливать картину произошедшего. Все обернулись на возглас – негодяй громко крикнул: «Смерть красавицам!». Нанес несколько беспорядочных ударов, развернулся и убежал. Все случилось очень быстро, никто даже не пытался ему препятствовать, все бросились помогать девушке. Описание противоречивое: кто-то говорит, что высокий, но сутулый, кто-то отмечает средний рост. Опять пальто, опять шляпа, опять лица не видел никто. Голос низкий. Ну и самое важное, голубчик! Нож! Он оставил нож! Точно такой же нож, как у художника. Я был в лавке Бажо, там подтвердили, что это и впрямь морской нож и такими ножами в Петербурге торгуют только они.

– Это Анцыферов! Я уверен!

Владимир Гаврилович покачал головой:

– Возможно. Дома его нет, в ресторане не появлялся со дня допроса. Ни персонал «Квисисаны», ни его извозчик не видели его с того же момента.

– Чертов Отрепьев! Если бы он…

– Ни при чем тут Отрепьев, – резко прервал помощника Филиппов. – Это я виноват. Увлекся версией с сутенером, отправив мальчишку проверять алиби художника. Непростительная ошибка. Отрепьев, кстати, тоже куда-то запропастился. Как бы не случилось чего, не заигрался бы он в казаки-разбойники.

Владимир Гаврилович раздраженно раздавил каблуком окурок, не решаясь поднять глаза на Маршала. Но тот уже пустился в рассуждения.

– Смерть красавицам? Думаете, это его мотивация? – Константин Павлович достал еще папиросу. – Избавляет мир от соблазна, а не от скверны? Не мог же он заподозрить Зину в торговле собой?

– Пожалуй, что так. Но под описание его типажа госпожа Левина подходит. Красивая, хрупкая, темноволосая.

– Это Анцыферов! – уверенно повторил Маршал. – В квартире второго ножа не было, тот, что я забрал, у нас в участке. Нужно опросить приказчиков в лавке, он должен был там побывать после задержания!

– Конечно, опросим. – Владимир Гаврилович устало потер глаза. – В лавке сказали, что девять из десяти проданных ножей покупали моряки. Я направил запросы в ближайшие порты, не было ли у них нападений на темноволосых красавиц. Ночевать здесь будете?

– Да. Я хочу быть рядом, когда она проснется.

– Хорошо. У заведующего есть телефон. Так что немедленно мне сообщите, когда она придет в себя. Можете звонить на квартиру, я предупрежу домашних. Помните, что она теперь очень важный свидетель. А потом уже ваша… горничная. – Константин Павлович пожал протянутую руку, развернулся к дверям, но Филиппов его окликнул: – Не казнитесь, Константин Павлович. Вы не могли ее защитить. Не больше, чем я или кто-то другой. Даже если это окажется художник. Случилось то, что случилось. И слава всевышнему, что все закончилось благополучнее, чем у ее знакомой.

Константин Павлович молча кивнул и потянул на себя дверь.

– И вот что, – тихо произнес Филиппов уже в спину своему помощнику, – мы обязательно этого негодяя изловим. Но я вас очень прошу: он должен предстать перед судом. Он, а не вы.

В церкви пахло лампадным маслом, ладаном и свечным воском. Константин Павлович в парадном мундире, в тесном воротничке потел у аналоя. Он знал, что прибыл раньше назначенного часа, гости еще не собрались, под сводами церкви Симеона и Анны[15] лишь тихим эхом отражались голоса разминающихся на клиросе певчих, да в алтаре поскрипывали половицы под грузными шагами местного настоятеля. В остальном было торжественно-покойно, как и подобало случаю.

Константин Павлович в который уже раз обвел взглядом стенную роспись, задержался на храмовой иконе. Косматый седой старец с несоответствующей грозному облику нежностью и скорбью взирал на царственного младенца, которого держал на руках.

За спиной со скрипом отворились тяжелые дубовые двери. Под куполом громко захлопали крыльями церковные голуби.

– Костя…

Он обернулся на голос и увидел Зину. Она, улыбаясь, невесомо ступала по мраморному полу, позади с легким тюлевым шелестом ее преследовала длинная фата. Опущенные руки в белых длинных перчатках сжимали маленький белый букетик.

Константин Павлович улыбнулся в ответ, сделал шаг навстречу и замер – из-под сжатых в замок Зининых рук проступило алое пятно. Оно расплывалось по блестящему шелку свадебного платья, Зина с ужасом смотрела на свой живот.

– Костя?!

Она протянула ему испачканную кровью правую руку, на безымянном пальце лампадной искоркой взорвалось купленное у Вержбицкого кольцо.

«Почему она надела кольцо? – подумал Константин Павлович. – Ведь еще нельзя?»

– Костя! – горячая рука сжала ладонь Маршала. – Костя!

Константин Павлович дернулся, упал со стула, тут же вскочил, растерянно заозирался по сторонам – больничная палата! Очередной кошмар! За окнами белое питерское солнце, устав от бессонной ночи и с трудом оттолкнувшись от горизонта, начало свой путь к зениту.

Зина проснулась и тоже испуганно смотрела то на него, то на больничный интерьер.

– Костя, что со мной произошло? Где я?

Она попыталась сесть, вскрикнула от боли, схватилась за живот и побледнела еще больше.

– Зина, не двигайся. Я позову доктора. На тебя напали, но все хорошо. Все хорошо.

Повторяя эту мантру, Маршал выскочил в коридор, увидел поднимающегося по лестнице доктора, рванулся ему навстречу, ухватил за рукав халата и потащил в палату.

Зина полусидела на кровати, прижав руки к животу, и рыдала, медленно покачиваясь из стороны в сторону.

– Так, господин полицейский, идите-ка покурите! Ступайте-ступайте, здесь вам не участок, тут я командир! – Доктор решительно развернул Маршала лицом к двери.

– Костя, уйди!

Константин Павлович было изготовился воспротивиться такому обращению, но от Зининого крика по спине пробежали мурашки, и он послушно притворил за собой дверь.

Потоптался было в коридоре, но, рассудив, что и впрямь неплохо будет вдохнуть свежего воздуха, разбавив его приятным табачным дымом, он направился к внутренней лестнице. Но позади, в другом конце коридора, громко хлопнула дверь, застучали торопливые шаги. Маршал обернулся и досадливо поморщился – навстречу ему, останавливаясь у каждой палаты и вглядываясь в номера на дверях, быстро шел Зинин ухажер. Как же его? Черт, какая-то немецкая фамилия?

– Господин Нейман? – вовремя вспомнил Константин Павлович. – Что вам здесь нужно?

Молодой человек, узнав Маршала, перестал рассматривать двери и бросился к нему.

– Это правда?! Где она?! Она жива?! – лихорадочно теребя лацканы пиджака Маршала, затараторил Николай Владимирович.

Константин Павлович крепко взялся за обе руки юноши, намереваясь решительно пресечь такое вольное обращение, но тот и сам как-то резко обмяк, опустился на один из стоящих вдоль стены стульев, закрыл лицо руками и затрясся.

Подождав деликатно с минуту, пока молодой человек вернет себе самообладание, Константин Павлович уже мягче спросил:

– Откуда вы узнали о случившемся?

Нейман поднялся, молча вытащил из кармана сложенный вчетверо листок «Петербургской газеты» и ткнул в нижнюю часть страницы.

Маршал развернул, пробежал глазами по строчкам:

«Около 7 часов вечера в Александровском парке, против Сытнаго рынка, на проходившую 23-летнюю Зинаиду Левину внезапно наскочил сзади какой-то хулиган. Без всякаго повода он ранил девушку в левую руку и бок каким-то острым орудием.

Зверь убежал, а на крики пострадавшей прибежали городовой и прохожие. Раненую отвезли в больницу. К счастью, положение больной не опасное».

– В семь ее уже прооперировали. – Маршал вернул газету. – В остальном все верно.

– Она будет жить? Положение и правда не опасное?

Константин Павлович помедлил, решая, стоит ли отвечать своему сопернику и не послать ли его вместо этого к черту, но тот смотрел на Маршала с такой надеждой, что сыщик устыдился собственного эгоизма:

– Доктор сказал, что жизнь Зинаиды Ильиничны вне опасности. Ступайте домой, сегодня вас к ней все равно не пустят.

Николай Владимирович поднялся, нерешительно помялся на месте, но все-таки протянул руку, попрощался и медленно побрел к выходу. Он еще не успел дойти до лестницы, как тихо приоткрылась дверь Зининой палаты, доктор вышел и осторожно прикрыл ее за собой. Покосился на сидящего с ножнами между колен городового, поманил жестом Маршала. Они отошли к окну, доктор стащил с носа пенсне, начал яростно протирать его огромным платком. Видно, собирался с мыслями перед не очень приятным разговором. Наконец, вернув стеклышки на переносицу, посмотрел снизу-вверх на ждущего Маршала.

– Я так понимаю, что вас с моей пациенткой связывает не только профессиональный интерес? Простите за вопрос, но кем вы ей приходитесь?

Поняв, что, аттестовавшись Зининым работодателем, Константин Павлович этот разговор закончит, так и не начав, он решительно произнес:

– Я жених Зинаиды Ильиничны!

Доктор грустно кивнул, немного пожевал губы:

– Да, я так, собственно говоря, и предполагал. У меня для вас две новости, и начну я с хорошей. Жизни и здоровью вашей невесты ничего не угрожает, теперь я это говорю с абсолютной уверенностью. При одном условии. И тут очень многое будет зависеть от вас. Вы должны сделать так, чтобы она захотела жить дальше.

У выдохнувшего было с облегчением Маршала опять перехватило дыхание.

– Что?.. Что значит – чтобы захотела жить? Почему она может не захотеть?..

Доктор снова схватился за пенсне, заляпал линзы и, не протерев их, опять водрузил на нос.

– Ваша невеста была беременна. Была. Ребенка спасти не удалось.

Константин Павлович дошел по Надеждинской до проспекта, постоял в раздумье на перекрестке, решая, повернуть ли к Фонтанке или к вокзалу. Сам того не зная, он совершал тот же выбор, что когда-то бедная Катя Герус. И так же, как и она, повернул налево, к Знаменской площади. В той стороне все началось, туда и несли его теперь ноги.

Зина нападавшего не видела. Тот зашел со спины, крикнул свое дурацкое «Смерть красавицам», а потом у нее подкосились ноги, и она лишь запомнила убегающую черную тень. Рассказывая все это сквозь рыдания, она не поднимала на дознавателей глаз – в палату Маршал вошел вместе с Филипповым, тот и задавал осторожные вопросы. А когда Владимир Гаврилович, поняв, что узнал все, что мог, тихо вышел, она в ответ на робкие уверения Константина Павловича в том, что все будет хорошо, сказала страшным, неживым голосом:

– Не будет, Костя. Ничего уже хорошо не будет. Уйди.

И он не посмел возразить. Просто закрыл за собой дверь, приказал дежурившему городовому заглядывать в палату каждые четверть часа и вышел на улицу.

– Гляди, паря! – заорал кто-то над ухом. – Он оглянулся на крик и еле успел перехватить под уздцы храпящую гнедую лошадь. Увидев, что чуть не задавил не какого-то приезжего мешочника или уличного проходимца, а вполне себе приличного господина, извозчик сменил тон на извинительный: – Дорога же, господин хороший. Ее ж, скотину, в момент не остановишь. Глядите по сторонам-то.

– Извини, братец, задумался, – пробормотал в ответ Константин Павлович и огляделся.

Он был уже на другом краю площади – судя по всему, пересек он ее прямо по диагонали, и просто чудо, что чуть не угодил под лошадь, а не под трамвай. Под редкие свистки паровозов, доносящиеся от Николаевского вокзала, он вернулся на тротуар, еще раз осмотрелся, пытаясь вспомнить, как вообще здесь оказался. Поняв, что в странном сомнамбулическом забытьи он практически дошел до места первого убийства, рациональный Константин Павлович нерационально усмотрел в этом чей-то знак и направился уже более собранным манером по Калашниковскому проспекту к Неве.

Черная река сонно шлепала мокрыми губами по деревянным берегам, мерно и покойно, будто бы и не баюкала здесь несколько недель назад истерзанное женское тело.

Константин Павлович покурил, равнодушно глядя на размеренный танец золотых бликов на черных волнах, понаблюдал за работой грузчиков на паромной станции. Не дождавшись озарения, бросил в воду окурок, повернулся спиной к Борисоглебской церкви, дошел вдоль реки до строящегося моста, свернул у Смольного института. Он честно пытался сосредоточиться на расследовании, пробовал вызвать в памяти картины с мест убийств Блюментрост и Герус, но аккомпанементом к бескровным лицам жертв маньяка билась в голове одна и та же фраза: «Не будет. Ничего уже хорошо не будет».

С такими мыслями, невольно подстраивая шаг под каждое вбиваемое в сознание слово – ничего-хорошо-уже-не будет – он добрел по Кирочной до ворот Таврического сада, автоматически свернул на тенистые аллеи. В висках ныло от безысходности брошенных Зиной слов. Он сел на первую свободную скамейку, снова закурил. Мимо по дорожке, смешно задирая коленки, промаршировал мальчик лет четырех-пяти в бело-синем матросском костюмчике. В правой руке он держал блестящую саблю, а левой тащил на веревочке деревянную лошадку: белый горох на сером крупе, мочальная грива, большие красные колеса и грустные огромные глаза. На шаг позади боевого коня, замыкая парадный строй, шагала молодая дама лет двадцати пяти под кружевным зонтиком. Няня, а может быть, и мать – очень уж нежным взглядом она смотрела со своей обозной позиции на грозный авангард кавалькады.

И то ли от вида этой семейной идиллии, то ли от бесконечного повторения – ничего-хорошо-уже-не будет – Константин Павлович вдруг громко всхлипнул, а после и вовсе затрясся в странных судорогах, заменяющих неумеющим плакать мужчинам рыдания.

Дама испуганно обернулась на трясущегося господина, догнала мальчишку, схватила его за руку с саблей и потащила подальше от вроде бы прилично одетого, но так странно себя ведущего человека.

Константин же Павлович, судорожно, будто в припадке падучей, хватая ртом воздух, вскочил на ноги, рванул воротнички. На дорожку с глухим стуком полетели оторванные пуговицы, но дышать легче не стало. С каким-то звериным рыком он ударил что есть мочи по растущей рядом липе, охнул от боли, схватился за ушибленную руку, снова повалился на скамью. И тут наконец-то по щекам потекли слезы. На скамейке Таврического сада, не обращая внимания ни на осуждающие, ни на сочувственные взгляды прогуливающихся, отгородившись от всего мира ладонями, по одной из которых, перемешиваясь со слезами, текла кровь, плакал взрослый мужчина, помощник начальника уголовного сыска главного города огромной империи.

Ничего хорошо уже не будет.

– Гля-кось, Михась, какая богатая белуга![16]

Константин Павлович поднял глаза над серебряным портсигаром, которым он прикрывал огонек спички от ночного уличного сквозняка. В пятно фонарного света вошел колоритный персонаж – руки в карманах широких брюк, заправленных в сапоги, надвинутый на глаза картуз, в зубах незажженная папироска.

– Ага, акряного[17] баклана[18] занесло к нам на огонек. – От стены дома отделилась еще одна темная фигура, тоже двинулась в направлении Маршала.

Оба уличных жителя остановились в трех саженях от Константина Павловича, молча и деловито разглядывая его с ног до головы, будто рождественского гуся на базаре перед покупкой, время от времени длинно сплевывая на мостовую. Маршал спокойно взирал на эти смотрины. Наконец второй – тот самый Михась – двинулся по дуге за спину полицейскому:

– Думали мы, мил человек, с коржом[19] на пару банок[20] у кого б одолжиться, а тут ты. Гляди, Ноздря, и цепка у него скуржевая[21], бока[22], чую, тоже не простые, – ткнул он грязным пальцем в серебряную цепочку от часов и довольно ощерился.

Названный Ноздрей тоже заулыбался, медленно, с ленцой, вытащил из кармана руку с зажатой в ней финкой:

– Ошманай его, Михась. А ты стой смирно, мил человек, а то я тебе в секунд красный галстук нарисую[23].

Константин Павлович равнодушно поднял руки, приглашая себя обыскать. Грабитель, оставаясь сзади, прохлопал пиджак, нащупал коробочку с кольцом и запустил руку во внутренний карман. И тут, резко перехватив левой рукой стесненную полой пиджака руку Михася и одновременно повернувшись на каблуках, Маршал от души приложился правой прямо между удивленных глаз. Из сломанного носа хлынула кровь, и Михась на какое-то время перестал представлять угрозу. Константин Павлович обернулся к вооруженному Ноздре, но тот, похоже, абсолютно не ожидал от богато одетого господина подобного поведения и растерянно смотрел на залитое кровью лицо товарища.

Маршал сделал шаг ему навстречу, бандит выбросил руку с ножом, целя в бок, но Константин Павлович слегка принял влево, одновременно развернув корпус, перехватил кисть и заломил ее бандиту за спину. Ноздря взвыл от боли, присел, финка звякнула о булыжник. Маршал уперся ему коленом между лопаток, дернул руку вверх, хрустнула кость. Оттолкнув обмякшее тело, Константин Павлович поднял оброненный нож, взвесил на ладони и снова повернулся к Михасю. Но он, поняв, что преимущество уже на стороне того, кого они с напарником сочли легкой жертвой, развернулся и припустил прочь.

Маршал не торопясь спрятал финку, вытащил из заднего кармана свой плоский револьвер, вытянул руку в направлении убегавшего, прищурил правый глаз.

– Амба, Михась, шпалер[24] у него! – заорал откуда-то снизу Ноздря.

Убегающий дернулся вправо к углу дома, но Константин Павлович уже нажал на курок. Сухо щелкнул выстрел, Михась рухнул на мостовую и закатался, тихо поскуливая и держась за простреленный филей. От перекрестка бежал, придерживая бьющую по ногам шашку и яростно дуя в свисток, городовой, из арки выглянул дворник в белом фартуке и тоже засеменил к месту происшествия.

Все сражение не заняло и пяти минут. Маршал сунул обратно в карман револьвер, поднял на ноги Ноздрю, прижимающего к груди сломанную руку, и потащил его к склонившимся над подстреленным Михасем городовому с дворником.

В Рождественской части, куда Маршал с городовым доставили на пролетке неудачливых грабителей, царило необычное для почти ночного времени оживление. Стучали двери, топали по лестницам подкованные сапоги, по коридорам бегали люди, словно днем.

Сдав бандитов и еще раз коротко пересказав суть происшествия, Константин Павлович поднялся на второй этаж, потянул ручку двери кабинета Иноверцева и замер на пороге – за столом Аркадия Дмитриевича возвышался Филиппов, а сам Иноверцев протягивал стакан воды сидевшей на стуле для посетителей растрепанной девице.

– Вот так случай! – воскликнул Владимир Гаврилович, увидев в дверях своего помощника. – А мы вас потеряли, я уж хотел розыск объявлять! У нас тут очередное нападение. Берите стул, мы только приступили. – Он повернулся к отставившей стакан барышне: – Итак, давайте еще раз: именовать вас Клотильдой мы не станем, этот псевдоним оставьте для улицы. По билету вы Миронова Евдокия Григорьевна, так и запишем в протокол.

Филиппов протянул раскрытый билет Иноверцеву, тот переписал данные в бланк.

– Евдокия Егорна мы, так и есть, – невнятно протянула хозяйка желтого билета и вдруг громко икнула и расхохоталась.

Константин Павлович опешил от такого поведения, присмотрелся к сидящей и с ужасом отметил, что барышня, судя по всему, была изрядно пьяна. Что та и не преминула тут же подтвердить:

– Пардон, господа хорошие, выпимши мы. – Она снова икнула и потянулась за пустым стаканом. Иноверцев терпеливо наполнил его из графина. Девица выпила, вытерла тыльной стороной ладони губы, смазав кроваво-красную помаду. – С дролечкой мы вина казенного выпили. От него и помутнение на него нашло, должно быть. – Филиппов, с брезгливостью глядя на испачканное тушью и помадой довольно милое молодое лицо, крикнул в дверь: – Дежурный! – И когда в дверь просунулась усатая голова в белой фуражке, указал на нетвердо сидящую на стуле Миронову: – Отведите в уборную, пусть умоется и приведет себя в порядок.

– Пока мадемуазель Миронова пытается вернуть себе относительно достойный вид, коротко обрисую ситуацию. Около полутора часов назад в публичный дом некоей Шелли Кодовской, – Филиппов подсмотрел в исписанный листок, – на Коломенской улице заявился посетитель. По описанию – наш клиент. Уединился с госпожой Клотильдой – так себя на работе именует Миронова – в номере. По прошествии буквально четверти часа на истошные вопли барышни прибежала прислуга, выломали дверь, но увидели лишь спину человека, выпрыгивающего в окно. Им Миронова рассказала, что клиент сначала угостил ее вином, а потом вдруг накинулся с ножом. Заведение у мадам Кодовской респектабельное, насколько вообще уместно использовать это слово в отношении подобных мест. Так что полицию вызвали сразу. Пострадавшую доставили сначала в участок по месту нахождения борделя, но когда поняли, что имеют дело с нашим душегубом, связались с Аркадием Дмитриевичем, а тот уж вызвал меня. Детали предстоит выяснить уже совместно.

– Что-то уж больно пьяна госпожа Клотильда. Когда она успела за четверть-то часа? – хмуро буркнул Маршал. – Анцыферова не нашли?

Филиппов отрицательно покачал головой:

– И в «Квисисане», и у его дома дежурят. Но пока не объявлялся.

Дверь отворилась, вошла Миронова. Девушка, как сумела, пригладила растрепанные волосы, смыла косметику. Глаза пьяно блестели, но смотрели уже более осмысленно. С первого взгляда было ясно, что она полностью подходит под составленный портрет жертв – стройная, с почти что мальчишеской фигурой, невысокая, темноволосая. Она опустилась на предложенный Маршалом стул, скромно положила руки на обтянутые юбкой колени.

– Рассказывайте, Евдокия Григорьевна, что с вами сегодня приключилось? – Филиппов кивнул Иноверцеву, тот обмакнул перо в чернильницу.

– Так чего ж тут рассказывать, все уж за меня рассказали, – угрюмо проговорила девушка, но тут же продолжила: – Зашел в комнату мужчина. В пальто длинном, в шляпе. С бородой. Достал бутылку, открыл своим ножом. Я бокалы подала. Выпили. Я, правда, уже нетрезва была. Трудно мне трезвой что-то в последние дни. Он говорил много. Да я не больно-то слушала. Спрашивал, почему не улыбаюсь ему, кажется. Какие тут улыбки? – Она хмыкнула, попросила воды. – Потом еще выпили. Чего, говорю, пальто-шляпу не снимаешь, несподручно одетым-то в нашем заведении быть, время зря идет. Погоди, отвечает, не время пока. Закусить попросил. Я к буфету обернулась, у нас для таких случаев хранится какая-никакая еда. Смотрю в стекло, а он встал и за мной, и нож в руке. Я повернулась и сразу орать начала. Потому что помнила про убитых-то, извещала полиция. Он сразу в окно и сиганул. Вот и весь рассказ.

– Узнаете его, если снова увидите? Или по карточке?

Барышня пожала плечами:

– Не знаю. Не глядела я на него. Да и он как сел, так и скрючился весь, как горбун нотрдамский, шляпу опустил, глаз не видать. – Маршал удивленно приподнял бровь при упоминании нотрдамского горбуна, Миронова грустно улыбнулась в ответ: – Удивительно от продажной девки про такое услышать? Разная у всех судьба, господин полицейский. Разная.

– Ну как кто с ударами судьбы справляется, мы сейчас обсуждать не станем. А лучше скажите нам вот что. – Филиппов достал из кармана складной нож, выдвинул лезвие. – Похож этот нож на тот, с которым на вас напал этот господин?

Миронова взялась за протянутую рукоять, повертела в руках:

– Ну если не тот же самый, то очень похожий.

Тогда Владимир Гаврилович выложил перед ней на стол фотографическую карточку, сделанную после допроса Анцыферова:

– Присмотритесь, Евдокия Григорьевна. Может быть, все-таки узнаете вашего сегодняшнего гостя?

Девушка поднесла снимок к глазам, всмотрелась в изображение, вернула портрет на стол:

– Не знаю я, господа полицейские. Говорю же, нетрезвая была, а он и шляпы не снял, лицо прятал. Вы эту карточку лучше управляющей нашей покажите, может, она опознает.

Когда Миронову увели, Маршал сел на ее стул, пододвинул одним пальцем фотографию Анцыферова Филиппову:

– В лавке Бажо надо эту карточку показать. Если он вчера обронил нож, а сегодня с таким же совершил новое нападение, то приказчик точно его должен был запомнить. Не сотнями же у них эти ножи покупают.

Филиппов устало потер переносицу:

– Конечно, утром с вами туда вместе можем съездить. Но мы показывали эту фотографию всем работникам лавки после нападения на Зину. Они Анцыферова признали, он у них не только эти ножи покупал. Но они его не видели уже больше месяца. Да, возможно, у него где-то был припрятан другой нож. Может, и не один, хотя и странно это, конечно. В квартире мы у него никаких тайников не нашли. Аркадий Дмитриевич. – Филиппов повернулся к Иноверцеву: – Пошлите за управляющей на Коломенскую. Может, хоть она лицо нашего изувера видела.

Константин Павлович шел пешком домой, подставляя лицо ночным сквознякам выходящих на Невский улиц и переулков. В полуночной прохладе уже чувствовались ароматы приближающейся осени: от воды несло травяным болотным духом, смешанным со спелым запахом прелых листьев. Под бдительным взглядом городового Маршал остановился на середине Аничкова моста, закурил, глядя на дальний маяк Михайловского замка.

Управляющая Анцыферова не узнала. Но и не стала утверждать, что это был не он. Тоже сослалась на надвинутую шляпу и на деликатное отношение к клиентам.

По каменному настилу прочеканили уверенные подкованные шаги, послышалось осторожное покашливание:

– Вы вот что, сударь. Ежели топиться намереваетесь, то ступайте отсюда подальше, мне за вас отвечать желания нет.

Константин Павлович недоуменно посмотрел на плечистого городового. Неужели у него такой обреченный вид?

– Нет, господин полицейский, топиться мне еще рано.

Отбросил окурок, зашагал дальше вверх по проспекту. Остановился у веселого заведения «Квисисана», огляделся по сторонам, отметил наметанным глазом двух одинаковых с виду господ в пролетке на другой стороне проезжей части, не сводящих глаз со входа в ресторан. Время от времени те, заметив какое-либо оживление у дверей, сверялись с чем-то в блокноте – видимо, с фотографией Анцыферова. Удовлетворенно кивнув, Маршал зашагал дальше, прошел мимо залитых огнем витрин, посторонился, пропуская шумную толпу пестро одетых смеющихся барышень.

– Константин Павлович? – Он обернулся. У входа стояла Агата – наверное, только что вышла на улицу. – Вы к нам не зайдете? Я скоро буду выступать.

Маршал подошел к девушке, прикоснулся пальцами к шляпе:

– Добрый вечер. Признаться, мне сейчас не до поэзии.

Но Агата ухватила его под локоть и потащила внутрь.

– Только не подумайте, что я вас подкараулила. Просто вышла подышать свежим воздухом перед своим номером, а тут вы такой мрачный бредете.

После такого длинного и наполненного событиями дня Константин Павлович даже не нашел силы сопротивляться и дал себя увлечь серебряному видению под электрические люстры шумного ресторанного зала. Агата усадила покорного Маршала за ближайший к сцене столик, сама что-то прощебетала подлетевшему фрачному официанту и скрылась за кулисами.

Стол мгновенно заполнился тарелками, блюдцами, фужерами и разноцветными бутылками, и Константин Павлович с удивлением вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего полудня. Сглотнув слюну, он махнул мысленно рукой, решая, что хватит на сегодня и волевых, и неосознанных решений, хватит терзаний, пора отпустить ситуацию. Налил себе рюмку водки из покрытого инеем графинчика, подцепил вилкой кусочек севрюги. Ледяной глоток моментально превратился внутри в огненную лаву. Константин Павлович быстро проглотил кусок копченой рыбы, практически не пережевывая, слегка откинулся на стуле, потянулся к галстуку, вспомнил, что тот остался где-то на аллее Таврического сада, налил себе еще водки, положил на тарелку холодной буженины.

И тут свет в зале погас, осталось лишь освещенное пятно на сцене, в которое медленно вошла Агата. Так же, как в прошлый раз, она охватила бледные плечи руками, прикрыла глаза, заговорила нараспев своим низким гипнотическим голосом:

Под нестройные хлопки Агата скрылась за кулисами, а через мгновение, в том же серебристом платье, но с шалью на плечах, сидела напротив Маршала.

– Ваши стихи? – Дождавшись ее кивка, он налил ей вина.

Та взяла хрустальный фужер за тонкую ножку, пригубила:

– Мои. Нравятся?

– Я не разбираюсь в поэзии.

Она обвела рукой с бокалом зал:

– А кто здесь разбирается? Давайте лучше выпьем.

Непроизвольно проследив за ее рукой, Константин Павлович изумленно поднял брови – через два столика от них в компании бутылки шампанского сидел Нейман. Он кивнул Маршалу, слегка покривил рот на Агату.

– Как продвигается ваше расследование? Нашли нашего Николя?

Константин Павлович обернулся на Агату, нахмурился:

– Увы, как в воду канул. Ни дома, ни здесь его не видели? Ведь так?

Он внимательно следил за мимикой собеседницы, но та ответила совершенно спокойно:

– Я точно его не встречала. Здесь он не появлялся, а искать встречи со мной где-то еще он вряд ли стал бы.

– Почему?

Она достала пахитоску, прикурила:

– У него сложилось неверное представление о моей доступности. И в недавнем прошлом он решил его подтвердить некими действиями. В результате схлопотал прилюдно по физиономии и больше со мной не здоровался. До сих пор.

– Давно это произошло?

– В середине лета. А как поживает ваша горничная? Она поправится?

Маршал хмуро кивнул:

– Поправится.

Налил себе еще рюмку, выпили. Агата молча наблюдала за его действиями, но когда он снова потянулся к графину, перехватила его руку.

– Она ведь не просто горничная, да?

Константин Павлович высвободил руку, отодвинул тарелку:

– Простите, но, думается, это не совсем ваше дело. Человек! – Откуда-то из-под земли вырос официант, Маршал расплатился, встал: – Хорошего вам вечера. – Он поклонился и повернулся к выходу. – Подождите! – Агата преградила ему путь. – Простите меня, пожалуйста. Я очень не хочу, чтобы вы на меня обижались. И собиралась попросить вас проводить меня до дома. Обычно я остаюсь здесь до утра – одной ночью страшно, особенно после всех этих убийств. А с вами не страшно. Обещаю не задавать неудобных вопросов.

Просьба прозвучала так неожиданно, что Константин Павлович сразу не нашелся что ответить, а после отказать уже было бы невежливо. Они спустились вниз, протиснулись через шумную буфетную и оказались на улице. Маршал направился к стоящему напротив входа экипажу, но Агата удержала его:

– Не стоит. Пройдемся пешком? Здесь не далеко. Я живу на Симеоновской[25] улице, за Фонтанкой.

Константин Павлович равнодушно пожал плечами, Агата взяла его под локоть, и они свернули на Садовую.

– Почему вы сегодня без галстука? И пуговиц нет.

– Так. Небольшое приключение.

Агата понимающе покачала головой:

– Дела полицейские? Ясно, тайны и секреты.

Константин Павлович промолчал. В тишине они дошли до Инженерной, повернули к площади, и тут Агата вдруг неожиданно спросила:

– Расскажете про нее? Вы ее любите?

Маршал резко остановился:

– Вы же обещали?!

Агата лукаво улыбнулась:

– Я вас обманула. Но вы же не бросите меня посреди улицы – рыцари так не поступают. – Это прозвучало так искренне и как-то по-детски, что Константин Павлович не выдержал и улыбнулся в ответ. Агата снова взяла его под руку и направила к реке. – Поговорите со мной. Я же вижу, что вы весь как чайник на плите: еще чуть-чуть – и взорветесь. Я человек чужой, может случиться, что мы и не увидимся больше. К тому же я женщина, может, сумею и советом помочь.

И Константина Павловича прорвало, будто он только и ждал этих слов. Они стояли на мосту, он смотрел на черную бликующую воду и говорил, говорил. Будто нуждаясь в физической опоре, он вцепился в железную ограду, словно канатоходец в свой шест. А Агата молча слушала со вниманием, склонив голову – ни оханий, ни восклицаний, просто грустно смотрела на профиль мужчины, который, похоже, в первый раз так долго и так открыто рассказывал о своих чувствах. Иногда он подолгу замолкал, захваченный каким-то воспоминанием, и она терпеливо ждала, пока он очнется.

– Я понимаю, что многое делал не так, но и как жить дальше без нее, я не представляю. – Констатин Павлович подвел наконец итог своей исповеди, отпустил плывущий в ночи мост и закурил.

– Хотела бы я оказаться на месте вашей Зины, – отворачиваясь, прошептала Агата. – Идемте. – Она схватила его под локоть и почти потащила вдоль ограды. – Вот мой дом, – она указала на четырехэтажное угловое здание. – У меня есть чудесный китайский чай, но вряд ли вы подниметесь, если я предложу?

Маршал удивленно смотрел в блестящие черные глаза. Эта женщина определенно его интриговала – только что битый час выслушивала его стенания о другой, а теперь сама приглашает подняться. Ночью. К себе, незамужней женщине.

– Вы обещали мне совет.

Девушка грустно усмехнулась:

– Вам не понравится мой совет. Он будет слишком эгоистичным.

Константин Павлович вопросительно приподнял бровь. Агата приблизилась к нему так, что расстояние между ними стало совсем неприличным, запрокинула голову, глядя прямо ему в глаза:

– Ваша Зина права: вы болван и тупица. Но мне очень жаль, что вы – ее болван и тупица. Ах, если бы вы сегодня забыли о ней и просто… Просто… – Она приподнялась на цыпочках, обхватила руками его лицо, прижалась к его губам своими, несколько мгновений ждала ответного движения, не дождалась, отступила на шаг, отвернулась. – Простите.

Константин Павлович стоял с таким видом, будто на него упала колокольня Смольного собора, и в голове теперь гулко отдавался чугунным звоном голос Агаты. Он рассеянно дотронулся до того места, где только что была ее горячая ладонь, дернулся ей навстречу, но она отступила еще на шаг.

– Уходите, Константин Павлович. Ступайте к ней.

Она развернулась и спокойным шагом скрылась в арке, а он смотрел ей вслед, так и не решившись окликнуть.

Константин Павлович провел рукой по лицу, отгоняя ночные видения. Опять снились сумбурные кошмарные сны.

Сначала он бегал по всему Петербургу за длинноруким человеком в черном пальто и черной шляпе, а тот, не оглядываясь, через плечо или из-под руки, швырял в него кривые ножи. Каждый бросок достигал цели, но, к изумлению Константина Павловича, не только не лишал его сил, но и вовсе не оставлял следов. Иногда он почти догонял черную фигуру, но всякий раз возникал какой-то поворот, преследуемый скрывался за углом здания, а когда Маршал спустя мгновение тоже сворачивал в переулок, выяснялось, что они уже совсем в другой части города и расстояние между ними то же, что и в начале гонки.

Наконец у самой биржи Маршал настиг злодея, загнал к реке между колонн, где никаких стен не было, и уже вытянул руку, чтоб схватить его за ворот, но тот, так и не обернувшись, перепрыгнул через парапет и исчез из виду.

Константин Павлович перегнулся через гранит, вглядываясь в свинцовые волны, увидел плывущее к опорам моста лицом вниз тело и бегом спустился к воде. Вытянул тяжелого утопленника, уложил на нагретые солнцем камни, обессиленно плюхнулся рядом. Ему было очень важно увидеть лицо того, кого столько дней преследовал, но он медлил. Было страшно, но понять причину своего страха он не мог.

Наконец, собравшись с духом, он повернулся к неподвижно лежащему на спине человеку, откинул шляпу. Мокрые длинные волосы спутались, точно водоросли, закрыли лицо. Он осторожно начал отодвигать локон за локоном, щурился, будто слепой, вглядываясь в проступающие черты. Зинино лицо было бледным, широко раскрытые глаза не мигая смотрели в серое балтийское небо.

Константин Павлович поднял мертвое тело на руки, сделал несколько шагов, оступился, упал на колени, прижал к себе Зину и затрясся. Он плакал, как когда-то умел в детстве, как плакал днем ранее на дорожке Таврического сада. Вокруг никого не было, стесняться было некого.

Громыхнула в крепости пушка, потом еще раз. Он недоуменно посмотрел в сторону шпиля.

– Константин Павлович!

Пушка начала палить пулеметными очередями.

– Константин Павлович!!

Он опустил глаза на утопленницу – вместо Зины на него грустно и даже с жалостью смотрела Агата.

– Вы болван и тупица, Константин Павлович. Проснитесь!

И он проснулся. Просто открыл глаза, понял, что в дверь кто-то барабанит и зовет его по имени, провел рукой по лицу, взял со спинки стула халат.

На пороге стоял Владимир Гаврилович с незнакомым молодым офицером в синем полицейском мундире. Маршал проводил утренних визитеров в гостиную, попросил дать ему десять минут и направился в ванную. Спустя означенное время он вошел в комнату умытый, одетый и безукоризненно причесанный. Филиппов и незнакомый офицер поднялись, Владимир Гаврилович представил своего спутника:

– Александр Павлович Свиридов, служит в Охранном отделении у генерал-лейтенанта Герасимова. У него есть интересные сведения по нашему делу. Но сперва несколько слов скажу я. – Они снова сели. – Итак, новость номер один: нашелся Анцыферов.

– Как?! – вскочил опять Маршал. – Он в участке?!

– Константин Павлович, – Филиппов успокаивающе протянул руку, – сядьте. Это не он. Пусть Николай Георгиевич и не имеет алиби на ночь убийства Герус, но совершить нападение ни на Зинаиду Ильиничну, ни на мадемуазель Клотильду он не мог. После визита к нам в отделение, который вы ему устроили, и благополучного избавления от внимания полиции он решил, что пришла пора снова побороться с пагубной привычкой к алкоголю. Я говорю снова, потому что эта его попытка уже не первая. По его словам, он примерно раз в полгода ложится в частную клинику весьма специфической специализации. Там снимают синдромы алкогольной и наркотической зависимости. Пытаются, во всяком случае, по какой-то современной швейцарской методе. Персонал больницы подтвердил, что господин Анцыферов вот уже десять дней проходит у них очередной курс, лежит в палате на четвертом этаже, которая закрывается только снаружи, и пролежит там еще четыре дня – курс двухнедельный. В добавление к этому я, как мы и обсуждали с вами, посетил лавку Бажо. Как я говорил вам ранее, Анцыферова там не видели больше месяца. Не появлялся он там и между покушениями на Зинаиду Ильиничну и Клотильду.

– Как же вы вышли на клинику?

– Просто еще раз внимательно просмотрел документы из квартиры Анцыферова и наткнулся на два одинаковых счета, сопоставил периоды и совершил ранний визит по указанному в них адресу.

– Почему он соврал о том, что был в «Квисисане» в ночь убийства?

– А он не соврал. Не смотрите на меня так, голубчик. Николай Георгиевич рассказал, что был абсолютно искренне убежден в своих словах. И о том, что пропустил ту ночь, узнал только от меня. Но если мы с вами убеждены, что и убийства, и покушения – дело рук одного человека, то это точно не забулдыга-художник. – Маршал хмурился. Было видно, что известие о непричастности Анцыферова выбило его из колеи. Владимир Гаврилович тоже помолчал некоторое время, давая помощнику время свыкнуться с услышанным, и продолжил: – А вот теперь новость номер два, ради которой я и попросил Александра Павловича прийти со мной. Собственно, он ее принес, ему и слово.

Свиридов кашлянул в кулак, заговорил:

– Вы наверняка знаете, что Владимир Гаврилович после первого покушения просил наше ведомство о содействии. Мы имеем более разветвленную сеть, нежели уголовный сыск, хотя и не такую надежную и не всегда заслуживающую доверия. Тем не менее мы оповестили всех штатных и нештатных агентов о необходимости проявлять повышенное внимание, во-первых, к лицам, подходящим под описание преступника, а во-вторых, к тем, кто будет обсуждать убийства, хм, этих барышень. Или же высказывать неприязнь к женщинам данного образа поведения. Да и к женщинам в целом.

Он сделал паузу, достал из кармана маленькую книжечку в зеленой кожаной обложке.

– Так вот. Сегодня утром ко мне пришел наш осведомитель и сообщил следующее, – Свиридов заглянул в записи. – Вчера в трактире «Привисленский край», это недалеко от Знаменской площади, между ним и незнакомым молодым человеком состоялся разговор, в ходе которого этот незнакомец довольно зло уверял, что ненавидит всех женщин, что все злоключения, преследующие его в течение жизни, только от них.

Маршал скривился:

– Обычные пьяные разговоры отвергнутого юнца.

Но Филиппов поднял руку, останавливая помощника:

– Сотрудник господина Свиридова заявил, что его собеседник не пил. Извините, Александр Павлович, продолжайте, пожалуйста.

Тот кивнул, снова уткнулся в записи:

– Помимо этого юноша уверял, что полиция никогда не разыщет убийцу из гостиницы «Дунай», а он на месте правоохранителей не наказывал бы его, а выдал премию и охотничий билет, чтоб вовсе истребить эту нечисть. Про нечисть – это цитата.

– В «Дунае» убили Герус, – кивнул Маршал. – Есть приметы этого типа?

– Слабоваты приметы: борода без усов, шляпа на пол-лица, голос низкий и сиплый. Представился Вадимом Кровяником. Трактирщик сказал, что он бывает у них часто. О себе говорит, что дворянин, но служит матросом из-за каких-то жизненных обстоятельств. По его словам, между рейсами живет в ночлежке у Макокина. На Полтавской улице.

Константин Павлович снова поднялся на ноги:

– На Полтавской?! Она же выходит на Калашниковский! Надо же срочно туда ехать! Вы отправили людей?

– Константин Павлович, мы там были. Вы уж извините, что без вас, – улыбнулся Филиппов.

– Когда же вы успели?

– Так уже почти час дня. Мы вас после вчерашних приключений не стали тревожить.

Поняв, что не все выстрелы пушки ему приснились, Маршал посмотрел на часы, удивился расположению стрелок, снова повернулся к Свиридову:

– Я так понимаю, что у Макокина никакого Кровяника вы не застали.

Свиридов кивнул:

– Совершенно верно. Более того, в списках постояльцев нет такого имени.

В больнице все было по-прежнему: неживой свет в коридорах, суетливые нянечки, усатый истукан-городовой у Зининой палаты. Константин Павлович махнул на вскинутую к козырьку руку, потянул на себя дверь и замер: у Зининой кровати сидел Нейман – и это бы еще полбеды, но он держал ее за руку! Второй рукой Зина закрывала лицо – плакала. Маршал нахмурился, замешкался, не закрыть ли дверь, понял, что потерял время и теперь и вовсе выглядит все так, будто он подглядывает, покраснел и кашлянул.

Нейман вскочил, увидев его, а Зина не обратила никакого внимания, продолжая плакать – лишь прижала к лицу и вторую, освободившуюся, руку.

– Дежурный! – крикнул через плечо Маршал. – Почему в палате посторонний?

– Так ведь барышня сама попросила впустить, когда услышала голос, – забормотал городовой.

Нейман дернулся к двери, обернулся на Зину, вернулся, потянулся было к руке, но не осмелился дотронуться при Маршале, снова посмотрел на него:

– Простите, Константин Павлович. Я лишь беспокоился о Зинаиде Ильиничне. Я уже ухожу.

– Да уж, сударь, извольте. – Маршал раскрыл пошире дверь.

– Николай Владимирович, спасибо, что зашли справиться обо мне. – Зина говорила тихо, но спокойно, будто бы и не плакала мгновение назад. – Ступайте. Приходите завтра. Константин Павлович не станет возражать, ведь правда?

Маршал снова покраснел и с готовностью кивнул. Нейман наклонился за шляпой, попрощался и вышел, а Константин Павлович затворил дверь и нерешительно обернулся – рассказал или нет Нейман Зине о том, что видел его вчера в ресторане с Агатой? Или все ограничится выговором за несдержанность. Но Зина молча смотрела на него то ли грустно, то ли нежно.

– Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, лучше.

– Могу я сесть?

– Конечно.

Он подвинул стул, сел, положил шляпу на прикроватный столик.

– Прости меня, я был груб с твоим… другом.

– Я уже привыкла, что ты грубиян, – улыбнулась Зина, и Маршалу стало немного легче дышать.

– Просто я не могу себе представить, как бы я пережил, если б тебя у меня отняли. Да и визиты этого юноши меня, откровенно говоря, тоже не радуют.

Зина сжала его ладонь, снова улыбнулась:

– Этот юноша в меня влюблен. И тут ему можно лишь посочувствовать. Потому что я, увы, люблю одного косноязычного грубияна-полицейского.

За дверью послышались два голоса: один низкий и басовитый, судя по всему, городового, а второй помоложе. Сначала разговор звучал приглушенно, но постепенно громкость его повышалась, будто кто-то медленно разворачивал граммофонную трубу в сторону Зининой палаты. Наконец молодой голос совсем перешел на крик:

– Отодвинься, болван, я сам из полиции!

Послышалась возня, потом будто кто-то ткнул во что-то мягкое, молодой голос охнул. Константин Павлович подошел к двери, выглянул в коридор и увидел странную картину: на полу сидел, держась одной рукой за глаз, а второй прикрываясь от нависающего над ним городового, какой-то оборванец, а полицейский уже пытался вытащить из длинных ножен шашку, наливался кровью, багровел и оттого, видимо, с задачей этой не справлялся.

– Отставить, Тищенко! Вас сейчас удар хватит, а мест в больнице свободных нет! – Городовой вытянулся во фрунт, а Маршал повернулся к оборванцу, подал тому руку: – Что за вид, господин Отрепьев? Вы будто по ночлежкам неделю шлялись.

Николай Антипович неловко ухватился за протянутую руку своей свободной левой, поднялся, продолжая прижимать к ушибленному глазу правую, но Маршал решительно отодвинул ее, посмотрел на наливающийся лиловый синяк и скомандовал:

– Срочно идите на пост, вам нужна свинцовая примочка.

Но Отрепьев бешено замотал немытыми патлами, сбиваясь, быстро заговорил:

– Подождите. Я только что узнал. Вы правы, я по ночлежкам… По притонам, трактирам… Думал, выслежу… Вы бы только видели, как там живут… Горький еще приукрасил… Что с Зинаидой Ильиничной?! Она жива?!

– Успокойтесь, Николай Антипович. Все в порядке, она уже вполне сносно себя чувствует. Угрозы для ее жизни нет. Тищенко, намочите хотя бы для господина Отрепьева платок, надо хоть как-то минимизировать последствия вашего геройского поведения.

Городовой рысью припустил в сторону уборных, а Отрепьев плюхнулся на стул и с облегчением провел ладонью по лицу. Правый глаз его уже заплыл и не открывался, но и левым он моргал очень медленно – видно, спало напряжение и навалилась на человека накопившаяся за дни и ночи трактирных похождений усталость. Константин Павлович пару минут понаблюдал за этим процессом, но когда и левое веко замерло в закрытом положении, наклонился к сидящему, невольно покривился на собранные по трактирам и ночлежкам запахи, потормошил засыпающего Отрепьева за плечо:

– Ступайте домой, Николай Антипович. К Зинаиде Ильиничне я вас все равно сегодня не пущу. В таком виде. – Юноша кивнул, поднялся и медленно поплелся к выходу. Маршал проводил взглядом ссутуленную спину, окликнул: – Николай Антипович. – Отрепьев замер, не оборачиваясь. – Вы тоже ее любите?

Так же не оборачиваясь, совсем без пауз и раздумий, Отрепьев кивнул, натянул на грязную голову картуз и скрылся за дверью.

Константин Павлович какое-то время смотрел туда, где скрылась скорбная спина письмоводителя, потом пробормотал:

– Прямо собачья свадьба какая-то…

Но тут же устыдился своих слов, обернулся, не слышал ли его кто. По коридору так же на полусогнутых ногах бежал Тищенко с мокрым платком в вытянутой руке.

– Спасибо, но господин Отрепьев вас не дождался. Ничего, сам как-нибудь справится.

Маршал вернулся в палату. Зина лежала с закрытыми глазами, но на скрип двери повернула голову, посмотрела на вошедшего:

– Кто там скандалил?

Константин Павлович снова сел на свой стул, взял девушку за руку – к его радости, она не стала возражать.

– Отрепьев отыскался. Приходил о тебе справляться.

Зина нахмурилась, будто пыталась что-то припомнить:

– Отрепьев? Николай Антипович? Он пропадал?

– Да, с того самого дня, как на тебя… Как ты… Что случилось? Ты побледнела. Позвать доктора?

– Не надо доктора. – Зина попыталась сесть. – Помоги мне.

Константин Павлович усадил ее на кровати, сунул под спину подушки, обеспокоенно вглядываясь в ее лицо, но она смотрела прямо перед собой, в стену, будто вспоминая что-то.

– Костя… Я не до конца уверена… Но… В общем, я не думаю, что это он, но все-таки. Когда на меня напали, мне еще тогда показалось…

– Зина, господи, да говори уже!

Зина сжала руку Маршала, несмотря на просьбу, помолчала несколько секунд, но все-таки продолжила:

– В тот вечер, перед нападением, когда мы с тобой поссорились… Я столкнулась в арке с Отрепьевым. Он точно кого-то ждал. Я подумала, что тебя, но теперь…

– Ты что, думаешь, что на тебя напал Отрепьев?!

Зина снова замолчала, перевела на Маршала влажные глаза:

– Костя, у него был с собой нож. Я налетела на него, и он выпал. Он прятался в арке с ножом в руке.

– Почему ты молчишь?! Где ты была вчера весь вечер? Маша сказала, что тебя нет! Я ждал! Настя!

Николай сидел на стуле, смотрел на скатерть, не решаясь поднять взгляд. Он боялся встретиться с Анастасией глазами, боялся, что увидит в них ответ. По скатерти ползла жирная зеленая муха, подбираясь к блюдечку с вишневым вареньем. Не выдержав молчания, он вскочил, задержался на пороге, ожидая оклика, и, не дождавшись, выскочил на крыльцо, хлопнув дверью. Чуть не попав под лошадь, перебежал улицу, обернулся на дом – дверь оставалась закрытой, лишь наверху, в детской, качнулась занавеска. Опять Маша подслушивала.

С того самого памятного рождественского вечера прошло уже полгода. Дико студеную зиму сменила половодная весна, а после и сухое с самого начала лето. И все эти месяцы Николай жил в раю.

А в тот вечер Анастасия Игнатьевна (хотя тогда он еще не знал ее имени) привезла его в небольшой особнячок в каком-то переулке, молча провела на второй этаж. Посреди огромной комнаты стояла наполненная ванна, горели свечи, в углу уютно трещали в камине поленья. О том, что случилось дальше, он разрешал себе вспоминать, только оставаясь один – было страшно, что кто-то подслушает его мысли. Старшие ребята много раз рассказывали про свои любовные подвиги, но теперь он твердо знал – все врут!

Он вернулся в корпус под самый отбой, отмахнулся от расспросов Сыча, молча разделся, укрылся одеялом и отвернулся к стенке. И всю ночь лежал, глядя перед собой. Ему казалось, что его горящие уши освещают всю спальню. Когда стена из черной стала сначала светло-серой, а потом белой, он так же молча поднялся с кровати, оделся, заправил постель и отправился умываться. Весь день прошел в привычных уже заботах, а вечером Сыч подкараулил его в умывальне, прижал к стенке.

– Ну что? Было?

Николай выдохнул:

– Было.

И весь обмяк, будто кто порвал натянутую внутри струну. Сыч смотрел на него с восхищением и завистью.

– И как? – прошептал приятель.

– … об косяк! – огрызнулся Николай, оттолкнул Сыча и вышел в коридор.

Юрка догнал его, засеменил следом, время от времени то с одного, то с другого бока забегал вперед, заглядывал в лицо и бормотал:

– Коль, да ладно тебе. Чего ты. Ну не рассказывай, раз не хочешь. Просто страсть как интересно!

Но Николай молча дошел до спальни и так же, как и вчера, лег и отвернулся к стене.

На следующий день чуть было не влетело от историка. Коля лишь по тычку в бок от соседа понял, что его вызывают отвечать. Проходили историю освобождения Москвы от поляков, но Коля после двух бессонных ночей отвечал вяло, поменял именами Минина с князем Пожарским и чуть было не схватил неуд. Однако Викентий Сергеевич внимательно посмотрел на мямлящего кадета поверх очков и направил в лазарет.

В белом кабинете фельдшер равнодушно простучал спину, послушал холодной трубкой дыхание, повертел в руках голову, заглянул в рот и выписал какой-то микстуры и освобождение от занятий на два дня.

Выйдя с рецептом и увольнительной за ворота училища, Коля доплелся до Большой Покровской и остановился в нерешительности. К аптеке, снабжавшей снадобьями аракчеевских кадетов, следовало повернуть налево, к Новой площади[26]. А санки, на которых оне позавчера прибыл к вратам рая, увезли его вправо, к Кремлю. Если бы он запомнил адрес, никаких сомнений не было бы – он бы уже мчался бегом, глотая ледяной ветер. Но в каком из прилегающих к Покровке переулков стоял тот особняк, он не знал. Тяжело вздохнув, он сунул бумажки в карман шинели и побрел в сторону площади.

Аптекарь был занят с посетительницей, потому Николай принялся изучать содержимое стеклянных шкафов, вчитываясь в латинские названия.

– Этой порции должно хватить на пару месяцев, Анастасия Игнатьевна.

Анастасия Игнатьевна! У Николая перехватило дыхание. Не чувствуя ног, он повернулся – и наткнулся на ее взгляд, насмешливый и чуть удивленный.

– А ведь это, пожалуй, судьба, – чуть слышно произнесла она и, звякнув дверным колокольчиком, вышла. Николай, не дав закрыться двери, вышел вслед за ней. На полу у стеклянного шкафа с разноцветными пузырьками остался валяться смятый рецепт.

Почти полгода все было просто чудесно. Анастасия была дамой весьма современных и смелых взглядов, совершенно не признававшей социальной роли, отведенной патриархальным обществом женщине. Она не стеснялась появляться с юным любовником на людях, не краснела от осуждающих взглядов и не отводила глаз, обедая с ним в «Савое», заказала ему полный гардероб – одних мягчайших сорочек полдюжины, а на пасхальные каникулы свозила в оперу в Москву.

Поначалу Николай сильно робел и смущался своего такого приживальщицкого положения, но завистливые взгляды товарищей вкупе с рассудительными успокаивающими речами Анастасии наводили мир в его мыслях. В конце концов, он совсем скоро выпустится из корпуса, станет офицером и сможет себе позволить жениться на любимой женщине – разница в возрасте между ними была, как выяснилось, совсем незначительной, молодой вдове едва сровнялось двадцать два года. Смущало единственное обстоятельство – Мария, четырнадцатилетняя падчерица Анастасии. С ней он встречался в каждый день, когда посещал заветный дом, получая всякий раз изрядную порцию ненависти в испепеляющем взгляде.

Прошла весна, жаркое волжское солнце высушило залитые половодьем берега, пришли летние каникулы. Первый раз в жизни Николай не ждал их наступления, потому как это означало, что нужно будет ехать домой, к родителям. А значит, разлучаться с любимой. Под ложечкой ныло нехорошее предчувствие, объяснить которое он себе не мог. И подманил беду, накликал горбатую.

Вернулся в середине лета, на две недели раньше срока, наврав родителям про подготовительные сборы. Забежал в училище бросить деревянный чемодан и умыться с дороги и столкнулся на пороге с Юркой. Сыч был сиротой, обычно каникулы проводил или в корпусе, или у кого-нибудь из друзей. В это лето, видно, приглашения ни от кого не последовало.

На бегу бросив «привет», Николай кинул чемодан на пол, задвинул ногой под кровать и развернулся обратно к двери.

– Коля, погоди!

Юрка смотрел нерешительно, будто уже пожалел о том, что задержал друга.

– Чего тебе? Некогда мне.

Юрка шмыгнул носом – была у него такая привычка, когда он волновался. У доски всегда так себя вел: скажет два слова – и шмыг со свистом.

– Погоди, Коля, сядь.

Нехорошее предчувствие пробежало между лопаток холодной рябью. Он сел на кровать, попробовал приготовиться.

– Барыню твою я вчера на ярмарке видел. Под руку с каким-то хлыщом прогуливались, а потом кофий с пирожными пили.

Сердце бухнулось на пол.

– Из наших кто?

Сыч замотал нестриженой башкой.

– Не, незнакомый.

– Что ж ты, следил за ними?

– Ну я увидел ее в рядах и да, последил чуток.

Юрка еще раз шмыгнул и замолчал, сочувственно глядя на Николая. Тот сжимал кулаки и не сводил взгляда с коричневого сучка на половой доске. Потом встал и молча вышел.

Константин Павлович крикнул извозчику, чтобы ждал, рванул на себя тяжелую входную дверь участка, не здороваясь, рявкнул дежурному:

– Ключи от канцелярии! Быстро!

– Что случилось, Константин Павлович?

Маршал обернулся на голос – на лестнице с вопросительным выражением на лице стоял Филиппов.

– Отрепьев! Накануне нападения на Зину он караулил ее с ножом у дома! Вы знаете, где он квартирует?

Филиппов отрицательно покачал головой. Вернулся дежурный с ключами, и они спустились в канцелярию. Поиск формуляра в структурированной по алфавиту картотеке занял пару минут, а еще спустя минуту Маршал под цокот копыт и частое щелканье кнута пересказывал Владимиру Гавриловичу Зинин рассказ. Филиппов хмурился, щурил глаза, но слушал молча. А выслушав, снова покачал головой:

– Неправдоподобно все это, голубчик. Какая-то охота на ведьм. – Высказывая отношение к этой версии, он даже фыркнул. – Ну какой из Отрепьева маньяк, он на собственную тень наступить стесняется. Может, и правда для обороны нож купил?

– Может, – кивнул Маршал. – Но проверить нужно.

– Тут вот еще что, Константин Павлович. – Филиппов в задумчивости почесал шершавый подбородок. – Помните, я в порты рассылал запросы, не бывало ль у них нападений на уличных девушек? Я как раз сейчас разбирал депеши. В Риге и Кенигсберге в начале года и весной фиксировались случаи нападения на «желтобилетниц».

– И когда было последнее?

– В середине апреля.

– А когда у нас появился Отрепьев?

– Кажется, в мае. – Филиппов зашуршал страницами формуляра. – Точно, семнадцатого, под Вознесение.

Под крышу облезлого дома в Лештуковом[27] переулке поднимались тихо, чуть не на цыпочках, долго стояли у створчатой двери, прислушиваясь, стараясь уловить какие-либо звуки внутренней жизни. Но было тихо. Тогда Константин Павлович, уже не таясь, подергал ручку, а после и вовсе несколько раз громко приложился кулаком. Ничего, опять тишина. Но скрипнула соседняя дверь, поверх цепочки высунулась старушечья физиономия:

– Чего молотите? Нету там никого. Неделю уж почитай не появлялся.

– Неделю?

– Ну, может, и меньше. Стучите чего, говорю? Хозяин в полиции в больших чинах! Сейчас живо дворника кликну!

Филиппов шагнул к двери, протянул в щель карточку:

– Мы с коллегой тоже из полиции. Хоть и не в таких больших чинах. Николай Антипович вам ключ, часом, не оставлял?

Дверь захлопнулась, звякнула цепочкой и снова распахнулась. Старуха пошарила рукой по стене, глядя на ночных визитеров уже с почтением, протянула ключ на грязном шнурке. Но когда Филиппов с Маршалом захлопнули перед ее носом дверь в квартиру Отрепьева, снова недовольно зашамкала беззубым ртом:

– Ходют тут всякие, кто их разберет, из полиции они али нет. Вот ей-богу дворника покличу.

Но, не исполнив угрозы, скрылась у себя.

Филиппов же и Маршал, попав в темную прихожую, снова притихли, замерли, прислушиваясь к звукам квартиры. Постояв так с минуту, Маршал чиркнул спичкой. Дрожащий огонек выхватил из темноты не то табурет, не то столик, на котором подмигнула пузатой колбой керосиновая лампа. Второй спичкой запалив фитиль, коллеги двинулись по комнатам. Их насчиталось всего две: кухня – она же столовая, и гостиная – она же и спальня, судя по кровати. Хозяина и в самом деле не наблюдалось. На всякий случай посветив под кровать и заглянув в одностворчатый шкаф, Филиппов принялся изучать содержимое того самого шкафа, а Маршал один за другим заскрипел ящиками комода.

– В шкафу только шинель. – Филиппов повернулся к помощнику. – В карманах ничего, кроме табака. От моли, наверное. У вас что, голубчик?

Маршал сидел на корточках, открывая нижний ящик:

– Белье. Носки. И все. Да что б тебя! – Он с силой дернул застрявший ящик и, потеряв равновесие, осел на пол. – Внутри с глухим шелестом что-то упало. Маршал посмотрел на шефа, отставил ящик в сторону и принялся шарить на ощупь где-то в утробе облезлого комода. – Что-то есть! – Он вытащил стопку бумаг, поднес к свету, зашуршал страницами журнала. – Что и требовалось доказать! Посмотрите на эту пакость, Владимир Гаврилович!

На отпечатанных типографским способом страницах в разных завлекательных позах были напечатаны полуодетые (а некоторые и вовсе раздетые) девицы. Под каждой карточкой были подписаны имена без фамилий.

Филиппов бросил взгляд на журнал, покачал головой:

– Это доказывает лишь то, что мальчик – не содомит. Ему двадцати еще нет. Порок не из смертельных, особенно для его возраста. – Константин Павлович открыл было возмущенно рот, готовясь возразить, но Филиппов предостерегающе поднял указательный палец: – Идемте, господин Маршал. Утром, если не объявится наш письмоводитель на рабочем месте, пошлем за ним конвой. Чтоб не уклонялся от своих прямых обязанностей. А если он опять в пинкертонов играть решился, то вечером облаву организуем по злачным местам вокруг Знаменской площади. И тогда я уж собственноручно ему оплеух навешаю. По-отечески.

Утром Маршал забежал к Зине, но, застав там Неймана, лишь поздоровался и справился о здоровье, откланялся и отправился в участок. Не удивился, узнав у дежурного, что Отрепьев не объявлялся, поднялся в кабинет начальника.

Владимир Гаврилович, обложившись какими-то листами, сосредоточенно черкал в них карандашом. Дождавшись, пока помощник усядется и закурит, пояснил:

– Вот, собрал по пароходным обществам списки кораблей, изучаю, сопоставляю их маршруты с датами рижских, кенигсбергских и наших покушений, ищу совпадения.

– С нашим первым покушением. Отрепьев с мая никуда не отлучался.

Филиппов отложил листок, карандаш, смахнул со стола невидимую пылинку, поднял глаза на помощника:

– Ей-богу, Константин Павлович. В версии с Анцыферовым я вас поддерживал, но сейчас вы слишком увлекаетесь. Вам мешает личная заинтересованность. Не перебивайте! Вы считаете, что убийца выбрал Зинаиду Ильиничну осознанно, однако все его и предыдущие, и последующие действия говорят лишь о том, что плана у него нет, а есть только определенный типаж. Не персоналии, а лишь образ!

Маршал вскочил, заходил по комнате:

– Но вы ведь сами говорите, что последнее нестоличное покушение произошло в апреле. И после этого нападали на барышень только здесь, в Петербурге. На Карлову напали как раз перед Вознесеньем, ровно тогда, когда тут появился Отрепьев! Потерпев первую неудачу, он испугался, затаился. Упустим!

Филиппов терпеливо, менторским тоном повторил:

– Это не он. Не может быть он. Но! – Владимир Гаврилович совсем уж по-учительски поднял указательный палец. – Если это Отрепьев, то никуда он от нас не денется. Действуем так, как и уговаривались: вечером – облава. А сейчас уж будьте добры, садитесь рядом и помогайте перебирать бумажки. Не все вам бандитов по ночам самолично задерживать, сыск – это прежде всего работа головой! А уж потом ногами и руками.

Маршал открыл было рот, но по суровой складке на лбу шефа понял, что спорить дальше не стоит. Тогда он снова плюхнулся на стул, принял протянутую стопку бумаг, вытащил из стоящего на столе стакана карандаш.

– В какие дни были покушения в Риге и Кенигсберге?

– В феврале девятнадцатого в Кенигсберге и двадцать четвертого в Риге, а в апреле семнадцатого снова в Риге. Закономерности никакой.

Следующие несколько часов в кабинете Филиппова тишину нарушали лишь шелест страниц, чирканье спичек и скрип карандашных грифелей по бумаге. Да еще раза три Владимир Гаврилович справлялся у дежурного, не появился ли в участке Отрепьев, и с каждым новым отрицательным ответом все мрачнее кивал. Наконец после очередного «нет», уже ближе к трем по полудню, задержал докладчика:

– Вот что, голубчик. Собирайте «летучий»[28]. Сегодня в девять облава.

Маршал поднял голову от списков:

– Я думаю, стоит еще захватить с собой информатора господина Свиридова. Как считаете?

Филиппов согласно кивнул, крутанул ручку телефона, назвал номер. Когда на том конце ответили, он представился, попросил Свиридова.

– Александр Павлович, у нас сегодня розыскное мероприятие. Облава. Да. Да, именно по тому делу. Как раз об этом я и хотел вас попросить. Если угодно, конечно, можете и вы присоединиться. Только в партикулярном платье, будьте добры. В девять у нас на Офицерской. До вечера.

Владимир Гаврилович нажал на рычаг, повесил трубку и повернулся к помощнику. Тот же с недоверчиво-радостным выражением лица смотрел в один из листков.

– Есть! – Он повернулся к патрону. – Кажется, есть, Владимир Гаврилович! Смотрите! – Он положил листок, рядом подвинул еще один: – Вот! «Самоед», торговец, Северное пароходное общество. Четвертого февраля покидает Петербург. Заходы в Гельсингфорс[29], Стокгольм, Мальме, Копенгаген. С восемнадцатого по двадцатое февраля в Кенигсберге! С двадцать четвертого по двадцать шестое в Риге! А в апреле они из Стокгольма пошли сразу в Ригу! Потому и оказались там раньше! И когда, как вы думаете? Шестнадцатого апреля! Отплыли обратно в Петербург восемнадцатого! Все сходится!

– А май?

Маршал положил сверху еще один листок.

– А в мае корабль стал на ремонт! Нам срочно нужны списки команды!

Филиппов успокаивающе похлопал Константина Павловича по плечу, снова усадил на стул:

– Само собой. Но давайте уж с этими списками покончим. Может случиться, что это не единственное совпадение. И уж разом запросим все поименные реестры.

На то, чтоб закончить полную проверку, ушло еще почти три часа. Филиппов оказался прав: помимо найденного Маршалом «Самоеда» под критерии поиска подходили еще два судна – транспортник «Полтава» и торговец «Мстислав Удалой».

Пока рассылали по пароходствам порученцев, пока обедали – подошел и вечер. Прибыл Свиридов со своим подопечным, собрался «летучий» отряд, и ровно в девять выдвинулись.

Дневную жару унесло куда-то в сторону Охты ночным ветром с финской стороны. Константин Павлович поежился, поднял воротник пиджака, сперва попытался согреть дыханием, а потом и вовсе засунул под мышки закоченевшие ладони. На другой стороне улицы между первым и вторым рядом окон на сером трехэтажном здании в тусклом свете фонаря кривились облезлые буквы – «Привисленский край». Здесь в последний раз наушник «охранки» видел Отрепьева – в том, что это был именно Отрепьев, Маршал не сомневался, в чем бы там себя ни убеждал Владимир Гаврилович. Филиппов со Свиридовым чуть ранее скрылись внутри в сопровождении полудюжины плечистых молодцов из «летучего» отряда, а Маршал один остался на улице. На этом настоял Владимир Гаврилович, да его помощник и сам не возражал – какая разница, кто задержит негодяя? Что бы там ни думал Филиппов, самосуд вершить Константин Павлович не намеревался.

Он посмотрел на часы – уже прошло десять минут, а между тем ровным счетом ничего не происходило. Ну то, что не было ни криков, ни шума – это как раз понятно: публика местная к ночным визитам полиции привычная, скандалить понапрасну не станут. Но то, что даже патефон не заглушили, было очень странно.

Поежившись от нехорошего предчувствия, Константин Павлович достал револьвер, привычным движением проверил барабан, сделал шаг с тротуара в сторону трактира. Но не успел он войти в пятно фонарного света, как дверь шального заведения бесшумно раскрылась, выпустив на улицу очередной куплет патефонного скрипа и черный высокий силуэт в широкополой шляпе. Человек повертел головой, не заметил вжавшегося в стену Маршала, поднял воротник пальто и, ссутулившись, быстро зашагал в сторону вокзала.

Гадая, каким образом из набитого полицейскими трактира удалось кому-то ускользнуть, Маршал осторожно, держась неосвещенных участков тротуара, направился за сутулым. Поравнявшись с открытой дверью кабака, он повернул голову, пытаясь на ходу рассмотреть, что происходит внутри, но за дверью было темно – только неугомонный механический голос продолжал томно страдать:

Между тем черный силуэт остановился у въезда в соседний двор, потянул на себя обитую железом дверь. Та, скрипнув, подалась ему навстречу. Константин Павлович ускорил шаг, стараясь не стучать каблуками, осторожно заглянул в арку, в которой скрылся подозрительный субъект, выставил перед собой руку с оружием, шагнул в темноту, замер. Под кирпичными сводами было темно, тихо и пахло помоями. Осторожно ступая, Маршал на ощупь, держась левой рукой за холодную шершавую стену, двинулся во двор. Шаг. Второй. Еще один. И тут ствол револьвера уперся во что-то мягкое.

– Выследил, жених! – просипел незнакомый голос, и Маршал почувствовал, как лишился возможности дышать – кто-то невидимый сдавил его горло обеими руками.

Несколько раз попытавшись безуспешно глотнуть воздух, Константин Павлович ткнул револьвером туда, где, по его прикидкам, у нападавшего должна была быть грудная клетка, и нажал на спуск. Еще раз. Еще. Револьвер глухо кашлянул шесть раз подряд, но Маршал продолжал, теряя силы, жать на крючок. Боек сухо щелкал по пустым гильзам, но хватка на горле не ослабевала. Уже теряя сознание, Маршал выронил бесполезный револьвер, зашарил по груди убийцы, пытаясь нащупать шею. По рукам текло что-то липкое и горячее, и тут наконец-то чужие пальцы на горле разжались. Но дышать легче не стало – всей своей тяжестью злодей навалился на Константина Павловича. Ослабленный борьбой и нехваткой воздуха, тот рухнул, увлекая на себя уже несопротивляющегося, но невероятно тяжелого противника. Теперь эта горячая и липкая жидкость заливала лицо Маршала, он будто бы тонул в густой, мазутной воде.

– За что ты так со мной, Костя, – прошептала в ухо темнота Зининым голосом, и Константин Павлович вынырнул из очередного кошмара, разбрызгивая остывшую воду через край ванны и шумно отфыркиваясь.

Отдышавшись и вытерев мокрое лицо, Маршал постепенно приходил в себя, возвращаясь в реальность и вспоминая, чем на самом деле окончилась прошедшая ночь.

Облавная кампания ничего не дала. Отрепьева не оказалось ни в одном из злачных мест выбранного периметра, и в ночлежке Макокина он тоже не появлялся. Пока Филиппов отдавал финальные поручения командиру «летучего» отряда, Маршал и Свиридов курили под кривоватой вывеской «Привисленского края». Филиппов был зол и на Маршала не смотрел, хотя тот и не планировал в чем-то укорять своего начальника. Небо уже посветлело, во дворах зашаркали метлами дворники, зашуршали поливочные шланги. Свиридов затушил папиросу, метко отправил окурок в урну.

– Вы домой, Константин Павлович?

– Да, зайду переодеться и умыться. А после в участок. – Маршал еще раз посмотрел на командующего в стороне Филиппова, продолжил: – Я думаю, что до обеда у нас будут списки экипажей «Полтавы», «Мстислава» и «Самоеда». Сличу их с книгой постояльцев ночлежного дома. Раз фамилии Отрепьева в книге нет, то он должен был там записываться по своему настоящему паспорту. Не десяток же их у него. А там уж запросим адрес в канцелярии.

Александр Павлович согласно кивнул, протянул руку:

– Я пройдусь пешком, мне тут недалеко. А потом тоже на службу. Вы вот что: как узнаете фамилию, телефонируйте мне. У нашего ведомства быстрее выйдет узнать адрес. Специфика профессии, особенно после событий последних лет.

И вот получается, что вместо быстрого умывания и смены гардероба Константин Павлович уснул в ванной, насмотрелся кошмаров и наглотался воды, чуть было не утонув. Геройская вышла бы кончина, газетчики из благодарности могли бы в складчину поднести посмертный венок.

Завязав перед зеркалом галстук и поправив пробор, Константин Павлович аккуратно водрузил поверх него шляпу, повернул ручку и вышел на лестницу. Мысли его то ли под воздействием утреннего сновидения, то ли вовсе от накопившихся переживаний перешли на философский ход.

«Каждый день одно и то же – спускаюсь бодро утром по этой светлой лестнице, жду чего-то хорошего, и все лишь для того, чтобы вечером, таясь и оглядываясь, с револьвером в руке, красться по изгаженным, бедным парадным в очередное подозрительное жилище к какому-нибудь негодяю. Или не негодяю, а совсем наоборот, измученному жизнью бедолаге, которому мой визит – новый удар под дых от судьбы-злодейки. И кому хорошо оттого, что я живу на этом свете? Мертвым? Нужно ли им это воздаяние? Им уж точно все равно. Тем, что выжили? Да разве станет Зине легче из-за того, что этого больного Отрепьева благодаря мне вздернут или, что еще хуже, сошлют на вечную каторгу? Его будущим жертвам? Ну продлю я им их убогую жизнь еще лет на десять – вряд ли больше. Сами помрут или от пьянства, или от сифилиса. И сколько мне еще считать ступеньки?»

Он вышел на улицу, достал из кармана часы – почти десять. В принципе есть время заглянуть ненадолго к Зине. Он перешел по мосту Мойку, зашагал к Михайловскому саду, продолжая размышлять.

«Плывешь вот эдак по течению, временами против подгребаешь, а куда, зачем? Где та заветная гавань? Может, бросить все к чертовой бабушке? Весь этот столичный содом с его маньяками, благородными проститутками, сумасшедшими поэтессами и уехать куда подальше – «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов!» Жениться на Зине, открыть адвокатскую практику, разбирать купеческие тяжбы. Никаких тебе изуверств, никакой ночной беготни. Каждый день ужинать в кругу семьи в один и тот же час, беседовать о том, что произошло за день. Целовать перед сном детские макушки. Собаку завести. Бродить по полям с ружьишком, пугать перепелок. Или вообще учительствовать устроиться. Зина в начальных классах, я постарше ребят возьму. Вместе на службу, вместе обратно».

Улыбаясь своим мыслям и все более увлекаясь этой пасторальной картиной будущего спокойствия и счастья, Константин Павлович потянул на себя дверь Зининой палаты – и хорошее настроение разом испарилось. У Зины снова был посетитель, и, само собой, это был Нейман. Зина не плакала, наоборот – слушала его с улыбкой. О чем велась беседа, Маршал не услышал – молодой человек, увидев его, тут же замолчал, вскочил, воровато покосился на букет ромашек, лежащий на столике.

– Доброе утро. – Константин Павлович под одобрительным взглядом Зины протянул руку. – Я буквально на минуту. Справиться о самочувствии и поделиться новостями.

Выслушал уверения Зины о том, что она уже полностью здорова и тиран-доктор держит ее здесь исключительно из вредности, сдержанно рассказал о вчерашних кабинетных изысканиях и ночном разочаровании.

– Так что теперь я бегу в участок, думаю, что там уже готовы списки команд всех трех кораблей. До обеда мы будем знать второй адрес лже-Отрепьева. Никуда он теперь от нас не денется: не застанем сразу на месте – выставим круглосуточное наблюдение.

Он поцеловал Зину в теплую щеку, снова пожал руку Николаю Владимировичу, подчеркнуто аккуратно закрыл за собой дверь и тихо, но длинно выругался. Городовой уважительно покосился на витиеватую фразу, но ничего не сказал.

Выйдя во двор, Маршал остановился, достал папиросы, собираясь закурить, но обернулся на скрип двери за спиной. На пороге отделения стоял Нейман.

– Константин Павлович, позвольте отнять у вас несколько минут? – Маршал молча протянул юноше раскрытый портсигар. – Спасибо, но я не курю.

Константин Павлович равнодушно пожал плечами, закурил сам, вопросительно посмотрел на Неймана.

– Я хотел объясниться. Я вижу, что вам неприятны мои визиты. – Маршал молча смотрел на молодого человека, ожидая продолжения. – Я люблю Зинаиду Ильиничну! – Николай Владимирович с вызовом выдвинул вперед подбородок и чуть поднял руки, будто готовясь защищаться, но опять не получил никакой реакции – Маршал продолжал молчать, не выпуская изо рта папиросу и лишь щурясь от дыма. Нейман растерянно развел руками: – Вы ничего мне на это не скажете? Вы понимаете, что я намерен бороться за ее… За нее… Вы вообще меня слушаете?!

Но Константин Павлович глядел поверх правого плеча Неймана, высматривая что-то в переулке.

– Черт… – пробормотал Маршал, выплевывая недокуренную папиросу. – Простите, юноша, дослушаю ваши признания позже. Мне нужно в участок, маньяк сам себя не изловит.

Жара, редкая для столицы, непривычная, но в этом году настырная, холерная, чуть отступала лишь к полуночи. Остывали мостовые, от рек и каналов протягивало затхлой прохладой, земля городских клумб отдавала неохотно накопленное за день тепло, и оно поднималось невысоким, до колен, туманом. И лишь крыши оставались горячими почти до утра, доставляя массу неудобств петербургской богеме, облюбовавшей в последние годы эти недорогие и романтичные жилые площади.

Но стрелки на часах показывали лишь четверть девятого, и до ночной прохлады было еще далеко. Константин Павлович щелкнул крышкой «Брегета», спрятал серебряный кругляшок в жилетный карман, зевнул и снова уставился на темный прямоугольник двери черного хода. У парадного дежурил Левашов, опытный сотрудник «летучего», если что, справится в одиночку.

После посещения Зины Константин Павлович, конечно же, отправился на Офицерскую. Там уже ждали Филиппов со Свиридовым, вместе они накинулись на списки корабельных команд. К полудню выяснилось, что из всех трех длинных списков нашлось лишь одно совпадение – матрос Николай Радкевич с «Мстислава Удалого» регулярно ночевал у Макокина ровно в те дни, когда корабль находился в столице. В дни убийств Блюментрост и Герус он тоже отметился у Макокина. Туда же вернулся и после покушения на Клотильду.

Свиридов не обманул насчет возможностей политической полиции – уже к четырем часам дня у них на руках был адрес: доходный дом на Харьковской улице, в двух шагах и от ночлежки на Полтавской, и от всех мест убийств и покушений.

Квартира была на четвертом этаже, последнем. На стук никто не открыл. Маршал настаивал на том, чтобы вскрыть дверь, но Владимир Гаврилович убедил его этого не делать:

– Осмотр пустой квартиры нам мало что даст. А судя по всем приметам, господин этот хитрый и очень осторожный. Может заметить, что с замком что-то не то. И брать его тогда придется на лестнице или улице. А это чревато осложнениями. К чему нам лишний риск? Лучше установим наблюдение за обоими входами, рано или поздно он сюда вернется. И мы его тихо и мирно возьмем в квартире. Если раньше он не объявится у Макокина.

Аргументы были веские, и теперь, вызвавшись в первую очередь наблюдения, Маршал уже четвертый час сидел в кустах у черного хода (выбрал как наиболее перспективный), время от времени поправлял висевший на руке свисток, проверял револьвер да доставал из кармана часы – а других развлечений и не было.

В девять должна была прибыть смена. Константин Павлович снова потянул за цепочку часов, но тут из-за угла дома высунулась голова в фуражке. Отрепьев! Тот оглядел двор, медленным шагом направился к двери. На пороге еще раз оглянулся, достал из кармана нож и только потом взялся за ручку.

Как только за письмоводителем – или матросом? – прикрылась дверь, Константин Павлович выставил вперед руку с револьвером и, стараясь ступать бесшумно, двинулся к парадной, в которой только что скрылся Отрепьев. Сзади угрожающе зарычала собака. Маршал обернулся, но источника рыка не увидел – весь обзор загораживала огромная долгорукая фигура в шляпе с широкими полями, закрывавшими лицо. Он схватил великана за руку, но рукав оказался пустым.

«Опять кошмар!» – подумал Константин Павлович и упал на колени от сильного удара в висок. Мостовая поплыла перед глазами, от чугунной невысокой ограды палисадника на него грустно смотрела, поскуливая, пегая дворняжка. Маршал оттолкнулся рукой от земли, попытался встать, и ему это на удивление легко удалось – кто-то сильно потянул его вверх за шиворот, помогая подняться. Он обернулся, попытался перехватить эту руку, но его отвлекла резкая боль в правом боку. Нужно было посмотреть в лицо этого человека, но глаза было невозможно оторвать от чужой белой руки, сжимающей знакомую рукоять морского ножа. Лезвие было полностью скрыто от взгляда Константина Павловича, но зато очень отчетливо было видно, как по этой белой руке, по манжету сорочки тонкой струйкой, короткими толчками, течет темный вишневый сок.

– Сдохни, жених! – донеслось откуда-то сверху.

Константин Павлович еще раз попытался поднять голову, посмотреть Отрепьеву в глаза, но не мог отвести взгляда от темно-красного ручейка. Последним проблеском угасающего сознания была мысль: надо проснуться, срочно!

Было очень холодно. И жестко. Почему-то он лежал на спине, хотя никогда, с самого детства, не умел спать в таком положении. Ложе было крайне неудобным, как будто он вдруг решил расположиться на столе. Сквозь кисельной густоты шум в голове неразборчивым гулом доносились мужские голоса. Константин Павлович открыл глаза, но ничего отчетливого не увидел – только мутный холодный свет. Он попытался сфокусировать взгляд хоть на чем-то осязаемом – и высмотрел переплетающиеся тонкие ворсистые линии. Он был укрыт с головой какой-то тканью, возможно, простыней. И это тоже было странным – он никогда так не прятался под одеяло, разве что в детстве, когда няня по его же просьбе рассказывала страшные истории про колдунов и русалок. Константин Павлович хотел откинуть белый покров, но не смог пошевелить рукой. Более того – он даже не мог моргать, веки тоже его не слушались. Но открытые глаза, которые должны были начать слезиться, оставались сухими, и никакого физического дискомфорта Маршал не испытал – скорее легкое недоумение. Он попробовал пошевелить пальцами ног и особо не удивился и даже не огорчился, когда это не вышло.

Между тем гул в ушах стал разборчивей, он узнал голоса Филиппова и доктора Кушнира.

– Увы, Владимир Гаврилович, хоть и доставили Константина Павловича быстро, счет шел на секунды. Шанс на удачный исход имелся бы лишь, пожалуй, если б убийца подкараулил Константина Павловича на пороге полностью готовой операционной, набитой врачами. Удар в печень, тут уж, простите, с’est la vie.

Простыня с крахмальным хрустом отодвинулась в сторону, и Маршал увидел коллег, склонившихся над ним с озабоченными лицами. Владимир Гаврилович покачал головой, тихо произнес:

– Подумать только. Ведь жениться собирался. Зинаиду Ильиничну это убьет.

Простыню совсем сдернули, стало еще холоднее, и Константин Павлович удивился еще одному открытию – он был совершенно голым! Но странное онемение во всем теле не давало ему возможности ни прикрыться, ни даже возмутиться такому необычному положению дел.

– Приступайте, доктор. – Владимир Гаврилович надел шляпу и отошел на периферию неподвижного зрения Маршала.

– Вы уверены, что вскрытие необходимо? Причина смерти ведь очевидна.

– Правила едины, Павел Евгеньевич.

Доктор Кушнир звякнул какими-то железками, отмерил пальцами расстояние на груди Константина Павловича и занес блестящий кривой нож.

«Странно, почему именно этим ножом?» – отстраненно, будто бы угроза вскрытия относилась к кому-то постороннему, подумал Маршал, наконец-то закрыл глаза и провалился в темноту.

Когда он очнулся вновь, было еще холоднее. И темнота не отступила. Тишину нарушал лишь мерный звук падающих из неисправного крана капель да электрическое потрескивание далекой лампочки. Глаза слегка пообвыклись, стало понятно, что и темнота не совсем кромешная – та самая лампочка со стороны левого глаза время от времени подкрашивала ее желтушными бликами. Видно, либо дверь в коридор прикрыли неплотно, либо в ней было окошко.

Голову повернуть опять не получилось. Как и не вышло пошевелить хотя бы мизинцем. В боку ужасно ныло, но располосованная и зашитая после вскрытия грудь совершенно не болела. Лишенный возможности двигаться и говорить, Константин Павлович поблагодарил судьбу за то, что в этот раз его не накрыли с головой. Хотя картина, доступная взгляду, динамичностью не отличалась. Сначала он рассматривал трещины на потолке. Их переплетения напоминали нанесенные на географическую карту реки с притоками. Увы, то место, где Волга должна была впадать в Каспий, было недоступно взгляду. Потом с румынской стороны на карту вползла зеленая блестящая муха, форсировала Днепр в районе Екатеринослава, перелетела на мертвую лампочку и какое-то время деловито приводила себя в порядок, потирая лапки. Наведя красоту, снова с жужжанием снялась с места, приземлилась на щеку Константину Павловичу, доползла до бороды, развернулась, не найдя там ничего интересного, по носу добралась до бровей, снова сменила курс и в конце концов уселась прямо на распахнутом правом глазу, снова приступив к туалету.

Щекотно не было, а со зрением произошли удивительные метаморфозы – левый глаз Константина Павловича продолжал разглядывать потолок, а правый с удивительной четкостью передавал в мозг изображение сидящей на нем мухи. Перламутровое зелено-синее брюшко с тонкими черным ворсинками, прозрачные, будто слюдяные, крылышки с тонкими угольными перепонками, коричневые выпуклые глазки и трущиеся друг об друга тоненькие щеточки передних лапок.

– Кыш, тварь! – Над лицом Маршала промелькнула чья-то рука. – Отстань от человека, нам поговорить надо!

Муха, обиженно затарахтев, снялась с места и улетела из поля зрения. А вместо нее почти все видимое пространство заполнило молодое бледное лицо в форменной фуражке и с курчавой юношеской бородкой.

– Здравствуйте, Константин Павлович. – Отрепьев пристально вглядывался в неподвижные глаза Маршала. – Вы же меня слышите? Я точно знаю, что слышите. – Он стянул фуражку, откинул со лба сальную прядь. – Понимаю, глупо желать здравствовать мертвому и выпотрошенному человеку. Ну, так и я же, как вы можете видеть…

Николай Антипович запрокинул вверх голову и оттянул несвежий воротничок – поперек тонкой шеи, прямо через середину адамова яблока, шел тонкий аккуратный разрез с уже запекшимися краями.

– А ведь это вы виноваты! Вы!

Отрепьев в возбуждении вышел из поля зрения обездвиженного Маршала, и тот лишь слышал его торопливые шаги, то удаляющиеся, то приближающиеся.

– Если бы вы не морочили голову бедной Зинаиде Ильиничне, если бы сразу женились на ней, все было бы хорошо. Я бы даже не посмотрел в ее сторону, это было бы табу! Она спокойно ждала бы своего материнства, и все были бы живы! Все! И вы, и я!

Константину Павловичу было очень интересно, почему Отрепьев тоже умер, но может и говорить, и двигаться, но для удовлетворения своего любопытства ему как раз и не хватало возможности двигаться и говорить, и поэтому он лишь слушал и иногда ловил глазами резкие движения теней на потолке.

– А знаете что, уважаемый Константин Павлович? – Отрепьев снова склонился над лежащим Маршалом, приблизил лицо практически нос к носу, так, что даже стал слышен запах гнилого лука, и прошипел: – Я, пожалуй, и Зинаиду Ильиничну приглашу в наш клуб безвременно усопших. К чему ей тут прозябать в одиночестве. До скорой встречи, господин сыщик.

В комнате опять кто-то был – Константин Павлович почувствовал на себе чужой взгляд. Но присутствие этого человека, в отличие от предыдущего визитера, не вызывало тревоги. Наоборот, успокаивало.

«Ну давай уже, покажись», – мысленно потребовал Маршал, и то ли это подействовало, то ли просто совпало, но из темноты выплыло белое женское лицо с грустными глазами и модной короткой стрижкой. Выкрашенное серебряной краской короткое перо, заложенное за черную атласную ленту, время от времени отражало неуверенный свет трещащей в коридоре лампочки. Агата, задумчиво склонив голову, дотронулась до виска Константина Павловича, провела по щеке, по губам. Маршал удивился тому, что эти касания он почувствовал, они были ему приятны. Интересно, если б он мог, он задержал бы эту руку? Или пресек бы эти откровенные действия декламаторши?

Пока он решал эту нравственную дилемму, Агата наклонилась и прижалась своими губами к его, добавив еще вопросов. Ответил бы он на поцелуй, если б имел такую возможность? Оттолкнул бы девушку?

– Вы болван и тупица, господин полицейский. Ну кто просил вас умирать?

Зашуршала бумага – Агата поднесла к глазам какой-то листок, нахмурилась:

– Я написала вам стихи. Вышла эпитафия. Я прочту, даже если вы не слышите.

Ее низкий голос наполнил все помещение, гулко, ритмично застучал в висках:

Последние строчки уже доносились откуда-то издалека, и сама Агата растаяла, сверкнув на прощание серебряной искоркой.

Первая капля – та, что вновь пробудила сознание, – ударила прямо в центр лба. Вторая упала на верхнюю губу и скатилась в рот, соленая и горячая, как июльская ялтинская вода. И только потом вернулись зрение и слух. На него смотрели женские глаза, блестевшие от слез. Лицо ниже глаз было укрыто белым носовым платком, лоб затянут черным траурным – и два блестящих глаза.

«Инь и ян», – подумалось Константину Павловичу.

А потом он узнал эти глаза.

Зина беззвучно плакала, слезы падали на лицо Маршалу, и она время от времени вытирала их платком. Было приятно, но какая-то тревожная мысль билась маленьким молоточком где-то у левого виска. Что-то срочно надо было вспомнить, что-то очень важное. Что-то, касающееся Зины.

– Костя, – всхлипнула она. – Костя. Костенька.

Он очень захотел проснуться, как это уже не раз бывало в прошлых кошмарах, даже постарался пошире открыть глаза – и ничего не изменилось. Зина уткнулась в платок, продолжая плакать. Из-за этого Константину Павловичу стало не видно ее лица, а ему очень нужно было еще раз посмотреть ей в глаза. Он точно знал, что без этого он не сумеет вспомнить то самое что-то тревожное и очень важное.

Какая-то тень заслонила источник света, Зинино лицо померкло, а на плечо ее опустилась мужская рука.

«Отрепьев!!!» – вспомнил Маршал.

Но за спиной Зины появился другой Николай. Облегчение, сменившее было тревогу, тут же обернулось раздражением – рядом с Зиной стоял Нейман. И Константин Павлович был готов поклясться, что в его взгляде он увидел надменное удовлетворение. Зина обернулась к Николаю Владимировичу, спрятала лицо у него на груди, не прекращая рыданий, а он сочувственно приобнял ее за плечи, утешительно погладил по голове, по спине.

– Ну будет, будет. Что уж тут попишешь. Надобно дальше жить, Зинаида Ильинична, – с интонациями заправского балаганного гипнотизера приговаривал он, продолжая гладить ее плечи.

А после посмотрел поверх Зининого подрагивающего плеча на неподвижного соперника, победно улыбнулся и беззвучно, одним губами произнес:

– Моя.

Маршал рванулся вверх, выплеснул из легких весь накопившийся воздух в диком крике:

– Неееет!!!

Зина даже не обернулась, а вот Нейман удивленно приподнял брови и начал вдруг терять очертания, затрепетал, подернулся какой-то рябью, будто отражение в потревоженном зеркале пруда, – и вовсе сгинул. А после и вся черная комната вместе с траурной Зиной, перегоревшей лампочкой и потолочной картой рек Европейской части России исчезла.

Константин Павлович сидел на больничной койке в полосатой пижамной куртке, судорожно сжимал края белой простыни, которой он был укрыт до пояса, и оглядывал белую больничную палату. Рядом стояла еще одна кровать, на ней, по-детски подсунув под щеку ладошку, лежала на боку Зина и сонно хлопала глазами. Увидев, что ее сосед сидит и будто рыба, выброшенная на берег, разевает рот, она радостно улыбнулась, резво соскочила с постели, бросилась Маршалу на шею, беспорядочно начала покрывать его поцелуями, приговаривая почти как в кошмаре:

– Костя.

Поцелуй.

– Костя!

Еще один.

– Костенька! Очнулся, любимый мой.

Лицо Константина Павловича тут же намокло от ее слез, бок прострелило. Он поморщился, но обрадовался этому новому ощущению, улыбнулся в ответ, прижал Зину еще крепче. Потом отодвинул ее от себя, не отпуская, пристально посмотрел на нее:

– Ты мне не снишься? Точно?

Зина рассмеялась, вытерла глаза, взъерошила ему волосы:

– Нет, слава богу. Это я. И ты очнулся. Господи, как мне было страшно. – Она сбивчиво зачастила: – Тебя притащил в больницу какой-то человек, я не знаю, кто это, кто-то из ваших. Вы оба в крови – я видела, он тебя почему-то в это отделение приволок, и я спустилась вниз на крики. Все бегают, доктор кричит на сестер. Потом тебя увезли, а меня не пустили. Я чуть с ума не сошла. Никто ничего не говорит, только носятся как оголтелые и орут друг на друга. Потом Владимир Гаврилович приехал, он со мной все время сидел, пока тебя оперировали. А когда тебя мимо провезли на каталке, знаешь, как страшно было? Ты лежишь, глаза закрыты, сам белее, чем простыни, нос острый торчит, как у покойника, синяки под глазами. Ты представляешь, они меня не хотели пускать к тебе в палату! Я им такое устроила! Как миленькие койку перенесли. Правда, тут первый этаж, так что теперь нас с тобой два жандарма караулят – и в коридоре, и под окнами. Доктор сказал, что тебе очень повезло, что рана неопасная, внутренние органы не повреждены, и ты вот-вот должен прийти в себя. А ты не приходил. Весь день. И всю ночь. Иногда стонал. Иногда что-то бормотал. Утром доктор из вашего участка приходил, советовался с нашим, бородками своими трясли, головами качали. Говорили, что дело не в физиологии, а в психологии, что мозг – предмет темный, а у тебя, похоже, сотрясение от удара приключилось, что ты даже и не от удара, а от переживаний мог впасть в ко-ма-тоз-ное состояние. – Подняв к потолку глаза, Зина старательно проговорила сложное слово. – И что теперь все туманно, можешь очнуться в любой момент, а может и стать хуже. Но ты очнулся, хороший мой. Теперь хуже не будет, вот увидишь. Теперь все только хорошо будет.

Зина снова бросилась ему на шею, Константин Павлович на этот раз не сдержал возгласа, схватился за бок. Зина, испуганно прижав руку ко рту, отодвинулась.

– Отрепьев! Его поймали?

– Не совсем. Больно? – Девушка вскочила на ноги, бросилась к двери. – Я позову доктора. – Она выглянула из палаты, крикнула кому-то: – Доктора срочно сюда! Он пришел в себя!

Палата мгновенно наполнилась шумом и людьми: прибежал врач, тот самый, что оперировал и потом наблюдал Зину, сестра прикатила дребезжащий столик с блестящими инструментами, ватой, марлей, бинтами, какими-то склянками. С него сняли пижамную куртку, осмотрели повязку, заставили пошевелить пальцами на руках, на ногах, свесили ноги, постучали по коленкам молоточком, поводили им перед глазами, все-таки решили переменить бинты, долго срезали и отмачивали какой-то вонючей микстурой, доктор придирчиво разглядывал шов, пару раз больно ткнул в бок, удовлетворенно кивнул своим соображениям, чем-то смазал и велел сестре бинтовать. Когда Константину Павловичу начало казаться, что его теперь уже вовсе не оставят в покое и не пора ли симулировать потерю сознания, в дверь просунулась голова Филиппова.

– Проснулись, голубчик? – За головой в палату протиснулся и весь Владимир Гаврилович, а за ним тенью скользнул и Свиридов. – Вот и славно! Я и не предполагал, что вы у нас такой симулянт.

В палате остались только Филиппов, Свиридов и Маршал – Зина поначалу сопротивлялась, но услышав, что Владимир Гаврилович намеревается ввести Константина Павловича в курс произошедшего с момента покушения на него, побледнела и молча вышла за дверь. А начальник, еще раз осведомившись о самочувствии помощника и получив заверения в его готовности принимать информацию, подождал, пока на подоконнике устроится Александр Павлович, сам уселся на стул, закинул ногу на ногу, обхватил руками колено и выдал:

– Отрепьев мертв!

Маршал недоверчиво посмотрел на Филиппова, перевел взгляд на Свиридова и на всякий случай ущипнул себя за бедро – очень уж эта новость перекликалась с его кошмарами. Но Владимир Гаврилович продолжал сидеть на стуле в той же позе, внимательно наблюдая за реакцией собеседника, да и Александр Павлович не собирался ни в кого превращаться и никуда с подоконника не улетел.

– Мертв?

– Совершенно. Покончил собой. Но по порядку. Александр Павлович, вы там по книжечке своей зеленой проверяйте за мной, не забуду ли чего.

Свиридов кивнул, зашелестел страницами блокнота.

– Стало быть, так, голубчик. Во-первых, вы просто молодец. Если б вы после нападения провалились в забытье – на что имели полное право – мы могли бы сейчас и не беседовать. Но вы нашли в себе силы дунуть в свисток, прибежал Левашов, и вас оперативно доставили в больницу. Но этим вы нам и помешали, хоть я вас и не корю. Ваша жизнь мне дороже, чем тысячи Радкевичей. Но из-за хлопот о вашей персоне Левашов дал достаточно времени Отрепьеву и когда наконец вломился в квартиру, то застал там жуткую картину. Очередную лужу крови, в ней наш Отрепьев со вскрытым горлом. В руке нож. А на стене надпись кровью – «Смерть красавицам». Думаю, он понимал, слыша свистки с улицы, что уйти ему не дадут, и времени у него только на такую посмертную записку. Вот так-то. Отрепьев-Радкевич у нас в морге, дело как будто бы закрыто. Видимо, напав на вас, он окончательно понял, что раскрыт, и не увидел для себя иного выхода, кроме как картинно уйти из жизни.

Владимир Гаврилович снова полез в карман, нахмурился, будто вспоминая что-то, хлопнул себя по лбу:

– Вот ведь болван, полицейская голова! Не с того надо было начинать!

Он вынул руку из кармана, протянул Константину Павловичу.

– Держите вашего спасителя. Если б не оно, лежать бы вам сейчас рядом с Отрепьевым тоже с дыркой в печени. Нож скользнул по крышке.

На протянутой ладони Филиппова лежала красная коробочка с порванной бархатной крышкой. Кольцо, которое он купил для Зины.

Константин Павлович стоял посреди двора дома номер два по Харьковской, молча курил и смотрел на дверь черного хода. Вот и все. Все закончилось. Никто больше не будет бегать по ночным улицам с ножом и тревожить и без того неспокойный быт петербургских куртизанок. Ну, во всяком случае, какое-то время. Пока не объявится новый умалишенный, пока не возомнит себя очередной Радкевич носителем какой-нибудь высокой идеи.

Постоял немного над местом схватки, чуть было не ставшей для него смертельной. Никаких следов этого эпохального сражения уже не осталось: смыта кровь, подметены опавшие листья – дворник и сейчас шаркал метлой шагах в двадцати от Маршала. И только у чугунной ограды сидела та самая лохматая собачка. Ну или очень похожая на нее.

Маршал присел на корточки, потрепал псину по загривку. Та тут же доверчиво улеглась на спину и подставила впалый живот.

Может быть, прекратятся теперь и ночные кошмары. Тем более если рядом будет спать Зина. Хотя если этот визит подтвердит его подозрения, до конца еще далеко. Он достал из кармана коробочку с кольцом, раскрыл. Оттуда подмигнул бриллиантовый глазок. Бросив окурок, Маршал вновь спрятал подарок, подмигнул дворняжке и взялся за дверную ручку.

На лестнице было темно, света дешевых лампочек с трудом доставало, чтобы осветить двери квартир, пришлось доставать фонарик. Внимательно осматривая каждую ступеньку пролетов, каждую лестничную площадку, Маршал поднялся до нужной ему двери. Тут света не было вовсе. Покрутив головой за лучом фонаря, Константин Павлович задержался на дальней, левой от лестницы, двери. У порога ее на светло-сером полу выделялось несколько темных пятнышек. Он наклонился, провел по одному платком, поднес к носу. Кровь! Посильнее промокнул платок, спрятал в карман. Поводил фонарем, посветил по углам – под первую ступеньку чердачной лестницы забилась какая-то тряпка, в луче блеснул лаковый козырек – фуражка! Очень похожа на ту, что носил Отрепьев. Больше ничего не найдя, решительно постучал в дверь, прислушался. Секунд пятнадцать за дверью была полнейшая тишина, а потом послышались шаркающие шаги и бормотание. Еще секунд через десять дверь приоткрылась, удерживаемая цепочкой, и в щель выглянул желтоватый старичок лет семидесяти с седыми огромными бакенбардами.

– Константин Павлович Маршал, уголовный сыск, – приподнял шляпу перед бакенбардами сыщик и протянул визитку.

Желтолицый нахлобучил на нос пенсне на шнурке, все равно сощурился, изучая напечатанные на картоне буквы, хлопнул дверью и тут же открыл ее уже без цепочки.

– Тимофей Карпович Севрюгин, отставной губернский секретарь, – тряхнул он одиноким завитком на плешивой голове. – Чем могу быть полезен?

– Тимофей Карпович, скажите, позавчера вечером, часов около половины девятого, вы были дома?

Старик кивнул:

– Я в эту пору всегда дома, молодой человек.

– А не слышали ли вы шума у вашей двери?

Севрюгин задумался, пожевал губы:

– Позавчера в половину девятого? Да, признаться, странная история приключилась. Как раз об эту пору кто-то несколько раз сильно приложился в дверь. Но когда я доковылял – вы же понимаете, годы не радуют, колени как неродные, – на лестнице никого не было. А потом где-то час спустя шум подняли уже ваши коллеги. Ужас! Говорили, что этот юноша наложил на себя руки!

– Вы были знакомы? Часто общались?

– Увы, мой круг общения ограничивается приказчиком из продуктовой лавки да почти таким же старым котом. Но иногда встречались на лестнице, здоровались.

– Это он? – Маршал протянул фотокарточку из личного формуляра Отрепьева.

Севрюгин снова усадил на переносицу пенсне, поднес фото почти к самым глазам, долго вглядывался в изображение.

– Нет, – решительно покачал он головой, из-за чего выяснилось, что седой клок надо лбом может двигаться не только по вертикали. – Не похож.

Константин Павлович поблагодарил бывшего губернского секретаря, дождался, пока тот закроет дверь и прошаркает подальше от глазка, подошел к квартире Радкевича. Решительно сорвал печать, открыл дверь.

Комната была совсем маленькая – шагов пять в длину и никак не больше четырех в ширину. Узкая кровать со скомканным одеялом, подтекающий рукомойник в углу, зеркало и одно окно. Константин Павлович распахнул желтоватые шторы, выглянул на улицу. Харьковская – Невский за углом, пять минут хода до Знаменской площади, минутой дольше до Калашниковской набережной. До дома на противоположной улице далековато, да и шторы были задернуты. Но опросить жильцов все-таки стоит, мало ли.

Он обернулся, еще раз обвел взглядом комнатку. Кровавая надпись на стене с подтеками, почти добежавшими до пола. «Смерть красавицам». Ах, милые красавицы. Крутнула какая-нибудь юная вертихвостка точеным носиком, поморщилась на ухаживания несуразного долговязого юноши, рассмеялась подаренному букетику ромашек – и получите маниакальную идею. Добрый романтик бегает с ножом за привлекательными брюнетками, пытаясь запечатлеть на их милых лицах вечную улыбку. Константин Павлович тряхнул головой, отгоняя эти мысли – эдак недолго начать сочувствовать кровавому монстру и искать оправдания его зверствам.

На полу, прямо посередине миниатюрного жилища, на потертом ковре кровавое пятно. Справа от него отпечаталась пятерня – видно, пытался опереться, встать, теряя силы. Больше крови нет.

Константин Павлович приподнял одеяло, заглянул под кровать – ничего. В шкафу висит черное пальто, в карманах пусто, на полке широкополая шляпа – это он все уже знал от Филиппова. На комоде пыльно, но остались продолговатые узкие следы. Видно, стояли фотографии. На стене напротив окна тоже выгоревший прямоугольник на обоях и гвоздь. Явно висела рамка. Погремел носиком рукомойника – пусто, но на пальцах осталось что-то маслянистое. Подошел к свету – кровь. Внимательно осмотрел рукомойник и раковину, еще раз пристально, дюйм за дюймом, на корточках, изучил ковер, поднялся и вышел за дверь.

В прозекторской Казанской полицейской части находились трое мужчин. Павел Евгеньевич Кушнир, что-то мурлыча себе под нос, колдовал за столом со стеклышками и длинными трубочками с резиновыми грушами, время от времени заглядывая в микроскоп и царапая карандашом результаты своих наблюдений. Николай Антипович Отрепьев молча лежал на металлическом столе с ножками на колесиках, мертвый, беспомощно обнаженный, укрытый лишь снизу до пояса. И Константин Павлович Маршал, склонившийся над открытой верхней частью тела Отрепьева, внимательно осматривающий рану в правом боку самоубийцы.

– Павел Евгеньевич. – Маршал обернулся к доктору, прервав его напевы. – Как вы с Владимиром Гавриловичем объяснили себе эту рану?

Доктор Кушнир поднял глаза, поморщил лоб, соображая, чего от него хотят:

– Мы предположили, что господин Отрепьев ткнул себя в бок ножом, чтобы иметь достаточно крови для написания на стене своего девиза. Кстати, мог бы и не успеть – он себе печень продырявил.

Маршал удовлетворенно кивнул, подошел к столу, вытащил из стакана карандаш и вернулся к трупу. Осторожно, будто боясь причинить боль лежащему человеку, двумя пальцами раздвинул края раны и медленно начал вводить в открывшуюся щель тупой конец карандаша. Засунув чуть не целиком, оценивающе прищурился, снова кивнул своим соображениям, выдернул карандаш и выбросил его в корзину.

– Что с кровью, доктор? – снова обратился он к Кушниру.

Тот, с удивлением до этого наблюдавший за манипуляциями с карандашом, отодвинулся от микроскопа, заложил большие пальцы за отвороты жилета:

– Ну что я могу сказать с уверенностью? Две вещи. Первое: та кровь, которую вы мне принесли, совершенно точно не ваша. Когда я смешал ее с взятым из вашей вены образцом, эритроциты слиплись. Значит, это не с орудия покушения на вас накапало. А вот при смешивании ее с кровью господина Отрепьева агглютинации не произошло. Так что предположить, что возле двери вы нашли его кровь, вполне допустимо. Во всяком случае, это одна и та же группа крови. Это второе.

Маршал снова кивнул, нахмурил брови. За спиной его скрипнула дверь.

– Значит, не нафантазировал дежурный. Что вы здесь делаете, голубчик? Не рановато вам в морг?

Константин Павлович обернулся на Филиппова, продолжая хмуриться.

– Беда, Владимир Гаврилович. Нас опять провели. Отрепьев не тот, кто нам нужен.

Филиппов затворил за собой дверь, подошел к Маршалу, пристально посмотрел снизу-вверх в глаза помощника. Оглянулся вопросительно на доктора Кушнира, но тот лишь развел руками – понимаю, мол, не больше вашего. Константин Павлович раздраженно поморщился на эти немые переговоры:

– Я в своем уме, если вас это интересует. Садитесь, сейчас все объясню. – Владимир Гаврилович уселся рядом с доктором, подпер подбородок ладонью. – Факт номер один. Сегодня я обнаружил следы крови у двери соседней квартиры. В двух шагах от того места, где напали на меня. Доктор только что подтвердил, что кровь не моя, а, вероятнее всего, Отрепьева. Факт номер два. Рана в боку убитого. Да, именно убитого. Нанести ее себе правой рукой Отрепьеву было бы крайне неудобно. Посмотрите на угол входа и направление удара. А мы все помним, что Отрепьев – правша.

– Как и убийца, – тихо вставил доктор.

– Да, – мотнул головой Маршал, – как и убийца. Но нанести такой удар другому человеку правой рукой возможно. Самому себе – затруднительно. Факт номер три – кровь на полу в квартире, где нашли труп. Есть лужа там, где лежало тело. Но нет следов ни под стеной с надписью, ни по пути к ней. Невероятно. Факт номер четыре – я нашел следы крови на рукомойнике. Рука Отрепьева в крови. – Маршал кивнул в сторону мертвого письмоводителя. – Предположить, что он вымыл руку, а потом снова испачкал? Зачем? Ну и факт заключительный: из квартиры вынесли все фотографии. Для чего? Тут явно напрашиваются два вывода. Первый – Отрепьев себя не убивал. И на меня не нападал. Я припоминаю, что как раз направился за ним, когда сзади на меня налетел тот долговязый в пальто и шляпе. Я думал, это мой бред смешался с реальностью, но больше так не думаю. Этот кто-то обезвредил меня, а потом догнал на лестнице Отрепьева, напал на него, утащил в квартиру и инсценировал самоубийство с разоблачением. Надпись сделал убийца, после чего вымыл руки и отбыл, забрав то, что могло нам указать, что квартира – не Отрепьева. Фотографии. Вывод номер два – Отрепьева убил хозяин квартиры. Радкевич. Он существует и он убивает.

– И вывод номер три, – задумчиво протянул Владимир Гаврилович. – Он в курсе, что мы о нем знаем. Раз попытался направить нас на ложный след.

Мужчины переглянулись.

– Кто, кроме нас двоих, знал до покушения на меня о том, что мы изучаем списки корабельных команд?

– Никто, – пожал плечами Филиппов. – Только Свиридов. Но в момент покушения он был со мной, в участке. Что с вами, Константин Павлович?

Маршал покачнулся, схватился за край каталки, на которой лежало тело реабилитированного Отрепьева.

– Не только Свиридов. Я рассказал в то же утро Зине. И Нейману. И он – моряк.

Зажав рот рукой попытавшемуся гаркнуть приветствие вскочившему городовому, Маршал шепотом спросил:

– Кто внутри?

– Так все те же, – прошептал в ответ стражник. – Зинаида Ильинична и господин Нейман.

Константин Павлович обернулся на Филиппова, достал из кармана револьвер, снова шепнул городовому:

– Войдешь, как я тебя кликну. Гляди в оба.

Отведя курок, спрятал руку с оружием за спину, осторожно взялся за ручку, медленно открыл дверь. Зина полусидела на кровати, Нейман, как на приеме, вытянулся на стуле, но, увидев вошедших, вскочил, кивнул чубастой головой.

– Добрый вечер, господин Нейман. Будьте так любезны, сделайте от кровати Зинаиды Ильиничны два шага назад.

Николай Владимирович с удивлением вытаращился на смотрящее прямо ему между глаз небольшое черное дуло.

– Костя! Ты с ума сошел. – Зина вскочила с кровати, на мгновение перекрыв линию огня.

Этого мгновения хватило, чтобы Нейман резким толчком отправил ее в объятья Константина Павловича и сиганул в распахнутое окно. Ровно три секунды потребовалось Маршалу, чтобы передать ничего не понимающую Зину Филиппову, пересечь комнату и свеситься через подоконник. Но все, что он увидел за окном – это лежащего на траве городового, который держался за ушибленную голову.

Перескочив через подоконник, Маршал неаккуратно приземлился на неровную клумбу, охнул от вспышки боли в боку, но пересилил себя, поднялся на ноги. На мгновение обернулся на лежащего полицейского – вроде в порядке, пытается подняться на ноги. Выскочил за угол, увидел какое-то движение впереди, рванулся вдогонку, и лишь когда выбежал на людный проспект, понял, что Нейман ушел.

– Мальчик! Мальчик!

Юрка обернулся. С уличной стороны сквозь прутья забора ему махала какая-то девица в кружевном летнем платье и маленькой кокетливой шляпке. Еще раз покрутив головой и убедившись, что кроме него тут мальчиков нет, Сыч подошел к ограде.

– Чего вам, барышня?

Барышне при ближайшем догляде оказалось не более тринадцати-четырнадцати лет, потому Юрка принял независимую и гордую позу и даже смачно сплюнул сквозь зубы – хорошо, что в этот раз плевок получился что надо, длинным и уверенным, без повисшей на губе слюны.

– Мальчик, а вы знаете Колю Радкевича? Он здесь учится.

– Кольку? – сдвинул фуражку на затылок Сыч. – Ну, положим, знаю. А кто интересуется? Может, он-то вас и знать не знает или не желает знать.

Девочка раздраженно поджала губы, но продолжила тем же терпеливо-просительным тоном:

– Мальчик, милый, мне очень нужно с ним поговорить. Я его… сестра. Позовите его, пожалуйста, я вам вот. – Она вытащила из крохотной сумочки на поясе монетку. – Гривенник дам.

Юрка пару раз бывал на каникулах в доме у Николая и прекрасно знал, что никакой сестры у того нет, но гривенник в летнем солнце блестел очень уж завлекательно.

– Ладно, – буркнул он, хотел еще раз плюнуть, но не отважился – вероятность удачной попытки была где-то пятьдесят на пятьдесят. – Сейчас посмотрю. Ожидайте.

Колька лежал на своей кровати и пялился в стенку. Новости о том, что у него теперь есть сестра, он удивился, но не сказать, чтоб очень уж сильно. И знакомиться с ней он желал не слишком. Юрке пришлось чуть не силой его поднимать с койки и под руку почти тащить к забору.

Барышня дожидалась, как и обещала.

– Маша? – оживился Николай, увидев гостью. – Ты чего здесь? Нас… Анастасия Игнатьевна прислала? Записка?

Маша сунула гривенник в руку Сычу, замахала на него рукой в перчатке – ступай, мол, больше тебе тут ничего не перепадет. И только когда тот отошел на расстояние, с которого подслушать было бы затруднительно, обернулась к Николаю:

– Нет, никто меня не присылал. Я сама.

Николай сразу поскучнел.

– Чего надо?

– С тобой поговорить. Жалко мне тебя. Ты не такой, как ее предыдущие воздыхатели. Точнее, воздыхатель ты первый, остальные ограничивались стонами в постели.

Коля вспыхнул до самых кончиков ушей:

– Тебе-то какое дело?! Воздыхал, а теперь подыхаю из-за этих воздыханий! Другого она себе нашла!

– Дурачок. Она всегда себе нового будет искать. Даже если бы папа был жив… Бес в ней сидит, под юбкой хвостом накручивает. Я думала, что с тобой она остепенится, она так подолгу никого возле себя не держала. Да не сбылось, увы.

Николай ухватил обеими руками столбы решетки:

– Убью суку! Вместе со всеми бесами и воздыхателями убью!

Маша тоже прижалась к решетке, прошептала прямо в ухо:

– Убей. А я тебе помогу.

Черные глаза блестели, не мигая, но не от слез – от злости, затаенного, а теперь прорвавшегося гнева, от застаревших, но не зарубцевавшихся обид. И глядя в эти черные злые ямы, Николай стразу понял и поверил: не шутит.

– Когда тебя выпустят в город?

– Завтра.

– Во сколько?

– Сразу после завтрака. Часов в девять.

– Я буду ждать тебя завтра в девять у ворот.

Остаток дня прошел как в дыму: он что-то ел за ужином, кивал или мотал головой на трескотню Сыча, потом в спальне закрылся от него учебником, но не перелистнул ни единой страницы. В голове монотонно, заезженной пластинкой, повторялось: «Убей. А я тебе помогу. Убей. А я тебе помогу. Убей…»

Когда объявили отбой, он так же отстраненно положил книгу на тумбочку, аккуратными заученными движениями устроил на табурете одежду, задвинул под кровать ботинки, отвернулся к стенке и накрылся одеялом. Точно знал, что не уснет.

Уснул. Взяла природа свое. А лучше б не засыпал. Потому что во сне пришла она. Не Настя с жаркими объятьями. Пришла ОНА. Та девчонка из детского сна, что называла себя смертью. Нет, не так – Смертью.

Он не видел ее лица, но точно знал, что это – она. Знал еще прежде, чем она заговорила.

А она сперва молча стояла в дальнем углу их спальни, лицо то ли в тени, то ли укрыто волосами – совершенно неразличимо. А потом зашептала:

– Скучал по мне, должничок? Вряд ли. Поди и забыл свою суженую.

И тоненько захихикала. А потом шагнула в полоску света, пробивавшегося через неприкрытую дверь в коридор и делящего комнату почти пополам, откинула со лба челку, и Коля от удивления раскрыл рот – в этот раз противная пигалица явилась к нему с лицом Маши!

– Убей. А я тебе помогу, – сказала Смерть Машиным низким голосом. – Смотри, в этот раз ослушаешься – я за тобой приду. Зацелую! – И снова хихикнула и мелко, но быстро просеменила через спальню к нему, наклонилась, положила ледяные руки на плечи: – Знаешь что? Пожалуй, с поцелуями мы откладывать не станем.

Ухватила его за затылок, притянула к себе и закрыла рот своими холодными губами. Коля задергался, уперся ей в грудь, попытался отпихнуть. Дышать было трудно, воздуха не хватало, а злая девчонка никак не поддавалась, не отпускала! Он что есть мочи заколотил по плечам, по рукам, махал кулаками, вовсе уже не думая, куда придутся его удары, но она обволакивала его всего, становилась больше, сковывала его движения, обнимала со всех сторон. Не было даже возможности перекреститься, отогнать морок молитвой – видно, и вправду Смерть нельзя одолеть!

– Колька! – Кто-то выдернул его за плечи из сна, и он сел на кровати, захлопал бестолково глазами, замотал головой. – Рядом стоял Юрка с круглыми глазами, коротко дышал, часто хлюпал носом и почему-то тер колено. – Колька, ты чего?! Дурак, я чуть не помер тут со страха, пока тебя раскутывал.

– Чего? – Николай уставился на постель. Подушка забилась между кроватью и стеной, одеяло сползло на пол.

– Я проснулся от шума. Слышу, мычит кто-то с твоей стороны. Подошел глянуть, а ты мордой в подушку уткнулся, одеялом стреноженный, будто дите в люльке, и только мыкаешь. Думал, задохнешься, пока я тебя выпутывал. Да ты еще, гад, брыкнул меня прям в коленку. Больно, скотина!

– Спасибо, Юрка. Ложись, все хорошо. Кошмар просто. Давний.

За окнами уже было светло, и два часа, оставшиеся до подъема, Николай провел полусидя, щипая себя за ляжку всякий раз, когда начинал клевать носом. В результате, когда дежурные загорланили по корпусу «подъем», на тощей ноге образовался синяк.

В умывальне Коля был первым, специально долго тер ледяной водой лицо, смывая ошметки ночного кошмара, первым же выскочил из-за стола после завтрака, чуть не бегом промчался через плац к воротам.

До девяти оставалось еще четырнадцать минут, но Маша уже ждала.

Они уселись за только что выставленный столик у небольшой кондитерской. Она заказала себе марципан и кофе, он на предложение тоже что-нибудь выбрать только мотнул головой.

Пока несли заказанное, оба молчали. Маша из-под черных бровей смотрела на Николая испытующе и будто бы даже насмешливо, а он нахохлился, как снегирь на рябиновом кусту в Крещение, сложил на груди руки и старался глазами с ней не встречаться, считал проезжающие мимо экипажи. На двадцать четвертом – скрипучей телеге, запряженной в толстозадую кобылу, которой лениво правил бородатый мужик в войлочном котелке – наконец-то принесли пирожное и кофе. Маша откусила кусочек, сделала глоток и отодвинула от себя угощение.

– Ты всерьез вчера грозился ее убить?

– Вчера – всерьез. А сегодня не знаю.

Маша замолчала, уставилась куда-то над его плечом, так, что невольно защекотало между лопаток, захотелось обернуться. Но она заговорила, и стало понятно, что смотрит она в свои воспоминания:

– Мама была еще жива, когда… Когда отец сошел с ума от этой гадины. Сорок дней еще не прошли, как он ее сосватал. Я не верю в привороты, но тут как будто она его привязала к себе, приворожила. Он за все время ни разу на могиле у мамы не был, с самых ее похорон и до своих. Да мне кажется, что если б она велела, он бы и на похоронах не появился. – Она глотнула кофе, закашлялась, сделала еще глоток. – После свадьбы ему все в спину пальцами тыкали, мол, совсем на старости лет спятил, а он только улыбался, как блаженный. То локоток ей поцелует, то усами в ухо уткнется, что-то нашептывает. А она хихикает, жеманничает. А по ночам не уснуть было, я под две подушки голову засовывала и все равно слышала их. И ведь все в маминой постели. В мамином доме. Это же мамино все, ее наследство!

Маша стукнула кулачком по столу так, что чашка подпрыгнула и опрокинулась, по скатерти расползлось темное пятно.

Пока официант убирал чашку и менял скатерть, они снова молчали, но только он отвернулся от стола, как Маша снова зашептала:

– Знал бы ты, как я ее ненавижу! Она всего меня лишила, а может еще и без гроша оставить! Ушлет куда-нибудь после гимназии и будет здесь проматывать матушкины деньги. Давай убьем ее? Я знаю как!

Николай отшатнулся – не врет и правда хочет убить.

– Я все придумала! Она же любит ванны принимать. Если собирается нежиться – с утра Стеше говорит, к которому часу готовить. Розовые лепестки, свечи, патефон заводит. Я подменю свечи, я купила в китайской лавке специальные, сонные. Она уснет, и ты ей вены вскроешь. Никто на нас не подумает.

– Ты сумасшедшая, – пробормотал Николай. – Ты понимаешь, что ты сошла с ума?

– Пока еще не сошла. Но если эта тварь продолжит в родительской постели под кобелями стонать, то точно сойду! А ты что, трусишь? Тебя она разве с ума не свела? – Юноша промолчал. – Трус! А еще мужчину из себя изображал! Мальчишка! Все вы только и годитесь что для постельных дел! Так и будешь всю жизнь на коленях перед такими, как она, ползать! Иди, подай рапорт начальству, чтоб гнали тебя в шею, не выйдет из тебя офицера! Иди! Прочь! Трус! Трус!! Трус!!!

На них уже стали оборачиваться от соседних столиков, и Николай вскочил, быстрым шагом зашагал в сторону корпуса. За спиной еще какое-то время слышались всхлипы, но он свернул за угол, и они затихли.

Зина открыла глаза, тут же довольно прищурилась на полуденное солнце и осторожно потянулась – рядом спал Костя, трогательно засунув под щеку сложенные ладони. Вставать никуда было не нужно – Маршалу по случаю ранения на службе предоставили трехнедельный отпуск, из которого только подходила к концу первая неделя. Поначалу он предложил Зине уехать в Ялту, но та заявила, что хочет провести этот отпуск дома вдвоем, а по курортам без кольца на пальце она ездить не готова. Когда же Константин Павлович опять начал, путаясь и спотыкаясь на словах, говорить о свадьбе, Зина категорично заявила, что либо дождется отрепетированного предложения, либо сама его сделает тогда, когда окончательно поймет, что жених в этом смысле абсолютно бесперспективен.

Она видела, что Костя огорчился от такой оценки, но очень обрадовался тому, что Зина назвала его квартиру домом, тут же пригнал ломовика по ее адресу, сам помогал таскать коробки с платьями и шляпками, временами морщась от боли в боку, и после с милой тревогой следил за тем, как в шкафу его вещи теснятся под натиском шелка, атласа, гипюра и оборок, а ванная комната наполняется флаконами, баночками и тюбиками.

И вот уже шесть дней они просыпались ближе к полудню, завтракали доставленной от Андреева сдобой с обязательным чтением Константином Павловичем вслух утренних газет – готовить Зине Маршал категорически запретил, ибо отпуск! Ближе к вечеру случались прогулки в Михайловском саду с обязательным выпиванием крюшона – ну чем тебе не Кисловодск, а после обедали вдвоем доставленными из «Донона» изысками и засыпали обнявшись.

О Радкевиче не вспоминали. Вернее, не говорили. В самый первый вечер после его побега, еще в больнице, Константин Павлович попытался начать разговор, думая, что придется сейчас убеждать Зину в своей правоте, но та решительно приложила палец к его губам:

– Я верю тебе. Про Отрепьева не верила, а сейчас верю. Не принимаю, но верю. И давай пока об этом не говорить. – Он согласно кивнул, откровенно радуясь такому повороту. Но тут она его еще раз удивила: – Только прошу тебя пообещать мне одну вещь. Когда вы его поймаете, я хочу с ним поговорить.

Маршал пообещал, втайне надеясь на то, что Радкевич предоставит ему шанс застрелить себя при задержании.

А Зина и правда не могла принять, что ее милый Ланцелот оказался кровавым сумасшедшим. С одной стороны, ее это ужасало, и она ненавидела его за то, что он отнял у нее ребенка. Но с другой, она видела, как изменилось после этих событий отношение к ней Константина Павловича, и хотя тот и прятал пока от нее пострадавшую коробочку с кольцом, она точно знала, что свадьбе быть и счастье теперь будет долгим, много дольше этого отпуска.

Но на седьмой день блаженной неги Зина взбунтовалась:

– Если мы и дальше будем продолжать так завтракать, я стану толстой, как корова, сама разучусь готовить, и ты так на мне и не женишься! Можешь приставить ко мне вооруженную охрану или сам ходить со мной по рынку, но уж завтраки снова буду готовить я!

С вооруженной охраной сложностей как раз не было. Учитывая повышенное внимание беглого Радкевича к обоим жильцам квартиры Маршала, Филиппов распорядился установить круглосуточный пост у дома на Мойке, и теперь в пролетке напротив арки постоянно сидели двое сотрудников «летучего», сменяясь по часам. Во время прогулок по саду один из охранников оставался на посту у входа, а второй следовал на почтительном, но легко преодолимом отдалении от гуляющей пары.

Константин Павлович перегнулся через подоконник, по-разбойничьи свистнул и приглашающе махнул рукой задранной голове в сером котелке. А десять минут спустя Зина с корзинкой стояла у экипажа и отдавала распоряжения улыбающемуся Маршалу:

– Я вернусь часа через два. Нечего бездельничать, пока меня нет. Я хочу миндальных эклеров из «Квисисаны». И у нас дома нет цветов, хотя мы уже неделю как затворничаем! Так что немедленно отправляйся исправлять это безобразие.

Взяв под козырек и получив в благодарность поцелуй, Маршал протянул руку. Зина, опираясь на нее и придерживая юбку, царской поступью взошла в коляску и укатила, а Константин Павлович не спеша направился к Пассажу.

В полумраке буфетной залы «Квисисаны» был только старый знакомый Константина Павловича – Санька Груздь. Он тихонечко что-то насвистывал себе под нос и тер полосатым полотенцем хрустальную стопку, не прервавшись даже на звон дверного колокольчика – лишь поднял голову на звук и коротко мотнул патлатой башкой – не узнал.

Маршал подошел к стойке, бросил на глянцевую от постоянного протирания поверхность шляпу:

– Налей-ка мне, Александр, воды абрикосовой. Холодной.

Санька присмотрелся к посетителю и расплылся в улыбке:

– Сей секунд, ваше благородие. Опять кого-то любопытствуете или так, попить с жары заглянули?

Маршал отставил пустой стакан, промокнул губы платком:

– Так, попить. И пирожных купить. Но коль спросил…

Константин Павлович вытащил из кармана переснятый портрет Радкевича, сделанный полицейским рисовальщиком, положил на стойку и развернул к Саньке:

– Я его как-то видел у вас. Часто бывал? На днях не заглядывал?

Буфетчик пожал плечами:

– Бывал бы часто, я б запомнил. А этого не признаю. Видать, залетный какой. Вам каких сладостей?

Выяснилось, что миндальных эклеров пока нет.

– Приготовляются еще. Обычно часам к двум бывают готовы.

Константин Павлович протянул Саньке визитку:

– Отправьте сюда.

Тот с готовностью кивнул, указал на сложенные аккуратной стопочкой открытки:

– Не желаете приложить? Многие барышни обожают, когда им к конфектам да пирожным стихи или песенки на карточках цитируют. – Маршал представил, как Зина хохочет, читая подобное послание, и мотнул головой, протянул Груздю купюру. – Тут вот еще чего, господин полицейский. – Санька почему-то понизил голос и заговорщицки перегнулся через столешницу: – Тут наша поэтесса вами дюже сильно интересовалась. Просила передать, когда вы зайдете.

Он протянул Маршалу маленький конверт.

– Когда? Не «если»? – усмехнулся Константин Павлович, но послание взял, раскрыл – внутри был вложен поясной фотопортрет самой госпожи Серебряной в сценическом наряде с пером в волосах, а на обороте мелким, порывистым почерком была написана только одна фраза: «Приходите, я написала вам новые стихи». Он сунул конверт в карман, вышел на проспект.

Погода меж тем переменилась: утреннее солнце пропало, откуда-то нагнало тяжелых облаков, с охтинской стороны и вовсе лезла на город своим лиловым подбрюшьем грозовая туча, громыхнул где-то за рекой пока еще далекий гром. Прохожие убыстряли шаг, боязливо поглядывая на небо, извозчики засуетились, начали поднимать брезентовые капюшоны над повозками. Константин Павлович тоже опасливо посмотрел вверх, заторопился к скрипнувшему стальными колесами трамваю, остановился, пропуская выходящую публику.

– И снова случайная встреча?

На него из-под шляпки лукаво смотрела Агата – она только что спустилась по ступенькам из желто-красного вагона.

Константин Павлович с грустью проводил взглядом отъезжающий трамвай, с еще большей обреченностью оценил стремительно приближающуюся тучу.

Агата понимающе улыбнулась:

– Ступайте, коль торопитесь. Но обещайте зайти сегодня-завтра. Я о вас беспокоюсь и очень рада видеть вас в добром здравии. Вам говорили, что я вас навещала в больнице? – Маршал удивленно покачал головой – значит, не все видения были вызваны его расшатанными нервами. – Саня передал вам мое послание? Обязательно заходите. Я подожду с премьерой до вашего визита, но не откладывайте его слишком надолго.

Константин Павлович пожал протянутую тонкую руку и вскочил в подъехавший трамвай. В то же мгновение небо прорвалось ливнем, Агата по-девчоночьи взвизгнула и кинулась к стеклянным дверям ресторана, а Маршал смотрел на ее расплывающийся силуэт через залитое дождем окно.

По карнизам монотонно молотил дождь. К опорам мостовых переходов через Мойку желто-красными кувшиночными островками жались опавшие листья. Время от времени черное небо с суконным треском разрывала молния, а мгновением позже чугунной канонадой пытался пробиться через закрытые окна гром.

За этими окнами в квартире Константина Павловича Маршала шло необычное совещание. В прошедшую с момента побега Радкевича из Мариинской больницы неделю Маршал на службу не ходил, ограничиваясь лишь односторонней коммуникацией с начальником – посыльный из части приносил короткую записку от Филиппова почти что одного и того же содержания: запрос такой-то туда-то отправлен, ждем ответа. Радкевич как в воду канул. Но сегодня Владимир Гаврилович явился сам, да еще и Свиридова с собой привел.

Зина разлила чай, поставила на стол корзинку со свежими булочками и хотела оставить мужчин одних, но Филиппов остановил ее:

– Зинаида Ильинична, я бы хотел, чтобы вы тоже остались. Мне кажется, голубушка, что вам будет полезным услышать то, что мы выяснили про господина, которого вы знали как Николая Владимировича Неймана.

Зина вопросительно взглянула на Маршала, тот пожал плечами, подвинул ей стул. Филиппов удовлетворенно кивнул, продолжил:

– Константин Павлович в курсе, что последние несколько дней мы пытались выяснить все возможное об этом господине. Начнем с того, что зовут его действительно Николай Владимирович, только вот фамилия у него Радкевич, и он вовсе не немец. Он в самом деле служил на флоте, вот только не штурманом, а матросом. Из штурманской школы его выгнали с формулировкой «за дурное поведение». Что за ней скрывается, нам еще предстоит выяснить. Капитан «Мстислава Удалого», торгового корабля, на котором до мая служил господин Радкевич, описал его как «исправного матроса, но человека со странностями». Говорит, что он был нелюдим, дружбы особой ни с кем не водил, близко сошелся только с мальчишкой-юнгой. Не исключено, что слишком близко – жили в одной каюте. В портах в кабаки с командой не ходил, женского общества чурался. Как мы теперь знаем, не всякого женского общества.

Зина вздрогнула, глаза опасно заблестели, но слез не было. Убедившись, что все пока с Зиной в относительном порядке, Владимир Гаврилович продолжил:

– В штурманской школе нам сообщили, что господин Радкевич поступил к ним, не доучившись в Нижегородском кадетском корпусе. И вот тут-то мы, похоже, и нащупали корни причин, так сильно отразившихся на психическом состоянии этого юноши. Александр Павлович?

Свиридов кивнул, достал свою зеленую книжечку, раскрыл почти на середине:

– Николай Владимирович Радкевич, 1888 года рождения, русский, вероисповедания православного. Дворянин. До четырнадцатилетнего возраста проживал в Нижнем Новгороде. Там окончил гимназию, там же поступил в Аракчеевский кадетский корпус. Не доучился. Был выгнан за неуспеваемость, хотя до того момента неоднократно награждался как раз за академические достижения. Нам удалось установить истинную причину его отчисления. За несколько месяцев до того, как его попросили на выход, Радкевич вступил в интимную связь с некоей Анастасией Игнатьевной Будочниковой, полковничьей вдовой. Дама известна своим вольным поведением, так что не удивительно, что юный ухажер ей довольно быстро наскучил. Ему это пришлось не по вкусу. Юный кадет какое-то время пытался вернуть возлюбленную, в результате чуть было не зарезал ее в парке вместе с новым кавалером на глазах у гуляющей публики. Не вышло – ухажер обезоружил нашего Отелло и сдал в полицию. Скандал удалось замять, чему поспособствовало стечение обстоятельств, в том числе и печальных – бывшая любовница Радкевича неожиданно покончила с собой, оставив малолетнюю падчерицу, а новый ее фаворит был из заезжих коммерсантов и из города поспешил уехать. Так что заявлять на покусителя оказалось некому. Но тем не менее из корпуса Радкевича поперли. Следующие два года он, видимо, прожил у родителей, а в семнадцать лет поступил в ту самую штурманскую школу здесь, в Петербурге. Как мы уже знаем, ее он тоже не окончил. До «Мстислава» служил в Финляндском речном пароходстве.

Александр Павлович захлопнул книжечку, спрятал обратно в карман пиджака.

– Да уж. Не по возрасту богатая биография, – задумчиво протянул Маршал. – Я его видел как-то в «Квисисане». Сегодня показал портрет буфетчику, но тот его не узнал. И все равно, Владимир Гаврилович, я бы приглядывал за этим местом.

– Само собой, оставим наблюдение, – кивнул Филиппов. – И за вами тоже.

Он поставил на блюдечко пустую чашку, поднялся. Тут же встал и Свиридов.

– Отдыхайте, друзья. И не гуляйте по темноте, оставьте это пока нам с Александром Павловичем.

Маршал проводил коллег до двери, вернулся в комнату. Зина стояла у окна и смотрела на стекающие по стеклу водные дорожки. Константин Павлович подошел, обнял ее за плечи, но тут заверещал дверной замок.

– Забыли что-то?

Но на пороге заливал дождевой водой лестничную клетку курьер с зонтом и в плаще с эмблемой «Квисисаны» – эклеры для господина Маршала. Константин Павлович принял коробку, похлопал по карманам – пусто, а курьер стоял истуканом, ждал чаевых. Пришлось вернуться в гостиную. Зина захлопала в ладоши при виде пирожных и тут же бросилась распутывать узел бечевки, а Маршал взял портмоне, вернулся в прихожую и проводил мокрого, но довольного посыльного, всучив целый полтинник. Поправил перед зеркалом пробор, восстановил симметричное расположение галстучного узла, шагнул в гостиную и замер – Зина сидела у стола, зажав рот рукой, а в другой, дрожащей, держала желтоватый листок конторской бумаги. По щекам катились слезы.

– Что случилось? Зина?

Она молча протянула ему листок. Мелкие буквы прыгали, будто писали в спешке.

«Дорогая, милая, любимая Зинаида Ильинична. Как я счастлив, что могу так вас называть. Никогда бы я не решился высказать эти слова, глядя вам в глаза, но письмом легче, они сами льются на бумагу. Ах, если б не эта досадная необходимость время от времени обмакивать перо в чернила!

Я рад, что все открылось, ибо не сметь рассказать вам о себе, о своих мыслях, о своей миссии было для меня едва ли не большей мукой, чем моя безответная любовь к вам. Единственное, что огорчает меня, так это то, что не имею я возможности объясниться лично. Хотя, опять же, может, оно и к лучшему, потому что письмом проще собрать мысли воедино и не тратить слова и силы на возможные ваши возражения.

Уверен, вы многое уже знаете обо мне, о судьбе моей – полиция, думается, уже многое разведала. В том числе и про Анастасию. Знаю, они решат, что причина деяний моих, наверняка вас ужасающих, – месть за ее со мной обращение. Нет. Я никому не мщу. Потому что нельзя обидеть пророка. А именно им я себя ощущаю. И счастлив тем, что, в отличие от многих копошащихся под небом человеков, ищущих себя, а то и вовсе не задумывающихся о том, чего ради дарована им жизнь, свое предназначение знаю я четко.

Судьба все время, так далеко, как могу я помнить себя, пыталась разъяснить мне мое место среди живущих, явить мне дорогу, по которой суждено идти мне, не сворачивая. Женщина – венец творения, кого бы мы ни считали творцом всего сущего. Много лучше и много чище она мужчины, много сострадательнее и гораздо способнее она к любви, нежели род, к коему принадлежу я. И тем тяжелее, а с какого-то момента и невыносимее для меня стало видеть, как некоторые особы роняют высокое звание свое. Как, назначая за любовь цену, обесценивают тем ее, обезличивают и унижают. Искренние улыбки все реже освещают их лица, все чаще пьяные гримасы и последствия стыдных болезней уродуют их, стирают дарованную создателем красоту.

Я не сразу стал действовать так решительно. Сколько раз, выкупая в портовом кабаке юную, еще вроде бы не вовсе пропащую девицу, пытался я достучаться до ее гордости. Говорил слова высокие, способные, как мне казалось, проникнуть во всякое сердце. Отдавал все деньги, оставляя лишь на достаточное пропитание, лишь бы самому не умереть с голода. А возвращаясь спустя месяц или два, опять заставал своих слушательниц за прежним ремеслом.

И понял я, что лишь страх способен влиять на людей. И не боязнь далекой расплаты еще неведомого Бога, который, может, и не существует вовсе, а страх животный, липкий, крадущийся по ночным подворотням и выглядывающий из темных арок. Страх смерти мгновенной и внезапной.

Но не считайте, что я принял на себя право палача, которому нет дела до человека на эшафоте. Я – судия! Над каждой казненной свершил я не только акт возмездия и очищения, но и честный суд. И верьте мне, нигде, ни в чьем лице не нашли бы они судьи беспристрастнее, адвоката приязненнее, прокурора неподкупнее! Каждой был даден шанс избегнуть наказания! Но ни одна не ухватилась за него. Ни одна! Подруга ваша, Катерина, поносила меня такими словами, которые и в одесском порту не слыхал я ранее.

Ваше право не принять моего пути. Судите, коль желаете. Но в одном совершенно точно нет моей вины. Не виноват я в случившемся с вами. Не моя рука нанесла раны вашему телу и душе вашей. Я просто не сумел бы сделать этого. Прошу вас, верьте мне. Потому что не смог бы я жить на свете этом, зная, что ноги ваши не ступают по одной со мной земле. Ибо все оставшееся мне ныне счастье – это назначение мое, не мной выбранное, да возможность издали видеть вас, гуляющей по саду с вашим спутником.

Простите меня, хоть и нет вины за мной иной, кроме любви к вам. И прощайте.

Ваш Н.»

«Квисисана» гуляла. Свет из высоких окон выплескивался на мокрый тротуар и на проспект, и казалось, что высокий трехпалубный корабль плывет куда-то сквозь ночь по огненному морю. И плевать было веселящейся на этих палубах публике и на холеру, и на убийства гулящих, и на будний день, и даже на то, что выдался он постным. В то время, когда служащий и рабочий Петербург уже давно спал, намаявшись за день, ночные жители, наоборот, кто за развлечением, а кто и на промысел, проснувшись, стягивались в ресторации, трактиры и рюмочные – всяк по достатку выбирал себе место.

Полуночная публика «Квисисаны» разительно отличалась от полуденной – студенческих и чиновничьих мундиров не было вовсе, сплошь фраки и кринолины, белоснежные манишки и высокие дамские прически, бриллиантовые запонки и страусиные перья. На всех трех этажах было шумно и дымно, всякий говорящий старался перекричать собеседника, оттого никто никого не слышал, но время от времени общий гул перекрывал взрыв хохота какой-либо компании. Звенел хрусталь, сталкиваясь над столами, хлопало пробками шампанское, временами сливаясь в сплошную канонаду, ловко лавировали между людьми официанты в белых передниках с полными подносами.

Константин Павлович, морщась от едкой смеси табачных дымов, протиснулся к буфету, перегнулся через стойку, ухватил за лацкан Груздя, притянул его к себе и что-то крикнул в ухо. Санька округлил глаза, закрестился, что-то бормоча в ответ. Кивнув, Маршал поднялся в залу со сценой, высмотрел администратора, взял его под локоть и вывел в коридор. Вернулись они в зал через пару минут, администратор, по-лакейски суетясь, с ловкостью карточного шулера заставил исчезнуть с ближайшего к сцене столика табличку «занято», замахал руками, подзывая официанта, что-то ему прошептал в ухо, отчего тот еще больше вытянулся, еще подобострастнее выпятил грудь и выкатил глаза.

– Вы пришли! Я знала, что вы именно сегодня придете! – Невесть откуда взявшаяся Агата повисла на руке у Маршала, не успевшего усесться на освобожденное место. – Я сегодня прочитаю вам новые стихи! В новом образе!

Быстро поцеловала его в щеку и упорхнула за кулисы, вся такая стремительная, воздушная. Администратор и официант тактично смотрели в сторону, но как только артистка удалилась, снова уставились прямо на важного гостя, ожидая распоряжений.

Константин Павлович уселся на стул, сделал заказ, отпустил администратора и принялся ждать обещанного выступления.

Как и в прошлый раз, никто госпожу Серебряную не объявил: просто погас свет, одинокий белый луч ударил в центр закрытого занавеса, и тот, дождавшись, пока стихнут последние разговоры, раздвинулся, предъявив почти пустую сцену. Почти – потому что прямо посередине замерла высокая несуразная фигура в белой хламиде, напоминающей костюм Пьеро: длинные ноги, длинные руки, бледное лицо с нарисованной черной улыбкой и маленькая черная шапочка. Странное создание взмахнуло руками, раскинуло висящие рукава в стороны, повернуло к залу выбеленное лицо и нараспев задекламировало:

На последнем четверостишье на белых шелковых рукавах начали проступать алые пятна, а к концу стихотворения с них, уже наполовину красных, закапали на сцену темные капли. Зал, поначалу не сильно внимавший, охнул от такого окончания перфоманса и замолчал – ни вздоха, ни привычного скрежета ножа по фарфору, ни звука бьющейся о стенки бокала жидкости. А потом какой-то юноша с черным шелковым бантом на шее вместо галстука вскочил на ноги, бешено захлопал в ладоши и крикнул «Браво!». Остальная публика будто только и ждала сигнала – повскакивала со своих мест, зааплодировала, заорала в десятки глоток.

Только Маршал остался сидеть, неотрывно глядя на распятого на сцене Пьеро, пока того не скрыл занавес. Тогда Константин Павлович потушил папиросу в фаянсовой пепельнице, встал, застегнул пиджак и вышел из зала. Повернув в узкий коридор напротив лестницы, он отсчитал по правую руку третью дверь, постучал и тут же нажал на ручку. Агата вскочила со стула, стоящего у гримировального зеркала, быстро прикрылась балахоном с наполовину красными рукавами. Видно, сценический костюм она снять успела, а облачиться в повседневную одежду не спешила, снимала грим. Она так и обернулась с лицом, еще наполовину закрашенным белым. Застав девушку неодетой, Маршал поспешно перевел взгляд, но очень неудачно – увидев то, что отражалось в зеркале, он покраснел и снова посмотрел на лицо. Агата, увидев, кто посмел ворваться к ней в гримерную, уже улыбалась, и улыбка эта в не до конца снятом гриме выглядела диковато. Ко всему прочему она медленно начала опускать руки с блузой, и Маршал, чертыхнувшись, выскочил обратно в коридор.

– Бестия, а не женщина, – пробормотал он захлопнувшейся двери. Та, будто приглашая его к разговору, снова открылась. Агата перевязывала плетеным поясом шелковый халат, честно говоря, тоже оставляющий мало места для воображения.

– А вы, оказывается, умеете вламываться не только к бандитам, но и к голым девушкам? Вот уж никогда бы не подумала, – своим низким голосом почти прошептала Агата. – Садитесь. – Она указала на стул. – Потерпите меня в профиль?

Она снова уселась перед зеркалом. Полы халата разошлись, обнажив стройные ноги, но девушка и не подумала их прикрыть. Похоже, пикантность ситуации нисколько не смущала ее и даже забавляла. Окунув ватный тампон в какую-то баночку, она провела им по лицу, снимая белила.

– Вам понравился мой номер?

– Эффектно. Под хламидой был стул? Вы были очень высокой на сцене?

Агата указала тампоном в угол.

– Обычные деревянные ходули. Специальный заказ для номера. Мне показалось, что для этого представления я маловата ростом, это уменьшило бы трагизм.

Две деревянные пиратские ноги лежали в углу, запутавшись в крепежных ремнях и грустно глядя на беседующих людей грязными круглыми пятками.

– А кровь на рукавах?

– Вы сыщик или нет? – Она лукаво улыбнулась. – Давайте ваши версии.

Маршал задумался на мгновение.

– Губки с краской?

– Браво, господин полицейский. – Агата несколько раз соединила ладони, показывая, что аплодирует его проницательности. – Вы не зря получаете жалованье.

– Смерть красавицам… В газетах прочли?

– Да, наверное.

– Ваше стихотворение?

– Мое, – кивнула Агата. – Зацепило?

– История, которая вас вдохновила, зацепила меня больше.

– Простите, – потупила взгляд Агата.

Помолчали. Маршал смотрел на ходули, но, судя по взгляду, был сейчас не здесь. А Агата, закончив снимать краску с лица, поглядывала на задумавшегося Константина Павловича, не решаясь прервать его созерцание. Молчание перебил стук в дверь – в гримерку просунулась голова администратора, округлила рот, увидев внутри страшного полицейского, и тут же исчезла. Но случившееся вывело из оцепенения Маршала и, видимо, напомнило о цели визита. Он опустил руку в карман пиджака, достал фотографию, которую днем показывал буфетчику, положил перед Агатой на столик.

– Вы видели здесь этого человека?

Агата уже накладывала макияж, водила щеточкой по длинным ресницам. Скосила на мгновение глаза на портрет Радкевича и тут же вернула взгляд в зеркало.

– Вряд ли из постоянных клиентов. Ко мне точно интереса не проявлял, а сама я посетителей не разглядываю.

В дверь снова настойчиво постучали.

– Госпожа Серебряная, вам через две минуты на сцену!

– Иду! – Она провела по губам черной помадой, встала и подошла к Маршалу. – Вы меня сегодня проводите?

– Если будете настаивать. – Константин Павлович тоже поднялся со стула.

– У меня всего одно выступление. Но вы его уже видели. Можете подождать меня у служебного входа. Или здесь, но мне нужно переодеться.

Она дернула рукой за конец пояса, пошевелила плечами, и халат упал на пол. Маршал чертыхнулся вслух, покраснел и под Агатин довольный смех вылетел в коридор, столкнувшись с администратором, нетерпеливо переминающимся с ноги на ногу под дверью. Тот понимающе ухмыльнулся, чем вызвал еще больший приток крови к лицу бедного Константина Павловича.

– Счет несите! – рявкнул свекольно-красный Маршал в улыбающееся лицо.

– Не извольте беспокоиться, все в счет заведения, – кланялся администратор. Но Константин Павлович прервал его поклоны, схватив за ворот сюртука:

– Счет! Живо!

Расплатившись и выяснив, где служебный вход, Маршал спустился во двор, закурил и подставил горящее лицо уличному сквозняку. Над дверью тускло мерцала грошовая лампочка, но она вовсе не освещала прилегающее пространство, а лишь служила ориентиром для входящих. Но из-за позднего часа таковых не было. Выходящие во двор окна квартир тоже были темны, лишь мутными пятнами проецируя на землю отраженный лунный свет, да кружащая вокруг помаргивающего маячка ночная бабочка пляшущими тенями разбавляла застывшую в молчании ночь. Константин Павлович зажег спичку, выглядел в сумраке скамейку и сел, готовясь к ожиданию в тишине, наедине со своими мыслями.

Но долго оставаться тихой ночи не позволили – дверь открылась, во двор с хохотом выкатились два джентльмена во фраках и с папиросами в зубах. Видно, продолжая начатую внутри беседу, один перекрестился и сказал:

– Вот, ей-богу, не вру. Это она с виду такая вся «эмансипе», стишки чувственные пишет, эротизмом бравируя. А я попробовал ей определенное предложение сделать, так она меня чуть глазами насквозь не прожгла. А Жорж ее как-то в коридоре прижал, думал проверить географию тела, холмы, так сказать, и впадины. Так она ему сперва по причинному месту залепила, а потом нос расквасила, чуть не сломала, и припечатала в грудь так, что он чуть не задохнулся.

– Да врет ведь?

– Да как врет, если я сам видел и нос опухший, и синяк на полгруди?

– Да уж, поэтесса… А с виду пигалица, кажется, двумя пальцами переломить можно.

– Ну, может, и врет. Вот сейчас опять его нет, примчится за минуту до начала, станет завирать, почему опоздал, а потом мимо нот будет лепить. Но тем не менее госпожа Серебряная пока никому по зубам не пришлась. Хотя я бы ее…

Константин Павлович кашлянул, и разговаривающие испуганно осеклись, заозирались, увидели сидящего на лавке Маршала, спешно отбросили папиросы и скрылись внутри. Он было раскрыл портсигар, но на темно-серой стене опять образовался прямоугольник электрического света, окружающего стройную женскую фигуру.

– Напрасно вы не остались у меня в уборной. Но спасибо, что хотя бы здесь дождались.

Агата взяла поднявшегося со скамейки Маршала под руку, повела к первому проему в длинной аркаде, выходящей, видимо, на Итальянскую. Фонарей в арках не было, и лишь пятна лунного света в колодцах дворов указывали направление. Константин Павлович молчал, настороженно вслушиваясь в ночные звуки, Агата тоже притихла, прижалась к его плечу. Где-то впереди взвыла кошка, шарахнулась в темноте, с хрустом продираясь сквозь невидимые кусты. Послышались гулкие, торопливые шаги, отражавшиеся от стен очередного арочного проема. Маршал свободной левой рукой нащупал ребристую рукоять револьвера в заднем кармане. В пятно лунного света из темноты вбежал невысокий мужчина во фрачном костюме и с каким-то футляром, остановился, поднес к светлому пятну манишки руку с часами, чертыхнулся, снова перешел на бег.

Агата потянула Маршала в сторону, и беспокойный ночной прохожий пробежал мимо, не заметив их.

– Это наш музыкант, из оркестра. Он всегда опаздывает.

До Итальянской оставалась последняя арка. Уже слышно было цоканье копыт ночных экипажей, какой-то нетрезвый пассажир затянул было песню, сбился, начал сначала.

Маршал и Агата уже почти пересекли границу лунного света и темноты арки, когда откуда-то выскочил еще один гражданин, да так неожиданно, что грудью столкнулся с Константином Павловичем, уронил шляпу, забормотал извинения, но тут же осекся, испуганно открыв рот – на Маршала смотрел тот, кого он несколько недель знал под именем Николая Владимировича Неймана!

Общее замешательство длилось всего пару мгновений, но первым пришел в себя Нейман-Радкевич: он сильно, обеими руками, толкнул Константина Павловича в грудь, да так, что тот спиной налетел на спрятавшуюся за ним Агату. Оба повалились на землю, а Радкевич бесшумно скрылся в арке. Поднявшись на одно колено, Маршал выхватил револьвер, прицелился в удаляющийся силуэт, но Агата, вставая, схватилась за его руку, и пуля ушла вниз, выбив из мостовой веселые искры. Радкевич скрылся за углом, Константин Павлович бросился было вслед, но обернулся на полный боли женский возглас – Агата сидела на земле, держалась за лодыжку и ревела навзрыд. Чертыхнувшись, Маршал вернулся к девушке, спрятал оружие.

– Подвернули ногу? Дайте посмотрю.

– Простите. – Низкий голос дрожал. – Это тот человек? С фотокарточки? Вы его из-за меня упустили. Теперь он сюда уже не придет, я вас подвела.

– Да, пожалуй, что сюда он больше не придет. – Маршал застегнул пуговичку на ботинке, посмотрел в блестящие черные глаза. – Успокойтесь. С ногой все будет хорошо. Обопритесь на меня, сейчас поймаем извозчика, и я отвезу вас домой.

В порту было шумно, людно, грязно и суетливо – вроде все так же, как ночью в «Квисисане», но здесь люди не прожигали жизнь, а пытались по мере возможностей на нее заработать. По сходням катили бочки, припорошенные мукой грузчики сносили на согбенных спинах тяжелые тюки, бегали учетчики с бумажными папками, костлявые краны разгружали архангельский лес, хватали друг друга за грудки в очереди на погрузку ломовики.

В конторском помещении гремели счеты, стрекотали печатные машинки, хлопали двери. Прямо в общем зале проходил и медицинский досмотр набираемых экипажей: лысый пожилой фельдшер в застиранном белом халате прикладывал к груди претендента трубку, даже не требуя снять одежду, на мгновение приникал к другому ее концу ухом, щурился в раскрытый рот, бегло оглядывал руки и ставил в протянутый листок какой-то штампик. За пять минут наблюдений за этой процедурой Маршал не заметил, чтобы штампик менялся – видимо, всех признавали годными. Осмотренные и одобренные заходили со своими листками в комнату с табличкой «не входить», выходили без листков, но довольные.

Дождавшись, когда в очереди образовалась брешь, Константин Павлович решительно распахнул дверь и вошел внутрь. Комнатка была крохотная – стол да стул, да на стене спасательный круг с надписью «Мстислав Удалой» и фотография какой-то группы людей на ступенях здания с колоннами. За конторским столом сидел бородатый мужчина в мундире, на столе вверх дном лежала фуражка.

– Капитан Селиверстов? Андрей Сергеевич? – Маршал протянул руку. – Константин Павлович Маршал, сыскная полиция. Я вам телефонировал.

Капитан поднялся из-за стола, пожал протянутую руку.

– Признаться, я думал, что все рассказал про Радкевича. Но если у вас еще вопросы…

Дверь открылась, через порог шагнул очередной посетитель с листком в протянутой руке.

– Куда прешь, морда?! Не видишь, люди разговаривают?! – заорал капитан и запустил в быстро захлопнувшуюся дверь валиком для просушки чернил.

– Извините, Константин Павлович. С волками по-волчьи, иначе потом в море слушаться не будут. Садитесь. Что вы еще хотите знать про Николая?

Маршал сел.

– Скажите, Андрей Сергеевич, как часто у вас в компании принято проводить медицинские осмотры команды?

– Не часто. Собственно, младший состав осматривают только при приеме перед выходом в рейс. А дальше – только если сами на что пожалуются. В основном жалобы на портовые болезни. Ну, вы понимаете.

Маршал кивнул.

– И все осмотры похожи на сегодняшний?

Капитан улыбнулся:

– Мы – не военный корабль, а обычный торговец. Далеко и надолго не ходим. От рейса к рейсу команда может вообще полностью поменяться. Так что да, отбраковывать людей у фельдшера задачи нет. Смотрит, чтоб на ногах стоял и кожной заразы никакой не было. А что, Радкевич жалуется на условия службы?

– Да я, собственно говоря, хотел с вами обсудить не Радкевича, а его товарища. Вы говорили, что он дружил с юнгой?

– Дружил. Жили вместе в одной каюте.

– Посмотрите, не узнаете его на этой фотокарточке?

Маршал положил перед капитаном фото. Тот взял листок, развернул к свету, сощурился, вглядываясь в черты лица, сперва хмыкнул. И вдруг глаза расширились от удивления, посмотрели вопросительно на Маршала:

– Что за шутки?!

Часы тикали, телефон молчал, в дверь уже часа два никто не входил. Владимир Гаврилович откинулся в кресле, закрыл глаза, помассировал пальцами опухшие из-за недостатка сна веки. Горло саднило уже от табака, но не курить не получалось. Расследование вышло на тот этап, когда от начальника уже ничего не зависело – велась рутинная сыскная работа на улицах, а Филиппову оставалось только ждать. А этим навыком он владел скверно. Он снова раскрыл портсигар, размял папиросу, передумал – достал из ящика жестянку с мятными леденцами, сунул конфету в рот и снова закрыл глаза.

– Владимир Гаврилович?

Чья-то рука осторожно потрясла его за плечо, и он с неохотой поднял веки. Над ним склонился Константин Павлович Маршал.

– Простите. Видно, задремал. Не сидится вам в отпуске?

– Владимир Гаврилович, мне нужно на пару дней уехать. В Нижний. Усильте охрану у моей квартиры, пожалуйста, пока меня не будет.

– В Нижний? По делу Радкевича? Есть какие-то догадки?

– Есть. Мне нужен адрес родителей Радкевича. И адрес его бывшей любовницы.

– Догадками поделитесь? Или не станете?

– Не стану. Простите. Я уже дважды ошибся с версией и теперь хочу прежде все проверить. Но думаю, что до конца недели мы поймаем нашего маньяка.

Владимир Гаврилович недоверчиво нахмурился, но ничего больше не спросил, достал из ящика стола папку, пошуршал страницами, выбрал нужную, протянул помощнику. Тот переписал адреса, попрощался и вышел. Но направился не к лестнице, а зашел в свой кабинет, запер дверь, вызвал по телефону Охранное отделение:

– Александр Павлович, добрый день. Это Маршал. Да, спасибо. У меня к вам просьба, конфиденциальная. Нет, лучше лично и сегодня – у меня вечером поезд. Хорошо, через полчаса у входа.

Спустя два дня напротив арки дома номер один по Симеоновской улице остановился крытый экипаж. Через минуту чистильщик обуви, получив пятак от клиента, резво покидал в свой фанерный чемоданчик щетки и банки с ваксой и вазелином, свернул складной парусиновый стул и, оставив на бывшем рабочем месте только деревянный ящик, на котором сам сидел, нырнул под брезентовый верх коляски.

– Приходил? – вместо приветствия спросил Маршал.

– Никак нет. Одна из дома, одна домой. Провожали до ресторана и обратно, по дороге тоже ни с кем не разговаривала. В ресторане говорила только с администратором.

– Ждите. Сегодня-завтра он точно появится. Или пришлет кого-нибудь.

Чистильщик кивнул и спустился на тротуар. Коляска тронулась, а он вернулся к ящику, разложил опять свой инструмент и загорланил:

– А вот кому сапоги-штиблеты начистить! За левый ботинок пятак, а правый за так! А доплатишь грошик – начищу и калоши!

День прошел в обычной суете: приходили какие-то телеграммы, прибегали с пакетами курьеры, звонил телефон. Владимир Гаврилович несколько раз заглядывал к помощнику – тот сидел в кресле, курил и пускал в потолок кольца. Формально Константин Павлович находился еще в отпуске и хоть по приезде из Нижнего явился на службу, Филиппов его не дергал: видел, что тот ведет какую-то собственную линию, с расспросами не приставал, ждал. И ясно было, что Маршал тоже чего-то ждет – он не убирал в карман часы, чистил револьвер и курил. В очередной раз открыв дверь кабинета, Филиппов не выдержал, сел напротив Константина Павловича, тоже закурил и уставился на помощника. Но тот спокойно смотрел на начальника и так и не раскрыл рта. Владимир Гаврилович молча докурил, погасил папиросу в набитой окурками пепельнице, сказал: «Да уж, дела» – и вышел.

Около девяти вечера, уже по пути домой, Филиппов дернул ручку кабинета Маршала, и та поддалась, открылась. Константин Павлович с папиросой в зубах, щурясь от попадающего в левый глаз табачного дыма, в очередной раз разбирал револьвер.

– Вы что же, ночевать здесь останетесь?

Маршал отложил оружие, вытащил папиросу:

– Я чувствую, что сегодня все разрешится.

Обрадовавшись, что коллега заговорил, Владимир Гаврилович вошел, снова уселся напротив.

– Чего вы ждете? Зачем ездили в Нижний? Хватит уже скрытничать, голубчик, я ведь все-таки ваш начальник.

– Я в отпуске, – улыбнулся Маршал. – Филиппов фыркнул, изготовился задать наглому мальчишке перцу, но тот вдруг продолжил: – Я знаю, где найти убийцу.

– Так чего же мы ждем?!

– Мне нужен еще один свидетель. Тот, кто гарантированно его изобличит. И для этого нужно, чтобы они встретились в одном месте. И встреча эта произойдет сегодня.

Филиппов стукнул ладонью по столу:

– Да откуда в вас эта уверенность, молодой человек?

То, что вместо «голубчика» Маршал вдруг стал «молодым человеком», означало, что начальник вот-вот взорвется. Константин Павлович, предвосхищая это, вытащил из кармана сложенный листок и протянул Филиппову. Карандашом не очень ровно, местами с надрывами бумаги, будто писали на чем-то мягком, было нацарапано: «Весь день дома. В 7:35 кликнула мальчишку с улицы. Через 5 минут вышел. Проследили до Кузн. пер. 14. Там 10 минут и обратно. Задерживать не стали. На Кузн. оставили аг. Штейна».

– Они сегодня встретятся. Мальчишка относил записку. И, судя по проведенному в Кузнечном переулке времени, вернулся с ответом. Теперь, как только Радкевич явится в место встречи, мы их возьмем вместе.

– А если он этого свидетеля убьет? Если для того он и назначил встречу.

– Не убьет. Он – не убьет.

И снова взял в руки револьвер.

Вернувшись к себе в кабинет, Владимир Гаврилович открыл окно, впустив в комнату слегка пахнущий болотом воздух, расстегнул воротничок и закурил. Уже почти стемнело – сентябрь не июнь, солнце намаялось за лето и по ночам исправно уходило на отдых. Но было еще тепло и сухо, вдоль канала прогуливались пары, сонно шлепали о берега невысокие, неторопливые волны. Протарахтел катер, выплеснул в тишину радостные голоса катающихся и скрылся за поворотом, увозя звуки веселья с собой. Заскулила невидимая глазу собака – видно, прилетело дворняге метлой под брюхо от дворника. Все это были обычные звуки мирной, спокойной жизни, тысячи людей занимались своими привычными делами: готовились ко сну или к веселой ночи, плакали, смеялись, любили и ненавидели, пили чай в кругу семьи, казенное вино в трактирах или «бордо» в «Палкине», и как-то совсем не верилось, что где-то в этом прекрасном городе точит свой нож кровавый убийца, готовится выйти из дому в поисках новой жертвы.

Владимир Гаврилович сел, разложил на столе платок и достал из ящика револьвер – Маршал прав, оружие следовало проверить. Откинул барабан, выставил рядком шесть тупоносых патронов, разобрал, собрал, щелкнул спусковым крючком. Снова откинул барабан, рассовал патроны по гнездам. Отсчитал из коробки еще дюжину, сунул в карман. Посмотрел на часы. Половина десятого, а дела уже закончились. Откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза.

И тут же вскинулся от далекой трели телефонного звонка. Посмотрел на часы – половина одиннадцатого! Однако! А казалось, просто моргнул! Он поднялся из-за стола, сунул под мышку револьвер, вышел в коридор. Маршал уже запирал свою дверь.

– Позвонил агент Кравцов. У наших голубков свидание в «Кяо» на Симеоновской!

– Агент Кравцов? Откуда вы их понабрали, агентов ваших?

Маршал хитро улыбнулся:

– Не моих. Заемных. Спасибо Охранному отделению и лично Александру Павловичу Свиридову. Мне кажется, ему больше по душе наша служба, чем собственная. Едемте, экипаж ждет внизу.

К гостинице подъезжать не стали, сошли с извозчика на углу Инженерной и Караванной. Пешком перешли через площадь, через мост и с еще большей опаской двинулись к «Кяо», стараясь обходить освещенные участки улицы. Дошли до нужной арки, по очереди вдоль стены нырнули в темноту – сперва помощник, следом начальник.

– Кравцов? – тихо позвал Маршал, и так же тихо отозвалась темнота:

– Здесь я, Константин Павлович. Извините, я лампочку разбил, а то на этой улице ночью особо не укроешься.

– Ничего, – тоже вполголоса произнес Филиппов. – Завтра новую вставим. За наш счет. Лишь бы не зря все.

– Не зря, господа. Она где-то час как пришла. Поднялась в двадцать четвертый номер – я справлялся у портье. Вон, видите, окно светится завешенное во втором этаже? – Маршал посмотрел на фасад гостиницы, кивнул. – А где-то минут тридцать после нее, как раз за пять минут до одиннадцати, он явился.

– Радкевич?! – не сдержав голоса, чуть не крикнул радостно Филиппов.

– Владимир Гаврилович, – укоризненно шепнул Маршал. – Вы нас демаскируете. Продолжайте, Кравцов.

– Да, собственно, это все. Свет не гасили, к окну не подходили. Я перед вашим приходом поднимался к двери, слушал – все тихо, ни стонов, ни криков. Даже речь не слышна.

Маршал достал часы, поднес к самым глазам:

– То есть они там вдвоем уже больше получаса. И тишина. Ох, скверно это. – Он снова посмотрел на окно, потом на коллег: – Идемте, господа. Думаю, дело плохо.

Уже не таясь они пересекли улицу, вошли в фойе гостиницы. Портье поднял голову на звон колокольчика, расплылся в профессиональной улыбке, но, увидев Кравцова, улыбаться перестал.

Константин Павлович вытянул ладонь:

– Ключ от двадцать четвертого номера. Быстро!

Обернулся на Кравцова:

– Вернитесь на улицу – этот господин умеет прыгать из окон. Оружие есть? Стрелять только в случае крайней необходимости и только по конечностям.

Кравцов кивнул и вышел, а Маршал с Филипповым осторожно, стараясь не скрипеть половицами, поднялись на второй этаж и остановились у нужной двери, прислушались. Тихо. Константин Павлович достал свой револьвер, начальник поступил так же. Оба отвели курки и дальше уже не таились – Маршал быстро вставил ключ в замок, провернул и распахнул дверь, впуская начальника. Тот с удивительной для своей начинающей грузнеть фигуры ворвался в комнату, за ним влетел помощник. И оба замерли. На большой кровати, занимающей чуть не всю комнату и по чьей-то странной прихоти развернутой изголовьем к окну, сидел Радкевич, закрыв лицо руками. Плечи его тряслись, он плакал, слезы капали на ковер. На вошедших он даже не посмотрел. Прямо перед ним на полу лежал нож. Тот самый морской нож из лавки Бажо. Полицейские с двух сторон обошли сидящего, Филиппов поднял нож, а Константин Павлович заглянул за спину Радкевичу, на кровать.

– Опустите револьвер, Владимир Гаврилович. – Маршал спрятал свой в карман. – Тот, кто нам нужен, мертв.

На кровати, раскинув руки, лежала Агата. Из рассеченного горла уже не шла кровь, глаза смотрели на лепнину на потолке, а от краешков черных губ к мочкам ушей расходилась кровавая улыбка.

Филиппов тоже посмотрел на кровать, невольно прижал руку ко рту и ткнул револьвером прямо в Радкевича:

– О чем вы говорите, Константин Павлович? Немедленно заложите за голову руки, Радкевич! Вы арестованы за убийства Анны Блюментрост, Екатерины Герус и этой неизвестной и за покушения на Зинаиду Левину и Евдокию Миронову.

– Это не он, Владимир Гаврилович. – Маршал взял стул, поставил спинкой к так и не поднявшему голову Радкевичу и сел верхом напротив молодого человека. – А неизвестная на кровати – Мария Карповна Будочникова, падчерица нижегородской полковничьей вдовы Анастасии Игнатьевны Будочниковой, пропавшая без вести как раз после того, как убила свою мачеху.

В висках стучало: «Трус! Трус! Трус!» Ноги несли его куда-то, не заботясь о том, чтобы уточнить у головы маршрут – та была занята совершенно другими делами. Повторяющееся слово не мешало думать, оно будто бы выступало оркестровым сопровождением для основной мелодии.

«Она сошла с ума! Она совершенно определенно спятила! Нельзя убивать людей. Даже плохих и порочных нельзя. Кто она такая, чтобы решать чью-то судьбу? Кто я такой?»

Обогнув полгорода, ноги вынесли его к «Столбам». Ни есть, ни пить не хотелось, но нужна была точка опоры, и Николай взялся за бронзовую ручку.

Внутри никого не было, только за стойкой слюнявил карандаш и что-то царапал им в учетной книге буфетчик дядя Яша. Поздоровавшись за руку, Николай уселся напротив.

– Чаю?

– Водки налей, дядь Яш.

– Не отпускаем мы, Николаш. Знаешь ведь.

– Налей, очень прошу. Я же не залетный, не сдам. Очень надо.

Буфетчик удивленно выгнул седую бровь, но ни спорить дальше, ни выпытывать ничего не стал: налил из начатой бутылки в стакан в черненом подстаканнике, поставил перед Николаем, достал из-под стойки калач. Коля много раз видел, как взрослая публика пьет водку, дело это не казалось ему особо хитрым. Он взял стакан за ручку, посмотрел на прозрачную жидкость на дне, взболтнул, одним движением опрокинул себе в рот – и схватился за горло. Из глаз брызнули слезы, хотелось глотнуть воздуха, но первый же вдох обжег небо. Он с благодарностью схватил протянутый калач, жадно впился в него зубами. И обжигающий огонь от горла уже более приятным теплом опустился в желудок, разлился по всему телу, от кончиков волос на стриженой макушке до больших пальцев на ногах. Он прожевал откусанный кусок, отхватил второй, подвинул пустой стакан дяде Яше.

– Еще!

Буфетчик снова плеснул из бутылки:

– Последняя. И закусывай.

Вторая пошла уже легче. Николай понюхал калач, отложил, расстегнул пуговицу на воротничке, поставил оба локтя на стойку и подпер кулаками голову.

«Или я правда трус? Она же меня использовала! Душу мне изгадила всю. Как я без нее жить буду? После нее как? Знал ведь, что гадина, но верил. Думал, что со мной все иначе будет. А она?»

Перед глазами всплыло отрешенное лицо Анастасии. Глаза безразлично смотрели сквозь него и будто скучали, ждали, когда он уже наконец уйдет.

«Не уйду! Не со мной – так ни с кем! Только не так, как Машка хочет. Без подлости! Глядя в глаза убью! Чтоб знала, за что умирает!»

– Деньги-то есть, Николаш? Или записывать в книжку?

Коля достал из кармана монетку, положил перед собой.

– Дядь Яш. Скажи – а ты людей убивал?

Буфетчику было на вид лет пятьдесят, и авторитетом он пользовался у местной братии непререкаемым. Никто не знал ни фамилии, ни отчества, и очень может быть, что и звали «дядю Яшу» вовсе не Яковом. Он не говорил на блатном жаргоне, не матерился, но ни один из завсегдатаев «Столбов» никогда не перечил этому тихому дядьке. Была в нем сила, и местные золоторотцы чувствовали ее инстинктивно, как собаки чувствуют человека, на которого нельзя скалить зубы.

Однажды прошлым летом Николай сам был свидетелем очень показательной сцены. Под вечер завалилась в чайную компания из трех уже подвыпивших фартовых, не местных, гастролеров, коих в дни ярмарки прибывало в Нижний сотни. Уселись за свободный стол, и один из троицы начал требовать у полового водки: кричал, что всех угостит с хорошего хабара, стучал об стол тугим бумажником. Половой оправдывался, объяснял, что спиртного здесь не продают, но гость саданул парню под дых и заорал, что если ему и его корешам не принесут водки и пожрать, он разнесет все заведение. В зале стало тихо. Дядя Яша медленно вышел из-за стойки, проковылял к беспокойному столику, наклонился к смутьяну, коротким движением ткнул ему в кадык, притянул к себе за ухо и, не повышая голоса, сказал:

– В «Столбах» таким, как вы, даже чая не наливают.

Дружки баламута было кинулись на выручку, но тут же и полегли – сидевшие за соседним столиком синхронно усыпили их дубовыми табуретками. Шумного гостя дядя Яша так и проводил во двор за ухо, а тихих его товарищей вынесли постоянные гости. Бумажник, которым хвалился скандалист, остался на столе. Дядя Яша поставил всем водки (Кольке и Юрке перепало по стакану чая с баранками), а бумажник спрятал под фартук. Никто не возразил.

И вот теперь, захмелев от выпитого, Николай решил, что лучше дяди Яши никто его не научит, как быть дальше. А тот молча забрал из рук у Коли подстаканник, сунул в мойку, вытер капли на столешнице.

– Дядь Яш… Прости… Я чего-то… Водка все, – побледнел Николай. Он уже прямо чувствовал на своем ухе железные пальцы.

– Домой ступай. – Николай сполз со стула, на ватных ногах направился к выходу. – Фуражку забыл. Накажут.

Коля был готов смириться с тем, что за фуражку и правда придется пострадать, но послушно развернулся, взялся за протянутый козырек, потянул, но дядя Яша не спешил разжимать пальцы.

– Не знаю, что у тебя стряслось, парень. И не спрашиваю. Но ты запомни: чужой жизнью распорядишься – своей вовек апосля хозяином не будешь. Уж мне-то поверь.

Николай уже почти час торчал на скамейке в Губернаторском саду, надвинув на глаза фуражку и сунув руки в карманы кителя. В правом кармане лежал вытащенный у Юрки складной охотничий нож – единственная его память об отце. Время от времени Николай мокрой ладонью сжимал рукоятку с утопленным в нее лезвием, будто напитывался решимостью, но так пока ни на что и не решился.

На другой стороне аллеи, едва видимые через кусты сирени, сидели они – Настя и ее новый объект интереса. Сомнений никаких не оставалось – Коля тенью сопровождал их от дома Анастасии с трех часов дня. Сперва они попили кофию с пирожными на летней веранде французской булочной у Кремля, при этом кавалер перецеловал Насте пальцы на обеих руках. А когда они переместились на скамейку в сад, так и вовсе к шее прикладывался, щекотал стрижеными усиками ухо.

Николай то наливался кровью, то покрывался холодным потом, пыхтел, всячески себя обзывал и несколько раз даже вскакивал с места, делал несколько шагов в их направлении, но снова садился и снова ругал себя за нерешительность. В конце концов он не выдержал, в очередной раз мысленно вынес себе приговор – трус, резко поднялся и, спрятав голову в плечи, зашагал к выходу. Черт с ними! Пусть живут и радуются.

Он уже почти дошел до ворот сада, так и не отрывая взгляда от гравийной дорожки, как услышал со спины насмешливый голос:

– Николай? Ты что, следишь за мной?

Еще сильнее ссутулившись, он медленно повернулся. Настя в белом летнем платье, обшитом кружевом, стояла под руку со своим спутником в щегольской клетчатой тройке, которые так полюбили коммивояжеры и купцы новой формации, и с брезгливой улыбкой смотрела на него.

– Настасья Игнатьевна, что это за прыщ? Он вам докучает?

Ее кавалер, отставив в сторону трость с набалдашником в виде лошадиной головы, смотрел на Николая как на назойливую муху.

– Да так, Савелий Андреевич. Просто старый знакомый.

Николай поднял голову, сжал кулаки:

– Знакомый?! Просто старый знакомый?! А теперь у тебя новый знакомый?! Ах ты… Ах ты!..

Все обидные слова, приходящие на ум, казались недостаточно сильными, не увесистыми. Он бессильно раскрывал рот, ему не хватало воздуха. Медленно вытащив из кармана нож, Николай дрожащими пальцами раскрыл лезвие и шагнул к улыбающейся Анастасии.

– Убью!

Обида ударила в голову, перед глазами поплыли красные круги. Он, уже ничего не соображая, рванулся вперед, выставив руку в сторону белого кружевного пятна, охнул от резкой боли в локте, обернулся на пятно клетчатое и лишь увидел, как и без того смазанный окружающий мир заслонился бронзовой лошадиной головой и взорвался искрами.

Какое время душа его пребывала вне тела, он не знал, но когда сознание вернулось, находился он в том же месте, лишь поменялся угол зрения: линия горизонта стала вертикальной, возле самых глаз чернели слегка запорошенные гравийной пылью сапоги, а за ними – модные лакированные штиблеты и белые дамские башмачки с пуговками.

– Придется вам, господа, как он очухается, со мной до участка прогуляться, показания оформить, стало быть.

Николай чуть повернул голову. Над сапогами напуском нависали темно-синие штаны с тонкими красными лампасами и «селедкой»[31] в черных ножнах с золотым оконечником – городовой! Вот дурак, видел же его у ворот, когда входил в сад!

– Прям уж придется? – Настин голос звучал так же насмешливо.

– Покушение на убийство, не шутки ж!

– Бог с вами, да кого он мог убить? – в тон Насте усмехнулся ее ухажер. – Разве что такого же мальчишку. Посажу его сейчас на скамейку, пусть домой чешет, как очухается, к мамке.

Но городовой заупрямился:

– Вы можете и не заявлять на него, воля ваша. Но так как он в мундире кадетского корпуса, я доложить обязан. И сопроводить в участок. А там уж пускай с ним мое или его начальство разбираются. Просыпайся, паря! – Сильная рука ухватила Николая за ворот, потянула вверх, поставила на ноги. – Идем.

И он пошел.

За спиной с лязгом закрылись ворота корпуса. Его выставили. Шесть лет жизни – а выгнали за один день. Да и дня-то не понадобилось, управились за два часа. А вместо напутствия директор еще и припечатал:

– Вам, Радкевич, госпоже Будочниковой надо бы в ноги поклониться, что она на вас заявлять не стала. Иначе бы пошли по этапу с кандальниками – это же гарантированная каторга. И свечку поставьте Николаю Угоднику, что руку вашу отвел. А то бы петлю себе заслужили. В формуляре я вам запишу академическую неуспеваемость, и поверьте, не из-за того, что оскандалить наше учреждение боюсь. Вас жалко. Если истинную причину указать, это вам на всю жизнь волчьим билетом станет. И вот, возьмите.

Он протянул Николаю аккуратно сложенный четвертной.

И теперь, стоя за воротами училища, он глядел на эту бумажку и не понимал, что ему дальше делать. Конечно, надо было проявить гордость и отказаться от этой подачки. Но он ошалело деньги взял, спрятал в карман. Куда же теперь? Всех пожитков – один фанерный чемодан с накупленным Настей барахлом. Мундир отобрали, зимние вещи он сам отвез родителям еще в начале лета. Господи! Родители! Они не перенесут! Впервые за два дня он подумал о матери с отцом. Нет, домой нельзя. Пусть лучше узнают от чужих людей, а он пропадет. Хотя бы на время.

Он поднял руку, сел в остановившуюся пролетку, назвал Настин адрес. Надо объясниться с ней, проститься, а потом исчезнуть. Затеряться где-нибудь в большом городе – в Москве или Петербурге.

Дверь долго не открывали, хотя он точно знал – в доме всегда кто-нибудь есть: или Стеша, или Маша, или сама Настя. Наконец щелкнул замок – на пороге стояла Маша.

– Настя дома? – не здороваясь, спросил Николай. – Одна?

– Дома. Одна. – Маша отошла в сторону, впустила его в прихожую.

– Чего это у вас все в цветах? Ты чего в черном-то? Умер кто? – похолодел юноша, оглядывая заставленную корзинами с гвоздиками и розами прихожую, занавешенные зеркала.

– Умер.

Чемодан с глухим стуком бухнулся о мраморный пол. Маша повернулась спиной к Николаю и вышла в гостиную. Он не хотел идти за ней. Он знал, что ничего хорошего там не увидит. Но он вошел.

Посреди большой гостиной, там, где всего несколько дней назад был стол, за которым он пил чай и месмеризировал зеленую муху, теперь на каком-то специальном подиуме стоял открытый гроб. Он сделал еще два шага. Настино лицо в обрамлении живых цветов было таким спокойным, будто она прилегла на минуту после завтрака и сейчас откроет свои черные глаза, губы раздвинутся в улыбке, она встанет и закружит по комнате под одну лишь ей слышимую мелодию.

Николай наклонился над спящей царевной, опустился на колени, взял ее за руку, прижал ледяную ладонь к своему горячему лбу. Слез не было. И злобы не было. Была пустота и отрешенность. Это сон. Опять кошмар. Он сейчас проснется.

Пальцы нащупали что-то с внутренней стороны Настиной руки, чуть пониже кисти. Что-то лишнее, чего там не должно было быть. Он повернул ее ладонь. Вдоль линии вен шел ровный разрез. Посмотрел на вторую руку – то же самое. Николай обернулся на Машу, несколько секунд пристально смотрел на ее улыбающееся лицо, а потом медленно завалился на бок.

Было горячо и мокро. Кто-то держал его за руку и гладил лицо. Николай открыл глаза, попытался сфокусировать взгляд на сидящем у кровати человеке.

– Мама? Как ты меня нашла? – Мама молча отжала в стоящий на табурете медный тазик платок, приложила его ко лбу, провела по горящим щекам. – Папа тоже здесь? Вы простите меня? – Он попытался сесть, но мама так же молча надавила на плечи, не дала ему подняться. – Что же ты молчишь? Мне страшно, мама. Не бросай меня, я совсем один.

– Тихо, тихо, – прошептала мама почему-то низким, хриплым голосом Маши. – Тебе нужно лежать, у тебя жар. Я тебя никогда не брошу. Ты больше никогда не будешь один.

В обоих концах коридора второго этажа «Кяо» стояло по усатому молодцу в почти одинаковых темно-серых тройках и котелках, и оба, каждый со своей стороны, не сводили пристального взгляда с довольно длинного ряда закрытых дверей. Пока двери оставались закрытыми, мужчины сохраняли неподвижность. Но стоило какой-либо из них скрипнуть, отвориться, как тотчас же один из них срывался с места, заслонял выход в коридор и вежливо-монотонно произносил:

– Прошу вас оставаться в номере. В гостинице проходит полицейская операция.

Третий агент, похожий на первых двух как единоутробный брат, таким же образом отваживал новых посетителей у входной двери. За этим действом с наигрустнейшей физиономией наблюдали ночной портье и администратор, выгнанный Маршалом и Филипповым из своей комнаты.

В эту самую комнату, освободив для доктора и фотографа двадцать четвертый номер, переместились Владимир Гаврилович с помощником и Радкевичем. Впрочем, по последнему было не понятно, заметил ли он смену интерьера – взгляд был остекленевший, отсутствующий, по щекам время от времени текли слезы, которые он забывал вытирать. Когда его попросили встать, он встал, когда перевели под руку в другой номер, послушно пошел, велели сесть – молча сел.

Владимир Гаврилович остался в дверях, все еще опасаясь попыток к бегству, хоть и понимал, что, видимо, он не обладает информацией, необходимой для правильного восприятия происходящего. Револьвер тем не менее спрятал и теперь с немым вопросом, смешанным, как ему казалось, с укором, наблюдал за действиями своего скрытного помощника. Тот же снова поставил стул напротив Радкевича, снова оседлал его и спросил:

– Поговорим, Николай Владимирович?

Радкевич поднял глаза на Маршала:

– О чем?

– О ком. Об Агате. Или лучше называть ее Марией Карповной?

Радкевич мотнул головой:

– Не надо. Она хотела забыть это имя.

Маршал согласно кивнул:

– Давно вы знали о ее кровавом увлечении? – Радкевич снова принялся изучать узоры на ковре. – Николай Владимирович, вы поймите, что сейчас будет определяться, станем ли мы вас воспринимать как свидетеля или как соучастника. И ваша верность ее памяти играет против вас. Итак, когда вы узнали?

– Я начал подозревать, когда Зинаида Ильинична рассказала мне об убийстве своей детской подруги. И о той первой девушке, из Невы.

– Почему вы решили, что это Агата?

Радкевич снова замолчал, встал, посмотрел на Филиппова, потом на окно. Владимир Гаврилович медленно отодвинул полу пиджака, выразительно положил руку на рукоять револьвера.

– Успокойтесь, Владимир Гаврилович. Николаю Владимировичу некуда и незачем бежать. И пытаться себя убить, выпрыгнув из окна, вряд ли получится, господин Радкевич – второй этаж, под окнами кусты. Максимум поломаете ноги.

Радкевич снова посмотрел на Маршала.

– А вы давно знаете, что это она?

Константин Павлович указал на стоящий перед ним стул:

– Хорошо. Давайте договоримся так: я рассказываю хронологию своих изысканий, а вы потом меня поправляете или дополняете. Идет?

Радкевич сел, а Маршал, напротив, – встал, зашагал туда-сюда по комнате.

– Следует для начала сказать, что в вашей причастности к убийствам я не был уверен с самого начала. Вернее, нет. Когда выяснилось, что вы – тот самый Радкевич, матрос с «Мстислава» и постоялец ночлежки Макокина, я вас, конечно, подозревал. И ваше бегство эти подозрения укрепило. Но чем больше я размышлял, тем больше сомневался. Мы с Владимиром Гавриловичем были уверены, что убийца и нападавший на Зину – один и тот же человек. Эту уверенность подкрепил повтор фразы «Смерть красавицам» на стене в квартире, где убили нашего сотрудника Отрепьева. Но в то, что вы способны причинить Зинаиде Ильиничне вред, я не верил.

Из глаз Радкевича опять полились слезы.

– Однако также понятно мне было и то, что вы убийцу знаете. Или, вернее, он знает вас и даже использует ваше имя. Плюс нападения в балтийских портах, совпадающие с датами стоянок «Мстислава Удалого». Значит, убийца тоже был на корабле. И он не просто называл ваше имя, устраиваясь на ночлег. Он пытался имитировать вашу внешность. И тут я зашел в тупик: вы сбежали, а кроме вас никто мне помочь не мог. Слежка за «Квисисаной» ничего не давала.

Константин Павлович достал папиросы, предложил Радкевичу.

– Не курю. Я же говорил.

Маршал пожал плечами, закурил сам и продолжил:

– Оставалось ждать. Ваш портрет был у каждого филера, каждого дворника и городового, в кассах всех вокзалов и портов, даже «охранка» искала вас. Но вы не дали шанса никому из этих достойных людей получить за вас благодарности и награду – вы прислали Зине письмо.

– Письмо? Зинаиде Ильиничне? Я не…

– Да, теперь я знаю, что вы его не писали. Писала Агата. Но я так обрадовался, что даже не стал сличать почерки. А тогда я понял, что у вас есть сообщник в «Квисисане». Признаюсь, сперва я подумал на буфетчика: днем он мне говорит, что не узнает вас на фотографии, а через несколько часов нам приносят заказанные у него эклеры с письмом от вас. Какие еще можно было сделать выводы?

Он обернулся на Филиппова, тот согласно кивнул.

– Вечером я вернулся в ресторан, поговорил с Санькой. Тот так испугался перспективы оказаться в участке, что я засомневался, он ли это. Понятно, что я не поверил ему на слово и установил бы за ним наблюдение, но! Тут Агата показывает номер, явно намекающий на убийства проституток. И у меня как выключатель в голове щелкнул! Стихи! Сначала про «песни раненых дев нарумяненных»! А теперь это последнее стихотворение со строчкой «Смерть красавицам»! Она мне сказала, что прочитала ее в газетах. Но ни в одной газете об этом не упоминалось!

– Пока она переодевалась, я поговорил с администратором. Помните, Владимир Гаврилович, она заявила нам, что Анцыферова не было в «Квисисане» в ночь убийства Герус? И мы поверили ей на слово. Да и сам Анцыферов потом подтвердил ее слова. У бедняги действительность совсем перепуталась с пьяным туманом. Но в тетради администратора есть запись, что в ту ночь господин художник прогулял на втором этаже девяносто восемь рублей пятьдесят копеек, отдав лишь чаевые, основной же счет – в долг!

Филиппов уже забыл про Радкевича и не сводил глаз с помощника, а тот, закурив очередную папиросу, азартно продолжил:

– Но тогда я еще просто подозревал ее в пособничестве вам. Она, кстати, укрепила мои подозрения, помешав мне вас пристрелить там, в арке. Очень она старалась вас спасти.

У Радкевич опять заблестели глаза.

– Ночью я не мог уснуть, курил, размышлял. И пришел к простому, но невероятному, неправдоподобному выводу. Если убийца не вы, то тогда это Агата. Низкий голос, несуразная фигура с длинными ногами и руками, которую описывали свидетели, – все было очень похоже на ее последний сценический костюм. Плюс ходули. Когда меня чуть не убили, мне явно засветили по голове чем-то тяжелым. Я думал, что дубинкой, но вполне могли и ходулей. И еще я вспомнил пустой рукав, за который я тогда схватился.

Но не клеилось с покушениями в Риге и Кенигсберге. Как девушка могла оказаться на корабле? Женщин в команду не берут, это вам не круизный лайнер, не возит ни пассажиров, ни почту. Я решил наведаться в порт, поговорить с капитаном. Захватил и подаренную госпожой Серебряной фотокарточку – может, капитан видел вас вместе на берегу. Ну, встречи из рейса, проводы в поход. На обороте была надпись, и тут я наконец-то додумался сличить почерк из «вашего» письма Зинаиде Ильиничне с образцами. У Зины была короткая записка от вас, у меня – подписанная фотография Агаты. Увы, все что я выяснил, так это, что письмо писали не вы. На ее руку тоже было не похоже, ни буквы, ни наклон… Возможно, она пыталась изменить почерк.

В пароходстве я понаблюдал за медицинским осмотром. Весьма занятное зрелище – доктор проверял лишь наличие всех четырех конечностей, а мадемуазель Агата имела почти подростковую фигуру, что накануне всячески пыталась мне продемонстрировать. Так что подобный осмотр могла пройти без труда. И капитан Селиверстов подтвердил мою догадку. Он опознал в Агате юнгу Сынкевича, жившего с вами в одной каюте.

Филиппов от удивления даже раскрыл рот, хотел было возразить или задать вопрос, но в дверь постучали, и тут же просунулась голова в котелке одного из временных «коридорных», осмотрелась:

– Владимир Гаврилович, доктор передал. Нашли у барышни в одежде.

Филиппов прочитал, передал Маршалу. Тот посмотрел на листок, кивнул чему-то, положил записку на стол и продолжил:

– Ну а дальше все было довольно просто: я позвонил нашему другу в Охранное отделение, и он, во-первых, выяснил, что никакой Агафьи Константиновны Самусевой не существует в природе, а во-вторых, помог организовать круглосуточную слежку за Агатой. Сам я пока съездил в Нижний, поговорил со Степанидой Кашиной – помните такую? Горничная вашей покойной возлюбленной, Анастасии Будочниковой. Выяснилось, что пропавшая без вести падчерица Анастасии Игнатьевны Мария похожа на Агату как сестра-близняшка, прически только разные. И кстати, Стеша не верит, что хозяйка сама наложила на себя руки, и винит во всем почему-то пропавшую Марию Карповну.

Филиппов не выдержал:

– С чего вам вообще в голову пришло ехать в Нижний и показывать карточку петербургской актрисы служанке любовницы главного подозреваемого?!

– В Нижний я ехал к родителям Николая Владимировича. Мне не давали покоя те два года, которые он вроде бы провел у них после своего отчисления. Именно там, в эти два года, я надеялся, и должна была возникнуть Агата. Но родители ее не признали, однако сказали, что сына не видели с того момента, как он, еще будучи кадетом, приезжал к ним на летние каникулы. И вовсе уже утратили надежду увидеть его живым. А в дом Будочниковых я и вовсе зашел на удачу – вдруг там что-нибудь рассказали бы про то, куда из Нижнего подевался недоучившийся кадет Радкевич? Собственно, я ведь как раз хотел поговорить с падчерицей Анастасии Будочниковой, а не с прислугой.

Маршал последний раз затянулся, затушил папиросу.

– Ну а дальше вы все знаете. Агата отправила записку Николаю Владимировичу, тот пришел на зов. И вот здесь у меня уж только догадки. Вы же ее застали в том же виде, что и мы с Владимиром Гавриловичем?

Радкевич кивнул.

– Непостижимая женщина. Она так отчаянно спасала вас для того, чтобы в итоге отправить на виселицу? Сначала подсунула нам Анцыферова, потом убила бедного Отрепьева и чуть не убила меня, чем опять увела нас в сторону. И вдруг такой поворот. Что произошло между вами, пока я был в Новгороде? Почему она так резко поменяла свое отношение к вам, что решилась подставить вас ценой собственной жизни?

– Почему вы решили, что она хотела меня подставить? Может, она просто так меня наказала? Откуда ей было знать, что вы следите за ней и что заявитесь сюда?

Константин Павлович молча взял со стола найденную на теле записку, протянул Радкевичу.

«Деньги взяты за труд отправки на тот свет и потому, что мертвым они не нужны. Убийца этой женщины и Е. Герус в гостинице «Дунай» – Вадим Кровяник».

– К-какие деньги? Что это? – Радкевич вскочил, заметался по комнате, растерянно заглядывая то в одно лицо, то в другое. – Кто такой этот Кровяник?

– Это еще одна личина Марии Карповны Будочниковой. Петром Сынкевичем она была в Балтийском море, Агатой – на петербургской сцене, а Вадимом Кровяником – на питерских улицах. Талант. А записка эта должна была стать обвинительным приговором для вас. Почерк, кстати, тот же, каким и письмо Зине написано. Так что же произошло между вами? И что вообще вас связывало.

Радкевич сел, сцепил руки в замок:

– Это будет долгая история, господа.

– Дайте папиросу, пожалуйста.

Маршал протянул раскрытый портсигар:

– Вы же не курите?

Радкевич втянул воздух, раскуривая, выпустил тонкую струйку дыма:

– Пробовал как-то в училище. Бросил. И не сказать, чтоб понравилось, да и денег вечно не хватало. Потом еще в штурманской школе пытался приучить себя к трубке, но тоже не вышло. Не сложилась у нас любовь с табаком. И с Машей не сложилась.

Он снова затянулся.

– Мне кажется, что я в целом будто проклят. Знаете, есть любовные привороты, а от меня будто кто отворот нашептал. Женщины, которых любил я, меня отвергали. А та, что любила меня, была мне не нужна. Я даже ее боялся.

– Вы об Агате?

– Да, о ней. Вы правы, она была падчерицей Анастасии. И она ее убила. Когда я не сумел. Все должно было быть иначе. Я был очень влюблен и очень зол на Настю. Мне она казалась любовью всей жизни. Теперь-то я понимаю, что просто животные инстинкты мне затмевали разум. Похоть принимал за любовь. Но я ее буквально боготворил. Жениться думал. А она оказалась шлюхой. Даже хуже. Те хотя бы честны с клиентом, любви не обещают. А эта такие слова шептала, что я обо всем забывал.

Юноша замолчал, задумался, усмехнулся чему-то. Полицейские не торопили, ждали продолжения исповеди.

– Когда меня выперли из корпуса, я первым делом к ней помчался. Себе говорил, что проститься, а надеялся, что простит. Застал ее уже в гробу. А когда понял, что это Маша натворила, упал без памяти.

– Почему вы решили, что вашу возлюбленную убила Мария?

– Потому что мы так и планировали с ней. Это вообще была ее идея – убить Настю. Она дико ее ненавидела. Не могла простить, что отец с ней спутался, когда мать еще была жива. И за то, что та в материнском доме на материнские же деньги полюбовников принимала. Это она все придумала: усыпить Настю в ванне и вскрыть ей вены. Самоубийство. Никто бы ничего не заподозрил. Вот ее никто и не заподозрил. Говорят, что очень убедительно она у гроба убивалась. Я не видел – лежал. Дайте воды, пожалуйста.

Константин Павлович погромыхал графином, протянул полный стакан.

– Спасибо. – Радкевич вытер тыльной стороной ладони капли на бороде, продолжил: – Когда очнулся, выяснилось, что я неделю в горячке провалялся. То ли от нервов, то ли подцепил чего. В Нижнем летом часто болезни приключаются – рыба, ярмарка, инородцев полно, одним словом, заразы хватает. Но Маша меня выходила. Стеша потом рассказывала, что она всю неделю так и сидела рядом со мной, поила какими-то отварами, лицо протирала, спала тут же, в кресле. Оживила. И потом я еще долго лежал, уже в памяти, но слабый. Сил еле хватало до уборной дойти. С ложечки меня кормила. А в одну из ночей из кресла в постель перебралась. Нет-нет, не подумайте ничего – просто рядом спала. Сворачивалась калачиком и спала. Надо было сразу ее прогнать, но я не смог. Из чувства признательности, наверное. Знал бы, каким кошмаром это обернется, не стеснялся бы.

– Что же случилось после? От одного обдуманного убийства из-за личной неприязни до массовых зверств в отношении абсолютно незнакомых людей уж точно не один шаг. Что-то должно было ее натолкнуть на эту навязчивую идею, голубчик. – Филиппов наконец отошел от двери, тоже сел рядом с Радкевичем.

– Это я виноват.

Владимир Гаврилович с Маршалом переглянулись, но оба промолчали.

– После того как я выздоровел, мы сразу уехали. Месяц прожили в Москве, а потом перебрались сюда. Маша была единственной наследницей, но ей еще не исполнилось даже пятнадцати, так что распоряжаться средствами не могла. Но в доме было немного наличности плюс шкатулка с украшениями. Хватило почти на два года. Я еще подрабатывал уроками, натаскивал гимназистов. Потом поступил в штурманскую школу. На нее последние деньги и ушли, но до конца доучиться не хватило. Пришлось нанять жилье подешевле. Харьковская только одним концом на Невский выходит, а так-то, по сути, Лиговка. Он и Невский здесь другой: Знаменская площадь, коробейники, карманники, гулящие. А девчонке шестнадцать. Каково это видеть каждый день?

– Ну тут уж скорее жизненное устройство надо винить, а не себя.

Радкевич снова замолчал, будто бы обдумывая слова, решая, соглашаться с ними или нет. Мотнул головой.

– Не в этом дело. Мы много говорили о человеческих пороках. Меня это не настораживало – о чем еще говорить, если все эти пороки ежедневную окружающую картину составляют. Но больше всего ее огорчали как раз торгующие собой барышни. Видно, отпечаток Настя ей хороший оставила. Мы же с ней жили как брат с сестрой, никаких даже намеков на физическую близость. А тут чуть не под окнами совершенно иная жизнь. За полгода все девицы лицами примелькались, хоть здоровайся при встрече. И каково их было по нескольку раз на день с новыми кавалерами видеть? Вот и начала она говорить о том, что можно ли так ронять себя женщине, которой Богом назначено продолжать род человеческий? Каких детей могли бы воспитать эти матери?

Радкевич уже без спроса трясущимися пальцами вытащил из лежащего перед ним портсигара папиросу, начал ломать о коробок спички. Константин Павлович помог ему прикурить, налил еще воды.

– Однажды в Кенигсберге – мы уже на «Мстиславе» ходили – она напросилась со мной на берег. Хотя до этого с корабля не сходила, по кабакам с командой не шлялась. А портовых харчевен без девиц не бывает. Одна подсела к нам, начала приставать к Маше. Вернее, к молоденькому юнге. Та терпела, молчала, отмахивалась. Барышня настаивала. Маша хотела уйти, а девица сказала что-то такое… Сейчас… Что-то вроде: «Чего ты, мальчик, от любви бежишь». Маша обернулась, и я испугался: глаза у нее сузились, как у китайца, губы белые, тонкие, ноздри раздувает. Я даже глазом моргнуть не успел, как она вилку со стола схватила, всадила девке в бок и шипит ей в ухо: «Что ты знаешь о любви, шлюха?» Та, конечно, в крик, остальные подхватили, я думал, нас там же и разорвут. Хорошо эта, с вилкой в боку, быстро визжать перестала – Маша корсет не пробила, даже крови не было. Попинали нас от души и выкинули на улицу.

Радкевич снова замолчал, посмотрел на столбик пепла, выросший на папиросе, стряхнул пепел на ковер, крепко затянулся.

– В каюте она сначала молчала. Отвернулась к стенке, даже примочку не дала приложить. Месяц после с заплывшим глазом ходила. А потом я проснулся ночью, будто что-то почувствовал. Открываю глаза, а она рядом сидит и смотрит на меня. «Чего ты?» – говорю. «Ты меня любишь?» – «Конечно», – отвечаю. И тогда ее как прорвало. Начала мне рассказывать про свои сны, что ей часто мама снится и говорит с ней. Что благодарит за то, что Насте отомстила за нее. Но что мало этого. Таких, как Настя, много, кто жизни чужие разрушает, и что спасти можно только единицы, а от остальных надо спасать мир. Я спросонья не понял, что значит «мир от них спасать», спросил. И страшнее того, что после было, я, наверное, ничего не видел в своей жизни… Она передо мной на коленях стоит, глаз правый уже не открывается, лиловым заплыл, а левый огнем сверкает… Губы разбиты, от разговоров снова закровянили, а она их в улыбку тянет… И зубы белые с кровавыми подтеками… И говорит… Нет, не то – вещает… «Убивать!» Представляете? Говорит: «Убивать надо тех, кто не отступит, чтоб другие опомнились. Путь мне, – говорит, – открылся». Я сперва дар речи потерял. Потом решил, что это нервное у нее. Успокаивать начал, а про себя решил, что как только в Питер вернемся, отведу ее силой или обманом к доктору, пусть капель каких-нибудь пропишет.

– Отвели?

– Нет. Она вроде бы успокоилась, больше таких разговоров не заводила. Вот и забылось.

– И все? Мне кажется, маловато для подозрений в убийствах? – нахмурившись, спросил Филиппов.

Радкевич помедлил с ответом, будто опять споткнулся о дилемму – говорить или нет. И снова заговорил:

– Когда «Мстислав» встал в доки, мы сразу сняли разные квартиры. Но виделись каждый день, она настаивала. А когда она устроилась в «Квисисану», то и ночами тоже. Недели через две я зачем-то заглянул в ее шкаф и увидел там мужское пальто и шляпу. Вы не поверите, я обрадовался. Решил, что у нее кто-то появился. Потому что, поймите, ведь это же не вполне здоровые отношения. Вроде и не любовники, и не супруги, но она же совершенно не давала мне даже посмотреть в чью-то сторону! Увы, она сказала, что это реквизит для выступления. А потом, после рассказа Зинаиды Ильиничны про убийство в «Дунае» и том, первом, я вспомнил про ту одежду. Побывал у нее на квартире, когда ее не было. И нашел ходули и нож.

– Почему не пошли в полицию? Вы же уже знали, что я полицейский? Ведь вы же могли спасти… Оградить Зину от того, что она перенесла. – Маршал стукнул кулаком по столу. – Это ваша вина, Радкевич!

На глазах у Николая Владимировича снова выступили слезы, он обернулся к Филиппову в поисках поддержки:

– Так это же случилось уже после. Зинаида Ильинична рассказала мне об убийствах вечером десятого, Мария напала на нее на следующий день, а я все это обнаружил уже ночью, когда она была в «Квисисане»! Да если б я мог, я бы все… Я бы жизнь… Свою… Да чью угодно!..

Он снова затрясся в рыданиях. Маршал отвернулся, а Владимир Гаврилович налил воды, подошел к плачущему:

– Хватит. Прекратите истерить! Что случилось сегодня? Почему она решила себя убить?

– Письмо, – судорожными глотками выпив воду, выдавил Радкевич. – Я написал ей письмо. Ее записка – ответ на него.

– Что было в письме?

– Я просил ее уехать. Вернее, требовал. Чтобы она отпустила меня, а сама уехала. Так, чтобы я не знал адреса. Иначе я пойду в полицию.

В дверь опять постучали. В этот раз в номер вошел доктор Кушнир.

– Мы закончили, господа, так что позвольте откланяться, да-с.

Филиппов вывел доктора в коридор, прикрыл за собой дверь:

– Коротко – что думаете?

Павел Евгеньевич посмотрел на начальника, потом на закрытую дверь, понизил голос:

– Покойная была очень сильной дамой. Она сперва изуродовала себе лицо, а после вскрыла горло. Теоретически это возможно. Но сила воли должна быть каменная. Что в принципе характерно для маниакального расстройства: зацикленность на цели придает силы даже субтильным персонам. Кровь там, где и должна быть, и характер, и расположение пятен полностью соответствуют положению тела. И напрочь отсутствуют следы борьбы.

– Может, ее оглушили? Усыпили?

– Я же говорю, следов борьбы нет. Ни в номере, ни на теле. А средств, которые могут моментально усыпить человека, пока не изобретено.

Мимо на носилках пронесли накрытое тело. Бледная рука, высвободившись из-под простыни, мерно покачивалась в такт шагам санитаров.

Косой дождь хлестал по окнам кабинета – то мелкими горошинами, то мощными ударами, будто кто-то набрал полное ведро воды и с размаху выплеснул его на стекло. Ветер завывал где-то под карнизом, поднимал на канале чуть ли не невские волны, выплескивал воду через каменные берега, бил о них привязанные лодки, пытаясь оторвать их от чугунных колец.

Константин Павлович задернул шторы, отошел от окна, сел в кресло, потер виски. После всех ночных мероприятий в «Кяо» он приехал домой уже под утро, принял душ – боялся уснуть в ванне, переоделся и вернулся в участок. Предстояла писанина: все свои умозаключения и показания Радкевича теперь следовало зафиксировать на бумаге, подшить к делу, дождаться заключения доктора, их тоже присовокупить к остальным материалам и отправить всю эту литературу в архив. Он положил перед собой стопку чистых листов, откинул колпачок с чернильницы, обмакнул перо, замер на мгновение, а потом подмигнул бронзовому пресс-папье в виде сфинкса и решительно вывел в углу: «Начальнику Сыскного отделения Санкт-Петербурга статскому советнику Филиппову Владимиру Гавриловичу». Снова обмакнул перо, продолжил: «Прошение об отставке».

В дверь постучали.

– Войдите!

В кабинет вошел невысокий господин в полицейском мундире, пенсне и с расчесанной надвое густой угольной бородой. Лицо было знакомо Константину Павловичу, но где он видел коренастого бородача, он вспомнить не сумел.

– Вы ко мне? Садитесь. – Он указал на кресло для посетителей.

Незнакомец сел.

– Не узнаете меня, Константин Павлович? Петр Ильич Кокорев, вы были у нас в Гатчине с Владимиром Гавриловичем в начале июля, интересовались Анастасией Карловой.

Маршал хлопнул себя по лбу:

– Ну конечно! Простите, Петр Ильич, уж очень много всего с тех пор произошло. Что вас к нам привело?

Кокорев пожал протянутую руку, ответил:

– Я, собственно, сначала к Владимиру Гавриловичу заглянул, но его пока нет, так что я уж к вам. Нашлась Карлова. Прислала письмо матери, написала, где устроилась.

– Ну что ж. – Маршал отодвинул недописанное прошение в сторону, накрыл его бумагами. – Хорошо, что нашлась. Да ведь и мы изловили злодея. Но к госпоже Карловой мы непременно агента направим с портретом убийцы, приобщим ее показания к делу для большего веса.

Кокорев довольно улыбнулся:

– Да зачем же посылать? Вон она, в коридоре дожидается. Доставили сами в лучшем виде.

Гатчинский гость встал, выглянул в коридор:

– Заводи.

Николай Владимирович попросил извозчика подъехать к самому входу, но даже за те несколько шагов, что пришлось пробежать по тротуару до козырька над дверью, он успел вымокнуть, а поля шляпы уныло обвисли, как у старого свинуха. Он снял испорченный головной убор, стряхнул воду, вытер платком мокрую бороду, быстрым шагом преодолел четыре ступеньки и спросил у дежурного:

– Господин Маршал уже прибыл?

– Господин Радкевич? Я думал, после нынешней ночи вы не скоро подниметесь.

На пороге стоял Филиппов и тоже тряс свой котелок, сгоняя капли.

– Да я, собственно, к Константину Павловичу. С личной просьбой.

– Идемте. – Владимир Гаврилович приглашающе указал на лестницу. – Наверное, я даже догадываюсь, о чем вы собираетесь попросить господина Маршала. Хотите объясниться с Зинаидой Ильиничной? – Радкевич покраснел, потупил взгляд. – Мой вам совет, юноша. Лучше напишите письмо. Не стоит вставать между ними. Они любят друг друга, Бог даст, вскорости поженятся. – Радкевич отмалчивался, кусал губы, впечатывая каждый шаг в мрамор ступеней. – Ну что ж, проходите, коль настаиваете. – Филиппов потянул на себя дверь кабинета, пропустил вперед гостя.

Внутри было людно и шумно. За столом вытирал огромным платком красную проплешину начальник Гатчинской полиции Петр Ильич Кокорев, напротив него голосила какая-то девица, пытаясь перекричать нависающего над ней Маршала.

– Да как же так?! – гремел Константин Павлович и тыкал пальцем в лежащую на столе фотографию. – Что значит «не похож»? Вот, посмотрите, я же даже бороду со шляпой пририсовал!

– Да что вы кричите на меня, господин хороший? Что ж я, по-вашему, не в своем уме? Бабу, хоть и с бородой, от мужчины не отличу? Да я их перевидала больше, чем у вас волосьев в голове, хоть и не горжусь, господи прости! Не он это! Тьфу, не она!

– Что здесь происходит? – повысив голос, гаркнул Филиппов.

Три лица обернулись на вошедших: Кокорев вскочил, протянул руку Филиппову, Маршал кивнул обоим, а девица уставилась на Радкевича, выпучив глаза и крестя раскрытый рот.

– Он! Он, нехристь! Он на меня с ножом кидался! – завопила она, выставив прямо в побелевшее лицо Радкевича указательный палец.

Тот дернулся к выходу, попробовал оттолкнуть загораживающего дверь Филиппова, но полицейский обхватил его за пояс, по-борцовски попытался повалить на пол. Радкевич с размаху саданул лбом в лицо Владимиру Гавриловичу, лягнул в лодыжку, но вырваться не сумел и вцепился обеими руками в горло. Маршал, сбивая чернильницу, перья, лежащие на сукне папки, перемахнул прямо через стол и сверху обрушился на сцепившихся мужчин, повалил обоих наземь, заломил Радкевичу за спину руку, попытался оторвать его от Филиппова. Но спокойный и рассудительный юноша зарычал, вывернулся через локоть и вцепился зубами в запястье Константина Павловича. Брызнула кровь, но Маршал, будто не почувствовав боли, попытался припечатать свободной рукой скулу Радкевича. Тот уклонился, и удар пришелся куда-то в мягкое, наверное, в Филиппова. Радкевич дернул Константина Павловича за опорную руку, подмял его под себя, сомкнул на шее руки и уперся коленом в грудь. Филиппов навалился со спины, но убийца с какой-то нечеловеческой силой так отмахнулся локтем, что Владимир Гаврилович приложился затылком о кирпичную стену, сполз по ней, оставляя алую дорожку. Константин Павлович ударил навалившегося на него Радкевича в область печени раз, еще, но тот рычал, скалил окровавленные зубы и не ослаблял хватку.

Уже через красные круги в глазах Маршал заметил какое-то движение за спиной нависшего над ним человека, что-то хлюпнуло, и вдруг пальцы на горле разжались, Радкевич обмяк и повалился рядом, а об пол что-то глухо стукнулось. Константин Павлович спихнул с себя тяжелое тело, перевернулся и встал на четвереньки, не в силах сразу подняться. Прямо на него с безразличием познавшего вечность смотрел бронзовый сфинкс. Маршал повернул голову на Радкевича – над ним склонилась Анастасия Карлова.

– Убила, кажись? Ничего, отмолю. За такого в ад не отправят.

Константин Павлович поднялся, помог встать потирающему затылок Филиппову.

– Спасибо за помощь, Петр Ильич, – усмехнулся Владимир Гаврилович Кокореву. – Не бывает у вас в Гатчине таких казусов?

Кокорев так и стоял с протянутой рукой, только глаза, казалось, стали больше стекол подрагивающего на носу пенсне. Филиппов пожал руку, усадил гостя обратно на стул, обернулся на помощника. Константин Павлович свел лежащему Радкевичу локти за спину, замкнул наручники и только после этого его перевернул, пару раз приложил ладонью по щекам. Когда тот захлопал ресницами, Маршал поднял его и усадил на стул. Голова у него болталась из стороны в сторону, будто на хорошо смазанном шарнире, взгляд был мутный, словно подернутый пленкой, как у мертвой курицы. Он оскалился, узнав Константина Павловича, рванулся, но Филиппов удержал его на стуле. Радкевич завыл, принялся раскачиваться из стороны в сторону, перемежая завывания рыкающими выкриками:

– Смерды! Слепцы! Она за всеми придет! За всеми! Никто от ее поцелуя не укроется, никто! Только я, слышите?! Только я! Только я ей верно служил! Только я! Только я!! Только я!!!

Константин Павлович с почти невесомой грустью осмотрел опустевшую квартиру, взял за ручку последний дорожный саквояж, вышел на лестницу и закрыл дверь на ключ. Этажом ниже удалялись легкие шаги Зины. Вот и все. Очередная страница летописи под заголовком «Житие несвятого Маршала» перевернута. Прощай, шумный Петербург. Прощайте, ночные бдения в подворотнях и хождения по чужим лестницам, споры с Владимиром Гавриловичем о судьбах страны и ее обитателей. Встречай, тихий Елец, новых жителей.

Возле арки нетерпеливо фыркала под дугой и трясла гривой та самая черная кобыла с заплетенными в косы высветленными прядями. Зина уже сидела в коляске.

– Вы всерьез намеревались уехать, не попрощавшись, голубчик? – Владимир Гаврилович сердито хмурился. Стоящий же за его спиной Свиридов, напротив, открыто улыбался.

– Конечно нет, – откликнулась из экипажа Зина. – Мы как раз перед поездом собирались к вам в участок. Как хорошо, что мы не разминулись.

Александр Павлович протянул ей руку, помог спуститься.

– Очень хорошо, – буркнул Филиппов. – Иначе бы пришлось ехать к вам в Елец и устроить вам там взбучку. При новых соседях.

– Не надо сразу портить нам репутацию, – улыбнулся Маршал. – Пройдемся до угла.

Они не торопясь направились в сторону Большой Конюшенной, коляска медленно тронулась следом.

– Не передумаете?

– Нет, Владимир Гаврилович, все решено. Довольно с меня кровавых улыбок. Хочется мира и покоя. Заведу себе сеттера и буду на уток ходить.

Филиппов понимающе кивнул, обернулся на Свиридова:

– Ну, тогда вот для вас новость на дорожку: Александр Павлович подал рапорт о переводе к нам. Генерал Герасимов, конечно, опечалился, но прошение подписал. Вы как, одобряете его кандидатуру? Справится?

Маршал остановился, протянул руку Свиридову, крепко пожал:

– Удачи, Александр Павлович. Признаться, я за вас рад. Тут у нас государственных преступников нет, зато все, кто есть, и правда злодеи.

Молча дошли до угла, Маршал усадил Зину в коляску, мужчины закурили.

– Не спросите? – Филиппов пристально посмотрел на бывшего уже помощника. Тот мял папиросу, но молчал.

– Вот, – Филиппов достал из портфеля тонкую бумажную папку. – Протоколы допросов. Копии.

Маршал раздавил каблуком окурок, посмотрел на папку, но не взял.

– Отпирается? Сочиняет еще романы и повести?

– Нет. Говорит. Спокойно, уверенно, без истерик. Все признает. И даже гордится. Берите, прочтете по желанию.

Маршал еще раз долго посмотрел на желтую папку, но все же решительно скрестил руки на груди:

– Нет, Владимир Гаврилович. Не хочу. Увольте. С меня достаточно.

– Ну что же. – Филиппов развел руки. – Воля ваша. Давайте прощаться.

Они обнялись с Константином Павловичем, тот еще раз пожал руку Свиридову. Александр Павлович отсалютовал Зине, Филиппов сначала приложился губами к перчатке, но Зина сама свесилась из коляски, обняла его за шею, прижалась мокрой щекой, поцеловала.

– Как обустроимся, мы обязательно напишем. И ждем в гости.

Маршал сел рядом, еще раз махнул бывшим коллегам, и черная кобыла зацокала подкованными ногами в белых «чулках» по булыжнику. Константин Павлович обернулся – Филиппов смотрел вслед экипажу, махал своим черным котелком. Маршал вскочил, тоже стащил шляпу и, пока они не свернули на Невский, так и стоял, глядя на две отдаляющиеся фигуры и прижимая шляпу к груди.

1909 года, сентября 8 дня, в 3 часа утра, судебный следователь С.-Петербургского окружного суда по особо важным делам Е. Г. Фурсенко, в Казанской полицейской части, в присутствии статского советника В. Г. Филиппова допрашивал нижепоименованного в качестве обвиняемого в преступлениях, предусмотренных п. 9 ст. 455, и ст. 457, и ст. 467 Угол. улож., и он показал следующее:

Имя, отчество и фамилия: Николай Владимирович Радкевич.

Возраст во время совершения преступлений: 20 лет.

Место рождения (губерния, уезд, волость, село и деревня) и где записан в метрических книгах о родившихся, если несовершеннолетний: г. Н. Новгород.

Постоянное место жительства: г. С.-Петербург, улица Харьковская, дом N⁰2.

Рождение (законное или незаконное): брачное.

Звание (состояние, сословие, чин и где служил, имеет ли знаки отличия): дворянин.

Народность и племя: русский.

Религия: православная.

Какое имеет образование и вообще знает ли грамоту: не окончил кадетский корпус.

Семейное положение: холост.

Занятие и ремесло: матрос.

Особые приметы (глух, слеп, нем и т. п.): нет.

В каких отношениях состоит к пострадавшим от содеянного преступления: посторонний.

Прежняя судимость: не судился.