Несмотря на теплый ясный сентябрьский день, Ева Флорес дрожала. Ей следовало испытывать облегчение. Возможно, даже счастье. Но она не знала, что это такое, потому что никогда не чувствовала себя счастливой. Пока она не начала над этим размышлять, сказала себе, что определенно испытывает облегчение. После того как она целый год тщетно пыталась продать дворец, в котором выросла, наконец появился потенциальный покупатель. Он должен был прийти через полчаса.

— Он очень заинтересован в покупке, — сказал ее поверенный, когда она начала беспокоиться. — Он из тех людей, кто не стал бы выкраивать время из своего напряженного рабочего графика, если бы не принял твердое решение. Его визит во дворец — это простая формальность.

Все же Ева не могла до конца расслабиться. Пока потенциальный покупатель не подписал договор купли-продажи, этот обветшалый дворец, с которым у нее было связано столько гнетущих воспоминаний, принадлежал ей. Дворец, который она унаследовала от своей матери вместе с огромными долгами, был для нее тюрьмой, и она не могла дождаться, когда избавится от него.

Ева шла по заросшему саду, за которым никто не ухаживал с тех пор, как вслед за остальным персоналом уволился садовник.

У Евы засосало под ложечкой. Она не хотела вспоминать прошлое. Ей следовало сосредоточиться на том, что скоро она начнет новую жизнь, оставив призраки прошлого в этом месте.

Месте, которое отняло у нее слишком много времени по вине ее матери.

При мысли о матери ее, как обычно, охватила печаль, к которой тут же добавился гнев. Мать контролировала каждый шаг Евы, и только после ее смерти Ева обрела свободу принятия решений.

Ева подошла к ржавой кованой калитке, ведущей в маленький огороженный садик с фонтаном в центре. Шагнув внутрь, она вдохнула головокружительный аромат осенних цветов.

В трещинах в дорожках и осыпающейся кладке кирпичных стен росли сорняки. Наверное, ей следовало испытывать угрызения совести за то, что сады пришли в такое запустение, но она ничего не чувствовала.

Повернувшись, Ева посмотрела на замысловато украшенную беседку в углу, которая утопала в листве. Ее установил кто-то из ее предков. Он определенно был романтиком. В отличие от ее родителей, которые не любили друг друга. Отец ушел из семьи, когда Еве было восемь лет.

После этого ее мать погрузилась в омут горечи и отчаяния и стала совершенно невыносимой. Она оградила Еву от любых контактов с внешним миром, чтобы защитить ее от боли и предательства, которые испытала сама.

Старания матери не пропали даром. Еву никто не обидел и не предал. Впрочем, кто мог ее обидеть, если она ни с кем не общалась?

Разве что…

Она запретила себе вспоминать этого человека. Всякий раз, когда она о нем думала, ее подхватывал вихрь эмоций, которые она не хотела анализировать. Так было всегда с тех самых пор, когда впервые его увидела, будучи подростком. Он был высоким и очень красивым. Ее тянуло к нему. Она не понимала, в чем было дело, и это ее пугало.

А ее мать все понимала. Однажды она заметила, как Ева наблюдала за ним в окно, когда тот работал в саду. На нем не было рубашки. Его сильные мышцы напрягались и расслаблялись, а оливковая кожа блестела на солнце.

— Грубыми парнями вроде него управляют низменные желания. Ты достойна гораздо большего, Ева. Но это вовсе не означает, что ты не можешь ему об этом напомнить.

Тогда Ева не знала, что имела в виду ее мать, но с годами это стало очевидным. Мать хотела, чтобы она пробудила в нем низменные желания, возвысилась над ним и посмеялась. Указала ему на его место и дала ему понять, что она для него недосягаема.

Но он вовсе не был грубым. Скорее, напротив. Он был вежливым, серьезным и трудолюбивым. И очень сексуальным. Еву все сильнее к нему тянуло, и к тому лету, когда ей исполнилось восемнадцать, уже чувствовала, что вот-вот взорвется от переполнявших ее эмоций и желаний, с которыми она не могла совладать.

В последний раз она видела его здесь, в этом садике, тогда еще красивом и ухоженном.

Она до сих пор его помнила. Высокого и сильного, с короткими темными волосами и серьезным выражением лица. Смотревшего на нее с осторожностью, гневом и жалостью. Это сочетание разожгло внутри ее огонь. Ей захотелось его спровоцировать, и она это сделала.

При воспоминании об этом ее кожу начало покалывать. Она помнила гнев и потрясение, которые испытала, когда осознала, что чуть было не сделала. Помнила, с каким отвращением он смотрел на нее тогда. Она никогда не чувствовала себя такой ранимой и потерянной.

Ева мысленно отругала себя за то, что позволила своему воображению унести ее в прошлое. Сегодня она должна думать о будущем.

Внезапно она поняла, что в старой футболке, вылинявших джинсах и стоптанных кроссовках она совсем не похожа на владелицу дворца. Впрочем, можно ли называть ее владелицей, когда дворец фактически принадлежит банку?

Ева была последним потомком прославленного рода, к которому принадлежала ее мать. Она не собиралась иметь детей. После того, что она испытала в детские и юношеские годы, из нее вряд ли могла бы получиться хорошая мать.

Достаточно. Ей пора идти переодеваться. Скоро приедет покупатель.

Она повернулась, чтобы покинуть садик, но застыла на месте как вкопанная. Когда увидела высокого, широкоплечего мужчину, стоящего в проеме калитки, солнце светило ей в глаза, и она не смогла разглядеть черты его лица.

Должно быть, он и есть потенциальный покупатель. Но как он нашел этот садик? В этих зарослях можно было заблудиться.

Почему-то он показался ей знакомым.

— Здравствуйте. Чем я могу вам помочь? — спросила Ева, приставив ладонь козырьком ко лбу.

Мужчина выступил вперед, и Ева поняла, что он даже выше, чем ей показалось сначала. Его рост превышал шесть футов.

Затем она увидела его лицо, и кровь застыла в ее жилах.

Нет, это невозможно.

Он снял солнцезащитные очки, и она увидела глубоко посаженные сине-зеленые глаза, цвет которых всегда напоминал ей о море.

— Привет, Ева. Вот мы и встретились снова.

Еву бросило в дрожь. Она вызвала его силой мысли?

Сшитый на заказ костюм безупречно сидел на его атлетической фигуре. Ева никогда прежде не видела его в костюме. Раньше он носил джинсы и футболки. Сейчас она была в джинсах и футболке. Мать запрещала ей носить подобную одежду. После ее смерти Ева редко надевала что-то другое. Это был своего рода запоздалый протест.

— Видаль Суарес, — пробормотала она.

— Значит, ты меня тоже помнишь.

«Я никогда тебя и не забывала», — чуть было не сказала Ева. Правда, она помнила худощавого юношу, а сейчас перед ней был мужчина в полном расцвете сил.

— Я… Что ты здесь делаешь?

Он подошел ближе, огляделся по сторонам и произнес обыденным тоном:

— Мне всегда нравился этот сад. Жаль, что он так зарос. — Видаль посмотрел на Еву: — Впрочем, вам с матерью всегда было наплевать на состояние дворца и сада.

Его слова задели Еву. Разрушение дворца доставляло странное удовольствие ее матери. Возможно, она думала, что, увидев, в каком плачевном состоянии находится их дом, отец Евы поймет, какую большую ошибку совершил, и из страха общественного порицания вернется, чтобы ее исправить. Разумеется, он не вернулся, и дворец продолжил разрушаться, несмотря на все старания персонала по поддержанию порядка.

— Что ты здесь делаешь? — повторила Ева.

— Разве ты меня не ждала?

— Я жду кого-то из «Сол энтерпрайзис».

— «Сол энтерпрайзис» моя компания.

Ева покачала головой:

— Но… как? Почему?

Внезапно ей пришли на память слова, которые сказал ей этот человек семь лет назад: «Одни люди пользуются привилегиями по праву рождения, другие зарабатывают их честным трудом. Полагаю, второе приносит большее удовлетворение. Несмотря на все твои привилегии, Ева, ты не выглядишь счастливой».

Он был прав. Она действительно не чувствовала себя счастливой.

— Нам лучше пойти в дом, — сказала Ева.

— Да, мне бы этого хотелось.

Шагая по потрескавшимся садовым дорожкам, Ева глубоко дышала, чтобы снять нервное напряжение.

Она не думала, что когда-нибудь снова увидит Видаля Суареса.

К тому времени, когда он в возрасте двадцати лет поселился во дворце вместе со своим отцом-садовником, он уже был известен на весь район как талантливый юноша, который получил грант на обучение в одном из лучших колледжей Испании, а затем гранты на обучение в лучших мировых университетах. Возможно, именно по этой причине мать Евы позволила Видалю жить во дворце вместе с его отцом. Разумеется, при условии, что во время каникул он должен был помогать ему в саду. Разумеется, бесплатно.

И вот теперь Видаль Суарес миллиардер, владелец крупной технологической компании с главным офисом в Сан-Франциско, всемирном центре инноваций в сфере информационных технологий.

Мать Евы получала удовольствие, заставляя Видаля выполнять черную работу. Таким образом она напоминала ему, где его место. В то лето, когда Ева видела его в последний раз, его жизнь изменилась. Он заработал свой первый миллион.

Через много лет после того, как Суаресы покинули дворец, а финансовое положение семьи Флорес ухудшилось, мать Евы, следившая за успехами Видаля, сказала ей:

— Тебе следует пойти к нему и попросить помощи. Он у нас в долгу.

— Он ничего нам не должен, мама, — ответила Ева, с трудом сдерживая ярость.

«Это мы ему должны», — подумала она тогда, но не сказала этого вслух, чтобы избежать ненужного спора с матерью.

Ева видела, с каким сожалением и осуждением Видаль смотрел на заросший сад, и испытывала угрызения совести. Она чувствовала себя виноватой, хотя ничего не могла поделать. Она работала не покладая рук, но ее зарплаты едва хватало на самое необходимое, не говоря уже о возвращении долгов и оплате услуг садовника.

Ее мать наотрез отказывалась продавать дворец. Она не могла допустить, чтобы все увидели, что после того как от нее ушел муж, у нее возникли финансовые трудности. Она предпочитала отрицать, что у нее серьезные проблемы, и ничего не делать.

Ева понятия не имела, почему Видаль Суарес решил купить дворец. Или, может, она все понимала, но не хотела признавать, что он не забыл и не простил, как она и ее мать с ним обращались.

Они подошли к большой круглой площадке перед дворцом, в центре которой находился фонтан без воды.

Дворец представлял собой внушительное здание, в архитектуре которого сочетались элементы классического и мавританского стилей. Арка парадного входа вела в открытый внутренний двор с колоннадой по периметру.

Дорогой спортивный автомобиль, на котором, очевидно, приехал Видаль, смотрелся нелепо на фоне стен с осыпающейся штукатуркой.

Ева неожиданно вспомнила, как ее мать однажды пригласила Видаля поужинать вместе с ними. В тот день Ева с нетерпением ждала, когда наступит вечер. Ей тогда было шестнадцать лет, и ее тянуло к Видалю.

Он пришел в слаксах и рубашке. Его волосы были зачесаны назад. Ева никогда не видела его таким красивым.

На протяжении всего ужина мать говорила Еве о Видале, словно тот не присутствовал за столом. Словно он был предметом, а не человеком. Словно разговаривать с ним было ниже ее достоинства.

Еву переполняли гнев и чувство стыда, но ей не хватило смелости противостоять матери. Она окружила свой внутренний мир невидимой броней, за которой спрятала свои чувства и желания.

За ужином Видаль держался с достоинством и был вежлив, но после этого больше никогда не садился с ними за стол.

И вот спустя много лет он вернулся во дворец с намерением его купить. Неудивительно, что он решил воспользоваться возможностью отомстить Еве за свои унижения.

Они вошли в главный зал для приемов, и Ева внутренне содрогнулась при виде выцветших обоев с пятнами сырости, протертых ковров и требующих реставрации портретов предков. Большая часть мебели была в чехлах от пыли, и это придавало интерьеру еще более жалкий вид.

Набравшись смелости, Ева повернулась и посмотрела на Видаля. В саду ее слепило солнце, но сейчас ничто не мешало ей разглядеть его лицо с выразительными сине-зелеными глазами, прямым носом и волевым подбородком. От его мужественной красоты у нее захватило дух. Коротко подстриженная темная бородка привлекала внимание к его чувственным губам, и она вспомнила, какими жестокими могут быть эти губы.

Сердце Евы подпрыгнуло в груди.

«Не думай об этом. Только не сейчас», — приказал ей здравый смысл.

— Ты смотришь на меня так, будто никогда не видела раньше, — сказал Видаль.

Еву бросило в жар.

— Ты выглядишь… по-другому.

— Я другой, — произнес он уверенным тоном человека, который, вопреки скромному происхождению, поднялся на самый верх социальной лестницы. Стоимость его бизнеса оценивалась в миллиарды долларов. Очевидно, он владел недвижимостью в каждом крупном городе.

Ева спросила себя, изменилась ли она сама. По ее ощущениям, она изменилась. Если раньше мать говорила ей, что думать и как себя вести, то теперь ей приходилось самой принимать решения. Она чувствовала себя свободной и одновременно с этим ранимой.

Перемены касались и ее стиля одежды. Вспомнив о своем затрапезном виде, она ужаснулась и начала бормотать:

— Я… я собиралась переодеться перед твоим приходом, но не успела…

Взгляд Видаля скользнул сначала вниз, затем вверх по ее телу, и в глубине ее женского естества все затрепетало, словно пробудившись от долгого сна.

— Это не твой обычный наряд? Как я могу это знать? С нашей последней встречи прошло столько времени. Очевидно, изменения затронули не только дворец.

— Да. Все не так, как прежде.

Видаль отвел взгляд, засунул руки в карманы брюк, затем снова посмотрел на Еву:

— Не буду лгать, что мне нравилась твоя мать, но я сожалею о твоей утрате.

— Спасибо, — отрезала она.

Он покачал головой:

— Вижу, ты такая же холодная, как раньше. Даже упоминание о матери не заставило тебя проявить эмоции. Я думал, вы были очень близки.

Как он мог такое подумать? Неужели он не видел, что ее мать ею манипулировала?

— Как дела у твоего отца? — спросила она, желая поскорее сменить тему.

Он вытащил руки из карманов. Выражение его лица стало суровым.

— Ты хочешь сказать, что ты ничего не знаешь?

Ева нахмурилась:

— Не знаю чего?

— Что он умер, — отрезал Видаль.

На мгновение она потеряла дар речи.

— Но как? Когда?

— Как будто тебе не все равно.

— Мне всегда нравился твой отец. Он был добр ко мне.

— Он был к тебе добрее, чем ты того заслуживала.

Еву охватило чувство стыда. Она вспомнила, как однажды передала отцу Видаля распоряжение своей матери, которая никогда не позволяла ей разговаривать с работниками как с равными. На обратном пути она столкнулась с Видалем. Тот смерил ее гневным взглядом и произнес:

— Кто тебе позволил так разговаривать со старшими?

Ева испытала смущение, чувство стыда и еще что-то непонятное, что ее напугало. Тогда она спряталась за маской ледяного безразличия и, гордо подняв подбородок, как всегда делала ее мать, ответила:

— Кто ты такой, чтобы так со мной разговаривать? Ты здесь даже не работаешь. Ты живешь здесь только из милости моей матери.

Ева знала, что Видаль не заслуживал этих резких слов, но ей было проще спрятаться за ними, нежели позволить ему увидеть, какой ураган эмоций бушует внутри ее.

Видаль покачал головой:

— Ну и самомнение. Ты знаешь, что у тебя нет ничего, кроме имени и этого дворца, который вот-вот развалится? Ты глупая и жалкая. Больше не смей разговаривать с моим отцом таким тоном.

На мгновение глаза Евы зажгло от слез, и она, собрав воедино остатки самообладания, ответила:

— Ты не имеешь никакого права указывать мне, что я должна делать.

После этого она тут же ушла, испугавшись, что, если Видаль скажет ей что-то еще, ее эмоции вырвутся наружу.

Прогнав неприятное воспоминание, Ева сглотнула:

— Когда он умер?

— Вскоре после того, как уволился из дворца.

— Но это было почти пять лет назад. Он был болен?

— Он продолжал работать из гордости, хотя я постоянно говорил ему о том, что могу его содержать. Но он почему-то продолжал быть преданным твоей матери. Когда он все-таки уволился, она не выплатила ему выходное пособие. Я тогда жил в Соединенных Штатах. Я уговаривал его переехать ко мне, но он не захотел быть обузой. Это его слова, не мои. У него был рак поджелудочной железы. Когда ему поставили диагноз, болезнь уже так сильно прогрессировала, что ничего нельзя было поделать. Он умер через несколько месяцев.

— Мне так жаль. Я не знала.

— Как ты могла узнать? Для тебя и твоей матери он был всего лишь одним из безликих работников. Когда он работал во дворце, у него уже были симптомы болезни, но твоя мать почти не давала ему выходных, и ему было некогда обследоваться. Он не говорил ей о своем плохом самочувствии, потому что не хотел ее беспокоить.

Ева помнила тот день, когда отец Видаля уволился. Он показался ей подавленным и внезапно постаревшим. Должно быть, причина была в том, что он узнал о своем смертельном диагнозе. Ева предложила ему помощь, но он сказал, что с ним все в порядке. Мать велела ей оставить его в покое, и она подчинилась.

Ева надеялась, что, продав дворец, она сможет избавиться от болезненных воспоминаний и начать новую жизнь.

Она сложила руки на груди:

— Видаль, что на самом деле тебя сюда привело?

Видаль смотрел вслед удаляющейся Еве. Она двигалась с грацией примы-балерины. Даже в потрепанной одежде она производила впечатление знатной особы, имеющей привилегии по праву рождения.

Он испытывал странное чувство, которое не мог точно определить. Это было разочарование? Ощущение, будто что-то выскользнуло из его рук? Страх того, что больше никогда не увидит Еву?

Нет, это невозможно. Ева Флорес ничего для него не значит. Он приехал сюда лично только из любопытства, и оно было удовлетворено. Состояние дворца оказалось даже хуже, чем он ожидал. На мгновение его охватило беспокойство за Еву, но он сразу его подавил. Чтобы выжить, ей придется продать дворец, который она унаследовала от своей матери. Он не сомневался, что она выживет, покинув свою башню из слоновой кости. Она нашла себе друзей и, вполне вероятно, найдет подходящего мужа.

Видаль обвел взглядом зал для приемов. Ему не нужно было осматривать остальные комнаты, чтоб понять, что они находятся в таком же ужасном состоянии. И он определенно не собирался заходить в тесную каморку в задней части дворца, где когда-то жил вместе со своим отцом.

Видаль приехал сюда только для того, чтобы исполнить последнюю волю отца. Он подозревал, что тот всегда питал слабость к Еве и ее матери, несмотря на то, что они относились к ним с Видалем как к людям второго сорта. Видаль этого не понимал, но это уже не имело значения. Он купит дворец и больше никогда не увидит Еву Флорес.

Ева катила тележку по роскошному ковру в тихом коридоре ВИП-секции одного из самых эксклюзивных отелей Мадрида. Декор интерьера в этой части отеля был достоин королевского дворца.

Ей осталось обслужить последний номер. Все ее тело болело после того, как она целый день стелила постели и наводила порядок в ванных комнатах. Это помогло ей на время перестать думать о своей неожиданной встрече с Видалем Суаресом. Но сейчас, когда ее рабочий день подходил к концу, она снова о нем вспомнила. Ему действительно был нужен ее дворец или он просто появился, чтобы продемонстрировать ей свое превосходство, отомстить ей за то, что она плохо с ним обращалась в прошлом?

Почему-то Ева сомневалась в том, что Видаль Суарес был столь мелочен. Он сказал, что у него много важных дел, и не стал бы сюда приезжать, не будь твердо намерен купить дворец. Наверное, он на самом деле решил это сделать, чтобы исполнить последнюю волю своего отца. Похоже, тот действительно был очень привязан к месту, в котором проработал много лет. Ева, напротив, хотела избавиться от дворца, потому что он привязывал ее к прошлому.

Прогнав свои мысли, она тихонько постучала в дверь самого большого номера в отеле. Она не думала, что внутри кто-то есть. Большинство гостей в это время ужинали в ресторанах. Не дожидаясь ответа, она отперла дверь своим ключом и отчетливо произнесла: «Добрый вечер. Обслуживание номеров».

Когда обнаружила, что к двери направляется мужчина, разговаривающий по мобильному телефону, она замерла на пороге. Когда тот поднял на нее глаза и они узнали друг друга, они одновременно произнесли с удивлением:

— Ты?

— Я перезвоню тебе позже, Ричард. Ко мне пришли, — произнес Видаль Суарес в трубку.

Ева не могла поверить своим глазам. Видаль был здесь, в этом номере, и ошеломленно смотрел на нее. Пиджака и галстука на нем не было. Верхняя пуговица его рубашки была расстегнута.

— Вечернее обслуживание номеров, — произнесла она, когда к ней вернулся дар речи.

— Ты этим занимаешься до или после встреч в кафе с подружками?

— Я солгала.

— Зачем?

Ева вскинула подбородок.

Из дальнего конца коридора донесся женский смех.

— Войди, — сказал Видаль, и Еве не осталось ничего другого, кроме как проследовать за ним вглубь роскошного номера.

Освещение в гостиной было приглушенным. За окнами горели огни вечернего Мадрида.

— Почему ты не пошел ужинать? — спросила она.

— У меня была важная онлайн-конференция. Я решил провести ее здесь. Почему ты солгала?

Ева сглотнула:

— Потому что я не хотела, чтобы ты узнал, насколько плохо у меня идут дела. Еще она не хотела, чтобы он узнал, что у нее по-прежнему не было друзей.

Видаль нахмурился:

— Я понял, что у тебя нет средств на содержание дворца. Неужели все еще хуже?

Ева кивнула. Видаль окинул взглядом ее строгую униформу, состоящую из черного платья, белого передника и туфель на плоской подошве.

— Как долго ты здесь работаешь? — спросил он.

— Примерно год.

— С тех пор как умерла твоя мать. — Это прозвучало не как вопрос, а как утверждение.

Ева кивнула:

— У нас… у меня огромные долги. Мама заложила дворец, чтобы мы могли платить жалованье домашнему персоналу. В конце концов эти деньги у нас тоже закончились.

— Ты не могла обратиться за помощью к своему отцу?

Отец Евы принадлежал к одному из старейших испанских родов. После того как он ушел от ее матери, та потеряла свое место в высших кругах испанского общества, но прожила много лет в розовых очках.

Еве было наплевать на положение в обществе и привилегии — вещи, которые в течение долгого времени отделяли ее от остального мира. Она хотела узнать, кто она на самом деле.

Она покачала головой:

— Мы с ним не общаемся.

— В прессе все выглядело не так. Я тоже находился в Лондоне, когда ты появилась рядом с ним на том мероприятии.

Ева испытала знакомое чувство досады.

— На самом деле все было совсем не так, как выглядело со стороны, — ответила она, не собираясь объяснять Видалю, как собственный отец унизил ее в тот вечер.

Видаль издал звук, который означал, что он не поверил ее словам, и отвернулся. Что, если он передумал покупать дворец?

Ее охватила паника.

— Ты будешь покупать дворец?

Видаль, стоя у бара, повернулся:

— Тебе налить чего-нибудь?

— Воды, пожалуйста.

Он напряженно улыбнулся:

— Какая вежливая.

Налив воды, он протянул Еве стакан, и она, сделав несколько глотков, вернула стакан и сказала:

— Мне пора возвращаться к работе.

— Ты не хочешь узнать мой ответ на твой вопрос, касающийся покупки дворца?

Ева застыла на месте. Он с ней играл. Как она сразу не догадалась? Она почувствовала знакомое желание спрятаться за маской высокомерия.

— Мне все равно, Видаль. Если ты не купишь замок, это сделает кто-то другой.

Неожиданно он взял ее руки в свои, поднял их, перевернул ладонями вверх, затем ладонями вниз. Он наверняка обратил внимание на то, что кожа на ее руках была сухой, а ногти короткими и ненакрашенными.

— Думаю, тебе не все равно. Ты не создана для этой работы.

Отдернув руки, Ева спрятала их за спиной.

— Однако я здесь работаю.

Он посмотрел на нее:

— Даже за этой униформой ты не можешь спрятать свое аристократическое происхождение.

Под его пристальным взглядом Ева почувствовала себя беззащитной.

— Ты убедился, что справедливость восторжествовала, Видаль? Мне пора идти.

Она повернулась и сделала несколько шагов в сторону двери, но Видаль ее остановил:

— Подожди.

Ева неохотно повернулась. На его лицо падала тень, и она не видела его выражения, но по какой-то причине ее кожу начало покалывать.

— У меня есть к тебе предложение, — сказал Видаль. — Оно может решить как твои краткосрочные, так и долгосрочные проблемы.

Ева нахмурилась:

— Краткосрочные и долгосрочные проблемы?

— Я говорю о ветшающем дворце и твоих долгах.

Он вышел из тени, и она увидела его лицо. Оно было непроницаемым.

— Я уже упоминал, что мой отец перед смертью попросил меня реконструировать дворец и привести в порядок сады.

— Да, я помню.

— Я любил своего отца, но я не настолько сентиментален, чтобы вложить целое состояние в ремонт здания, от которого почти не будет пользы. Поэтому я придумал, как сделать так, чтобы дворец приносил мне прибыль в течение многих лет.

— И как это можно сделать? — спросила она, заинтригованная его словами.

— Превратив дворец в роскошный отель. Место для проведения эксклюзивных мероприятий. Одни лишь сады будут привлекать туда множество людей. Дворец находится на небольшом расстоянии от Мадрида. Люди смогут приезжать туда на такси, чтобы наслаждаться красотой садов и тишиной.

Ева даже представить себе не могла, что с дворцом можно сотворить подобное.

— Тебя не беспокоит мой план? — спросил Видаль, внимательно глядя на нее.

Она покачала головой:

— Почему он должен меня беспокоить?

— Большинство людей привязаны к дому, где прошло их детство.

Ева не входила в их число.

— Мне все равно, что будет с дворцом. Я хочу от него избавиться.

— Это возможно при одном условии.

— Каком условии?

— Если ты сделаешь кое-что для меня, я заплачу все твои долги, куплю дворец и превращу его в прибыльное предприятие. Если ты захочешь, я подарю тебе долю этого бизнеса.

Слова Видаля не укладывались у Евы в голове. Он собирался не только купить у нее дворец, но и заплатить ее долги и даже предложить ей долю бизнеса! Здесь явно должен быть какой-то подвох.

— Что ты хочешь взамен? — спросила она.

Видаль сложил руки на груди:

— Чтобы ты согласилась публично объявить о помолвке со мной.

Видаль был потрясен, когда увидел Еву Флорес в униформе горничной. Он даже не подозревал, что она так сильно нуждалась в деньгах. Однако девушка ни на секунду не сняла маску высокомерия.

— Объявить о помолвке? — ошеломленно пробормотала она, побледнев. — Ты хочешь на мне жениться?

— Конечно нет, — ответил он. — Ты последняя женщина на Земле, на которой я захотел бы жениться.

Ее щеки вспыхнули.

— Тогда зачем тебе эта публичная помолвка?

— Она сделала бы мою репутацию более надежной.

— Каким образом?

— Мне нужны инвестиции для нового проекта. Чем выше ставки, тем более консервативны инвесторы. Они не уверены, что могут мне доверять, хотя я много раз доказывал на деле свою надежность. Я слишком быстро разбогател, и это их тревожит. Помимо этого, им не нравится мое происхождение. В тех деловых кругах, где я сейчас вращаюсь, важны стабильность и статус.

— Как я могу быть тебе полезна?

— Ты принадлежишь к одному из самых старых и знатных родов Испании. Вы дальние родственники королевской семьи. Помолвка с тобой сделала бы мою репутацию более весомой.

— Это моя единственная ценность, — пробормотала она.

Видаль услышал в ее реплике не жалость к самой себе, а гнев.

— Твоя блестящая светская жизнь остановилась после смерти твоей матери.

Стоя у окна, Видаль смотрел на спящий Мадрид, над которым забрезжили золотисто-розовые лучи рассвета, и с грустью думал о своих родителях, которые умерли преждевременно, не успев насладиться плодами его труда.

Он часто думал о том, какой дом купил бы для них. Как они смогли бы наслаждаться там легкой беззаботной жизнью после долгих лет тяжелого труда.

Мать Видаля была портнихой, и стук швейной машинки был одним из самых ранних его воспоминаний. Этот стук, который продолжался день и ночь, успокаивал его. Он прекратился только после ее смерти, которая все изменила.

Отец Видаля искал высокооплачиваемую работу, потому что пообещал жене, что сделает все от него зависящее, чтобы их сын учился в хорошей школе. Она знала, что у их сына уникальные математические способности.

Видаль до сих пор не купил себе дом в родном городе, потому что все равно не смог бы там жить без своих родителей. Они очень любили друг друга и своего сына.

В юности Видаль надеялся, что однажды встретит такую же добрую, преданную и бескорыстную женщину, как его мать. С годами он перестал быть наивным идеалистом и понял, что таких женщин не существует, но, вопреки всему, продолжал надеяться, что когда-нибудь найдет настоящую любовь.

«Почему ты приехал к Еве Флорес?» — услышал он свой внутренний голос.

Потому, что Ева Флорес была тем самым человеком, который познакомил его с цинизмом. Возможно, она станет тем человеком, который поможет ему избавиться от цинизма.

Когда они только познакомились, он увидел сходство между ними. Он потерял мать, а ее отец ушел из семьи. У них обоих не было ни братьев, ни сестер. Видаль думал, что они с Евой могли бы стать друзьями, но, всякий раз, когда он пытался наладить с ней контакт, Ева говорила или делала что-то, чтобы напомнить ему о его месте.

Даже его значительные успехи в области технологических разработок, которых он достиг по окончании университета, не произвели на Еву никакого впечатления. Унизительнее всего ему было вспоминать о том, что, даже когда ему больше не нужно было помогать отцу в каникулы, он хотел вернуться во дворец и увидеть Еву. Вопреки своей воле он был очарован ею.

Ему было интересно узнать, изменилась ли Ева за прошедшие годы. Он обнаружил, что она осталась прежней. Разве что стала более женственной.

Ее ледяное высокомерие никуда не делось. Остатки сочувствия, которое он когда-то испытывал к ней, улетучились. Она получила множество привилегий при рождении, но вместо того, чтобы использовать их с выгодой для себя, работала горничной в отеле.

Она была слишком гордой и не хотела, чтобы кто-то из ее круга увидел, как сильно она нуждается. Несомненно, когда продаст дворец, она снова присоединится к высшему обществу, от которого сейчас пряталась.

Он предложил ей быстрый способ вернуться в высшее общество. Почему она не ухватилась за эту возможность?

Потому, что предложение исходило от него. Даже несмотря на то, что он теперь владел миллиардами, для нее он оставался сыном садовника.

Его раздражало то, что он все еще ее хотел, но боялся, что это желание никуда не денется, пока он не сделает ее своей.

«Ты хочешь ее соблазнить», — сказал внутренний голос.

«Нет», — возразил ему Видаль.

Приехав сюда, он пошел на поводу у своего любопытства. Это было проявлением слабости. Ева Флорес осталась в прошлом. Она над ним не властна. Она полная противоположность женщины его мечты. Он потратил на нее достаточно времени, и ему больше не следует с ней видеться.

«Что, черт побери, ты творишь, парень?!» — спрашивал себя Видаль, стоя у окна в своем кабинете и глядя на город. Его шофер только что привез вещи Евы — маленький чемодан известного бренда, который когда-то стоил очень дорого, но сейчас выглядел так, словно вот-вот развалится.

Ева солгала ему. На самом деле она остановилась не в отеле рядом с Пикадилли, а в хостеле у железнодорожного вокзала. Должно быть, она не хотела, чтобы он знал, как сильно она нуждается.

Ранее Видаль сказал себе, что ничего ей не должен и не желает иметь с ней ничего общего, но все-таки пригласил ее сюда и оставил свое предложение в силе. Правда состояла в том, что он не мог ее отпустить. Увидев ее на вечеринке в сексуальном платье цвета пепельной розы, он понял, что его желание обладать ею никуда не исчезло.

Ее реакция на его квартиру оказалась неожиданной для него. Ева выглядела ошеломленной, когда стояла у окна и смотрела на панораму города так, будто раньше не видела ничего подобного.

Видаль решил, что она притворяется. Что она, несомненно, не раз бывала в роскошных пентхаусах вроде этого. Он видел ее фото с лондонской вечеринки, на котором она была в платье, едва прикрывающем ягодицы. Ее окружали молодые женщины в таких же фривольных нарядах и мужчины, бросавшие на них похотливые взгляды.

Должно быть, она перестала вести подобный образ жизни, когда на ее плечи легла обуза в виде разрушающегося дворца, и ей хотелось назад в привычную для нее среду.

Она просто играет с ним. Притворяется, будто ей здесь некомфортно, чтобы при удобном случае напомнить ему о том, что она выше его.

Почему это его беспокоит? На него больше не действуют игры Евы Флорес. На этот раз ход развития событий полностью под его контролем.

Он использует по максимуму присутствие Евы рядом, чтобы общество приняло его так, как не принимало до сих пор.

Пресса часто писала о нем как о выходце из низов, добившемся успеха. Но как бы люди ни любили подобные истории, они все равно относятся к такому человеку с настороженностью.

После смерти отца Видаль пережил своего рода кризис. Чтобы заглушить душевную боль, он предался мимолетным наслаждениям и быстро снискал репутацию плейбоя.

«Это неудивительно, учитывая его корни, — начали шептаться люди. — Он не может всерьез относиться к своему успеху».

Подобные сплетни плохо отражались на его деловой репутации. Но он слишком долго трудился, чтобы сдаться перед последним препятствием. Сколько бы денег ни заработал, ему нужно было доказать, что он достоин своего богатства и успеха.

Ева Флорес станет его эксклюзивным пропуском в мир привилегий, даже несмотря на развод родителей и ее плачевное финансовое положение.

Безусловно, их сделка принесет пользу и ей. Она не только избавится от долгов и ветшающего дворца, но и вернется к светской жизни. Возможно, даже найдет себе мужа.

Внезапно перед его внутренним взором возник образ Евы Флорес с темноволосым ребенком на руках. Она смотрела на него с умилением и улыбалась.

Видаль тут же прогнал этот образ и мысленно отругал себя. Ева Флорес не была создана для материнства. Он никогда не видел, чтобы она проявила доброту или сострадание. Она воплощала собой все, что он не желал видеть в своей будущей жене. Она была холодной, отчужденной, язвительной и высокомерной. Одним словом, она была последней женщиной на свете, которую он мог бы полюбить.

Но в данный момент она была единственной женщиной, которую он хотел, и желание обладать ею жгло его изнутри. Он должен поскорее от него избавиться, если не хочет стать его рабом.

Вернувшись в салон, Видаль сел на свое место. Кровь бурлила в его жилах, все тело было напряжено из-за неудовлетворенного желания.

Ева играла с ним. Иначе и быть не могло. Она уже не пылкая девочка-подросток, а зрелая женщина.

При этой мысли внутри у него что-то перевернулось. В чем дело? Он жалел о том, что не был тем мужчиной, который лишил ее невинности?

«Нет», — твердо сказал он себе. Потому что он точно знал, как все было бы, если бы он сделал ее своей, когда ей было восемнадцать. Наверное, после этого она отреагировала бы как обычно: сделала бы язвительное замечание и ушла, приняв все как должное.

Должно быть, тогда она думала, что, если получит опыт интимных отношений, это поможет ей соблазнить подходящего мужчину и стать его женой. Но ее семья разорилась до того, как она успела найти себе мужа. Жалел ли ее Видаль? Нет, нисколько. У нее оставались крыша над головой и имя, которое могло открыть многие двери.

«И ты не преминул этим воспользоваться», — раздался его внутренний голос.

Видаль сделал глоток шампанского, но оно показалось ему горьким.

К его удивлению, Ева нисколько не стыдилась того, что работала горничной. Она с этим примирилась, что было странно для человека высокого происхождения.

Дверь в конце салона открылась, и Видаль, подняв глаза, увидел Еву. В платье, жакете и туфлях, которые он для нее выбрал, и зачесанными назад волосами она выглядела безупречно.

— Теперь я выгляжу подобающим образом? — спросила она, указав ему жестом на свой наряд.

— Да.

— Спасибо, что подобрал мне одежду.

Она его поблагодарила? Он не ослышался?

Видаль ждал, что Ева скажет какую-нибудь колкость, но, к его удивлению, она промолчала.

— Пожалуйста. Это меньшее, что я могу сделать, чтобы ты чувствовала себя комфортно на публике.

— Если я тебе пока не нужна, я пойду прилягу.

— Чувствуй себя как дома.

Когда она шла назад в спальню, Видаль в замешательстве смотрел ей вслед. Она то вела себя как прежняя Ева Флорес, то как совершенно другой человек.

Но он не собирался анализировать ее поведение. Для него было важно лишь, чтобы она выполнила свои условия их взаимовыгодного соглашения, а затем, когда настанет время, отдалась ему и удовлетворила его желание.

Рука Евы с булочкой замерла возле рта.

— Ты имеешь в виду тот инцидент, когда я тебя поцеловала?

К ее удивлению, Видаль покачал головой.

— Тогда что ты?…

Внезапно она осеклась, вспомнив свой самый большой секрет. При мысли о том, что Видаль его знал, внутри у нее все оборвалось.

Она встретилась с ним взглядом, и он кивнул. Его глаза блестели.

— Я наблюдал за тобой.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ты все еще это делаешь?

Нет, но ей часто это снилось.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Кто тебя научил танцевать, Ева? Ты делала это так увлеченно.

— Меня научила наша первая домработница Мария, — ответила она с большой неохотой. — К тому времени, когда вы с отцом появились во дворце, ее там уже не было. Однажды я увидела, как она танцевала на кухне. Еще она пела. Это были очень грустные песни. Я попросила ее научить меня танцевать.

— Сколько лет тебе тогда было?

— Около восьми.

Это произошло вскоре после того, как отец Евы ушел из семьи и ее мать стала запираться в спальне на долгие часы. Мария была единственной, кто в то время заботился о Еве. Она научила ее не только танцевать, но и готовить. Их дружба продолжалась до тех пор, пока однажды мать Евы не пришла на кухню и не увидела, как она помогала Марии готовить. «Кухня неподходящее место для дочери. Я ее мать, и только мне решать, что она должна делать, а что нет. Ты уволена, Мария», — сказала тогда мать.

Ева расплакалась. Мать дала ей пощечину, и она больше никогда не плакала. Она спрятала свои эмоции глубоко внутри себя, чтобы больше не злить свою мать.

— Знаешь, у тебя очень хорошо получалось, — сказал Видаль.

— Я… Спасибо. Никто не знал, что я танцевала. Я не хотела, чтобы кто-то знал.

— Почему?

Она издала резкий смешок:

— Ты представляешь, что было бы, если бы моя мать увидела, как ее дочь танцует фламенко? Она вышвырнула бы меня из дворца вслед за Марией.

— Она уволила Марию?

Ева кивнула:

— Ей не понравилось, что та оказывала на меня влияние.

— Ты была ребенком.

— Мне было десять, когда она уволила Марию. Те два года, что Мария проработала у нас во дворце, были для меня счастливыми. Без нее дворец казался пустым и унылым.

Только когда во дворце поселились Видаль и его отец, мир заиграл для нее новыми красками.

Тогда она стала заниматься танцами, просматривая уроки в Интернете. Она никому об этом не рассказывала, и то, что Видаль за ней наблюдал, шокировало ее. Но, танцуя фламенко, она зачастую представляла себе, что делала это для него.

— Я больше этим не занимаюсь, — отрезала Ева, прогнав усилием воли нахлынувшие на нее воспоминания.

— Жаль. Возможно, когда-нибудь ты захочешь станцевать для меня.

При этой мысли внутри у нее все сжалось.

— Даже и не мечтай, — ответила она.

— Это мероприятие устраивает посол Испании в Соединенных Штатах с целью прославления испанского искусства и культуры, — объяснил Видаль Еве, которая сидела рядом с ним в салоне автомобиля. На ней было черное бальное платье с коротким шлейфом. Ее волосы были собраны в высокий узел, на шее рубиновое ожерелье и серьги в тон.

За прошедшие десять дней Ева часто говорила себе, что сможет противостоять магнетизму Видаля, но с каждым днем ей приходилось прикладывать все больше усилий.

Он работал по большей части дома, и она постоянно ощущала его присутствие.

Ева посмотрела на свои руки, лежащие на подоле платья. Кожа была мягкой и гладкой, а ногти были аккуратно подпилены и покрыты красными лаком.

Видаль сделал ей сюрприз, пригласив к ней мастера по маникюру и педикюру. Она знала, что он просто хотел, чтобы она выглядела безупречно, но все равно была ему благодарна за столь милый жест.

Приподняв руки, она посмотрела на него и сказала:

— Спасибо тебе. Я не смогла бы сама сделать себе такой красивый маникюр.

— Не за что. Как я уже говорил, твои руки не предназначены для физического труда, Ева.

— Думаю, я доказала тебе, что я ничего не имею против физического труда, — сердито произнесла она.

— Надо отдать тебе должное: я ни за что не подумал бы, что ты станешь горничной.

Прежде чем Ева смогла придумать остроумный ответ, их автомобиль остановился перед величественным зданием музея, вход в который был освещен фонарями цветов испанского флага.

Когда они вошли внутрь, Видаль взял у одного из официантов бокал шампанского для Евы и повел ее сквозь толпу.

Вскоре Видаль заговорил с одной парой. Женщина улыбнулась Еве, и та улыбнулась в ответ. Они были примерно одного возраста. Женщина не заговорила с ней, и Ева не поняла, следует ли ей тоже молчать. Затем Ева заметила у нее слуховой аппарат и, поставив на ближайший столик свой бокал, коснулась ее руки и показала ей несколько жестов. На лице женщины появилась широкая улыбка, и она ответила ей на языке жестов.

«Вы знаете язык жестов? Это удивительно!»

«Совсем немного».

Благодаря тому что Ева знала основные жесты и немного умела читать по губам, им удалось пообщаться. Женщину звали София, и она прилетела сюда по делам вместе со своим мужем. Они жили в Нью-Йорке, и София пригласила ее в гости.

Когда мужа Софии кто-то позвал, они с Евой помахали друг другу на прощание.

Повернувшись лицом к Видалю, Ева обнаружила, что он смотрит на нее так, словно у нее выросла вторая голова.

— Почему ты так на меня уставился?

— С каких пор ты умеешь изъясняться на языке жестов?

— Одна моя коллега в отеле была глухой. Мы с ней были в приятельских отношениях. Она научила меня основным жестам. Запомнить их не так уж и сложно.

— Ты знаешь, что это были за люди? — спросил Видаль.

— Конечно нет. Я только знаю, что ее зовут София и что они с мужем живут в Нью-Йорке. Кто они?

— Он один из младших партнеров в компании, от которой я надеюсь получить инвестиции.

Внутри у Евы все оборвалось.

— Я что-то сделала не так?

Видаль покачал головой. Он все еще выглядел слегка ошеломленным.

— Наоборот. Он сказал, что ты первая, кто попытался пообщаться с его женой. У тебя есть еще какие-нибудь навыки, о которых я не знаю?

Еве хотелось посмеяться над выражением лица Видаля, но она сдержалась и покачала головой:

— Думаю, нет.

Весь оставшийся вечер Видаль смотрел на нее с осторожностью, словно ждал еще какого-то сюрприза. Ей было все равно. Она начала получать удовольствие от приема.

Он был не таким скучным, как те несколько, на которых она когда-то бывала вместе со своей матерью.

Затем она услышала знакомый ритм, и ее пульс участился. В соседнем зале проходило музыкальное представление. Словно ребенок, следующий за дудочкой Крысолова, она пошла на звуки музыки и, остановившись в дверях, стала наблюдать за танцорами.

Видаль взял ее за руку и повел в соседний зал, и они заняли свободные места.

Ева не знала, как долго они там сидели. Она смотрела на танцующих, словно зачарованная, и вспоминала Марию и ее уроки.

Когда Ева обнаружила, что Видаль, откинувшись на спинку стула, наблюдает за ней, ее бросило в жар. Она вспомнила, как он признался, что подглядывал за ней, когда она танцевала фламенко.

— Прости. Тебе, наверное, нужно поговорить с мужем Софии и другими влиятельными людьми. Нам следует вернуться на прием.

— Ты уверена, что не возражаешь?

Ева могла бы просидеть здесь до конца вечера, но она встала и ответила с улыбкой:

— Конечно нет.

Поднявшись, Видаль положил руку ей на поясницу и повел назад на прием. Его пальцы обжигали ее кожу даже через два слоя ткани.

Ева не знала, как долго она спала. Сутки? Неделю? Месяц? Она проснулась в своей кровати. Шторы были открыты, и комната была наполнена ярким солнечным светом. Должно быть, Видаль принес ее сюда, пока она спала.

Ева не была сейчас готова анализировать, почему он не захотел проснуться утром рядом с ней. Она понимала лишь то, что отдала Видалю свою невинность и получила огромное удовольствие от их близости. Ее внутренние мышцы все еще болели после его проникновения, но это была приятная боль. Они занимались любовью всю ночь. Неудивительно, что она так поздно проснулась.

Встав с кровати, Ева приняла душ, оделась и пошла на кухню. Она пока не была готова к встрече с Видалем и надеялась, что он работает в своем кабинете или уехал в офис. Увидев его в столовой рядом с кухней, она пришла в смятение. Неужели уже настало время ланча? Боже, как стыдно.

Ева села за стол, и Санто принес ей салат. Не глядя на него, она сказала ему спасибо. Зрительного контакта с Видалем она тоже избегала, но заметила, что он одет в рубашку поло с коротким рукавом и выглядит полностью отдохнувшим.

— Как ты? — спросил он, и Ева чуть не уронила вилку.

Сделав глубокий вдох, она заставила себя посмотреть на Видаля. Он протянул руку и легонько коснулся ее подбородка:

— У тебя царапинка. Мне придется побриться.

Щеки Евы вспыхнули. Когда принимала душ, она заметила подобные царапинки и на других участках тела.

— Не надо. Все нормально.

— Я не поехал сегодня в офис. Я хотел убедиться, что ты в порядке. Прошлая ночь сильно на меня подействовала.

— Правда?

— Да, Ева. Мне хотелось бы солгать, но я не могу.

Еве было приятно это слышать.

У нее не было аппетита, но она заставила себя съесть немного салата. Перед ее внутренним взором проносились волнующие образы прошлой ночи, и она уронила нож. Видаль тут же его поднял и взял ее за руку:

— Вижу, она подействовала на тебя так же сильно, как и на меня.

Его слова наполнили ее энергией. Она уставилась в тарелку с почти нетронутым салатом.

— Мы можем?…

Он переплел свои пальцы с ее:

— Мы можем делать все, что захотим.

Он помог ей подняться и вывел ее из столовой.

— Но как же ланч…салаты?…

— Мы можем поесть позже.

— Разве нам сегодня вечером не нужно ехать на мероприятие?

— Мы можем его пропустить.

Постель в комнате Видаля была разобрана. Платье Евы лежало на кресле. Ее нижнего белья нигде не было видно.

— Тебе все еще больно? — спросил он, стоя за ее спиной.

Повернувшись, она покачала головой:

— Есть лишь небольшая чувствительность в некоторых местах.

Подойдя ближе, он взял прядь ее волос и намотал себе на палец:

— Помнишь, как я сказал тебе, что есть много мест помимо губ, которые можно целовать?

У Евы перехватило дыхание. Она кивнула.

— Снимай одежду и ложись на кровать. Я собираюсь показать тебе, что я имел в виду.

Они прилетели на Мауи, когда было еще светло. Разница во времени между Гавайями и Сан-Франциско составляла три часа. Это был зеленый рай, который до сих пор Ева видела только по телевизору.

В аэропорту их встретил шофер и отвез в дом Видаля в горах. Выйдя из машины, Ева какое-то время стояла на месте и любовалась потрясающим видом на океан.

— Это просто невероятно, — вздохнула она.

Видаль взял ее за руку:

— Пойдем.

Он повел ее в красивый белый деревянный дом, стоящий на вершине холма. Окна были открыты, и легкий бриз колыхал занавески. Мебель была простой и грубой, но оказалась весьма удобной. Кухонный гарнитур был массивным, а через окна до пола можно было попасть на открытую террасу. Внизу был бассейн, окруженный цветущими кустами.

Сквозь дом пролетела яркая птичка, и Ева вскрикнула от неожиданности.

— Ты привыкнешь к этому, — сказал Видаль. — Дикие животные здесь везде чувствуют себя как дома.

Затем он отвел ее наверх и показал ей спальни с огромными кроватями, темными полами и яркими коврами.

Внезапно Ева поняла, что она всегда мечтала оказаться в подобном месте, и на ее глаза навернулись слезы.

К ее ужасу, Видаль это заметил.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да, — ответила она, отдернув свою руку. — Мне просто соринка в глаз попала.

Видаль шел по их с Евой дому в Сан-Франциско. Из огромных окон открывался красивый вид на мост Золотые Ворота в лучах заката, но он остановился в дверях своего кабинета, чтобы полюбоваться еще более великолепным зрелищем.

Сидя в кресле, Ева читала учебник по экономике. На ней были обрезанные джинсы и мешковатый топ. Ее ноги были босы, а волосы собраны в небрежный узел. В простой домашней одежде она выглядела еще более сексуально, чем в нарядах, которые надевала на официальные мероприятия.

Она всем сердцем полюбила Калифорнию и даже научилась серфингу на Мауи, куда они довольно часто летали.

Видаль нашел для нее отличного психотерапевта, который помог ей примириться с прошлым и простить ее родителей за ее несчастное детство.

Он уже минуту стоял в дверях, но она до сих пор его не заметила. Еще немного, и он начнет ревновать ее к учебе.

Видаль прокашлялся, и Ева наконец подняла на него глаза.

— Привет, муженек, — поздоровалась она с улыбкой.

— Привет, любовь всей моей жизни.

Ева закатила глаза, но ее губы продолжили улыбаться.

— Фу, какая сентиментальность.

— Вы мне за это заплатите, миссис Суарес, — пошутил он, войдя в кабинет.

Поднявшись, она обвила руками его шею и, поцеловав его в губы, промурлыкала:

— «Миссис Суарес» нравится мне намного больше, чем «мисс Флорес».

Чувствуя, как ее грудь прижимается к его груди, Видаль так сильно возбудился, что чуть не забыл о своей цели.

— У меня для тебя сюрприз.

— Э-э-э… я хотела кое-что тебе сказать.

Она выглядела радостной и немного напряженной.

— Это может подождать несколько минут?

— Да, конечно, — кивнула она после небольшой заминки.

Тогда Видаль взял ее за руку и вывел на террасу. Там, на низком столике стояло ведерко с бутылкой шампанского и два бокала. На полу рядом с одним из стульев была коробка с бантом.

Усадив Еву на стул, Видаль опустился на корточки рядом с коробкой.

— Ничего не понимаю. Я о чем-то забыла? Годовщина нашей свадьбы будет только в следующем месяце, а день моего рождения в апреле.

— Почему я не могу сделать моей любимой жене подарок без повода?

— Что там, Видаль?

— Наберись терпения, дорогая.

Развязав бант, Видаль открыл коробку, опустил в нее руки и достал извивающийся пушистый комочек.

— Щенок! — завизжала Ева, протягивая к нему руки.

Щенок золотистого ретривера, которому надоело сидеть в коробке, пописал ей на одежду, а затем начал энергично лизать ей лицо.

Ева рассмеялась, а затем начала плакать.

— Я не хочу, чтобы ты плакала, — сказал Видаль, вытирая ее щеки большими пальцами.

Она покачала головой и улыбнулась:

— Это слезы радости. Я всегда мечтала о собаке.

Он достал из ведерка бутылку:

— Давай выпьем за осуществление этой мечты.

Ева посмотрела на шампанское, затем на Видаля и произнесла с робкой улыбкой:

— Боюсь, я не смогу поддержать твой тост. Мне долго нельзя будет употреблять алкоголь.

Видалю понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что это означало.

— Ты беременна? Ты это хотела мне сказать?

Она кивнула и взяла его за руку. Щенок спрыгнул с ее коленей и начал обнюхивать террасу.

— Ты уверена? Какой у тебя срок? — ошеломленно пробормотал он.

Рассмеявшись, она положила его ладонь на свой все еще плоский живот.

— Примерно шесть недель. У меня была задержка, но я не стала говорить тебе о своих подозрениях. Сегодня я была у доктора, и он подтвердил, что я беременна.

Видаль взял в ладони ее лицо. Его переполняла радость, и он не понимал, как до сих пор не лопнул.

— Ты будешь удивительной матерью, Ева. Ты подаришь нашему ребенку всю ту любовь, которой ты была лишена в детстве.

— Я знаю, что с твоей помощью обязательно справлюсь со всеми трудностями, — ответила она.