К сожалению, нет кнопки «очистить» собственную память. А я хотела бы иметь возможность стереть все страдания, что прожила и увидела. Эта боль прошлого до сих пор внутри меня. Слишком долго те кошмары были частью моего мира. Но иногда я спрашиваю себя: «Зачем все забывать? Что я от этого выиграю? Спокойствие духа?» Может, и так, но это был бы иллюзорный покой, слепой покой. Я знаю, что забыть – значит позволить другим снова пережить твои худшие кошмары. Поэтому я все помню. Чтобы никому не пришлось переживать подобное! История никогда не даст мне покоя. По сути, я и есть История.

Сейчас, когда мы вспоминаем Холокост, все спрашивают: «Как это могло случиться? Как люди могли совершить такое?» Я тоже до сих пор задаюсь подобным вопросом. И все члены моей семьи – той, которую я создала после окончания войны, – думают о том же.

Рассказы о концлагерях вызывают у взрослых такие кошмары, словно они снова становятся маленькими и беспомощными. И если взрослым так сложно все это переваривать, представьте, каково детям? Однажды ко мне подошел один из моих внуков и прямо спросил: «Бабушка, правда ли, что немцы давали евреям мыло, говорили, что они идут в душ, а на самом деле всех убивали?» Я не сразу смогла ответить. Честно сказать, окаменела от страха. Ответить правду – причинить ему боль. Но как я могла не ответить? Мой внук должен знать, как это было ужасно. К сожалению, такие ужасы существуют на свете.

– Да, это правда, – сказала я. – Поэтому мы должны бороться до конца, чтобы никогда такое не повторилось. – А сама живо вспомнила те времена, когда преодоление боли было единственным способом выжить.

«Чтобы никогда такое не повторилось…» Время утекает сквозь пальцы, память о Холокосте тускнеет. Но мы должны возвращать ее снова и снова. К сожалению, мир по-прежнему страдает от войн и национальных раздоров. Я готова умереть, сражаясь, чтобы ни один человек больше не испытал того, что было со мной, что было со всеми евреями в прошлом. Мир должен знать и помнить о том, что с нами произошло. О тех днях, когда я даже не могла смотреть в глаза представителям так называемой «расы господ».

Я долго и упорно думала о том, как важно поделиться с миром своей историей. На одном из поворотов судьбы я познакомилась с другим заинтересованным в этом человеком – Марсией Батистой. Она оказалась идеальным партнером для этого проекта. Как и я, она верит, что истории о Холокосте важны для всех людей. И для тех, кто не знаком с этой частью истории, и для тех, кто вообще не верит, что это произошло. Мы считаем, что просто обязаны осветить этот один из самых темных периодов мировой истории. Это наша борьба, наше наследие.

Цель этой книги – рассказать миру правду, какая бы она не была горькая и неприятная. На этих страницах вы прочтете о событиях, которые постоянно прокручиваются в моей памяти, как фильм на повторе. О кошмарах, которые по сей день преследуют меня во сне. Как однажды сказал испанский философ Джордж Сантаяна, «тот, кто не помнит прошлого, обречен на его повторение». Бдительность – вот цена свободы.

Как можно уловить момент, когда наша жизнь вот-вот изменится? Когда все, что близко и дорого, вот-вот исчезнет? Я вспоминаю свое детство, то время, которое провела с отцом, матерью и двумя моими братьями. Сейчас воспоминания так далеко, что я должна приложить огромные усилия, чтобы эти черно-белые изображения не исчезли раз и навсегда. Иногда я задаюсь вопросом – были ли те дни на самом деле, или это сказка, которую мне рассказали другие люди? Может, медсестра в госпитале после войны – чтобы я быстрее оправилась от ужасов концлагеря.

К моему величайшему облегчению, сохранились некоторые фотографии. Я беру их в руки и вижу, как счастливы мои родители в день их свадьбы. Хорошие времена, наполненные радостью и любовью. Я рада, что еще не забыла их. Раннее детство ассоциируется у меня с улыбками, смехом, легкостью и свободой.

Эти счастливые лица, такие чистые и светлые, впоследствии приговорены к смерти по той простой причине, что были евреями. «Почему мы? Почему они сделали это с нами?» Эти вопроса до сих пор терзают многих.

Чтобы понять мою историю, нужно понять всю историю Европы того времени. Наши истории никогда не бывают только нашими. Моя история, история девочки Нанетт, переплетается с более крупной историей, историей евреев во время Второй мировой войны. Сколько миллионов жизней изменились тогда в одночасье? Моя жизнь изменилась навсегда 10 мая 1940 года. Гитлер вторгся в Голландию со своими могущественными вооруженными силами, и в течение нескольких часов взял под свой контроль большую часть страны. Фюрер нацелился на Голландию из-за ее близости к Франции, одному из злейших врагов нацистской Германии.

Беззащитное перед немецким вторжением правительство Нидерландов сдалось через пять дней. Свой народ оно оставило в руках нацистов. Это было началом конца.

До прихода Гитлера наша жизнь была мирной. Я родилась 6 апреля 1929 года в Амстердаме, столице Голландии, в семье голландца по отцу и южноафриканки по матери. Хелен, моя мать, была женщиной, опередившей свое время. До замужества с моим отцом она работала секретарем. Когда мой дедушка по материнской линии умер, одна из старших сестер моей матери – всего их было четыре – выучилась на учителя и, таким образом, вносила свой вклад в оплату домашних расходов, которые обеспечивала одна из их теток. Вскоре она призвала своих младших сестер учиться на секретарей и работать. Бесспорно, это были ростки современной женской эмансипации. Моя мать вышла замуж, когда ей было двадцать пять. Хотя она стала домохозяйкой, осталась сильной женщиной. И образование, которое она дала своим детям, является одним из ее самых ценных даров. Без сомнения, память о ее независимости и самоотверженности придавали мне сил, даже когда жить становилось совсем невыносимо.

Я очень рано открыла для себя, что такое смерть, поняла, насколько она может изменить нашу жизнь. Виллем, мой младший брат, родился с болезнью сердца и умер в возрасте четырех лет. Моя мать знала, что это произойдет, готовилась к этому. Я помню, вскоре после смерти моего брата она сказала мне: «Нэнн, моя дорогая, однажды они найдут лекарство. К сожалению, Виллем не прожил достаточно долго, чтобы увидеть этот день. В тот день, когда у тебя появится ребенок, не беспокойся об этом». Смерть младшего брата, к сожалению, стала первой моей большой потерей.

Мой отец тоже был замечательным человеком. По рождению Мартин Виллем был голландцем. В начале двадцатого века высшее образование не было широко распространено, но он с детства проявил недюжинные способности к наукам. Юношей он учился в Амстердамской бизнес-школе. Вскоре начал работать в Банке Амстердама. Мало-помалу его стали назначать на все более и более ответственные должности, потом сделали директором банка. Он был очень широко образован, говорил на нескольких языках. Однажды, возвращаясь из командировки в Скандинавию, папа сказал мне: «Нэнн, в следующий раз, когда я туда поеду, я буду говорить на их языке». И я знала, что так и будет.

Они были любящими, но требовательными родителями. В первую очередь, пытались научить меня и моего брата быть ответственными людьми. Учиться и получать хорошие оценки. Это было нашей обязанностью. Мы сами должны были следить за своими домашними заданиями и результатами тестов, думать, как их улучшить. Я до сих пор благодарна своим родителям за то, как они нас воспитали.

В начальной школе было хорошо. Сегрегация еще не началась, а это означало, что христиане и евреи учились вместе. Мы по-прежнему жили свободно и счастливо. Я улыбаюсь каждый раз, когда вспоминаю те дни. Хотя меня нередко ругали, потому что я была далеко не самым воспитанным ребенком. Наверное, не раз сводила родителей с ума. Вообще, была сорванцом. Помню, как однажды взобралась на крышу, чтобы таскать яблоки с соседского дерева. Мой брат Бернард Мартин, на два года старше меня, вел себя намного сдержаннее. Трудно представить, что из нас двоих именно я являлась юной леди.

Мы жили в большом трехэтажном доме. Я любила заниматься гимнастикой, благо, пространство дома это позволяло. Попробуйте представить, как моя мама зовет меня на ужин, пока я вишу на гимнастических кольцах…

Я также любила читать. Книги, газеты, журналы – читала все, что попадалось под руку! Рано утром я спускалась к порогу, чтобы забрать отцовскую газету, и читать заголовки, пока поднималась по лестнице. Почему папа никогда не находил странным, что мне требуется так много времени, чтобы подняться по этой лестнице? Может быть, он понимал, что я делаю. Вероятно, папе было приятно знать, что его дочь интересуется тем, что происходит в мире, что у нее такой же живой ум, как у матери. Сегодня я понимаю, мои родители поощряли нас сформировать собственное мнение, а не навязывали нам мнение других. Это проявлялась и в отношениях с религией. Мы не были ни еврейско-ортодоксальными, ни еврейско-традиционными.

Моя мать говорила, что она не любит преувеличивать, а отец считал себя либералом. Это не означало, что наше воспитание не включало в себя религии. Отец пять лет заставлял меня учиться у раввина. Он считал важным для меня изучать историю нашего народа. Мы не слишком часто ходили в синагогу. Однако, когда необходимо, мой отец был вполне способен провести миньян, общественную молитву, для которой требовался кворум из десяти мужчин-евреев.

Потом все изменилось. Я помню Хрустальную ночь в ноябре 1938 года, когда еврейское имущество было разграблено, а синагоги сожжены по всей Германии. Гитлер явно начал претворять в жизнь свой план преследования и уничтожения евреев. Однако в Голландии еще не осознавали нависшей над страной неминуемой опасности. Поскольку во время Первой мировой войны мы сохраняли нейтралитет, все думали, что и в этот раз произойдет то же самое.

Да, антисемитизм и раньше присутствовал, но в Голландии он был не столь явным, как, например, в Польше, где Гитлер посеял свое семя на заведомо плодородной земле. Когда в 1925 году он опубликовал «Майн кампф», написанную им во время пребывания в тюрьме, его сообщение о нас, «паразитах», еще больше нашло отклик в таком контексте. Кроме того, после Первой мировой войны Германия была опустошена в финансовом, политическом и социальном плане. Все стороны были готовы компенсировать свои потери за счет евреев.

Мне и моей семье подписали смертный приговор 22 марта 1941 года. После оккупации в умах людей уже не было никаких сомнений: положение еврейской общины в Голландии будет ухудшаться. Нацисты быстро решили, что все голландцы, если они евреи, должны объявлять себя таковыми властям. Эти декларации, как и управление всеми гетто в Польше, где евреи фактически содержались в заключении, управлялись еврейскими советами, созданными нацистами. Эти учреждения сыграли весьма противоречивую роль во время Холокоста.

Со временем евреи все больше изолировались от общества. Я видела, как мою свободу уничтожают на моих же глазах. Наша жизнь в Голландии явно ухудшилась. В конце 1940 года государственных служащих-евреев уволили вместе с учителями-евреями. Вскоре были приняты дополнительные меры изоляции. Нам запретили пользоваться общественным транспортом, парками и кинотеатрами. Некоторые учреждения вывесили таблички с надписью «Евреям вход воспрещен». Когда мы посещали те немногие места, куда нас еще пускали, нам приходилось носить желтую звезду Давида. Так нас всегда можно было идентифицировать. Это заставляло меня чувствовать себя крайне уязвимой.

Евреям запрещалось заниматься бизнесом, даже иметь социально значимую профессию. К сожалению, несмотря на попытки банка сохранить столь компетентного управляющего, каким был мой отец, его в конце концов уволили. Я до сих пор удивляюсь, насколько все это было безумно.

По мере реализации планов Гитлера, ситуация будет становиться все более и более опасной для нас. С немецкой аккуратностью нацисты накопили достаточно информации о евреях в Голландии. Они планировали наше уничтожение. В конце 1941 года евреям сообщили, что они больше не имеют права выбирать школу, в которой хотят учиться. В Голландии было создано 25 еврейских гимназий, и мне пришлось учиться в одной из них. Не помню, что я чувствовала в тот момент, когда услышала эту новость. Это было то, что мы должны были сделать, поэтому мы просто сделали это. Но представьте себе маленькую двенадцатилетнюю девочку, которой в одночасье приходится полностью изменить свой взгляд на жизнь. Мне было запрещено видеться с моими собратьями-христианами. Я больше не могла ходить к ним домой или отмечать их дни рождения.

Лицей по адресу Voormalige Stadstimmertuin 1 в Амстердаме, где вместе учились Нанетт Блиц-Кёниг и Анна Франк (современная фотография)

Мы ничего не могли сделать, нам просто пришлось смириться с новыми реалиями. Словно немцы стали богами, направляющими нашу жизнь, играющими с нашими судьбами. Сами голландцы, движимые страхом, приняли решения нацистов, не подвергая их сомнению и даже не протестуя.

В новой «еврейской» гимназии я познакомилась с этой гениальной, худощавой девушкой с пленительной улыбкой – Анной Франк. Помню, она сразу привлекла к себе общее внимание живостью характера и умом. По счастливой случайности мы с Анной оказались в одном классе.

В той гимназии мы все были евреями, и ученики, и учителя. Ситуация была более чем драматичной. В первый год у нас в классе было тридцать учеников, в начале второго года – всего шестнадцать. Ученики просто начали исчезать. Больше мы о них ничего не слышали. О них никто даже не упоминал. Они скрывались или их депортировали? – гадали мы. В конце 1942 года голландская пресса сообщила, что нацисты решили отправить евреев в трудовые лагеря в Германии.

Депортация представляла собой самый разрушительный сценарий. Мы жили в постоянном страхе за себя и за наших близких. Представьте: однажды вы просыпаетесь, а ваших двоюродных братьев нет. На следующий день ваша бабушка депортирована и исчезла, как будто ее никогда и не было. Это очень давит на психику. Но именно в той атмосфере коллективной тоски и страданий мы становились все более близки. Мы, группа еврейских детей не старше четырнадцати лет, поддерживали друг друга как взрослые.

Нанетт Блиц-Кёниг в школьном классе

Анна Франк в школьном классе. Обе фотографии были сделаны в то время, когда они вместе ходили в школу. Декабрь 1941 года

Анна Франк тоже однажды исчезла. Она и ее семья спрятались от немцев в июле 1942 года. Они стали жить в секретной пристройке, расположенной в компании ее отца Opekta Werke, которая специализировалась на приготовлении фруктовых джемов. Ходили слухи, что они бежали, но никто не был уверен.

Помню, когда мы с Анной еще учились вместе, она пригласила меня на день рождения. Ей исполнилось тринадцать лет. Запомнилось, как мы смотрели какую-то рекламу фабрики по производству варенья перед фильмом «Рин Тин Тин» – тогда фильмы хранились в коробках. На улице была война, комендантский час начинался в восемь часов вечера, поэтому мы не могли долго сидеть за столом. Некоторые биографы ошибочно писали, что я подарила ей закладку. На самом деле, я подарила ей брошь – помню, как будто это было вчера. Именно на том дне рождения она получила тетрадь, будущий дневник, ставший впоследствии таким знаменитым. Никто в гостиной Франков и представить не мог тогда, что эти переплетенные листы бумаги однажды будут содержать слова, способные тронуть читателей по всему миру.

Сколько было всего, что никто из нас не смог бы тогда предвидеть! Анна мечтала стать писательницей. Но, конечно, совсем не мечтала описывать то, что пришлось впоследствии, худший кошмар нашей жизни.

Дневник Анны Франк, ставший одним из главных памятников Холокоста

В конце сентября 1943 года в жизнь моей семьи ворвалась жестокая реальность. Рано утром кто-то начал стучать в дверь так, словно пытался ее снести. Не помню, кто открыл – мама или папа. Я же поняла, что пришла беда. Мое сердце стучало все громче и громче с каждым мгновением. Я даже боялась, что кто-то из нацистов услышит его и разозлится.

Мы вчетвером оказались перед гитлеровцами, испуганные и растерянные. Они ругались на нас, выгоняли из наших собственных домов. С собой разрешалось взять лишь немного одежды и вещей. Как и ожидалось, «Пульс», транспортная компания, нанятая нацистами для освобождения домов депортированных евреев, шла следом и брала под свой контроль наши дома и все наши ценности.

По сей день я не понимаю не то, как Гитлер мог сделать это безнаказанно, а как ему удалось превратить обычных мужчин и женщин Голландии в жестоких животных, лишенных всего человеческого. Но это только один из многих вопросов, которые я продолжаю задавать себе сегодня. После сентября 1943 года, когда выследили последних скрывавшихся евреев, Голландия была объявлена нацистами юденфрай – «страной, свободной от евреев».

Гитлер никогда не переставал играть с нами, евреями. Воспользовавшись структурами, созданными с помощью Еврейского Совета, и запретив евреям пользоваться общественным транспортом, он тем не менее постоянно перемещал евреев в пространстве (депортировал). Можно сказать, что я и моя семья оказались в трамвае неопределенного и безнадежного будущего.

Что я могла чувствовать, кроме страха? В то время не было другого чувства, которое я не испытывала бы так глубоко. Страх стал моим лучшим другом.

Мой отец никогда не рассматривал вариант, что наша семья может скрыться, как это делали другие голландские евреи при приближающейся опасности. Чтобы найти место, где спрятаться, требовались деньги и доверие к человеку, который будет вас укрывать. При этом всегда оставалась возможность предательства и депортации. Более того, окончание войны казалось таким далеким. Как долго мы могли бы прятаться?

Я знаю, что папа полностью доверял нашему адвокату. Он думал, что этого будет достаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности. На самом деле оказалось, что в паспорте моей матери, выданном Южно-Африканским Союзом (копии которого у нее на тот момент уже не было), не значилось упоминание о ее религиозной принадлежности. Поскольку она не была официально признана еврейкой, адвокат сказала нам, что может получить документ, отрицающий это. Конечно, услуга имела свою цену. Она так и не сделала нам этот документ, просто присвоила наши деньги. Такое часто тогда проделывали с еврейскими семьями. На нашей беде наживались многие.

Те, кто скрывался, тоже не были в безопасности. Они жили в страхе, что их обнаружат. Что кто-нибудь сообщит о них, польстившись на вознаграждение. Удивительно, как война выявляет в людях как лучшее, так и худшее. События, которые мы пережили и наблюдали, к сожалению, показывали нам преимущественно худшее. Это была война.

Почему никто не пытался нам помочь? Почему никто ничего не сделал? По правде говоря, все боялись что-либо делать. В то время помощь еврею каралась смертной казнью. Никто из обывателей не хотел рисковать.

После ареста нас повели по пустынным улицам к железнодорожной станции Амстел. Часто с железнодорожного вокзала начинаются радостные события – встречи, праздники, визиты к родственникам. На этот раз ничего радостного не было. Мы отправлялись навстречу нашей бедственной судьбе. Первой нашей целью был Вестерборк, транзитный лагерь в провинции Дренте на северо-востоке Голландии.

Голландия – страна маленькая. Поездка получилась короткой, нескольких часов, не больше. Помню, в поезде нас бдительно охраняли. Гитлеровцы хотели убедиться, что никто сбежит. Можно подумать, что мы действительно были величайшими преступниками, которых когда-либо знал мир.

Лагерь Вестерборк был построен правительством Нидерландов в 1939 году для размещения евреев, бежавших из Германии. Они жили в постоянном страхе перед нацистами. В итоге эти постройки стали очень полезны самим немцам. В конце 1941 года немцы решили, что Вестерборк станет идеальным транзитным лагерем для приема голландских евреев перед отправкой их в концлагеря. К июлю 1942 года немцы окончательно взяли это место под свой контроль. Недолгая остановка в Вестерборке означала скорую отправку на смерть.

С виду Вестерборк был совершенно негостеприимным местом, окруженным серым и безжизненным пейзажем. Лагерь имел главную аллею, по обеим сторонам которой стояли хижины. Здесь ничто не могло напомнить мне город, который мы оставили. Там, где прошла моя юность, где я узнала счастье и свободу. Однако, когда я оглядываюсь назад и вспоминаю, что было со мной после той остановки в Вестерборке, я понимаю, что это было еще не худшее место.

Наш поезд прибыл в центр лагеря. Я огляделась и увидела охрану и сторожевые башни. Вокруг были темные тюремные краски. Кто платил за все это? Именно мы! Содержание и расширение лагерей финансировались за счет конфискованного у самих же евреев имущества.

Нас повели и выстроили у комендатуры. Мы по очереди объявляли свое имя, происхождение, хотя и не могли назвать причины ареста. Эта процедура была одинакова во всех концлагерях, руководимых нацистами. Ее проходили все, кто не был отправлен в газовые камеры сразу по прибытии. Напомню, часть людей привозили в концлагерь для немедленного уничтожения.

Любопытно, что после окончания войны эта процедура регистрации позволила выжившим проследить последние шаги членов их семей.

Во время процесса регистрации мы с семьей едва могли говорить. Мой брат, который и так был тихим человеком, был cовершенно напуган. У всех у нас на лицах было такое обеспокоенное выражение.

Нам разрешили оставить свою одежду. В отличие от тех, кто скрывался перед депортацией, как это было с Анной Франк и ее семьей, после того как они были найдены в пристройке в августе 1944 года. Беглецы считались «осужденными евреями» и должны были носить синие комбинезоны с деревянными башмаками. Им давали меньше еды. Они должны были оставаться в дисциплинарных бараках и работать в худших условиях.

Например, семья Анны демонтировала старые батареи. Какова была цель такой работы? Мы не знали, как не знали и смысла многих других работ, назначаемых евреям в концлагерях.

После регистрации нас погнали в наши бараки. Мы с мамой должны были отправиться в женскую секцию, а отец и брат – в мужскую. Хотя мы спали в разных местах, у нас была возможность ненадолго встречаться в течение дня, что мы и делали как можно чаще.

Мы спали на двухъярусных кроватях, что было роскошью по сравнению с теми условиями, в которых мы оказались позже. Я уж не говорю о положении тех, кто попал в газовые камеры.

Для меня Вестерборк был местом парадоксальным. Здесь собирали тысячи узников из самых разных мест. С одной стороны, это был пересыльный лагерь. Но время от времени здесь принимали посетителей. Тут жили люди, которые образовали общину и нашли здесь подобие дома. Среди прочего, были школы, театр, больницы, а также другие структуры, в которые особенно вкладывались немецкие евреи. Они были там с самого начала.

Голландские евреи, депортированые туда, оставались в лагере не более нескольких дней, максимум несколько недель. Всякий раз, когда мы встречали людей, которых знали по Амстердаму, мы сразу же теряли их из виду. Их грузили в поезда и быстро увозили к самым страшным кошмарам.

Голландские евреи садятся в поезд, идущий в Освенцим. Фотография из личного альбома коменданта лагеря Вестерброк Альберта Геммекера

Мы с семьей оставались там дольше. Это вселяло надежду и в то же время с каждым днем все больше тревожило. Помню, те дни казались мне бесконечными.

Благодаря почету, которым пользовалась профессия моего отца, наши имена были внесены в палестинский список, в котором, среди прочего, числились евреи, которых можно было обменять на немецких военнопленных. Это означало, что мы сохраняли крупицу надежды на то, что однажды нас вышлют отсюда. Эта надежда, в конце концов, оказалась всего лишь иллюзией.

У нас было достаточно еды, чтобы не голодать. Однако о прежнем комфорте пришлось забыть. Например, приходилось долго стоять в очереди, чтобы разогреть еду. Мыться приходилось холодной водой. Нормальных туалетов не было, только выгребные ямы.

Такая жизнь изменила мое представление о гигиене. Мы ничего не могли с этим поделать, первое время это очень смущало нас.

В Вестерборке я не работала. Хотя часто вызывалась позаботиться о детях, которые попали в лагерь вместе со взрослыми. По крайней мере, детей можно было отвлечь от их печальной судьбы. Мы пели песни и играли с ними, чтобы добавить нотку фантазии в окружавшую нас унылую действительность. Вообще, взрослые делали все возможное, чтобы защитить и оберегать детей.

Нам с братом было соответственно четырнадцать и шестнадцать. Мы уже не считались детьми. Кроме того, ситуация сделала нас взрослыми быстрее, чем других детей нашего возраста. Мы старались, чтобы родители не беспокоились о нас.

Пока мы были в том пересыльном лагере, помню, отец время от времени ездил в Амстердам. Зачем? Что он мог там делать? Не знаю. Эти поездки остаются для меня загадкой и по сей день.

Надо сказать, что Вестерборк был относительно тихим местом и служил своего рода приманкой, чтобы побудить евреев не сопротивляться отвратительному плану гитлеровцев, заставить их поверить, что все будет хорошо. В отличие от концлагерей, здесь было очень мало нацистов. Тем немногим, кто там находился, была поставлена задача охранять периметр. За поддержание порядка в лагере отвечала голландская полиция. Я думаю, нацисты находились там, только чтобы убедиться, что депортированных отправили в нужное место.

Главным в нашей повседневной жизни была тревога. Каждый понедельник вслух зачитывались имена тех, кто должен был явиться на депортацию. Это было что-то ужасное! Призванные пугались, услышав свои имена, а неназваные вздыхали с облегчением. Но облегчение никогда не длилось больше недели. В следующий понедельник назывались новые имена. Мы всеми силами надеялись не услышать своих имен. Мы не знали, когда будет наша очередь.

Поезд уходит из концлагеря Вестерброк в Освенцим. Из фотоальбома коменданта лагеря

Конечно, знать всегда лучше, чем воображать самое плохое. Мы уже знали в то время о существовании лагерей смерти. Те, кого призвали к отправке в лагеря смерти, должны были выйти во внутренний двор и быть готовыми сесть на поезд на следующий день. Сегодня, оглядываясь назад, я не могу представить себе более гротескного сценария: семьи, которые собирают то немногое, что у них осталось, с единственной целью – быть отправленными на смерть.

Ту же процедуру прошла Анна Франк. Ее имя появилось в списке отправляющихся. Затем, 3 сентября 1944 года, ее посадили на поезд, отправляющийся в Освенцим. Это был один из последних поездов Олланда, который продолжал совершать поездки в один из самых страшных лагерей нацистов. Таким образом, вся семья Франков была отправлена в концлагерь. Туда же отправились люди, у которых они прятались.

Жизнью в Вестерборке руководил Альберт Геммекер. Эта фигура до сих пор остается загадочной. Он, например, никогда не был замечен наказывающим заключенного. Немецкие охранники, напротив, делали это с явным удовольствием. Геммекер вроде бы даже старался улучшить наши условия.

Из-за неблагоприятных санитарно-гигиенических условий моя мать заразилась вшами. Это событие вызвало у нее нервный срыв. Вообще, лагеря кишели вшами. Было крайне неприятно жить с этими печально известными насекомыми. Ничего с этим не поделаешь, без лечения и возможности как следует помыться бороться со вшами невозможно.

Комендант концлагеря Вестерброк Альберт Геммекер (слева) празднует Рождество с другими офицерами СС

Сейчас, когда я вспоминаю те дни, проведенные в ожидании чего-то страшного, я до сих пор не понимаю, как я продолжала ждать. Нацистам удалось оторвать меня от моей школы, от моей жизни, они насильно вытащили меня из моего дома, будущее не подавало ни малейших признаков оптимизма. Как на это реагировать? Как я могла пережить эти бесконечные дни? На что я могла надеяться в этой жизни, которая меня ждет?

Напряжение и тревога стали настолько давящими, что однажды я внезапно потеряла сознание посреди лагеря. Мне на помощь пришла пожилая женщина. Я медленно открыла глаза, когда она нежно похлопала меня по лицу. Возможно, я потеряла сознание из-за плохих условий, но более вероятно, что это нервный срыв. Помню, мои нервы были постоянно на взводе. И мое тело пыталось помочь мне сбежать от этого кошмара.

Вот так мы и жили в Вестерборке: сохраняя семью, несмотря на обстоятельства, и пытаясь не думать о будущем, не сулящем ничего хорошего. Не лучше ли было бы нам остаться там до конца войны? Да, конечно. По крайней мере, мы бы пережили войну. Но немцы не собирались оставлять нас в живых.

Прошли бесконечные месяцы, очередь дошла до нас. 4 февраля 1944 года нас снова вызвали для оглашения имен тех, кого должны отправить в неизвестном направлении. На этот раз моей семье не суждено было испытать короткий момент облегчения. Мы услышали, что Мартин Виллем, Хелен Виллем, Нанетт Виллем и Бернард Виллем должны явиться на следующий день к отправлению поезда для депортации.

Забегая вперед, скажу, что этот обряд объявлений продолжался и в наше отсутствие. Закончился он 15 сентября 1944 года, в день, когда последний поезд отправился из Вестерборка в Берген-Бельзен. Более тысячи заключенных еще оставались в транзитном лагере.

Эшелон с голландскими евреями готовится к отправке из концлагеря Вестерборк

Итак, мы с семьей пробыли в Вестерборке четыре месяца. Та же самая сцена, которую я наблюдала много раз, теперь разыгрывалась с членами моей семьи. Мы вчетвером, нервные и встревоженные, ждали на перроне прибытия нашего поезда. Я очень надеялась, что он никогда не приедет, и нам не придется уезжать. Но этого не произошло. Мы поднялись в вагон.

Что мы чувствовали в этот решающий момент? Некоторое облегчение. Мы уже знали, что направляемся в Берген-Бельзен. Говорили, в этом лагере условия жизни немного лучше, чем в других. Но эта радость длилась недолго.

Мы не знали, чего ожидать в Берген-Бельзене. Мы направлялись в совершенно неизвестное нам место, подконтрольное нацистам и, вероятно, не самое подходящее место для евреев. В Вестерборке, при всем плохом, что там было, мы все-таки не думали о смерти. Но что будет в Берген-Бельзене?

Мы ехали обычным поездом. Позже мы обнаружили, что это была привилегия, на которую имели право не многие. Евреев, отправляемых в лагеря смерти, перевозили в вагонах для перевозки скота, не оборудованных уборными и без еды. Эти условия были поистине бесчеловечными. Особенно с учетом того, что поездам, идущим на запад, приходилось преодолевать большие расстояния. Дорога до пункта назначения занимала как минимум несколько дней.

В поезде мы в основном молчали. Эта тишина была даже более пронзительная, чем слова. Мы просто боялись говорить о нашем несчастье. Когда кто-то начинал говорить, то быстро умолкал. Я помню, после немецкой оккупации моя мать просила нас с братом быть осторожными в том, что мы говорим. Мол, «и у стен есть уши».

Мы ехали в Германию, как бы мы ее ни боялись. Во время этой поездки нам не давали ничего есть. Компанию нам составили солдаты СС, одетые в черную форму, тяжелые военные ботинки и каски. В них чувствовалось что-то зловещее, как будто у них никогда не было другого занятия, кроме как делать напряженные лица и сверкать взглядами перед собой. Они носили пояса, на которых было написано «Gott mit uns» («С нами Бог»). Что это был за бог? Злой бог, подобный Гитлеру, который приложил все усилия, чтобы научить своих последователей служить ему?

СС, или Schutzstaffel, были созданы в 1925 году с целью сделать их элитными частями, предназначенными для защиты Адольфа Гитлера. Каковы были необходимые предпосылки, чтобы попасть в состав этих войск? Само собой разумеется, что Гитлер мог окружить себя только проверенными рекрутами. Итак, чтобы стать ответственным за безопасность нацистского лидера, нужно было принадлежать к арийской расе и быть горячо преданным нацистскому режиму. Неудивительно, что девизом СС было «Моя честь – это верность». Ясно, что Гитлер искал не простых солдат, а последователей своего учения, способных осуществить его планы.

Начиная с 1929 года СС перешли под командование Генриха Гиммлера, который был таким же злодеем, как Гитлер, их лидер. Гиммлер был одним из самых важных людей в нацистской партии, как и Герман Геринг (министр авиации), Йозеф Геббельс (министр пропаганды) и Мартин Борман (личный секретарь фюрера).

Первоначально элитные части СС были небольшими, но под командованием Гиммлера они существенно расширились, стали очень многочисленными. По оценкам историков, во время Второй мировой войны СС насчитывала в своих рядах почти миллион членов. СС и Гиммлер взяли под контроль концентрационные лагеря в 1939 году. Затем, в 1941 году, – лагеря смерти.

На протяжении всего нашего путешествия в Германию нас сопровождали немецкие охранники, личности и намерения которых нам были неизвестны. Мы понятия не имели, что они могли сделать с нами. Однако четырнадцатилетней девочке их мрачная поза и резкое поведение казались очень страшными. Эти нацисты, конечно же, были там не для того, чтобы дружить.

Как и в Голландии, немецкая сельская местность летом поражает своими пасторальными пейзажами. Но когда наступает зима, серые краски тех же пейзажей делают их неприглядными. По мере того как поезд продолжал свой путь, образы сменялись перед моими глазами: каникулы, которые мы провели в Швейцарии, наши поездки в Англию, чтобы встретиться там с членами нашей семьи, игры, в которые мы с братом играли.

Будут ли еще такие моменты радости? Вернемся ли мы однажды в нормальную жизнь и в наш дом? Смогу ли я вырасти, выучиться, найти работу в будущем?

Все казалось зыбким и неопределенным. Помню, когда мы въехали на территорию Германии, у меня скрутило желудок. Здесь, в этой стране, все началось! Именно здесь в 1933 году граждане Германии демократическим путем избрали лидера, проповедовавшего чистку страны от всего нечистого, включая евреев… Именно эти люди, наделенные такими прекрасными и безмятежными чертами лица, чьи дети были такими милыми, улыбались, играли… Зачем они старались нам навредить?

Когда поезд прибыл в конечный пункт назначения, мое сердце забилось быстрее. Одно дело представлять себе, что может произойти, и другое, когда ваше воображение становится реальностью. Ничего не остается, кроме как двигаться дальше.

Могли ли мы сбежать с этого поезда? Конечно, нет. Чтобы заключенные не сбегали, на крышах вагонов разместили эсэсовцев. Временами некоторые пассажиры впадали в отчаяние и пытались сбежать, полагая, что могут скрыться в Польше. Беглецов калечили или сразу убивали. Шансов на успешный побег практически не было.

Вопреки тому, как было принято в Вестерборке, наша конечная остановка оказалась не в лагере. Все встали со своих мест и собрали то немногое, что смогли взять с собой. Мы направились к выходу, словно в трансе.

Иногда я думаю, что бы они сделали, если бы я взбунтовалась и отказалась сойти с поезда? Если бы я отказалась двигаться дальше, если бы у меня случился припадок – типичный для подростков? Думаю, меня сегодня просто не было бы. В нацистской Германии не находилось места неповиновению.

Когда я вышла из поезда, меня словно ударило током. Жуткая реальность развернулась перед моими глазами. Несколько эсэсовцев спокойно выстроились, словно собираясь приступить к обычному рабочему дню, рядом со своими колоссальными и свирепыми немецкими овчарками. Эти собаки были лицом самого террора. Они лаяли, глядя на нас с этаким демоническим блеском в глазах, словно жаждая кусочков нашей плоти. Я всем сердцем надеялась, что они не развяжутся, не приблизятся ни к моей семье, ни ко мне.

Тогда-то до нас начало доходить, какую роль играет эсэсовская охрана.

Они были там не для того, чтобы помогать. Их учили унижать и мучить нас так долго, как только удастся. Это первое разительное отличие от Вестерборка. Там находились всего несколько нацистов, они почти никогда не доставляли нам хлопот. Здесь концлагерями полностью управляли немцы, а не голландская полиция и не немецкие евреи.

Страх и напряжение усилились. Собаки лаяли, эсэсовцы кричали на нас по-немецки.

Они ругались, строили нас в колонну, так как до прибытия в Берген-Бельзен было еще далеко. Мы быстро выстроились и ожидали команды начать движение. С этого момента никто не осмеливался возражать. Все смотрели в землю, боясь встретиться с чужим ненавидящим взглядом.

Это был решающий момент. Теперь перед нами разворачивалась настоящая, ужасная реальность. Я шла в этом ряду, рядом с теми зверями, которые были обучены нападать на тех, кто не выполняет приказы, рядом с людьми, которые не показывали никаких признаков того, что делают что-то, чтобы помочь нам. Несомненно, иллюзиям уже не было места.

Мы были в Северной Германии, недалеко от Ганновера и Целле, последний из которых представлял собой средневековый городок с несколькими замками. Ничто из того, что мы переживали, не было похоже на жизнь немецких жителей, с которыми мы когда-то были так близки.

Что думали эти немецкие обыватели в своих домах, живя с комфортом, питаясь горячей пищей? Да и думали ли они вообще о нас? В то время мы уже осознавали, что нам не разрешают вести нормальную жизнь, что слово «комфорт» навсегда будет стерто из нашего лексикона. Внутри концлагеря таким словам места нет. Да нет и надежды на лучшую судьбу.

Мы шли по зимнему пейзажу, украшенному множеством деревьев без листьев. Ветки раскачивал ветер. Какая красивая природа… Зимние холода вот-вот должны кончиться, уступив место весне. Как там могли происходить такие зверства? – думала я. Как можно было допустить, чтобы все это произошло?

Шуметь разрешалось только немецким охранникам и их собакам. Нам не разрешалось говорить, спрашивать, куда мы идем, и что они собираются с нами делать. У нас не было права протестовать или жаловаться.

Дети обычно видят в родителях убежище, испытывают уверенность в том, что они всегда помогут. Здесь же ситуация такова, что наши родители боялись за свою жизнь не меньше нашего. Они сами стали как беспомощные дети, не в силах ничего с этим поделать. Думая об этом, я поняла, что теперь сама должна о себе позаботиться. Хотя даже не догадывалась еще, насколько это будет трудно.

Мы шли очень долго. Похоже, никого не беспокоило то, что мы ничего не ели с тех пор, как покинули Вестерборк.

Иногда мы, люди, склонны думать, что у нас больше нет сил выносить события, которые нам навязывают. Но когда это происходит, поневоле начинаешь понимать, что нет другого выбора, кроме как продолжать двигаться вперед. Конечно, в некоторых ситуациях невыносимое оказывается непреодолимым. Это то, что мне предстояло испытать в Берген-Бельзене.

После страшной и столь же бесконечной прогулки мы, наконец, прибыли в лагерь. Мое внимание привлек вид многочисленных железнодорожных путей. После обычной суеты по вторникам в Вестерборке, когда заключенных отправляли в концлагеря, я уже не видела в железных дорогах ничего хорошего. Сегодня я понимаю, что мои самые мрачные мысли подтверждались. Эти рельсы олицетворяли разделение и гибель еврейской общины.

С первого взгляда Берген-Бельзен произвел на меня гнетущее впечатление.

Пейзаж состоял из голой земли с множеством мрачных бараков, обнесенных колючей проволокой. Этот вид был просто ужасным. Зачем все это нужно? Чтобы защитить людей в Берген-Бельзене? Или, наоборот, навредить им? Ясно, что ничего хорошего здесь ждать не приходится.

Берген-Бельзен состоял, по сути, из нескольких лагерей, отделенных друг от друга колючей проволокой. Это был огромный комплекс. Я гадала, куда нас направят.

Концентрационный лагерь Берген-Бельзен. Фотография со сторожевой вышки, сделанная после освобождения лагеря

Впрочем, чем ближе мы подходили к лагерю, тем больше во мне росло убеждение, что счастливых дней там не будет. Когда я увидела сторожевые вышки, на вершине которых стояли солдаты СС с оружием, я начала терять надежду когда-либо выбраться отсюда.

Затем я задумалась, смогу ли я когда-нибудь жить в обычном доме, где никто не заставит меня постоянно чувствовать, что я делаю что-то не так. Я уверена, что все еврейские семьи ничего не знали о том, что их ждет, и мало надеялись на будущее.

Не могу сказать, понимала ли я тогда, что значит для меня, для моей жизни нахождение в концентрационном лагере. Понять, что значит быть там, можно, только когда ты провел какое-то время в лагере – другого способа нет. Это то место, которое трудно представить постороннему человеку. Ему покажется, что так просто нельзя жить.

В то время большинство наших знакомых, родственников и друзей оказались в таком же положении, в той же ситуации между жизнью и смертью. Если, конечно, еще оставались в живых. Депортация голландцев началась в июле 1942 года. Голландия была одной из стран, где эта операция проводилась весьма активно.

Сначала, на первых порах нацистская Германия действовала осторожно, используя эвфемизмы, чтобы скрыть свои намерения. Евреев якобы собирались отправить в трудовые лагеря. Похоже, никто не знал, что это значит. Шло время, меры ужесточались, и становилось все яснее, чего хотели добиться немцы. Как и степень жестокости их плана.

На протяжении всего времени нахождения у власти Гитлер занимался «еврейской проблемой». Сначала – на территории Германии. Евреи должны были покинуть его страну, как это случилось с семьей Франк, которая в 1933 году уехала из Франкфурта в Голландию, якобы более безопасную для них. Но спустя несколько месяцев идея сажать противников режима – или считающихся противниками – окончательно оформилась. Лагерь Дахау был построен в то время на территории бывшего порохового завода на окраине Дахау, Германия. Сюда свозили цыган, гомосексуалистов и евреев. С эскалацией войны, усилившейся вторжениями в европейские страны – многие из них оказались оккупированными гитлеровской Германией – нацисты стали заниматься «еврейской проблемой» в континентальном масштабе.

Проблема стала критической в странах Восточной Европы, таких как Польша и Советский Союз. Генрих Гиммлер стал отвечать за безопасность оккупированной территории и обладал полномочиями физически устранять всех, кто мешал его планам, – реальность, принявшая драматический оборот.

Лагеря смерти с газовыми камерами впервые появились в Польше. Первоначально заключенных убивали, заставляя вдыхать угарный газ, вырабатываемый дизельными двигателями. Но, поскольку нацисты искали более эффективные средства уничтожения, они остановили свой выбор на Циклоне Б, промышленном дезинфицирующем средстве. Они использовали его в виде таблеток, вырабатывающих смертельные химические вещества при контакте с воздухом. Это решение было использовано для одновременного убийства тысяч заключенных в таких лагерях, как Майданек, Треблинка и Освенцим-Биркенау.

20 января 1942 года нацистские лидеры собрались в пригороде Берлина на Ванзейской конференции, чтобы обсудить «окончательное решение еврейского вопроса». Когда мы прибыли в Берген-Бельзен, один из многих нацистских концентрационных лагерей, мы совершенно не подозревали о масштабах этого грандиозного плана.

К тому времени мою бабушку и некоторых моих двоюродных братьев уже депортировали в Собибор, лагерь смерти в Польше, откуда некоторые заключенные совершили свой знаменитый побег. Это была единственная и уникальная попытка такого рода. Заключенные объединились, чтобы убить всех охранников, прежде чем сбежать. 14 октября 1943 года, когда пришло время вступать в бой, об операции стало известно, после того как было убито несколько солдат СС. Только небольшой группе заключенных удалось бежать, остальные были схвачены или казнены. Казнили даже тех, кто не пытался бежать. Их всех расстреляли эсэсовцы. Ведь если бы один из них выжил, он мог бы рассказать всему миру, что побег из концлагеря возможен.

Благодаря документам, с которыми я позже ознакомилась, я знаю, что моя дорогая бабушка Мари была депортирована в Собибор 23 апреля 1943 года, где и умерла.

Во время войны у нас не было возможности узнавать, что случилось с теми, кого депортировали в другие лагеря. Это отсутствие информации о близких очень нас угнетало. Исчезали люди, те, которых мы любили, люди, которых мы видели каждый день, и мы ничего не могли с этим поделать. Мы лишь догадывались, что могло бы с ними случиться, но никакой реальной информации не было. Мы переживали то же самое, и наше собственное будущее было столь же неопределенным, как и их будущее. Что должно случиться с нами? – гадали мы все.

Новому поколению может показаться странным, что мы не знали, что тогда происходило. Мы должны помнить, что тогда были другие времена, и средства коммуникации были совсем другие. Далеко не так развиты. Гитлеровцы легко контролировали информацию. Концлагеря, особенно лагеря смерти, располагались в глухих, удаленных местах. Нацисты не хотели оставлять никаких следов, но и не собирались позволять кому-либо встать на пути реализации их планов.

Удивительно, как быстро ваш страх растет и ширится. Особенно когда вы замечаете, что те, кого вы любите, так же беспомощны. Когда мы вошли в Берген-Бельзен, меня охватило это чувство страха. Я поняла, что мне придется бороться за выживание, постоянно беспокоясь за отца, мать и брата. Мы должны были держаться вместе, двигаться вперед вместе и попытаться остаться в живых, думала я. Боже мой, когда же мы увидим конец этой ужасной войны, терзающей нашу и без того опустошенную Европу?

Германия старалась держать Красный Крест подальше от своих лагерей. Гитлер хотел делать все, что ему заблагорассудится, и не допуская утечки информации или потери своего международного имиджа.

Лагерь Берген-Бельзен был создан в 1940 году и изначально предназначался для военнопленных. В апреле 1943 года СС Гиммлера взяли его под свой контроль и превратили в лагерь временного пребывания не только для пленных. Потом его окончательно превратили в концлагерь.

Лагеря пребывания действовали до апреля 1945 года и были разделены на четыре подлагеря: специальный лагерь (Sonderlager), нейтральный лагерь (Neutralenlager), звездный лагерь (Sternlager) и венгерский лагерь (Ungarnlager). В Особом лагере находились евреи из других стран с паспортами иммигрантов, особенно из Южной Америки. Большинство отправленных туда не выжило, а многих отправили в газовые камеры Освенцима-Биркенау на уничтожение. Нейтральный лагерь принимал евреев из Европы, из стран, которые во время войны оставались нейтральными, таких как Испания и Турция. Условия жизни там считались хорошими, и говорят, что с заключенными, которые там жили, не обращались слишком жестоко.

Звездный лагерь был больше других. Именно туда отправляли евреев из списка Палестины. По идее, они должны были жить в лучших условиях. Немцы считали евреев этого лагеря «товаром». Они и должны были иметь определенный вид, чтобы их можно было обменять на кого-то или на что-то. Наконец, венгерский лагерь принял венгерских евреев, которых Гиммлер тоже планировал использовать для обмена на деньги или товары.

Лагеря для военнопленных состояли из начального лагеря для военнопленных, к которому были добавлены Лагерь для выздоравливающих (Erholungslager), Малый женский лагерь (Kleines Frauenlager), Палаточный лагерь (Zeltlager) и Большой женский лагерь (Grosses Frauenlager).

Эти сооружения не были связаны между собой. Заключенные не могли свободно перемещаться из одного лагеря в другой. Поэтому, даже если ты знал кого-то, кого отправили в тот же лагерь, это не означало, что ты можешь там встретиться. После войны я поддерживала связь с несколькими знакомыми, которые тоже попали в Берген-Бельзен. А я об этом не знала до самого конца войны.

Это место, по сути, являлось большой тюрьмой. Да, мы находились не в лагере смерти, но я заметила, что здесь тоже имелся крематорий. Если есть крематорий, не ждите, что люди там проживут достаточно долго.

Нас ввели в лагерь и заставили принять холодный душ. Мне никогда в жизни не было так стыдно. Нас заставили раздеваться и мыться друг перед другом. Никому не было дела до того, что нас это унижало.

Горячая вода, хорошее мыло, полотенце, чтобы вытереться? Все это предметы роскоши, которыми нам пользоваться не разрешалось. По тому, как они обращались с нами, и по именам, которыми нас называли, было ясно, что отныне мы, евреи, потеряли все свое достоинство. Твоя история, кем ты был и чего ты добился в жизни – это больше ничего не значило. Мы были не чем иным, как презренными паразитами.

После душа нас повели к комендатуре. Первое, что привлекло мое внимание в Берген-Бельзене – мы не видели и не слышали птиц. Они здесь не летали и не пели. Это показалось странным. Вокруг много деревьев, лугов, полей, но не было никаких признаков жизни. В самом деле, какая птица придет в восторг от колючей проволоки, сторожевых вышек, оружия и испуганных лиц? Можно сказать, свободные птицы не хотели петь для нас. Природа как будто выразила свое смятение тем, что происходило в Берген-Бельзене, всеми этими ужасами.

На перекличке мы должны были объявить свое имя и происхождение. Интересовало ли кого-то, что меня зовут Нанетт, что я родилась в Голландии и мне очень нравилось заниматься гимнастикой? Что мой отец был блестящим человеком, у которого впереди была многообещающая карьера в области финансов? Нет, все это гитлеровцев не интересовало. Мы были просто еще одними винтиками, добавленным к этому огромному механизму.

Поскольку мы были в палестинском списке, нас отправили в Sternlager. Нам разрешалось оставаться в одежде, не подстригали волосы и не наносили татуировки с номерами на кожу. Нас считали привилегированными, потенциально подлежащими обмену на какие-либо ценности, что впоследствии позволит нам выйти на свободу.

Однако эта возможность превратилась в иллюзию, учитывая немногочисленность заключенных, освобожденных таким образом.

Всем, кто отправился в другие лагеря, не разрешалось оставаться в своей одежде. Вместо этого приходилось носить что-то, напоминающее полосатую пижаму. Можете ли вы представить, каково это было носить одну и ту же одежду каждый день, не имея других вариантов? Это одно из печально известных воспоминаний, которые я хранила в памяти всю свою жизнь после лагерей.

Как я уже говорила, в отличие от Вестерборка, которым владели немецкие евреи, Берген-Бельзен находился под властью СС и Гиммлера, печально известного своей холодностью и жестокостью. Здесь у нас не было бы такого коменданта, как Геммекер, который посещал спектакли, устраиваемые лагерными евреями.

С того момента, как мы сошли с поезда, все действия гитлеровцев казались отлаженными и методичными как часы. Эта методичность проявлялась даже в том, как они неуважительно относились к нам. Казалось очевидным, что здесь нет никакой импровизации. Это была хорошо смазанная, четко работающая машина, в которой каждая часть играла свою роль. Мы видели настоящих роботов, которые слепо следовали стратегии Гитлера и его учению.

Зарегистрировав, нас отправили в наш лагерь и определили в бараки. Мы с мамой попали в один барак, отец и брат в другой. Мужчинам и женщинам пришлось спать отдельно. Я действительно хотела, чтобы мы могли остаться вместе, чтобы я чувствовала себя в большей безопасности. То, что со мной не было ни отца, ни брата, означало, что я постоянно буду беспокоиться о них. Несмотря на беспокойство, я быстро заснула, измученная после долгой поездки.

Наши бараки были больше, чем те, в которых мы жили в Вестерборке, но народу в них также было больше. Это было огромное помещение, уставленное двухъярусными кроватями. Опять же, не было никакой уединенности. В нашем старом доме у меня была отдельная комната с теплой, удобной и чистой постелью. Здесь люди спали на жестких деревянных нарах с соломой. Всю солому, должно быть, принесли из конюшен. Это все, что мы заслужили, по мнению нацистов.

Деревянные нары в одном из бараков Берген-Бельзена. Эта фотография была сделана после освобождения концлагеря

Большинство людей, проживающих в нашем лагере, доставлены сюда из Голландии. Были и другие национальности, такие как тунисцы, югославы или французы. Их было меньше.

Концентрационные лагеря похожи на Вавилонскую башню: здесь говорили одновременно на разных языках. Больше – на польском, чешском и немецком.

Некоторые люди вообще не могли понять друг друга, в то время как другим удавалось объясниться. Немного, но достаточно. Главное, нужно было понимать нацистов. В нашем бараке многие говорили по-голландски. Но я могла объясняться и с людьми других национальностей. Я говорила на английском – моя мать училась в Англии и у нее там была семья – на немецком и немного на французском, который я выучила в школе.

Я с тоской смотрела на это грустное и неуютное место, представляя, что придется оставаться там в течение долгого времени. Меня это сильно угнетало. Конечно, мы не могли назвать его своим «домом», было бы странно называть домом Берген-Бельзен. Меньше всего он похож на дом. Это однозначно концлагерь, и он построен не для того, чтобы заключенные чувствовали себя комфортно.

Направленным в Sternlager разрешили оставить свои вещи в казармах. Вдоль стен внутри стояли рюкзаки со всем, что нам позволили взять с собой. Это мне показалось любопытным. Можно представить, что каждый способен собрать свои вещи и уйти в любое время. Я должна была повторять себе, что это невозможно. Мы были пленниками этого места и этой ситуации.

Жизнь в Вестерборке была менее стесненной. Я спала на двухъярусной кровати рядом с мамой. После месяцев, проведенных в Вестерборке, эта ситуация уже не казалась такой дикой, как раньше. Мы спали на одинаковых кроватях и делили жизнь с совершенно незнакомыми людьми. Отца и брата тоже отправили в отдельный барак. Конечно, мы были далеко от дома, далеко от остальной семьи, далеко от своей жизни, но, по крайней мере, в Вестерборке никто не препятствовал нашим попыткам выжить, не проверял наши пределы.

Чего могла такая юная девушка, какой я была в то время, ожидать от будущего? Ходить в школу, учиться, взрослеть, заводить друзей, готовиться к взрослой жизни, выходить замуж, строить семью… Основные цели, которые должны быть у молодой девушки, состоят из двух вещей: иметь хорошие оценки в школе и уважать своих родителей.

Здесь все стало совсем по-другому. Пребывание в этой казарме в Берген-Бельзене оказалось для меня началом нового этапа. Все, что я знала о жизни, той жизни, которую я считала своей, больше не существовало. Теперь остались только постоянная тревога и неуверенность в завтрашнем дне. Когда вы оказываетесь в концентрационном лагере, ваша главная задача – дожить до следующего дня. Мы больше не думали о годах, беспокоились лишь о том, что принесет завтрашний день.

Жизнь в концентрационном лагере за гранью понимания. Только те, кто сам испытал это, могут полностью осознать ее ужас, неопределенность и ненормальность. Бывает даже так, что люди, побывавшие там, не умеют правильно выражать свои мысли, рассказывая о своем опыте, потому что они сделали все, что в их силах, чтобы стереть из своей памяти все воспоминания.

Не совершив ни одного преступления, я и моя семья изо дня в день были отрезаны от мира и изолированы от общества. Такая участь предназначена только для тех, кто больше не может быть частью социума. Какое преступление мы совершили, чтобы попасть сюда? Никакого. Просто быть евреем стало преступлением. Мы должны были заплатить за это немалую цену.

Выходцы из среднего класса, в Голландии мы жили обычной жизнью. Мой отец своей работой обеспечивал стабильность в доме, моя мать была замечательным человеком и заботилась о нашем образовании. По инициативе наших родителей, мы с братом учились, чтобы тоже стать хорошими людьми. Однако все, что было хорошего в нашей жизни, у нас отобрали без объяснений и надежды на возвращение. Раньше наш утренний ритуал проходил так: мы вставали, умывались, завтракали, прежде чем уйти со списком дел на день.

В концлагерях не было столов для завтрака, полотенец для вытирания лица и зубных щеток. В обычных обстоятельствах мы принимаем эти вещи и благополучие, которое они нам приносят, как должное. Но когда эти вещи у вас отнимают, шок, который это вызывает, пугает. Вы попросту теряете чувство реальности. Когда мы с другими выжившими вспоминали те дни в лагере, нам было трудно подобрать слова. «Страшно» – единственный термин, который приходил на ум.

Прохождение через концлагерь переворачивает все ваши ценности. Вы уже не тот человек, которым были раньше. Мы принимаем так много вещей в жизни как должное, даже не обращая на них внимания, и узнаем им цену только тогда, когда теряем. Когда это происходит, вы чувствуете себя опустошенным, будто ничто больше не имеет смысла. Вы чувствуете себя потерянным, потому что все, что раньше заставляло вас чувствовать себя в безопасности, внезапно больше не существует.

Если жизнь в концлагере совсем не была похожа на жизнь, то как я могу хотя бы попытаться описать ее стороны? Будет ли в таком месте что-то вроде утреннего ритуала? Наш ритуал состоял в том, чтобы бороться за свое выживание. Это то, что мы должны были делать каждый день: сражаться, чтобы выжить.

Такое поведение требует от человека постоянного контроля. Нельзя сделать ни одного «неверного шага». Наши спутники – постоянный страх и тревога. Именно здесь нацисты показали свою самую жестокую сторону, раскрыли всю подноготную своих убийственных замыслов. Все охранники старались сделать нашу жизнь как можно более невыносимой.

Было много дурацких правил, которые мы просто не понимали. Например, каждый день проходили поверки присутствующих (Appell). Какой интерес солдаты находили в этих бесконечных перекличках? Мы понятия не имели. В каждом бараке имелся ответственный за присутствие всех нас на перекличке. Участвовать должны были все без исключения. Приходилось выходить на плац, строиться и ждать, пока проверка не закончится. Заключенные должны были присутствовать на перекличке, даже если они физически не могли этого сделать. Пусть ты болен, пусть не можешь нормально ходить – это не имело значения: либо ты выходишь, либо умрешь. Нацистов не заботила плохая погода.

Поверки проходили каждый день, хоть под проливным дождем, хоть невыносимо холодной зимой. Почему их должно волновать, насколько холодно? У них теплая форма, лишь заключенные страдают от холода.

Поверки могли длится целые часы. Это было ошеломляюще. Пересчитывали всех заключенных в лагере, если сбивались со счета, начинали все сначала. Я помню день, когда было так холодно, что один из заключенных обморозился. Единственным способом спасти его было ампутировать палец на ноге. Можете ли вы представить себе потерю одного пальца ноги из-за подобных обстоятельств? Вот такой была наша повседневная жизнь здесь.

Если бы кто-то умер во время подсчета, это, вероятно, не побеспокоило бы их, так как ничто не могло бы их побеспокоить. Они считали нас, чтобы убедиться, что никто из нас не сбежал? В любом случае, убежать отсюда было невозможно.

Я помню бесконечные часы ожидания, когда не имеешь возможности пошевелиться во время поверки. Кроме того, нацисты натравливали на нас своих злобных псов. Эти собаки были обучены убивать. Солдаты, дрессировавшие этих собак, имели толстые накладки вокруг рук, чтобы защитить себя в случае укусов. Вы можете себе представить, что происходило, когда какая-нибудь из этих собак кусала заключенного без какой-либо защиты.

Я думаю, что они делали все это, чтобы еще больше поколебать наш разум и напугать нас. Степень жестокости этих людей была запредельной. Ничто и никто не мог вызвать в них сострадания.

Все, что делалось здесь и в других концлагерях, было организовано с промышленной точностью, так что все работало как часы. Количество эшелонов для депортации, количество задержанных, процедуры в каждом лагере, даже жестокое обращение с пленными – все это было частью масштабной фабрики зверств.

Когда мы прибыли в Берген-Бельзен, его комендантом был Адольф Хаас. До работы здесь Хаас руководил лагерем Нидерхаген, одним из небольших нацистских концентрационных лагерей. Последний закрылся в 1943 году, после чего Хааса отправили в Берген-Бельзен. Вы понимаете, что Холокост полностью зависел от количества людей, вовлеченных в эту операцию. Когда мы говорим о Холокосте и нацистах, первое, что приходит на ум, это Адольф Гитлер, главарь всего этого. Однако каждый из винтиков этой системы играл свою роль, чтобы все работало должным образом. Например, Йозеф Геббельс, министр пропаганды, также был убежденным антисемитом. Он стоит за распространением идей нацистской партии по всей Европе, включая ненависть к евреям. Гитлер не мог бы организовать Холокост в одиночку: для закрепления ужаса требовалось участие миллионов людей, ослепленных бредовыми идеями фюрера. Этот бред зачастую перекликался с их собственными темными желаниями.

Комендант концлагеря Берген-Бельзен в 1943–1944 годах Адольф Хаас

Да, Берген-Бельзен не был лагерем смерти. При этом условия жизни там были на грани уничтожения. Что нам нужно, чтобы выжить? Еда и достойная гигиена. Ни в Берген-Бельзене, ни в любом другом концлагере их не было. Намерение гитлеровцев состояло в том, чтобы истощать заключенных понемногу, чтобы у них больше не было сил жить.

В Вестерборке еды было достаточно, чтобы не голодать. В Берген-Бельзене ситуация изменилась. Нам разрешали есть только один раз в день, и только в те дни, когда нас кормили. Каждый раз нам приходилось ждать в очереди, чтобы получить небольшую порцию еды. Она часто состояла из своего рода супа из репы с большим куском хлеба. Это всё. Нам пришлось привыкнуть к тому, что настоящей еды просто не было.

Только те, кто страдал от недоедания, могут понять его влияние на организм человека. Вы теряете силу, чувствуете слабость, начинаете чахнуть. Всякий раз, когда я могла, я старалась побыть рядом с моей матерью, отцом и братом. Я замечала, какими мы становимся истощенными, как и все заключенные вокруг нас.

Люди не знают, как долго они могут обходиться без еды. Жизнь в лагере позволяет вам много узнать о человеческом духе и его способности бороться за выживание.

Поскольку еды у нас не хватало, я помню, как мы много говорили о еде в лагере. Сокамерники собирались и фантазировали о том, что они будут есть, когда покинут это место. Часто упоминались огромные банкеты. Некоторые рассказывали целые рецепты блюд. Это был способ на мгновение сбежать от жестокости здешней жизни. Поверить, что после этого места может быть жизнь, о которой мы могли мечтать.

Проводить время с детьми было еще одним способом уйти от реальности. Заботиться о них, рассказывать им истории, чтобы они тоже могли мечтать, было способом помочь себе. Многие женщины заботились о детях, особенно о тех, кто остались сиротами.

Помимо нехватки еды, другим кошмаром ситуации в Берген-Бельзене стало отсутствие гигиены. Состояние туалетов ухудшалось, когда в лагерь прибывали новые люди. Каждый раз, когда я вспоминаю эти уборные, меня охватывает чрезвычайно сильная тошнота и такое же сильное чувство отвращения. Кому-то с настоящей, чистой, блестящей ванной трудно представить это. Но представьте себе бесчисленное количество людей, которые день за днем пользуются одним и тем же грязным туалетом. Почувствуйте кислотный запах, который исходит от него. Запах был непереносим, но нам пришлось научиться с ним жить. У нас также не было мыла, поэтому после душа мы чувствовали себя лишь немного менее грязными.

Отсутствие гигиены – это то, что лишает человека всякого достоинства. Когда тебя заставляют жить в такой среде, ты чувствуешь себя совершенно униженным. Эта грязь, окружавшая нас, отражала то, чего мы стоим: ничего. Мы были ничем. Что еще хуже, мы были паразитами в нацистском обществе, и с нами обращались именно так.

Страдала не только психика, физическое здоровье постоянно и заметно ухудшалось. Виной всему – плохие санитарно-гигиенические условия и недоедание. Каждый концентрационный лагерь был рассадником болезней. Берген-Бельзен тут не исключение.

Почти все были заражены вшами. Насекомые ползали не только в наших волосах. Наше состояние было таким, что у многих заключенных по всему телу были вши.

Мучительно чувствовать, как эти насекомые ползают по нашим телам, словно решив не давать нам ни минуты покоя. Платяные вши заселяют одежду, простыни, одеяла. Это происходит из-за отсутствия регулярной стирки. Поэтому концентрационные лагеря были особенно благодатной средой для распространения вшей.

Конечно, мы старались бороться с нашествием насекомых. Пытались оставаться как можно более чистыми, используя те небольшие ресурсы, которые у нас были.

Я помню, что потратила много времени, пытаясь вывести вшей с одежды. Это очень кропотливое занятие, так как приходилось выслеживать этих маленьких тварей и вытаскивать их голыми руками.

Впрочем, вши были лишь одной из многих проблем. По лагерю распространялись и другие болезни. От плохой гигиены у многих заключенных развивалась диарея. Если это трудно в обычное время, представьте, каково было в условиях концлагеря. У меня не было поноса, но у моей мамы он появлялся несколько раз. Можете ли вы представить, каково быть в этой ситуации? Например, стоять на поверке, не смея пошевелиться и чувствовать рези в животе? Сострадания у нацистов не было. Именно этого они и хотели: напомнить нам, что мы ничто, что мы ничего не стоим и что у нас нет прав.

Помимо диареи, у многих заключенных также начинался сыпной тиф. Это еще одно заболевание, связанное в том числе с отсутствием гигиены и сильно переполненными помещениями. Тиф делал людей очень слабыми. У больных были головные боли, недомогание, тошнота. Помню, рядом с лагерем было большое поле, и фашисты запрещали нам туда ступать. Они хотели предотвратить распространение болезней в соседние городки и поселки. Ведь эти болезни должны были поразить только «грязных паразитов», а не представителей арийской расы.

Очевидно, что у нас не было нормальной медицинской помощи. Все, что мы могли сделать, – это надеяться, что мы не заболеем. Это было почти нереально, учитывая условия, в которых мы жили. И, если вы заболели, все, на что могли надеяться, это выздороветь самим, собственными силами. Вдобавок к тому, что мы жили во время войны, которая уже сделала доступ к еде и лекарствам ограниченным, мы жили в концентрационном лагере.

О каких лекарствах могла идти речь, когда нам просто было нечего есть. Видеть, как состояние людей ухудшается день ото дня, было ужасно. Чем больше времени проходило, тем больше людей угасало на наших глазах.

Шли дни, мы все слабели, худели и болели. Мы были в полном отчаинии, оказавшись предоставлены сами себе. Как будто наша человечность отнималась у нас понемногу. Надежды таяли с каждым днем. Мы понятия не имели, что происходит за пределами лагеря. Жили отрезанными, без связи с внешним миром, без каких-либо новостей. Не было ни радио, ни газет, ничего. То немногое, что мы знали, мы узнавали от вновь прибывших. Так мы жили день за днем, лишенные какой-либо информации о нашем будущем. Мы не знали, станет ли все в итоге лучше и сможем ли мы когда-нибудь покинуть это место.

Например, мы не знали, что война в 1944 году была более напряженной, чем когда-либо прежде. Силы стран Оси, состоящие из Германии, Италии и Японии, столкнулись с союзными войсками – Соединенными Штатами, Великобританией и Советским Союзом – по всей Европе. В том же году к войне присоединилась Бразилия. В июле бразильские солдаты прибыли в Италию, чтобы сражаться на стороне союзников. Они нанесли поражение немцам в нескольких стратегически важных городах Италии. Впоследствии, в апреле 1945 года, они внесли существенный вклад в освобождение итальянского народа.

Пока война для нас была где-то далеко. Не было никаких признаков того, что она повлияет на жизнь в Берген-Бельзене. Это место казалось мне огромной черной дырой. Люди умирали из-за скотских условий жизни. Я жила в постоянном страхе за себя и свою семью. Мы буквально жили в обнимку со смертью. Мы постоянно думали о том, не станем ли мы следующими трупами, которых повезут в крематорий.

Надо было как-то выживать. В этих кошмарных, отчаянных, угнетающих условиях заключенные старались держаться вместе, насколько возможно. Пока немцы издевались над нами, пытались заставить нас покончить с собой, мы отражали их нападения, помогая друг другу. Заключенные обретали чувство общности. Особенно те, кто приехал из одной страны.

Каждый день становился борьбой за выживание. Пусть даже мы не знали, как нам ее вести, эту борьбу. Мы жили в сфабрикованной кем-то реальности, не имея ни права, ни сил реагировать. Жили во тьме, как слепые, ничего не зная о дальнейших планах нацистов.

Трудно представить, насколько тот факт, что мы были еще живы, раздражал наших охранников.

Schutzstaffels, СС, похоже, наслаждались отведенной им ролью палачей. Эти солдаты делали все, что в их силах, чтобы превратить нашу жизнь в ад. Всякий раз, когда им приходилось говорить с нами, они прибегали к оскорблениям, унижениям и угрозам. Мы не могли требовать, чтобы к нам относились с уважением, это было просто невозможно. Нам пришлось смириться с таким обращением, если мы хотели остаться в живых.

Больше всего нас потрясало, что нацисты, прибегая к насилию, считали, что ничуть не пятнают этим свою чистую совесть. Они действительно думали, что делают доброе дело во имя Германии. Полагаю, общество должно сохранять бдительность, когда идеологии проникают так глубоко, превращая людей в безжалостных варваров.

Одна из тактик, которую они часто использовали, чтобы усложнить нашу жизнь, заключалась в том, чтобы постоянно переводить нас в разные казармы. Никто ничего не объяснял. Охранники просто врывались в барак и приказывали нам собрать свои вещи и идти в том направлении, куда они нам приказывают. При этом нас выстраивали и не разрешали двигаться, пока все не будет организовано так, как они хотели.

Групповая фотография охранников нацистского концентрационного лагеря

Каждый раз нам было очень страшно. В дополнение к тому, что мы часами ждали переклички, подвергались постоянным угрозам и были вынуждены иметь дело с отсутствием гигиены и еды, нас все время тасовали туда-сюда. Как будто что-то в нашей жизни вот-вот должно было измениться, но в конечном итоге ничего не менялось. Мы жили в постоянном напряжении, и каждый новый день казался труднее предыдущего.

Тогда я не подозревала, что нервы у моего отца были уже на пределе. Он начал обменивать еду на сигареты. Он добровольно лишал себя того немногого питания, чтобы иметь возможность курить. Добавлю, черные рынки были очень распространены в концентрационных лагерях.

Заключенные, насколько могли, торговали чем-либо ценным. А самым ценным в Берген-Бельзене была еда. Она стала валютой. Например, если вам нужна одежда, вы должны были запасти определенное количество еды и купить на нее недостающее. Мой отец решил, что самое важное для него – это возможность курить. Конечно, это не могло не сказаться на его здоровье.

Нацисты использовали принудительный труд, чтобы еще больше унизить или даже уничтожить нас. Мои родители, брат и я не были обязаны работать, потому что мы зарегистрированы в списке Палестины. Иногда я работала вне казармы, крася или ремонтируя то, что больше всего нуждалось в починке. Для большинства задержанных, напротив, работа становилась настоящей пыткой. Евреи должны были выполнять задания, столь же абсурдные, сколь и бесполезные. Например, они должны были носить камни и складывать их в определенном месте. Через некоторое время им поручалось носить те же камни обратно и возвращать их в исходную точку.

Те, кто был вынужден работать, трудились днями напролет, до изнеможения, в ужасных условиях. Хоть наши условия были не такими жуткими, как в лагерях смерти, где заключенных уничтожали в газовых камерах сразу по прибытии, они все равно были настолько отвратительны, что медленно убивали людей. Цель состояла в том, чтобы уничтожить нас по крупицам. И это работало.

Вскоре после нашего прибытия в Берген-Бельзен сюда также были отправлены мои тетя, дядя и два молодых двоюродных брата. Этот «дядя» на самом деле был двоюродным братом моего отца. Помню, его дочери были такими маленькими, ни одной не исполнилось и семь лет. Но на их долю выпали страдания не меньше, чем у взрослых. Да, некоторые дети были настолько малы, что возникал вопрос, понимают ли они что-нибудь в этой ситуации. Останется ли лагерный опыт с ними навсегда? Спустя годы мы смогли убедится, что лагерные травмы остались у этих детей на всю жизнь.

Тогда я этого не знала, но девушку, которая училась в еврейской средней школе вместе со мной и Анной Франк, тоже отправили в Берген-Бельзен. Ее звали Ханна Элизабет Пик-Гослар, или Ханнели, как ее называла, Анна Франк. Она тоже была в Вестерборке со своим отцом и младшей сестрой. Потом всех троих депортировали в Берген-Бельзен. Ее направили в другой лагерь, поэтому мы так и не пересеклись.

Однажды моя мать встретила раввина, который потенциально был членом нашей семьи. Помню, они долго разговаривали, пытаясь выяснить, принадлежат ли они к одному генеалогическому древу. Потом убедились, что родство действительно имелось. Моя мать и раввин признали, что оба они произошли от Давида. Позже я узнала, что семья раввина обосновалась в Испании во время инквизиции. Семья моей матери была большой, одни жили в Англии, а другие жили в Голландии или даже в Южной Африке, где она родилась.

Несмотря на жуткие условия, место для религии в умах заключенных все равно оставалось. Точнее, было два пути для верующих: некоторые становились набожными евреями, истово преданными своей конфессии, другие разуверивались в самой идее Бога и переставали верить в существование высшей силы.

Да, довольно часто после пребывания в концентрационном лагере люди начинали отрицать существование Бога. Столкнувшись со всеми этими ужасами, страданиями, со всем, что случилось с евреями и другими национальными меньшинствами, многие начинали задавать себе следующий вопрос: а где же Бог? Почему он позволил этому случиться?

Как сохранить веру, пережив такое?

Несмотря на то что евреи были главными жертвами нацистской ненависти и созданной ими системы уничтожения, пострадали не только мы. В то время преследовались и отправлялись в лагеря и другие «враги государства». Гитлер говорил, что война – идеальное время для уничтожения «неизлечимо больных». Нацисты в полной мере использовали Вторую мировую войну для развертывания идеи «высшей расы» – идеологии, наполненной ненавистью и всевозможными предрассудками.

Помимо коммунистов – политических врагов Гитлера – низшей расой считались и цыгане. Так же, как евреи, цыгане столкнулись с расизмом еще до начала войны. Также преследованиям подвергались Свидетели Иеговы, группа, проповедовавшая принципы Христа от двери к двери. Они придерживались идеи политического нейтралитета и фактически не одобряли военную службу, что не нравилось Гитлеру.

Люди с физическими или умственными недостатками также входили в группу «неизлечимо больных». Согласно нацистской доктрине, они должны были быть устранены. Впоследствии многие люди с ограниченными возможностями были объявлены нацистами обузой для общества и казнены с помощью немецких врачей.

Ужасно, что Гитлер получил такую большую поддержку немецкого народа в осуществлении своих дьявольских планов. С самого прихода нацистов к власти не было никаких сомнений в том, что гитлеровцы будут жестко контролировать людей с помощью опасной идеологии.

Тем не менее акты террора, осуществленные нацистами, были широко приняты и поддержаны подавляющим большинством населения Германии. Все это делалось во имя экономического роста. Моя жизнь в Берген-Бельзене и уничтожение евреев во время Второй мировой войны тоже стали следствием этой смертоносной идеологии. Так ли уж необходимо, чтобы миллионы людей страдали во благо и превосходство арийской расы? Хотя сейчас это кажется абсурдным, тогда многие верили в эту идею.

Итак, существование Бога подвергалось сильному сомнению внутри концлагерей. Хотя многие из находившихся в плену евреев сохранили веру и остались преданны своей религии. В Берген-Бельзене некоторые мужчины пытались продолжать молиться и следовать еврейскому календарю. Это становилось все труднее и труднее, поскольку мы теряли счет времени.

Календарей не было. Мы не знали, какой сегодня день, неделя или даже какой месяц. Свои даты рождения мы еще помнили, но как их праздновать? Вообще, как можно поздравлять кого-то с днем рождения, зная, что он скорее умрет, чем выживет? Люди умирали, и у нас даже не было времени оплакивать их смерть. Мы должны были пытаться прожить еще один день.

Постепенно нацисты лишили нас всех составляющих обычной жизни: образования, денег, права на дом, права на свободу. Цель состояла в том, чтобы уничтожить заключенных.

В лагерях нас лишали человечности. Жизнь во всех концлагерях была настолько душераздирающей, что некоторые начали терять человеческие черты. С нами обращались как с животными. Гитлеровцы стремились ослабить нас, лишив нас еды; стремились лишить нас воли, проведя через весь этот ужас; они хотели лишить нас нашего достоинства, разводя грязь. Помню, с каждой минутой Берген-Бельзен становился все грязнее. Они также пытались стереть понятие семьи. Даже если члены семьи были вместе, не было никакой гарантии, что они все выживут.

Нацисты хотели привить заключенным эгоизм, сделать нас индивидуалистами, отрезать от всех привязанностей. Гитлеровцы старались лишить нас нашей человечности и чувства собственной значимости. Поскольку они сами считали узников концлагерей низшими, то хотели, чтобы и мы чувствовали себя такими. В конце концов, как они могли бы развлекаться, если бы мы не ощущали себя несчастными? Как бы они наслаждались этим, если бы мы не считали себя низшими? День за днем, подвергая нас бесчеловечным действиям – будь то физическое или словесное унижение, – они хотели, чтобы заключенные чахли, пока у них не осталось сил, чтобы выжить. Так они достигнут своей конечной цели – уничтожить каждого из нас!

Но, несмотря на невзгоды, мы выстояли. Сумели выстоять. Мне и моей семье было нелегко найти в себе силы держаться – я до сих пор не знаю, откуда взялась эта сила. Мы остались живы.

Вот так прошли первые месяцы в лагере. Они отняли все, по сути. Превратили нас в ничто. Тогда мы не думали, что может стать еще хуже, казалось, хуже уже не бывает. Оказалось, может. И Берген-Бельзен вот-вот раскроет перед нами всю свою чудовищность.

У Берген-Бельзена было слишком мало средств, чтобы обеспечить выживание всех заключенных. В то время как нацисты имели хорошую еду, теплую одежду, жили в комфорте своих домов, заключенным приходилось обходиться минимумом. Но ситуация ухудшится еще больше в конце 1944 года.

Зимы в Северной Германии всегда были суровыми. С каждым днем люди вокруг меня слабели. Мы пробыли в лагере уже несколько месяцев, не зная, что происходит в мире, тоскуя, оттого что оказались в этой нереальной ситуации. Все заметно теряли вес, демонстрировали признаки недоедания. Это влияло на наши интеллектуальные способности, ослабляло нашу иммунную систему и ставило на грань выживания.

Тем временем Вторая мировая война подходила к своему концу. Войска союзников рассредоточились по территории, захваченной Третьим рейхом. Части Красной Армии быстро к Берлину продвигались через Восточную Европу. Немцы боялись, что Советский Союз начнет им мстить за преступления и зверства, совершенные ими в лагерях концентрации против советских граждан. Американские и британские войска также прорывались на территорию Германии.

Это время стало одним из самых жестоких и напряженных времен Холокоста. Почти два миллиона евреев уже были мертвы. В течение войны еврейское население было истреблено в концентрационных лагерях и лагерях смерти, казнено без суда и следствия, вырезано в гетто, стало жертвой варварских акций со стороны нацистов. Целые семьи исчезли во время той войны, которая казалась нам бесконечной. И поразительно, и грустно видеть, что некоторые люди продолжают отрицать, что все это когда-либо случалось. Я – живое доказательство всего этого насилия, которое отнюдь не является плодом моего воображения.

Итак, по мере продвижения войск противника немцы стали опасаться расправы. В конце концов, если союзные войска выиграли войну, они не собирались спускать с рук немцам их преступления. Особенно после разрушения и оккупации целого европейского континента.

Напомню, после Первой мировой войны Германия была признана виновной и подписала Версальский договор, который предусматривал выплату репараций. Немцы считали их обидными для своей страны, так же как изменение ее границ, ограничение численности армии, запрет на эксплуатацию экономических ресурсов некоторых районов Германии. Теперь, они полагали, расплата будет еще более жестокой.

В конце ноября 1944 года, когда нацисты уже вовсю предчувствовали свое поражение, Гиммлер отдал приказ уничтожить все крематории, имевшиеся в концлагерях. Чтобы скрыть любые следы смерти в Освенциме-Биркенау, немцы еще ранее начали эвакуацию заключенных. Они взрывали газовые камеры, как это было в Собиборе. Но так как освобождать пленных гитлеровцы все-таки не желали, было решено отправить их в Германию, в Берген-Бельзен.

Так начался Марш Смерти. Чтобы перейти из одного лагеря в другой, узникам приходилось преодолевать многие километры под постоянными понуканиями охраны. Заключенных, которые уже не могли двигаться вперед, убивали на месте.

Многие люди погибли во время этих маршей, которые были слишком трудны для тех, кто ослабел во время лагерной жизни.

Некоторых заключенных снова запихнули в вагоны для перевозки скота. Так Анна Франк и ее сестра Марго попали в поезд до Берген-Бельзена в конце октября 1944 года. Они уже были крайне истощены после месяцев, проведенных в Освенциме. Эта поездка явно не улучшила здоровье обеих сестер. В Освенциме остались их мать Эдит и отец Отто. Больше сестры ничего не знали о судьбе родителей.

Когда сестры Франк прибыли в Берген-Бельзен вместе с другими узницами Освенцима, стало катастрофически не хватать места. Их поселили в палатках в лагере для военнопленных. Разразилась сильнейшая буря, палатки разрушило, они промокли до нитки морозной ночью. Только на следующий день их перевели в другое место.

Мы не знали об этих событиях, пока это не коснулось нас лично. Тем не менее в нас росла тревога.

Помню, моя мать оставалась оптимисткой, несмотря ни на что. Она считала, что мы имеем неплохие шансы на выживание. Мой отец, к сожалению, с каждым днем все больше впадал в депрессию. У нас почти не осталось еды. Мы голодали.

Были дни, когда мы вообще не ели. Тем не менее отец продолжал обменивать то немногое, что он мог найти, на сигареты. Обмен, который не мог принести ему ничего хорошего.

Иногда кажется, что жизнь играет с нами злые шутки, просто чтобы посмотреть, сколько плохого мы можем выдержать и не сломаться. Девушка моего возраста не ожидает потерять своего отца, свое убежище. Цикл жизни диктует, что ребенок теряет отца к тому времени, когда отец состарится. К этому времени он уже лучше подготовлен к смерти родителей, понимает ее неизбежность. Со мной было не так. В очередной раз жизнь заставила меня потерять любимого человека. Однажды, в конце ноября 1944 года, мой брат пришел повидаться с мамой и со мной. Он подбежал к нам, очень расстроенный, и сказал: «Папа умер». Единственное, о чем я могла думать тогда, это о том, что мой дорогой отец оставил нас. Это был ужасный шок. Мы чувствовали его смерть глубоко в наших сердцах и в наших хрупких телах. С того дня, как умер мой младший брат, я поняла, что жизнь хрупка и может закончиться в любой момент, неожиданно. Но невозможно смириться с мыслью о потере любимого человека. Мы не можем к этому подготовиться.

У моего отца был страшный сердечный приступ, спасти его было невозможно. И даже если бы он выжил, как он мог бы продолжать жить без медицинской помощи? Без соответствующего лечения и ухода? Сигареты, отсутствие еды и, прежде всего, особенно унизительное для главы семьи положение, в котором он оказался, его полная неспособность вызволить жену и дорогих детей стали для него смертным приговором.

Я помню, как смотрела в сторону его барака и видела, как люди вытаскивают его безжизненное тело. Этот образ навсегда останется в моей памяти. Мы даже не смогли оплакать отца. Это было неважно в глазах нацистов. Подумаешь, умер какой-то еврей… Немцы каждый день напоминали нам, что евреи в их глазах не люди. Для них мы были не более чем обычными паразитами.

В дополнение к нравственной боли, которую нам причинила смерть отца, его потеря также означала для нас потерю некоторых привилегий, на которые мы раньше имели право. Ведь мы были в списке Палестины и отправлены в Звездный лагерь благодаря тому, что он был влиятельным банкиром. После его смерти ничто не оправдывало такие «привилегии», так что все должно было измениться. Удивительно, как жизнь может поменяться буквально за секунды!

Как далеко может завести нас ужас? Резкий, драматический поворот событий принес ответ на наши вопросы. Именно тогда, в начале декабря 1944 года, Берген-Бельзен приветствовал одного из худших людей, когда-либо ступавших в лагерь. Это Йозеф Крамер, более известный среди заключенных как «Бельзенский зверь». Крамер вступил в нацистскую партию в 1931 году, затем стал эсэсовцем. Он работал в различных концентрационных лагерях, таких как Дахау. До прибытия в Берген-Бельзен он руководил газовыми камерами в Освенциме-Биркенау. У нас Крамер занял место бывшего коменданта лагеря Адольфа Хааса. Тот оставил свой пост и отправился в действующую армию. Я знаю, Хааса отправили на фронт, где он и погиб незадолго до окончания войны.

Крамер был известен своими жестокостью и холодностью. Он часто говорил, что «чем больше смертей среди евреев, тем больше это его позабавит». Когда его спросили, испытывает ли он угрызения совести, наблюдая, как его жертвы умирают в газовых камерах, он ответил, что вообще ничего не чувствует. В конце концов, он просто выполняет приказы. Его трудно было назвать человеком. Заключенные боялись приближаться к Крамеру, опасаясь за свою жизнь.

Еще одним известным деятелем СС, переехавшим из Освенцима в Берген-Бельзен, была девушка Ирма Грезе. Как и их коллеги-мужчины, нацистские женщины были известны своими жестокостью и холодностью. Но Ирма и среди них выделялась. Она прославилась пытками, которым она подвергала заключенных без капли сострадания. Я этого не знала, только потом мне рассказали, что у Ирмы в спальне стоял ночник, сделанный из кожи убитых ею евреев (эти слухи распространяла и британская газета «Гардиан»). В словаре нет слова для такого уровня садизма. Тем не менее эти же люди стали новыми руководителями Берген-Бельзена. К сожалению, мы могли бы написать целые книги об их зверствах.

Йозеф Крамер и Ирма Грезе не были единичными экземплярами. Они возглавляли группу палачей, призванных убивать евреев самым жестоким образом.

Руководитель службы труда женского блока концлагеря Берген-Бельзен Ирма Грезе и комендант лагеря Йозеф Крамер. Фотография сделана после их ареста

Действительно, Берген-Бельзен для нас стал адом на земле. Моего отца больше не было с нами. Чтобы выжить, мы должны были оставаться единой семьей, но немцы решили иначе. Нам не разрешили поддерживать друг друга после такой потери и даже не позволили больше оставаться вместе, как мы делали до этого.

Нам удавалось видеться лишь считаные дни, пока ситуация оставалась стабильной. Потом в нашей жизни произошли новые перемены к худшему. В декабре 1944 года моего брата Бернарда бросили в товарный вагон и отправили в другой лагерь. Мы с мамой были в отчаянии. То, что с нами был мой брат, все-таки придавало нам сил. Теперь добавилось беспокойство о его судьбе. Но наших слез и нашего отчаяния было недостаточно, чтобы изменить планы нацистов. Бернарда забрали у нас и отправили в концлагерь Заксенхаузен. Он тоже находился в Германии, недалеко от Берген-Бельзена. Оттуда до нас, естественно, не доходило никаких сведений. Многие мужчины были переведены в этот лагерь во время игры шахматной партии человеческими фигурами, которой стала Вторая мировая война.

Моя мать была очень взволнована, почти впала в отчаянье, когда услышала, что его переводят. Двое главных мужчин ее жизни были жестоко отобраны у нее за короткое время. На следующий день новая беда. Она застала меня врасплох. Мою маму переводили в лагерь в лагерь Дора-Миттельбау в Тюрингии. Ее послали туда, где она должна была работать до изнеможения на заводе по производству деталей для самолетов. Условия там были ужасные, а ее рабочее место находилось почти в 700-х метрах под землей.

Во время войны производство должно работать очень интенсивно. В то время немцы во всю использовали принудительный труд заключенных для восполнения своих военных поставок. У узников было два варианта: либо они были бы убиты нацистами, либо всю оставшуюся жизнь работали, чтобы удовлетворить потребности Германии. И, если их работа была некачественной, немцы ликвидировали их, как никчемный материал.

Я чувствовала себя подавленной и беспомощной. Это было самое тяжелое время за всю мою жизнь. Я не знала, что случилось с моей матерью и моим братом; в то время я даже не знала, куда их отправили. Я была совсем одна, не зная, как сложится моя собственная судьба. Меня тоже куда-то пошлют? Я задавалась вопросом, увижу ли я когда-нибудь свою семью? Сможем ли мы когда-нибудь жить за пределами Берген-Бельзена, вдали от этого кошмара?

Впрочем, у меня не было времени жалеть себя. 5 декабря 1944 года я оказалась одна в Берген-Бельзене, без семьи, не зная, сколько еще я смогу прожить. Да и они, если уж на то пошло, тоже. Единственное, в чем я была тогда уверена, так это в том, что мой отец мертв, а мне придется пытаться выжить, несмотря ни на что.

Мое положение только ухудшалось. Меня больше не было в списке для отправки в Палестину, и я уже не могла надеяться, что меня отправят в лучшее место. Меня перевели в малый женский лагерь, так как я больше не считалась предметом торга. Так я очутилась в еще более опасных условиях.

После моего перевода из одного подлагеря в другой другие члены моей семьи тоже пострадали. Двоюродный брат моего отца умер, оставив двух малолетних дочерей одних. Если бы я знала тогда и была бы достаточно близка с ними, я бы позаботилась об этих маленьких девочках. Но жизнь распорядилась иначе. Я узнала об этом только после окончания войны, когда все собрались вместе.

Впрочем, они были не одни. Семья Бирнбаумов, заботившаяся о сиротах Звездного лагеря, взяла их под свое крыло. Несмотря на то что младшая из моих двоюродных сестер была в то время очень маленькой – ей был всего год, – воспоминания о том, что она пережила в Берген-Бельзене, остались в ее памяти навсегда. Всю жизнь это было ее незаживающей раной. Мы задавались вопросом, могла ли она, учитывая ее возраст, понимать то, что происходило вокруг нее. Оказалось, могла. В детстве она страдала от повторяющихся обмороков и психологических проблем из-за пережитого. От этих душевных травм никуда не деться, никто и никогда не мог от них избавиться.

Помню, лагерь, в который меня перевели, был переполнен. Женщин там было слишком много. Ежедневный поток тек без перерыва. Барак, куда меня поместили, все время был переполнен. Каждый день к большому количеству уже имеющихся заключенных добавлялись все новые и новые люди.

Население Берген-Бельзена росло день ото дня. В середине 1944 года заключенных было почти семь тысяч. К декабрю это число удвоилось: нас было пятнадцать тысяч заключенных, предоставленных самим себе, пытающихся выжить на то немногое, что у нас было. По мере роста числа заключенных наши запасы воды и предметов первой необходимости уменьшались. И то, что нас стало больше, не означает, что нацисты сделают что-то, чтобы обеспечить нас едой…

Приближались решающие моменты войны. Союзники удвоили усилия, они явно побеждали силы Третьего рейха. Но нам это не принесло ни облегчения, ни надежды. Напряжение достигало апогея на полях сражений. А в концлагерях условия жизни ухудшались. Этому способствовало ежедневное прибытие новых узников.

Каждый новый день в Берген-Бельзене был дополнительным днем перед смертью, дополнительным днем борьбы за выживание. Быть живой уже было для меня чудом.

Я понимала, что 1945 год станет решающим как для меня, так и для самой войны. Я все-таки надеялась выжить и когда-нибудь покинуть это место. Мне нужно было удвоить свое мужество, чтобы смотреть смерти в глаза.

В январе 1945 года положение заключенных в Берген-Бельзене стало еще тяжелее. Я постоянно задавалась вопросом, выберусь ли я оттуда живой. Если до сих пор здесь было трудно, то теперь стало просто невозможно жить. Места для размещения уже не было. Каждый день прибывали новые узники из других нацистских концлагерей. Те же унижения, издевательства, принудительный труд – все это продолжалось своим чередом. Это вызывало у нас чувство обреченности.

Одиночество только усугубляло мою тоску. Я больше не могла полагаться на поддержку родителей и брата. Несмотря на то что они были так же слабы, как и я, их присутствие рядом успокаивало меня. Любовь, которую я испытывала к ним, помогала мне пройти через это испытание. Отныне мне приходилось только самой заботиться о себе. Это усиливало мой страх заболеть или потерять сознание. Кто бы мне помог, если бы я оказалась в тяжелой ситуации?

Гигиенические условия стали еще плачевнее. Нам и раньше не хватало еды, а теперь ситуация ухудшилась из-за переполненности. Мы все были слишком слабы. У нас не оставалось жизненных сил, чтобы выносить дальнейшие лишения. Вот почему многие люди погибли.

Болезни тоже усилились. Внутри лагеря свирепствовали настоящие эпидемии. Каждый день умирало около пятисот человек. Этот средний показатель сделал Крамера счастливым. Он гордился своей командой палачей. Я теперь жила среди мертвецов, отчего я чувствовала себя ближе к смерти, чем к жизни. Повсюду валялись трупы. Никто ничего не предпринимал, чтобы вывезти их из лагеря. Те из нас, кто еще дышал, были способны к работе не больше, чем эти трупы.

Крематории уже не могли выдерживать наплыв трупов, отправляемых туда для сожжения. Некоторые команды заключенных использовали тачки для перевозки тел и сбрасывали их в братские могилы. Но эффективность этой работы была очень низкой. Слишком большое количество трупов валялось вокруг нас.

Жизнь среди такого количества тел была похожа на ад на земле. В отчаянии я начала задаваться вопросом: «Боже мой, неужели я тоже когда-нибудь окажусь на этой куче? Буду ли я следующим, кто умрет? Мое тело останется вот так, на земле, как будто я ничто? Как будто у меня не было имени?»

Запах вокруг стоял ужасный – гнилостный запах смерти и болезней. Заключенные умирали день и ночь. Иногда мы слышали звук, который издавала смерть, – мы слышали этот пугающий звук, похожий на храп, и знали, что кто-то умер. Это был их последний вздох перед смертью.

Я почти перестала надеяться. Просто пыталась каждый день пережить еще один день, потом еще один, потом еще, ожидая, что вдруг произойдет чудо и мне удастся проснуться от этого кошмара. Хотя до сих пор не было никаких признаков того, что это может осуществиться. Думаю, наше освобождение мало кого волновало. Берген-Бельзен был каплей в море ужасов войны.

27 января 1945 года Красная Армия взяла под свой контроль лагерь Освенцим-Биркенау, несмотря на сопротивление немецких солдат. После депортации миллионов в это нечеловеческое место, где люди погибали в газовых камерах, Советы обнаружили там в живых около восьми тысяч заключенных. Такая же картина была во всех остальных нацистских лагерях.

Потом я узнала, что Эдит Франк умерла ранее в январе, после того как у нее забрали дочерей и отправили в Берген-Бельзен. Анна и Марго не знали, что их мать умерла. Они все еще надеялись найти ее живой. А вот Отто выжил и был освобожден из Освенцима. Кто знает, если бы Анна и Марго остались в Освенциме, если бы они смогли дожить до освобождения лагеря, выжили бы они? Трудно сказать. Факт тот, что на войне новый день зачастую не приносит надежды, это еще один день ожидания смерти.

Именно тогда я нашла своих подруг из еврейской средней школы. Я была одна в лагере, поэтому воссоединение с людьми, которых я знала, наполнило меня эмоциями, незабываемыми и по сей день. Любовь и дружба были нашей единственной надеждой посреди этого кошмара.

Помню, я однажды шла по периметру и подошла к забору из колючей проволоки. По ту сторону забора я увидела лицо, которое показалось мне знакомым. Присмотревшись, я увидела, что это Анна Франк!

Анна была такой же худой, как и я. У меня все еще оставались волосы, но у нее волосы были сбриты. Я видела ее в тот день только мельком, потому что мы были в двух разных лагерях. Я не могла подойти ближе. Но этого было достаточно, теперь я знала, что она здесь. Решила попытаться увидеть ее снова и поговорить с ней. Нам, конечно, было что рассказать друг другу.

Я твердо решила найти ее. Очень обидно было бы не увидеть это знакомое лицо, которое могло бы принести мне утешение в таких обстоятельствах. Но физически мы были разделены. Как разрешить эту ситуацию? Самоубийственно пытаться перелезть через забор, это просто не удалось бы, охранники убили бы меня раньше.

Каким-то образом судьба способствовала нашему воссоединению. Последние военные поражения посеяли среди немцев некоторое замешательство. Они упорно старались не допустить наступления войск союзников, но в то же время начали думать о том, как скрыть от всего мира массовые убийства в лагерях.

В Освенциме, до прихода Красной Армии, нацисты позаботились о том, чтобы избавиться от всех записей, рассказывающих ужасные подробности происходившего в лагере. Однако была еще одна чудовищная вещь, которую они пытались стереть в Освенциме, помимо газовых камер. Это проводившиеся там жуткие эксперименты. Бесчеловечные медицинские эксперименты, которые в большинстве случаев приводили к смерти «пациентов». Йозеф Менгеле, которого заключенные называли «Ангелом смерти», проводил свои эксперименты, чтобы углубить свои знания по расовым различиям, составлявшим доктрину нацистской партии. Среди прочего, он, например, вводил чернила в глаза заключенным, чтобы увидеть, изменился ли их цвет. Он проводил ужасные эксперименты над близнецами, чтобы понять, как работает генетика у людей. В Освенциме некоторых заключенных стерилизовали в рамках исследований по созданию массового и недорогого метода стерилизации евреев, цыган и других заключенных, которых режим считал врагами. Это был еще один способ избавиться от «нежелательных».

Еще одним врачом Освенцима был Фриц Кляйн. Так же как и Йозеф Менгеле, он принимал участие в этих медицинских исследованиях. Значит, и он тоже распоряжался судьбами узников. Он прибыл в Берген-Бельзен в январе 1945 года в сопровождении других эсэсовцев с таким же садистским складом ума.

В Берген-Бельзене властям тоже удалось избавиться от документов, содержащих информацию о заключенных. Уничтожены были отчеты, свидетельствующие о множестве жестокостей, имевших здесь место. Кроме того, уничтожались данные, позволяющие идентифицировать эсэсовцев, работавших в лагере. Так нацисты готовились к тому, что Германия может потерпеть поражение в войне. Многие из них понимали: ответственность за все, что произошло, будет лежать на них.

Однажды я вдруг увидела, что забор разобрали. Я не могла поверить своим глазам! Произошло это неожиданно, без видимых причин. Может быть, это был знак того, что происходит что-то большое и война вот-вот обернется другой стороной. Но тогда я об этом не думала. Все, что пришло мне в голову, – я наконец смогу найти Анну Франк и поговорить с ней.

Я пересекла зону, которая до сих пор была для меня запретной. Как ни мало это на первый взгляд, но у меня появилось некое ощущение свободы. Я прошла дальше, чем обычно, могла исследовать незнакомую территорию. Прежде всего, я была полна решимости достичь своей цели!

Я бродила по лагерю в поисках Анны. В глубине души я очень надеялась найти ее. Конечно, думала я, велика вероятность, что она уже мертва, очень легко умереть в таком месте. Но я решила надеяться до последнего.

Точно так же, как судьба может неожиданно поставить нас в тяжелую ситуацию, она также может преподнести нам сюрприз. Да, я была в концлагере, находилась на грани смерти, но я все-таки нашла Анну. Моя радость была безмерна. Я не могла поверить, что я нашла ее и она жива!

Я не могла сдержать радости. Я крикнула: «Анна!» Она услышала имя, не понимая, кто ее зовет. Она повернулась ко мне и посмотрела на меня теми же знакомыми глазами, улыбнулась той прекрасной улыбкой, которую я так хорошо помнила по учебе в еврейской средней школе. Какой прекрасный момент!

Анна была закутана в одеяло, так как уже не могла выносить гнид, которыми была заражена ее одежда. Она дрожала от холода. Мы бежали друг к другу, слезы текли по нашим щекам. Эти слезы выражали смешанные чувства: это были слезы радости и облегчения – мы оказались вместе. Но это также и слезы печали. Мы обе были в плачевном состоянии, без родителей, без особой надежды выжить.

Вот так судьба снова свела меня с Анной Франк. То, как нам удалось узнать друг друга, всегда оставалось для меня загадкой. Мы были два скелета посреди лагеря, наполненного другими скелетами. Но эти знакомые глаза нельзя было не узнать. Сомнений не было: мы были там, вместе. Мы долго простояли в объятиях. Наверное, потому, что нуждались в человеческом тепле больше, чем когда-либо.

Пусть вокруг голод, тоска и отчаяние, но мы все равно оставались людьми. Мы расслабились. Нам пришлось отдышаться, чтобы иметь возможность говорить. Так много нужно было сказать друг другу! Первое, что я у нее спросила, было: «Аня, разве ты не в Швейцарии?» Довольно глупо задавать ей такой вопрос, поскольку она была здесь, передо мной. Но мы все думали, что они уехали в Швейцарию – Анна перестала ходить в школу, и семья Франк исчезла. Подтвердить это было некому, но просто мы так думали.

Потом я узнала, что слухи распространили сами члены семьи Франк, чтобы их не искали гестаповцы и полиция.

Анна сказала мне, что они не уехали в Швейцарию, они прятались. Она подробно стала рассказывать мне о секретной пристройке, о том, как тяжело жилось там. Они должны были все время прятаться, чтобы никто не подозревал об их присутствии. Только так они могли избежать депортации. Отто Франк решил спрятать свою семью, потому что Марго призвали на принудительные работы. С тех пор они считались беглецами. Никто не должен был знать, что они остались в Амстердаме.

Анна говорила, что им во всем приходилось полагаться на доброту сотрудников и друзей его отца, которые помогали им прятаться и приносили еду. В пристройке нельзя слишком громко разговаривать, нельзя даже много двигаться, когда сотрудники работают.

Несмотря ни на что, Анна продолжала удаленно учиться. Она также поведала мне, что у нее есть тайный дневник, в который она записывала все, что происходило в пристройке. Она слушала радио, которое семья сохранила, чтобы слушать Би-би-си и узнавать последние новости с войны. Ей запомнилось официальное сообщение из канцелярии голландского министра Болкештейна, находившегося в изгнании, с просьбой ко всем тщательно сохранять свои сочинения об этом периоде. По их словам, дневники будут опубликованы после войны, чтобы будущие поколения могли знать, что происходило в то время в Голландии.

Это известие обрадовало Анну. Она мечтала увидеть свой дневник опубликованным и стать писательницей, как всегда хотела. Мы вместе начали мечтать об издании ее книги, о новой жизни, в которой она станет известной писательницей, пережившей войну. Мы мечтали о жизни вдали от этого места. Это был волшебный момент, в течение которого мы на мгновение переносились из гнетущей реальности, которую мы больше не могли выносить, в будущее, полное мечтаний.

Да, посреди этого хаоса мы все еще могли мечтать. Анна стала первым человеком, который рассказал мне о том, что происходило в Освенциме. Точнее, об ужасах, которые она там видела. До нашего разговора я такого даже не могла представить. Она рассказывала мне о вагонах для перевозки скота и о том, как немцы по прибытии проводили отбор, чтобы определить, каких заключенных отправят в газовую камеру, а какие будут работать рабами в лагере. Она также рассказала мне о своем жутком путешествии на поезде в Берген-Бельзен. Наши мечты гасли, возвращаясь к реальности.

Потом я встретилась с Марго, ее сестрой. Они обе очень беспокоились о состоянии здоровья больной матери, которая была еще жива, когда их увозили из Освенцима. Сестры надеялись вскоре снова увидеть ее. Беспокоились они и об отце, так как с момента отъезда ничего о нем не слышали и не знали, жив он или мертв.

Мне удалось еще несколько раз встретиться с Анной и Марго. Мы всегда говорили о том, через что нам пришлось пройти. Я рассказала Анне, что моей семьи больше нет со мной. Но, к сожалению, вскоре мы снова расстались. Судьба недолго позволила нам утешать друг друга. Настал день, когда я больше не нашла Анну. Женщины в ее бараке рассказали мне, что она сдалась, ее больше нет в живых.

Анна и Марго умерли в марте, обе от тифа. Марго упала с кровати и умерла мгновенно – у нее уже не было сил встать. Анна скончалась через несколько дней, тоже унесенная болезнью. И я снова осталась одна.

Некоторые задаются вопросом, выжила бы Анна Франк, если бы знала, что ее отец все еще жив. Но как мог человек, даже победивший эту губительную болезнь, продолжать жить в таких условиях? Можем ли мы действительно сказать, что человек, который умирает, – это человек, у которого больше не осталось желания жить? Это не было выбором образа жизни в Берген-Бельзене. Выживание в лагере было делом удачи, скорее, даже чудом.

Дневник Анны Франк был спасен и опубликован. Его нашла и сохранила Мип Гиз – одна из тех, кто помогал им прятаться. После их ареста она нашла дневник среди вещей, оставленных семьей Франк. Она решила сберечь его, чтобы после войны вернуть владелице. По сей день никто не знает, кто сообщил немцам о Франках. Это был очень печальный конец для них, как и для многих евреев. Множество семей было уничтожено войной.

Лиз Гуссенс, еще одна моя подруга, которую также отправили в Берген-Бельзен, но в другую часть лагеря. Мы узнали это, когда собрались вместе после войны. Лиз сказала мне: «Ты была единственной, кто смог обнять Анну. А я даже не смогла ее увидеть. Я могла только разговаривать с ней через забор и перебросить ей немного еды». Да, воссоединение с Анной Франк было чем-то особенным и трогательным.

В то время нехватка продовольствия достигла невыносимого, нечеловеческого уровня. Нацисты оставляли нас без еды и питья на несколько дней. Но, с другой стороны, они никогда не переставали «играть» с нами: однажды посреди лагеря неожиданно появился котел, полный мидий. Я была очень голодной, тем не менее я постаралась держаться подальше от котла. Догадывалась, что он появился не просто так. По логике нацистов, очень смешно подсунуть нам испорченную или даже отравленную еду.

Очень трудно видеть перед собой котел, полный еды, когда ты голоден. Только те, кто подолгу был лишен пищи, знают, как физически и психологически человек может чувствовать себя слабым из-за голода. «Я должна быть сильной! – твердила я себе. – Я просто не могу сдаться!» Мидии действительно оказались отравленными, многие умерли.

По мере приближения конца войны смерть, казалось, испытывала меня все сильнее. Я проходила через ситуации, в которых просто невозможно остаться в живых. По крайней мере, так представляется мне сегодня. До сих пор не могу понять, как я перенесла все это. Судьба решила, что я останусь в живых.

Среди всех этих случаев были два, которые мне особенно запомнились. Я действительно оказалась на самом краю пропасти. Во время одной из поверок «достопочтенный главнокомандующий» Йозеф Крамер приказал мне оставить строй и выйти вперед. Мое сердце начало биться быстрее. Он собирался убить меня немедленно? Он собирался вытащить пистолет и выстрелить в меня?

У него было достаточно власти, чтобы сделать со мной все что угодно. Помню, эти несколько секунд показались мне вечностью. Я ничего не могла сделать. И убежать было невозможно. Это один из самых страшных моментов в моей жизни: жертва ждет, когда палач решит ее судьбу. Я задохнулась на мгновение, но ничего не произошло. К моему великому облегчению, или, вернее, благодаря невероятному везению, которое мне выпало, он пощадил меня и велел вернуться в строй.

Конечно, это был не единственный случай, когда моя жизнь висела на волоске. На самом деле, с того дня, как нас депортировали, я полностью была в их власти. Другой эпизод, когда я почувствовала холод смерти, оказался еще более пугающим.

Нацисты уже не знали, как скрыть следы тех преступлений, которые они творили во время войны. Даже те, кто был предан идеям национал-социализма, задумывались об этом. В глубине души нацисты долго надеялись, что приведут Германию к победе и что арийская раса восторжествует. Но ход боевых действий все явственнее доказывал обратное. Они начинали понимать, что их мечтам не суждено сбыться, возможность их победы отодвигается все дальше с каждым днем.

Помню, уже ближе к концу заключения, я стояла в очереди, чтобы напиться. Ждала неподвижно, как зомби, как и все, кто был вокруг, просто чтобы взять немного воды. Внезапно я почувствовала, как сильная рука тянет меня за плечо. Я испугалась, но не успела среагировать. Эта тяжелая рука вытащила меня из очереди. Мое сердце упало, когда я поняла, что происходит. Это был эсэсовец, один из охранников лагеря. Он направил на меня пистолет.

У меня никогда не будет достаточно сильных слов, чтобы описать все те страх и беспомощность, которые охватывают вас, когда на вас направлен пистолет. Оружие, которое может положить конец вашей жизни. Но, несмотря на весь страх, я просто не могла на это реагировать. Моя жизнь меня больше не беспокоила. Да, этот человек направил на меня пистолет, но я уже потеряла все: свой дом, свою семью, свою личность. Они забрали у меня все! То, что они хотели лишить меня жизни, уже ничего не значило.

Я, конечно, была испугана. Но при этом смотрела на охранника таким равнодушным, пустым взглядом, что ему стало скучно. Он хотел, чтобы я умоляла его о пощаде, чтобы я была парализована страхом перед ним, чтобы он с удовольствием убил бы меня. Но дело приняло другой оборот. Зачем убивать жертву, которая ко всему равнодушна? Чтобы не потерять лица, он выстрелил в небо. По крайней мере, это позволило ему разрядиться. И только когда все было кончено, я поняла, что только что случилось. Осознала тот факт, насколько я была близка к смерти.

Это было настоящим чудом, что я осталась жива в такой ситуации. Можно сказать, мое равнодушие спасло меня. Я даже не помню, как вернулась в очередь за водой. Возможно, я с трудом могла двигаться после этого события.

Нацисты были не единственной причиной нашего страха. Я также боялась заразиться сыпным тифом, болезнью такой же жестокой, как эсэсовцы. Вокруг меня было много людей, умерших из-за тифа. Я знала, что если заражусь, то стану следующей жертвой этой болезни. После всего, что я пережила, я не хотела погибнуть от какого-то тифа. Хотя в любом случае предсказать, когда бы это случилось, было невозможно. Как и уберечься от заразы.

Лагерь кишел людьми, зараженными разными болезнями. Помимо сыпного тифа у нас свирепствовали туберкулез, брюшной тиф и дизентерия. Заболевших уже никто не считал. За несколько месяцев 1945 года в Берген-Бельзене погибли тысячи заключенных. Не знаю, как мне удалось не заразиться ни одной болезнью. По крайней мере, я так думала в то время.

Вскоре война доберется и до нашего лагеря. В феврале 1945 года союзники встретились на Ялтинской конференции, чтобы обсудить политическую конфигурацию войны после победы над войсками Оси. Их победа представлялась все более неизбежной. Большая часть Германии уже была оккупирована. Немцы начали проявлять признаки усталости. Они, казалось, не могли больше терпеть войну.

В конференции приняли участие Уинстон Черчилль (Великобритания), Франклин Д. Рузвельт (США) и Иосиф Сталин (Советский Союз). Союзники уже подумывали отдать приказ о «безоговорочной капитуляции» Германии, провозглашенной 8 мая 1945 года, а также о разделе немецких территорий на оккупационные зоны.

К тому времени некоторые территории уже были освобождены от немцев. Также союзники освободили некоторые концлагеря, как это случилось с Освенцимом в январе. Берлин подвергся бомбардировке, в городе появилось много руин. Европа была опустошена войной.

По мере того как все это происходило и приближалось поражение, некоторые эсэсовцы решили не терять времени. Ведь мы не были свободны. Ресурсы, выделяемые заключенным, стали еще более скудными в последние дни войны. У нас совсем не было еды и очень мало питьевой воды. Вопрос о том, сможем ли мы выживать, прежде чем кто-то придет нам на помощь, был у всех на устах.

Гитлер прекрасно знал, что происходит. Но он был так взбешен поражением, чувствовал такую ненависть к узникам концлагерей, что отпустить нас было для него немыслимо. 7 апреля 1945 года Йозефу Крамеру было приказано казнить всех заключенных в Берген-Бельзене. Когда эта новость дошла до представителей Всемирного еврейского конгресса в Стокгольме, они оказали давление на Гиммлера, чтобы тот не подчинялся преступному приказу. Он это сделал, доведя Гитлера до безумия от ярости.

8 апреля в Берген-Бельзен снова прибыли тысячи заключенных, хотя места и так не было. Несмотря на нехватку места, гитлеровцы продолжали идти на отчаянные меры – сгоняли всех в наш лагерь. Число заключенных в лагере достигло семидесяти тысяч. Это люди, которых не уничтожили, но, по сути, пригнали сюда умирать. В некотором смысле это было стратегическое убийство, организованное нацистами.

Внутри лагеря мы начали задаваться вопросом, действительно ли война подходит к концу. Мы слышали поблизости артиллерийский огонь и видели штурмовые эскадрильи союзников, летавшие над лагерем.

Английские и американские самолеты летали над нами днем и ночью. Берген-Бельзен стал эпицентром в зоне боевых действий между войсками англо-американцев и немцев. Наше беспокойство росло с каждым взрывом, который мы слышали. Но то, что возмущало нас и усиливало наше отчаяние, заключалось в том, что американские и британским войска, похоже, не собирались захватывать Берген-Бельзен, его железные дороги или окрестности. Мы не были их приоритетом. Единственной их целью был разгром немецких войск, а не спасение тех, кто находился в Берген-Бельзене.

В то время я была просто кожей да костями. Я могла нарисовать очертания своих костей, глядя на себя. Как будто я была ходячим скелетом, путешествующим по миру, и оставалась в живых только чудом. Ничто в моей внешности не напоминало о здоровой молодой девушке, которой я когда-то была. Я сама не узнавала себя. Когда война закончилась, я весила 31 килограмм – нормальный вес для ребенка, а не для шестнадцатилетней девушки.

Помню, несмотря на то что я была достаточно взрослой, у меня не было месячных. Мое тело больше не функционировало так, как должно. Во время нашего пребывания в концлагере у всех женщин прервались менструальные циклы. Я всегда задавалась вопросом – может, это было лучшее, что случилось с нами. В конце концов, если бы месячные продолжались, это было бы еще более унизительным для всех.

Впоследствии моему телу потребовалось много времени, чтобы полностью оправиться. Жизнь в концентрационном лагере оказала очень сильное влияние на мое здоровье. Ужасные условия жизни, в которых мы находились, очень долго сказывались на моем физическом состоянии.

Помню, насколько я была слаба, лишена всякой энергии, даже не могла думать о своей семье. Единственное, на что у меня хватало сил – это просто продолжать дышать. Я была так слаба, что не могла даже ходить. Я проводила много времени на своей двухъярусной кровати, как и большинство других заключенных. Непроходящая усталость просто не давала нам двигаться. Особенно страдали те, кто был болен. Впрочем, мы все несли в себе этот ужасный воздух смерти.

Почему самолеты союзников не приземлялись, чтобы спасти нас? Почему немцы нас просто не отпустили? Почему бы гитлеровцам не оставить нас в покое, если они уже проиграли войну?

Освобождение Берген-Бельзена было не за горами, понимали мы. Но это не значит, что мы все выживем. Война, та, которую мы носим в себе, может настичь нас в любое время. Наверное, для нас она никогда не закончится.

В апреле 1945 года немцы и англичане сошлись в бою у Берген-Бельзена. Мы слышали, что звуки стрельбы приближаются. Если для обычных людей такие звуки – синоним беды, то для нас, узников, они олицетворяли свободу.

В лагере все больше разгорались эпидемии тяжелых болезней. Это беспокоило немцев. Перспектива освобождения заключенных становилась все более явной. Что будет с немецким населением, проживающим поблизости? Столкнувшись с этой проблемой, немцы могли рассчитывать только на собственную изобретательность.

Именно в таком контексте перед британскими войсками однажды появились два немецких солдата, размахивающих белым флагом. Это случилось 12 апреля 1945 года. Что это значило? Каково было намерение гитлеровцев? Они готовились заключить соглашение с англичанами, суть которого была такова: последние находились совсем рядом с лагерем под названием Берген-Бельзен, где свирепствовал тиф. Немцы опасались, что, пока они будут сражаться на фронте, пленные разбегутся и распространят болезнь среди населения. В том числе среди английских солдат – как будто немцы заботились о здоровье своих врагов… В итоге гитлеровцы предложили организовать запретную зону вокруг лагеря. Другими словами, это территория, где не будут стрелять, потому что лагерь будет сдан без всякого сопротивления.

Многие лагерные охранники к тому времени бежали. Они знали, что переговоры идут, и не хотели оставаться, опасаясь быть захваченными силами противника. Они были достаточно храбры, чтобы убивать заключенных, обзывать нас, например, «презренными паразитами». Но отвечать за свои действия храбрости у них уже не хватало.

Соглашение было подписано обеими сторонами. Это означало, что судьба Берген-Бельзена вот-вот изменится.

Сначала англичане не поверили немцам. Не думали, что они действительно будут уважать запретную зону и не вести там огонь. Англичане все еще не знали, что они найдут в Берген-Бельзене. Смогут ли эти опытные военные справиться с тем, что им предстояло увидеть? Кто на этой земле, наделенный хоть каплей сочувствия, мог бы вынести вид настоящего ада на земле?

Бывшие узницы концлагеря Берген-Бельзена несут в одеяле тело умершей

На въезде в лагерь немцы повесили табличку с надписью: «Опасно: сыпной тиф!» Зачем было вешать такой знак, если они сами вызвали эпидемию в лагере? Лучше бы думали, прежде чем доводить до нее… На самом деле, эта была табличка для солдат союзников. Немцы хотели, чтобы в лагерь как можно дольше никто не входил. Чтобы англичане оставили нас умирать от тифа в лагере. Так планы гитлеровцев исполнятся, а им для этого не придется и мизинцем пошевелить. Их целью все равно оставалось наше уничтожение.

Англичане направились в лагерь, не имея точного представления о том, что такое Берген-Бельзен. Когда они прибыли, один из них вытащил мегафон и объявил: «Теперь вы в безопасности. Немцы ушли. Скоро у вас будет что выпить и что поесть. Оставайтесь в казармах, пожалуйста».

Я помню тот день, как будто это было вчера. Задержанным было трудно поверить в то, что они только что услышали. Перестанут ли немцы мучить нас? Изменится ли теперь наша жизнь?

Крайнее истощение, от которого страдало большинство узников лагеря, мешало им понять, что происходит вокруг. Из-за сильной усталости мозги не работали. Многие заключенные даже не могли понять, что наконец будут свободны. Я сама почти умирала от голода, когда узнала, что нас освободили.

Эту весть я приняла со смешанными чувствами. Тысячи мыслей пронеслись в моей голове. Я даже пришла в замешательство. Итак, меня освободили. Потом позволят вернуться к нормальной жизни. Но что это будет за нормальная жизнь? У меня больше не было дома, у меня не было семьи. Я находилась в плачевном состоянии, здоровья у меня почти не осталось. Как мне теперь жить? Удастся ли найти когда-нибудь маму и брата?

Когда англичане вошли в Берген-Бельзен, они все были крайне потрясены увиденным там. Повсюду валялись тела. Вокруг было больше мертвых, чем живых. Запах гниения стоял невыносимый. Испуганное выражение лиц этих солдат прекрасно отражало тот ад, через который мы прошли. Здесь, в этом месте, где полностью проявила себя бесчеловечная нацистская идеология.

Солдаты союзников прошли через фронт, привыкли к смерти, были обучены выживать в экстремальных условиях, убивать врагов и возвращаться из боя целыми и невредимыми. Тем не менее даже эти люди, как бы они ни привыкли к зрелищу войны, не могли поверить в то, что видели. Картины, которые они увидели в лагере, заставили их содрогнуться. Они не ожидали увидеть такое. Вероятно, англичане не знали, что происходит в Берген-Бельзене, и долго оставались в шоке от увиденного.

Бывшие узницы Берген-Бельзена разбирают вещи перед дезинфекцией

В отличие от других эсэсовцев Йозеф Крамер не бежал. Он остался, чтобы поприветствовать вражеские войска и «сдать» им лагерь – как будто это была какая-то церемониальная передача. Он сохранял достаточно хладнокровия, чтобы объяснить, в каком положении находился Берген-Бельзен. При этом выражение лица у него не менялось. Можно было сравнивать отсутствие сострадания на лице у этого человека и лица англичан, выражавших ужас и отвращение от увиденного. Разница была поразительной.

Как только разведка местности была завершена, англичане арестовали Крамера и оставшихся эсэсовцев. Теперь они стали заключенными.

Как только в Берген-Бельзен прибыли наши спасители, лагерь получил название «Лагерь ужаса». С тех пор Берген-Бельзен навсегда останется известен под этим названием. Состояние многих заключенных было таким, что считать их выжившими просто пока было нельзя. Спасателям нужно было действовать быстро, чтобы умирающим и больным не стало еще хуже.

Самое срочное – организация доставки воды и еды. В этих двух вещах мы больше всего нуждались.

Для этих английских солдат, обученных только боевым действиям, это был вызов. Теперь им предстояло разобраться с ситуацией, в которую они сами себя поставили. Как они собирались доставлять еду голодающим людям? Как они собирались вдохнуть жизнь в эти группы населения, которые думали, что они уже мертвы, как если бы они больше не были людьми? Они не были обучены справляться с этим.

Несмотря на то что Берген-Бельзен был освобожден, важно помнить, что мы все еще находились в зоне боевых действий. Для нас все поменялось, но снаружи еще слышалась канонада, а достать еду и медикаменты было нелегко. Быстро и в больших количествах привезти в лагерь все необходимое было неоткуда. Но английские солдаты старались изо всех сил. Их основной целью стало спасти как можно больше обитателей Берген-Бельзена.

На следующий день после освобождения в лагерь въехали реквизированные солдатами военные грузовики, набитые консервами. Если вы думаете, что вся эта еда спасла нас, то вы ошибаетесь. Это не так. Поскольку английские солдаты не привыкли бороться с крайним недоеданием – или, возможно, они не знали масштабов этого бедствия, – никто ни на секунду не предположил, что пища может стать для нас фатальной. Эти консервы стали причиной гибели многих людей. Да, именно это и произошло: некоторые люди были настолько слабы, что их желудки уже не могли справиться с нормальной едой. Большинство из этих заключенных начинали есть так быстро, что у них прерывалось дыхание. Эти люди умерли, потому что их тела больше не могли переносить ту пищу, которую они ели.

Бывшие узники Берген-Бельзена обедают у блока № 36

По подсчетам английских офицеров, от переизбытка еды в лагере погибло почти две тысячи человек. Приходится смириться с мыслью, что произошла такая обескураживающая ситуация. Заключенные так долго были лишены еды, что первые минуты свободы, первые минуты сытости и покоя стали для них и последними. Последствия жизни в лагере явно настигли их. Те, кто выжил, запомнили это на всю оставшуюся жизнь.

В очередной раз я чудом избежала такой же печальной участи. Один из британских солдат дал мне банку сгущенного молока. Поскольку мне не понравился вкус, я съела совсем немного. Я, наверное, не выжила бы, чтобы рассказать вам свою историю, если бы прислушалась к своему голоду и сожрала бы всю банку разом, как делали многие.

Учитывая то состояние, в котором я находилась, мое тело приняло бы весь сахар и все калории как яд. В очередной раз мне повезло. Судьба подарила мне шанс выжить.

Ситуация в Берген-Бельзене была настолько тяжелой, что даже после освобождения там от недоедания и болезней продолжали умирать люди. Некоторые заключенные были настолько слабы, что не было никакой надежды их вылечить. Их организмы отторгали любую пищу. Они просто ждали своего последнего вздоха. Таковы последствия действий гитлеровских палачей.

Среди английских солдат, участвовавших в операции по освобождению Берген-Бельзена, был Леонард Берни. Он тоже был евреем, и ему было двадцать пять лет. Он въехал в Берген-Бельзен, не зная, что его там ждет. Здешние картины настолько потрясли Берни, что он уже до конца жизни не мог их забыть. И все же он был старше своих однополчан, большинству из которых было не больше двадцати. Эти молодые люди еще не накопили большого опыта в столь юном возрасте. Они стали свидетелями всего этого ужаса, просто не предполагая, что люди могу быть настолько жестоки.

Одним из первых заданий Берни в Берген-Бельзене стало восстановить подачу воды в лагерь. Эсэсовцы испортили водопровод перед бегством, незадолго до прибытия союзных войск. Как только он справился с этой задачей, ему поручили другие – работы в лагере было много.

Теперь, когда я была свободна и одна, я начала задумываться, а не разумно ли было сообщить своим родственникам в Англии о моем положении. Я хотела получить от них небольшую помощь. Нужно сказать, я была не единственной, кто просил о такой поддержке. Большинство заключенных были вырваны из своих стран, и им хотелось связаться с кем-то, кто мог бы способствовать их возвращению.

Решив это, я однажды пошла на встречу с Леонардом Берни, когда он делал заметки за своим столом. Спросила, могу ли я отправить письмо родственникам в Англию, чтобы сообщить им, что я в Берген-Бельзене в целости и сохранности. Он уставился на меня, вероятно, удивленный качеством моего английского. Здесь довольно редко встречались носители правильного английского языка. Я дала ему адрес моей тети. 21 апреля 1945 года он написал письмо, в котором сообщил моим родственникам, что я выжила и где я сейчас. Я сохранила это первое письмо, которое он отправил в Англию. Смешно то, что он ошибся в моем имени и написал Нинетт вместо Нанетт.

Поскольку я хорошо говорила по-английски, помимо других языков, я помогала солдатам в лагере, выступая у них переводчиком. Им было сложно общаться с бывшими узниками, так как они были разных национальностей и, за редким исключением, никто не говорил по-английски. В этом смысле мои знания английского, немецкого, французского и голландского языков оказались очень полезными.

У меня сохранились самые теплые воспоминания о Леонарде Берни. Я до сих пор благодарна этому человеку. Будучи военнослужащим британской армии, он, по сути, спас мне жизнь. Он был одним из тех, кто вошел в лагерь, чтобы освободить нас, невинных людей, наказанных нацистами самым гнусным образом неизвестно за что. Кроме того, он писал письма, чтобы помочь мне поддерживать связь с родными. Впервые за несколько месяцев кто-то пришел мне на помощь таким образом. Мне было приятно осознавать, что в этом мире все еще есть хорошие люди.

Еще одной проблемой, с которой столкнулись англичане, было большое количество мертвых тел, разбросанных по всему лагерю. Крематорий не работал, поэтому невозможно было сжечь такое количество тел. В результате по всему лагерю так и валялись груды тел. Немцы даже не удосужились перевезти их в ямы, которые они для этого вырыли.

Надзирательницы концлагеря Берген-Бельзен после ареста у блока № 317

Число погибших в Берген-Бельзене было столь же ошеломляющим, сколь и ужасающим. Когда английские войска прибыли в лагерь, они обнаружили почти десять тысяч покойников, разбросанных повсюду. Это число продолжало расти, поскольку люди продолжали страдать и умирать. Состояние многих было настолько тяжелым, что было понятно – они не выживут даже при самом эффективном уходе.

Сбор покойников был напряженным и трудным занятием. Англичане долго раздумывали, как его организовать. Они заметили огромные ямы, которые начали копать немцы, и приняли решение продолжить эту работу. В конце концов, похоронить тысячи людей иначе чем в братских могилах было бы сложно.

Кто были те, кому англичане поручили эту работу? Конечно, те, кто во всем этом виноват, – немцы. Оставшихся эсэсовцев английские солдаты заставили собрать тела и складывать их в ямы. Впечатляло то равнодушие, с которым бывшие охранники выполняли эту ужасную задачу. Ни угрызений совести и никаких эмоций.

Эсэсовцы перевозили тела под бдительным присмотром бывших заключенных. Тех самых, с которыми эти охранники недавно обращались до крайности грубо. Мы все испытали глубокое отвращение к этим сценам. В то же время такая смена ролей нас развлекала. Теперь СС должны были подчиняться приказам заключенных. Германия действительно проиграла войну.

На выполнение этой работы ушло несколько дней. Трупов оказалось столько, что похоронным командам пришлось работать очень интенсивно. Снижение уровня смертности в Берген-Бельзене было очень медленным, но все-таки оно было. Действительно ли наша жизнь скоро изменится?

Как только территория была очищена от всех тел, англичане привезли в лагерь раввина и покойные получили достойные похороны. Но до этого они привели в лагерь немецких префектов и гражданских чиновников из соседних городов, чтобы те своими глазами увидели кошмарную картину уничтожения. Картина была поразительной: тысячи и тысячи тел были свалены в кучу, друг на друга, заполняя все огромные ямы. Их так и погребли вместе. Немцы должны были увидеть это, чтоб не говорили потом, что они ничего не знали. Военные фотографы и операторы засняли эти сцены для фото- и киноархивов. Никто не может сказать, что такого никогда не было, забыть тот кошмар, что творился в Берген-Бельзене.

Теперь, когда первая помощь была оказана, англичане должны были приступить к поиску нового места для размещения бывших заключенных. Ведь лагерь одолевали болезни, сама территория была заражена. Никто не смог бы жить в этом месте и оставаться здоровым.

Леонард Берни обнаружил поблизости место под названием «Школа подготовки бронетанковых войск». Это школа вождения танков, где тренировались немецкие солдаты. В дополнение к большому количеству еды, ожидающей нас там, в этой школе имелись просторные, удобные казармы и все необходимые гигиенические удобства. Англичане были поражены, увидев, что там, так близко к Берген-Бельзену, имеются обильные запасы продовольствия. Это подтвердило, что гитлеровские солдаты морили нас голодом из-за жестокости, а не из-за недостатка продовольствия.

Англичане позаботились о том, чтобы подготовить школу танкистов к приему заключенных. Но некоторые из нас были так больны, что ничто не могло им помочь. Практически находились на смертном одре. Больных перевели во временный госпиталь, а тех, кто лучше себя чувствовал, то есть тех, кто еще мог ходить, отправляли в реабилитационный лагерь.

Я с трудом могла поверить, что после всех этих месяцев, проведенных здесь, наконец покину концлагерь. Меня переводили не очень далеко от лагеря, но сам факт того, что мне больше не нужно жить в этих бараках, напоминавших мне о смерти отца, депортации брата и матери, всех тех ужасных переживаниях, наполнял меня чувством свободы. Наконец-то я смогу дышать чистым воздухом за пределами Берген-Бельзена.

Начался наш перевод в бронетанковую школу. Английские солдаты быстро осознали новое препятствие, с которым они столкнулись. Они не могли должным образом организовать эти переводы, потому что среди заключенных образовалось большое количество мелких групп, члены которых не хотели разделяться. Учитывая все, через что мы прошли, привычное окружение приносило нам утешение и безопасность.

Со своей стороны, я не принадлежала ни к какой группе. Перевод не стал для меня проблемой. На самом деле, я очень хотела покинуть это место! Теперь, когда мы были свободны, остаться здесь еще на один день было для меня пыткой. Так я стала одним из первых, кого перевели в новый реабилитационный лагерь. Мое состояние было относительно хорошим, по крайней мере, я могла ходить самостоятельно.

Перед переездом необходимо было провести профилактические процедуры среди бывших заключенных, чтобы не допустить распространения болезней. Так, солдатам пришла в голову идея импровизировать «человеческую прачечную». Прежде чем отвести нас в душ, они распыляли на наши тела раствор на основе порошка ДДТ, чтобы убить вшей.

Какое удовольствие принять душ! Вода была такой горячей! Неужели я так давно не чувствовала, как по моему телу течет горячая вода? Не говоря уже о мыле и полотенце! Какое прекрасное чувство!

Эта возможность нормально помыться была чем-то впечатляющим. Ощущать себя грязной унизительно как физически, так и психологически. Приняв душ, я снова почувствовала себя нормальной молодой женщиной. Я могла быть чистой, пользоваться мылом и даже полотенцем, чтобы вытереться. Все это было для нас недостижимой роскошью в Берген-Бельзене!

Меня направили на кухню, помогать готовить еду для других заключенных. Новое место еще усилило мое желание вернуться к нормальной жизни. Нас окружали люди, искренне желавшие помочь и спасти нас, люди, которые не считали нашу жизнь бесполезной, как нам ежедневно твердили с сентября 1943 года. Очень трудно привыкать к свободе, учитывая травмирующий опыт, который только что закончился для нас. Нередко можно было встретить бывших заключенных, которые так и не смогли осознать, что свободны. Было впечатление, что их душа умерла, хотя сами они живы.

Моя работа на кухне длилась всего несколько дней. Случилось то, чего я боялась больше всего: я заболела сыпным тифом. Это тихая болезнь, симптомы которой проявляются непредсказуемо. Но когда они заявляют о себе, то делают это с напором. Инкубационный период обычно длится около двух недель, после чего следует очень высокая температура. Я впала в кому и потеряла сознание. Не понимала, что происходит вокруг меня.

Как и я, еще несколько заключенных из реабилитационного лагеря заразились сыпным тифом. Всех нас поместили в госпиталь. В конце концов, те из нас, кто выглядел здоровыми, на самом деле были не такими уж здоровыми. Но кто мог покинуть Берген-Бельзен, не заразившись ни одной из многих болезней?

Я не могу вспомнить день, когда я проснулась. Вероятно, я была в коме в течение двух недель. Когда я пришла в себя, то обнаружила, что лежу на соломенном матраце на полу. Я не знаю, кто заботился обо мне все это время. Все, что я знала, – я снова была в сознании.

Освобожденная узница Берген-Бельзена, заболевшая сыпным тифом

Еще раз остаться в живых – это было чудом. Столько людей переболело в Берген-Бельзене тифом, сколько умерло от него, как Анна и Марго Франк! Получается, я снова избежала смерти, несмотря на отсутствие надлежащих лекарств и ухода. Удача была на моей стороне!

Мне до сих пор трудно понять, почему выжила я, а не другие. Было ли мое тело более стойким, чем у других? Была ли моя судьба предопределена с самого начала? Я стала свидетелем гибели тысяч людей в Берген-Бельзене, включая моего отца. И я всегда задавалась вопросом: не буду ли я следующей, кто умрет? По сей день я не могу найти ответы на эти вопросы. Все, что я знаю, так это то, что мне очень повезло. И я храбро боролась, чтобы преодолеть все препятствия, стоящие на моем пути.

Пока я выздоравливала от тифа, Леонард Берни написал письмо моей семье, сообщив им обо мне. Он рассказал им, что я заболела, но обо мне хорошо заботятся. Письмо было отправлено в конце мая 1945 года, когда в лагере наступило общее улучшение.

19 мая 1945 года последних бывших заключенных перевели из Берген-Бельзена в бронетанковую школу. Потребовалось больше месяца, чтобы последние оставшиеся люди уехали навсегда. Для этого была запрошена помощь многих рабочих, будь то английские солдаты, студенты-медики из Англии или медсестры из соседних немецких городов.

Этих некоторые заключенные презирали из-за их национальности. Хотя, даже если они приходили в госпиталь не совсем по доброй воле, каждая из них должна была быть сильной, чтобы преодолеть шок от увиденного. Никто не мог равнодушно видеть, что произошло в этом ужасающем лагере под названием Берген-Бельзен.

Поскольку содержать лагерь больше не было нужды, власти приняли решение сжечь его дотла. Каждый барак был подожжен, чтобы не осталось и следа от того, что здесь произошло. Последнее здание было разрушено 21 мая 1945 года. Пламя уничтожило его до основания.

Да, огонь поглотил всю структуру лагеря. Но он не унес с собой нашей памяти о том, что там происходило. Те, кто его знал, будь то заключенные или люди, работавшие в лагере после освобождения, не в силах забыть эту фабрику смерти. Память не может выжечь никакой огонь.

Тем временем война подошла к концу. Так как немцы уже не могли сопротивляться, их поражение стало очевидно, гитлеровская Германия приняла решение о капитуляции. 8 мая 1945 года были подписаны Акты о капитуляции Третьего рейха. Однако война не закончилась до 2 сентября того же года. Пока не капитулировала Япония, которая была союзницей нацистов. Напомню, 6 и 9 августа мир стал свидетелем атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки американцами, уничтоживших все живое в радиусе нескольких километров в каждом из двух городов. Еще один пример непоправимого ущерба, который могут причинить люди. И еще одно доказательство, что война используется только для одного: для разрушения.

Итак, даже после освобождения в лагере погибли почти тринадцать тысяч человек. Они больше не могли бороться за выживание, не было сил. Всей помощи, которую они получили, всех усилий, предпринятых для их спасения, оказалось недостаточно. После того как лагерь Берген-Бельзен был освобожден и навсегда закрыт, у входа установили памятные знаки на немецком и английском языках:

Я знаю официальные цифры, что более шести миллионов евреев погибли в различных концентрационных лагерях, лагерях смерти и гетто, созданных нацистами. Но, основываясь на собственном опыте, я чувствую, что общее число погибших было больше.

Бывшие узницы Берген-Бельзена готовят еду на кострах, используя в качестве топлива обувь погибших

Теперь, когда Берген-Бельзен для нас закончился, люди беспокоились о возвращении в свои дома. Некоторые даже не хотели возвращаться на родину. Так было с заключенными из стран Восточной Европы, таких как Польша. Теперь там не было войны, Германия больше не оккупировала эти территории. В Польше и других странах установилась советская власть, которой многие боялись. Заключенные опасались, что вернутся домой и снова попадут под власть авторитарного режима. Лишатся свободы, о которой так мечтали. Раздумывая об этом, многие рассматривали в качестве альтернативы иммиграцию в Палестину, несмотря на ограничения, введенные британскими властями.

Когда я очнулась от комы, меня перевели в госпиталь в городе Целле, неподалеку от Берген-Бельзена. Там я могла спокойно готовиться к тому, чтобы начать новую жизнь. В госпитале меня посетил другой высокопоставленный британский солдат, пожелавший встретиться с выжившей «англичанкой». Леонард Берни, вероятно, имел к этому какое-то отношение.

Теперь я была свободна и собиралась отправиться домой. Вернуться в Голландию, в свою страну. Правда, я не знала, что меня ждет в будущем. Мой отец умер, и я понятия не имела, где мои мать и брат. Даже не знала, увижу ли я их когда-нибудь снова. Несмотря на лечение, мое здоровье было еще не очень хорошим. Организм оставался крайне ослаблен. Я спрашивала себя, смогу ли я когда-нибудь вернуться к нормальной жизни.

Третьему рейху действительно пришел конец. Уже с весны 1945 года мир приспосабливался к новому порядку, хотя официально война не закончилась до сентября, когда капитулировала Япония.

Гитлер не захотел сдаваться союзным войскам. Но понимал, что избежать поражения не сможет. 30 апреля 1945 года они укрылись в бункере с женой Евой Браун и покончили с собой. Гитлер выстрелил себе в голову, а его жена выпила яд. После обнаружения их тела облили бензином, затем подожгли. Такова была судьба человека, стоящего за величайшей резней в истории, совершенной против тех, кто не принадлежал, по его убеждениям, к «чистой арийской расе».

Я покинула территорию Германии и вернулась в Голландию, полная противоречивых чувств – тревоги, страха и глубокой печали. Было странно возвращаться в родные края после всего, что произошло. Мне казалось, много лет прошло с тех пор, как наша жизнь перевернулась.

Я не знала, какой будет моя жизнь в Голландии и что я там увижу. Вероятно, страна пережила множество актов разрушения, как это было в большинстве европейских стран во время Второй мировой войны. Голландию освободили от немецкой оккупации в начале мая 1945 года. Перед этим, в конце 1944 года, на страну обрушилась очень суровая зима. Лишения военного времени не дали ее пережить – тысячи людей умерли от голода, холода и болезней. Эта эпоха известна как Хонгервинтер («Голодная зима»).

Меня ждало еще много трудностей. Я находилась в особо тяжелом положении: я не знала, что случилось с моими матерью и братом, у нас больше не было дома (он был конфискован у нас сразу после депортации), и мое состояние здоровья пострадало от этих месяцев борьбы за выживание. Но я должна была жить дальше.

Из-за моего слабого здоровья я была доставлена в Голландию на самолете британских ВВС вместе с небольшой группой людей, состояние которых было похоже на мое. Власти понимали, учитывая состояние нашего здоровья, что мы не переживем поездку на поезде.

Эта дата записана в моем паспорте, который я храню до сих пор: 24 июля 1945 года, день моего возвращения на родину. Меня отвезли в Эйндховен, на юг Голландии. Поместили в католическую школу, временно реорганизованную для приема выживших. Но мое пребывание там оказалось очень недолгим. Людям, руководящим школой, не нравилась идея приема бывших заключенных. Они хотели избавиться от всех нас к началу учебного года. Именно там я начала понимать, что голландцы не слишком хотят помогать нам.

После краткого пребывания в Эйндховене меня перевели в Сантпорт, расположенный ближе к Амстердаму. Там я жила в санатории, который реорганизовали для приема выживших в концлагерях. Здесь я проведу следующие три года своей жизни в Сантпорте. Я была снова заперта вместе с другими людьми. Правда, на этот раз я выздоравливала и жила нормальной жизнью.

Санаторий располагался в очень живописном районе. Здешние красота и спокойствие были типичны для сельской местности вдали от суетливого центра Амстердама. Я помню коз, которые часто прибегали, чтобы украсть нашу еду. До сих пор слышу шаги тех коз, резвящихся вокруг здания, будто это было вчера. Дома у меня, конечно, не было, но как хорошо уже не быть в концлагере!

Когда я впервые прибыла сюда, меня поместили в импровизированный лазарет. Моя кровать стояла на балконе между двумя окнами. Одно окно протекало, поэтому мы старались так расположить кровать, чтобы, с одной стороны, она не промокала, а с другой стороны, располагалась в светлом месте.

Хотя у меня больше не было тифа, теперь мне предстояло бороться с другими болезнями: туберкулезом и плевритом. Эти две болезни повлияли и на мои легкие, и на мое дыхание. Из-за туберкулеза я чувствовал себя очень усталой и слабой. Мне приходилось большую часть времени оставаться в постели. Быстрого лечения туберкулеза не существует, именно поэтому я так долго пробыла в санатории.

Мне было тревожно. Я не могла ни начать нормальную жизнь, ни даже попытаться узнать, что случилось с моими близкими. Живы ли моя мать и мой брат? Найду ли я хоть часть своей семьи? Я была полна решимости узнать больше о том, что с ними случилось.

После ликвидации лагерей по Европе хлынул интенсивный поток людей. Одни пытались попасть домой, другие искали место, где можно было бы начать все сначала. Большинство из них хотели, прежде всего, воссоединиться со своими семьями. Красный Крест прилагал огромные усилия для передачи информации людям, чьи родственники умерли, в некоторых случаях им даже удавалось определить дату смерти. Но это были миллионы людей, что погибли во время Второй мировой войны. Шесть миллионов из них были евреями. Представьте, как проблематично было найти родных в этом хаосе… Европа еще только пыталась вернуться к нормальной жизни.

Пока одни старались забыть, другие хотели правосудия. В сентябре 1945 года английский трибунал в Люнебурге, Германия, приступил к рассмотрению дел о преступлениях, совершенных в Берген-Бельзене. Несколько человек, принимавших активное участие в зверствах, происходивших в лагере, были приговорены к смерти. Среди них были Йозеф Крамер и Ирма Грезе. Как это ни шокирует, эти преступники продолжали утверждать, что они не сделали ничего плохого, так как они только выполняли приказы. Как можно оправдать гибель миллионов людей тем, что «необходимо было выполнять приказы»? На вопрос, принуждали ли ее пытать задержанных, Ирма Грезе откровенно ответила: «Нет!» Она также отрицала, что испытывает какие-либо угрызения совести за совершенные ею действия. Ирма Грезе была приговорена к смертной казни через повешение в возрасте двадцати двух лет. Перед казню ее последним словом было: «Шнелл!» – что на немецком языке означает «Быстро!»

Мне было трудно себе это объяснить, но я уже чувствовала, что никогда больше не увижу маму и брата. Не было ничего конкретного, чтобы подтвердить это чувство, но в глубине души я была уверена, что так и случится. Я помню, однажды мне приснился сон, в котором мне практически дали ответ высшие силы. Во сне я нашла свою семью. Мы были все вместе: отец, мать, брат и я. Но в какой-то момент, во сне, я пошла по одной дороге, моя семья пошла по другой. Этот сон подсказал мне, что я осталась одна в этом мире.

Руководитель службы труда женского блока концлагеря Берген-Бельзен Ирма Грезе и комендант лагеря Йозеф Крамер под конвоем во дворе тюрьмы города Целле

Да, все указывало на то, что я больше никогда не увижу свою мать. И все же, может быть, я была упряма и неразумна, я все время надеялась, что моя мама и мой брат внезапно появятся в санатории и заберут меня.

Мои надежды рухнули в тот день, когда я получила печальную новость от друга семьи. У него был бизнес в Швеции, откуда он проводил поиски родных и знакомых. Ему удалось встретить двух женщин, которые были в лагере с моей матерью. Они подтвердили ему, что мать умерла на их глазах. После освобождения именно так мы получали сведения о наших близких. Прослеживали ход событий, узнавали лагеря, через которые они прошли, и встречались с людьми, которые, вероятно, могут поделиться какой-либо информацией. Официальные организации просто не успевали ничего сделать. Слишком большое количество смертей было в нацистских концлагерях.

Эти две женщины рассказали нашему другу, что в апреле 1945 года моя мать работала в очень тяжелых условиях в Магдебурге, на авиационном заводе. Когда приближался конец войны, немцы стали беспорядочно переводить заключенных лагерей. Две тысячи женщин, работавших на заводе, были брошены в поезд, идущий в никуда. Поезд, наконец, прибыл в Швецию, но моя мама не пережила поездку. Датой ее смерти официально было объявлено 10 апреля 1945 года. Но смерть, вероятно, наступила раньше, через несколько дней после отправления поезда. К тому времени ее силы были уже на исходе.

Я так и не знаю, что случилось с телом моей матери. У меня не было возможности попрощаться с ней. Что касается смерти брата, я так и не получила подтверждения на этот счет. Не смогла выяснить, что произошло на самом деле. Я могу только представить, что солдаты СС казнили его, как только он прибыл в лагерь Заксенхаузен в городе Ораниенбург недалеко от Берлина, куда он был депортирован за день до отъезда матери. Вероятно, его тело сброшено в братскую могилу.

Несмотря на мои поиски и анализ лагерных журналов, которые я предприняла, я не могу ничего утверждать. Нет никаких следов смерти моего брата, как будто его никогда не существовало на свете. Единственная уверенность, которая есть, – то, что я больше никогда его не увижу. Моя семья полностью уничтожена гитлеровцами.

Когда все кусочки головоломки были собраны вместе, я чуть не сошла с ума. Я была слабой, больной, и у меня не было семьи. Куда я теперь пойду? Как я смогу выжить в одиночку, без денег, в мире, враждебном по отношению к пережившим Холокост? Смогу ли я нести весь этот груз на своих плечах?

Мое настроение было очень тоскливым. Но мне удалось взять себя в руки. Я сказала себе, что нытьем ситуацию не исправишь. Ждать здесь, жаловаться на все, что случилось в жизни, – это не решение проблем. Кому захочется разговаривать с сумасшедшей сиротой? Я точно не улучшу свое здоровье, если продолжу так себя вести. Зря, что ли, я выживала в концлагере?

Это было время, когда я начала исцеляться. Я решила больше не быть жертвой обстоятельств. О сдаче не могло быть и речи! Я буду продолжать бороться, чтобы полностью взять судьбу в свои руки. В конце концов, хотя моя юность практически прошла впустую, а семья разрушена, я все еще была молодой, шестнадцатилетней девушкой.

Так как в Голландии у меня практически не осталось семьи, а я была несовершеннолетней, мне пришлось заиметь двух опекунов. Это были женщина и мужчина, старые друзья нашей семьи. Они пришли мне на помощь с первых минут и очень много сделали для меня. Я особенно помню этого человека, который стал моим наставником. Он часто навещал меня в санатории. Моя кровать была на балконе, когда было холодно, я всегда говорила ему: «Сэр, вам лучше оставаться внутри». Но он все равно отказался. «Если вам это подходит, то и мне подходит», – отвечал он. Каждый из его визитов был для меня поддержкой и утешением. На самом деле, этот человек мне очень помог.

Помимо прочего, он помог мне распорядиться небольшими деньгами, которые мне дали. Правительство Нидерландов не пришло на помощь никому из выживших. Хотя все наше имущество было у нас конфисковано – я имею в виду украдено, никто не собирался ничего возвращать. Нам пришлось пытаться самим постоять за себя. Банк выплатил мне мизерную компенсацию. Это было по праву мое, оплата за ту работу, которую мой отец проделал для компании. Это была очень небольшая компенсация, скорее символический жест, но она помогла мне оплатить пребывание в санатории.

В санатории особо нечего было делать, чтобы скоротать время. Я большую часть времени оставалась в постели, чтобы быстрее вылечиться от туберкулеза. Чтобы провести время, я писала письма. В нашем распоряжении также было радио, и мы могли включать его в определенное время дня – в то время не было телевидения. Нам разрешалось включать радио только в нерабочее время, в остальное время другие выжившие и я могли только беседовать и мечтать. Кроме того, я имела право читать книги, которые мне давали.

Помимо визитов моего опекуна, ко мне в санаторий приезжали и другие люди. Среди первых визитов, которые мне нанесли в Эйндховене, запомнился визит солдат еврейской бригады. Они приехали на Рош ха-Шана, еврейский Новый год, религиозный праздник, который мы отмечаем в конце сентября. Тогда евреи размышляют о хороших и плохих поступках, совершенных ими в течение предыдущего года.

В октябре 1945 года меня ждал чудесный сюрприз: Отто Франк прислал мне в санаторий письмо, в котором спрашивал, можно ли меня навестить. Ханна Гослар рассказала ей, где я сейчас, и что я видел Анну в Берген-Бельзене. Я разрешила. Отто пришел. Я помню, что я была еще очень слабой. А он был очень печален, потому что встретил кого-то, кто подтвердил ему смерть Анны и Марго в Берген-Бельзене.

Отто Франк в музее Анны Франк утром 4 мая 1960 года, незадолго до того, как экскурсанты впервые смогут посетить этот музей

Отто рассказал мне о своем плане опубликовать дневник Анны, который Мип Гиз дала ему по возвращении в Амстердам. Это напомнило мне, как сильно Анна мечтала о публикации, когда мы были в Берген-Бельзене. К сожалению, она не прожила достаточно долго, чтобы увидеть этот день.

Отто спросил меня, что я думаю о его идее. «Ну, если вы думаете опубликовать дневник, то вам лучше это сделать», – сказала я ему. Первое издание появилось в 1947 году. Отто любезно подарил мне экземпляр книги. Позже я одолжила ее одному из своих дядей и больше никогда не видела. Но помню, что первое издание было напечатано на газетной бумаге.

Как грустно, что Анны нет в живых, чтобы увидеть воплощение ее мечты. Она стала знаменитой писательницей, как всегда хотела. Правда, свидетелем этого стал только ее отец Отто. Холокост разрушил многие мечты. У тех, кого он пощадил, зачастую не осталось времени и сил на их реализацию.

Еще один памятный визит нанесла мне моя тетя из Англии. В январе 1946 года она написала мне, что приедет. Я едва могла сдержать эмоции. Это радость – снова увидеть члена семьи! Моя тетя путешествовала на одном из первых гражданских кораблей после Второй мировой войны. Я помню военную форму, в которой она была, – она работала секретарем в еврейском военном клубе в Англии.

Тот факт, что я нашла свою тетю, доставил мне много радости. Но свидание наше не было счастливым. Я и она – вот что оставила война от нашей семьи. Это было грустно видеть и сознавать. Другой родственник, с которым я переписывалась, был двоюродным братом, живущим в Соединенных Штатах. Помню, что одна из первых посылок, которые я получила при выходе из лагеря, была от него. Это была «аптечка», аварийный комплект – и правда, у меня ничего не осталось. В наборе были расческа, зубная щетка, зубная паста, туалетные принадлежности, которые оказались чрезвычайно практичными. Я была счастлива получить этот комплект не только из-за вещей. Прежде всего, это означало, что он беспокоился о моей судьбе. Когда мог, он посылал мне немного денег, чтобы помочь.

Также в это время я встретила некоторых членов семьи, о которых никогда не слышала. Однажды ко мне в санаторий пришел солдат в килте. Он сказал, что мы из одной семьи и он хочет встретиться со мной. Появление этого человека в традиционной клетчатой юбке посреди санатория возбудило любопытство медсестер. Они стали ходить за ним по всему зданию. Он представился мне и сказал, что наши матери были двоюродными сестрами. Он был капитаном шотландской бригады и узнал о том положении, в котором я оказалась, благодаря другим нашим общим родственникам из Бельгии. После этого он решил навестить меня и договорился с начальником одолжить ему машину, чтобы он мог поехать в Голландию. Эта встреча была не только неожиданной, но и чрезвычайно веселой!

Визитам моего «нового» двоюродного брата радовалась не только я, но и другие пациенты санатория. Он приносил припасы, полагая, что они мне наверняка пригодятся. Шоколадки, кусковое мыло, другие подарки во множестве копились тогда под моей кроватью. Я всегда старалась поделиться ими со своими товарищами по санаторию.

Один из двоюродных братьев моей матери, живший в Антверпене, тоже часто навещал меня. Он приносил мне еду и носки. Всегда старался мне помочь, иногда даже приезжал со своими дочерьми, чтобы составить мне компанию. И даже сегодня я все еще дружу с ними.

Все эти визиты стали очень теплыми воспоминаниями. Они были как маленькие моменты радости в моей не слишком веселой жизни. Как, например, двоюродный брат в килте, который проделал весь путь до Голландии, чтобы навестить меня и скрасить мои дни. Конечно, посетителей могло быть намного больше. Но ведь большинство членов моей семьи были евреями и были уничтожены.

Своего двоюродного брата я снова увидела в 1972 году, когда ездила в Израиль. Я помню его ошеломленный взгляд, когда он увидел меня. Первым его желанием было обнять меня. Брат не мог поверить, что болезненная девочка, которую он видел в санатории, выжила и поправилась. Он смотрел на меня так, будто я была чудом. Может, так и было на самом деле.

Другие пациенты санатория также пережили концлагеря. Там были пациенты из разных лагерей, с самыми разными историями. Мы много говорили об ужасах, которые пережил каждый из нас. Воспоминания делали меня сильной и способствовали выздоровлению.

В санатории я подружилась с женщиной, тоже еврейкой, депортированной в Освенцим. Там ее работа заключалась в извлечении золотых зубов из трупов. Однажды немцы отправили ее в газовую камеру. Она уже была внутри камеры, готовилась к смерти, когда к лагерю приблизились советские войска. В отчаянии эсэсовцы вывели из газовой камеры всех тех, кто ждал смерти, и погрузили на поезд, направлявшийся в другой лагерь. Так ее судьба приняла совершенно иной оборот.

В Польше Холокост происходил в крови и неописуемом ужасе, рассказывала она. Дело не только в лагерях смерти, страдало все местное население. Ее история напоминает мне время, когда я училась в еврейской гимназии в 1941 году. Одна из наших одноклассниц была из Польши, ее звали Данка. Она рассказала мне, что немцы убивали евреев Польши, удушая их ядовитым газом в больших грузовиках с герметичными отсеками. В то время я не могла поверить в то, что она рассказывала. Теперь, после всего, через что я прошла, это меня не удивляло.

В санатории я также встречалась с больными, которые находились в индонезийских лагерях. Их организовывали японцы. Оказывается, концлагеря во время Второй мировой войны были не только у нацистов.

До войны Индонезия была голландской колонией. После того как Голландию оккупировали немцы, японцы вторглись на эти территории и создали там концлагеря для европейцев – голландцев в основном. Выжившие в этих лагерях рассказывали, что японцы были такими же жестокими, как и немцы.

У еврейского народа сильно развито чувство общности. К пациентам евреям постоянно приезжали гости из близлежащих городов. Я помню, это вызывало зависть у тех, кто не был евреем. В частности, помню случай с еврейской девочкой, у которой были серьезные проблемы с легкими. Ее историю узнали члены еврейской общины, располагавшейся неподалеку. Они тут же предложили оплатить операцию, которую ей нужно было делать в Швейцарии.

Операция не помогла. Ничто не могло спасти жизнь девушки. Но те самые люди, которые заплатили за операцию, ухаживали за девушкой до конца ее короткой жизни. Потом они же похоронили ее.

Алсмер, соседний город, не оставлял вниманием пациентов санатория. Его жители даже устраивали для нас различные развлечения. Я помню концерты, которые они готовили специально для нас, чему мы были очень рады.

Мне потребовалось три года, чтобы почувствовать себя так хорошо, чтобы я захотела покинуть санаторий. Только через год после моего поступления моя пищеварительная система снова стала нормально функционировать. До этого я вообще не могла набрать вес. Но я боролась за выживание. Помню чувство победы, когда мой вес снова превысил пятьдесят фунтов. От радости я поспешила написать тетке в Англию, чтобы сообщить ей о своем достижении.

Спустя еще два года я стала много думать о том, чтобы покинуть санаторий и вернуться к нормальной жизни. Директора санатория не хотели меня отпускать, так как считали, что я еще не готова к бытовым проблемам. С другой стороны, я едва могла терпеть изоляцию от мира. Каждый новый день становился для меня мучительным. Сначала я была заключенной в лагерях, потом моим тюремщиком стала болезнь. Мне просто было достаточно.

Время, которое мне понадобилось, чтобы оправиться, показывает всю ту жестокость, с которой с нами обращались в Берген-Бельзене. Мне потребовалось много усилий и терпения, чтобы восстановиться. Мне пришлось пережить глубокие психологические травмы – потеря близких, гибель друзей, годы в неволе, страдания и унижения. Воспоминания о моем пребывании там как будто бы физически опустошили мои тело и душу – ужас никак не мог оставить меня в покое.

В то время я поддерживала переписку с медсестрой, которая жила с нами, когда ухаживала за моим младшим братом, умершим маленьким от болезни сердца. Столкнувшись с нежеланием руководства санатория выпустить меня, она заявила: «Я дипломированная медсестра, и если я не могу сама ухаживать за Нанетт, то кто?» Вот так меня и отпустили благодаря ей. На прощанье напомнили, что мне нужно отдыхать утром и днем. Частый отдых должен способствовать моему быстрому выздоровлению.

Чтобы убедиться, что со мной все в порядке, медсестра показала меня двум независимым специалистам. Оба врача сказали мне то, что я хотел услышать: «Нанетте нужно вернуться к нормальной жизни, покататься на велосипеде, подышать свежим воздухом полей и снова попытаться быть счастливой».

Я не могла поверить, что наконец-то смогу жить свободно. Какая замечательная новость! В мае 1948 года я переехала жить к медсестре. Она жила с мужем и малолетним сыном. Они жили в сельской местности, в живописном месте, где я могла гулять по лесу и кататься на велосипеде. Их дом на самом деле был огромным замком. И после всего этого времени жизни на людях я была счастлива, что у меня появилась собственная комната.

Муж медсестры совсем не был доволен, что я появилась у них в доме. Он почти не разговаривал со мной. Он был набожным лютеранином, каждый день после обеда читал Новый Завет. Они ходили в церковь каждое воскресенье и всегда хотели, чтобы я сопровождала их, чтобы играть на пианино. Это предложение я всегда вежливо отклоняла. Но в целом медсестра была очень мила со мной и всегда брала меня с собой на прогулки. Я очень благодарна ей за то, что они приняли меня и позаботились обо мне. Ее поддержка была для меня решающей в то время. Она давала мне силы продумать и запланировать будущее.

У медсестры мне стало лучше. Но я не могла оставаться там бесконечно – это просто не вариант. Я переписывалась со своими родственниками в Англии, и однажды они попросили меня переехать к ним. Они решили, что это хороший вариант. В конце концов, они были единственной родней, которая у меня осталась.

В декабре 1948 года я поехала в Англию, чтобы провести шесть недель с моими дядей и тетей. Мы хотели посмотреть, хорошо ли я приспосабливаюсь к их образу жизни. Затем я вернулась в Голландию, чтобы провести еще несколько месяцев с бывшей медсестрой моего младшего брата. Эти несколько месяцев стали последними, которые я провела в Голландии.

Я переехала в Англию раз и навсегда в апреле 1949 года. Собиралась начать там новую жизнь. Мой чемодан был практически пуст. После того кошмара, в котором я жила в Берген-Бельзене, мне пришлось начинать жизнь с нуля. Да, Голландия – моя родная страна, страна, в которой я счастливо жила со своей семьей и о которой храню сладкие воспоминания раннего детства. Но именно в Голландии я была арестована. Здесь начался самый страшный период моей жизни. Это страна, которая забрала у меня все. Теперь я была здесь без семьи, без всех тех, кого любила.

Остаток жизни мне предстояло прожить в другой стране. Я не знала, что дальше будет со мной. Но я была полна решимости бороться за свое будущее. В конце концов, я проделала весь этот путь не для того, чтобы сдаться теперь.

Я приехала в Англию, чтобы начать все сначала. Мне было всего двадцать лет, но шесть из этих лет у меня отобрали. У меня просто не было шанса насладиться нормальной здоровой юностью. Со времени оккупации Голландии я почти девять лет прожила в страхе и беспокойстве. Почти половина моей жизни оказалась исковеркана нацистской идеологией.

Теперь, не испытав, по сути, подросткового возраста, мне нужно было войти во взрослую жизнь. В одночасье мне пришлось перестать быть ребенком и вести себя зрело. Теперь я сама планировала свое будущее. Больше всего меня беспокоили деньги. Банк Амстердама оказал мне лишь символическую помощь. Мое финансовое положение не позволяло мне быть ни от кого не зависимой. Пришлось думать, чем заняться, чтобы получать зарплату.

Я поселилась у своих родных в Кингсбери, Лондон. Жили они в скромном и очень маленьком домике. Там я жила с дядей и тетей, которые были женаты, и моей второй, незамужней, тетей.

Привыкать оказалось трудно. Да, меня окружали родные люди, но я не могла перестать думать о своих родителях и брате. Почти невозможно преодолеть ту боль, которую причинила мне их потеря. Эта боль поселилась глубоко в моем сердце, и я не думала, что она когда-нибудь покинет меня. Забыть обо всем и начать новую жизнь представлялось мне химерой. Я все время вспоминала прошлое, семью, концентрационный лагерь.

Когда я приехала в Лондон, меня поселили в одной комнате с незамужней теткой. Но моя тетя была пожилой дамой со своими привычками, а я была молодой девушкой, которая любила читать по ночам. К тому же во сне ко мне возвращались кошмары, которые я пережила. Родным пришлось выделить мне одноместную комнату, поменьше, в которой я могла бы не выключать свет, читать и писать всю ночь, когда хотела.

Я была не единственной в нашей семье, кого затронула война. Мои тети и дядя тоже пытались оправиться от горечи потерь родных, близких и друзей. Говорить о том, что случилось со мной в концлагере, как и о войне в целом, в этом доме было строго запрещено. Я думаю, тема войны никогда не поднималась, потому что они полагали – это позволит мне забыть Берген-Бельзен. Мои дядя и тети думали, что защищают меня, но их поведение произвело противоположный эффект. Неспособность поделиться своими мыслями и переживаниями с другими заставила меня чувствовать себя очень одиноко.

Те, кто никогда не жил в концлагере, никогда не смогут этого понять. Ты можешь покинуть лагерь, но лагерь никогда не оставит тебя. Обрести покой просто невозможно. Все унижения, которые я и другие выжившие пережили за эти годы, были слишком невыносимы, чтобы их просто забыть. Да, некоторым выжившим удалось наладить свою жизнь и создать новые семьи, несмотря на полученные травмы. Другие так и не смогли этого сделать. В итоге некоторые даже покончили с собой. Я выбрала жизнь! Я собиралась идти дальше, несмотря на тяжелый груз, который несла на своих плечах.

Пусть я страдала от молчания, которое навязывали мне мои близкие, я никогда не держала на них зла. Ведь им так же тяжело было пережить трагедию почти полной потери родственников во время Второй мировой войны.

Хотя они жили в стране, никогда не оккупированной нацистами, события войны их тоже коснулись, если не физически, то психологически. Мой двоюродный брат, который был глухим, понимал меня лучше, чем кто-либо из близких. Он меня сильно поддерживал.

Дом нашей семьи в Лондоне был традиционным еврейским домом – все следовали принципам иудаизма. В нашей религии есть обычай ставить свечу за усопшего. Моя тетя всегда зажигала свечи в те дни, когда, по ее расчетам, умерли мои родители, бабушка или другие члены семьи. Я смотрела на нее и думала, что эти свечи – скудное утешение. «Я считаю, тебе следует остановиться. Учитывая, сколько людей мы потеряли, ты будешь зажигать свечи каждый день на протяжении всего года», – сказала я ей однажды.

Хотя нам нельзя было говорить о войне, везде, куда бы я ни посмотрела, в доме горит свеча в честь ушедшего от нас члена семьи, добавила я. Это напоминает мне обо всем, о чем мы так боимся говорить.

Перед отъездом в Англию мы с моими опекунами договорились: я буду дважды в год возвращаться в Голландию, чтобы навестить их. Ведь я все еще нахожусь под их опекой. Во время этих визитов у меня была возможность немного больше говорить о том, что я пережила. В Голландии я оказывалась среди других выживших в концлагерях.

Какое облегчение иметь возможность снять этот груз с моей души! Берген-Бельзен подарил мне множество ночных кошмаров. Это было то, от чего я не могла избавиться. Кошмары стали неотъемлемой частью жизни бывших заключенных. Наши воспоминания о войне возвращались по ночам. Нацистам даже удалось украсть наши прекрасные сны.

Во время одного из визитов в Голландию мой опекун сказал мне, что президент Банка Амстердама, где работал мой отец, отказался отправить мне деньги в Англию, как я просила перед отъездом. Теперь мне предстоит самой улаживать это скандальное дело.

Хуже всего в этой истории то, что мне очень нужны были эти деньги, пусть даже сумма мизерная. Я решила сама пойти в Amsterdamsche Bank переговорить с президентом, чтобы он сделал перевод в Англию. А кто был президентом банка? Что ж, к моему великому сожалению, его имя было мне хорошо известно. Это муж адвоката, которая донесла на мою семью, уверяя, что поможет нам с копией южноафриканского свидетельства о рождении моей матери. Она прикарманила наши деньги, так и не выполнив обещания.

«Приветствую, дорогая! – сказал президент, целуя меня. – Какое удовольствие видеть тебя снова!» Я же не могла смотреть на него без отвращения. И я не смогла его скрыть. Твердо сказала: «Если ты не отдашь то, что принадлежит мне по праву, я расскажу всем, что знаю!» Когда я уходила, он больше не лез целоваться.

Моего заявления оказалось достаточно, чтобы я получила свои деньги. До сих пор не знаю, как мне удалось собраться с духом, чтобы так жестко себя вести в кабинете президента банка. Наверно, мне было нечего терять. Помню, когда я вернулась после встречи в банке, опекун посочувствовал мне. Он сказал: «Я не знаю, как ты пережила это, но я знаю, с чем ты столкнулась». Я с улыбкой ответила ему, что теперь не придется больше беспокоиться о моих деньгах.

Я приехала в Лондон в апреле 1949 года. Моя тетя хотела, чтобы я училась, поэтому она записала меня в Королевский колледж на Харли-стрит. Это была школа для состоятельных молодых женщин, только что окончивших среднюю школу. Я же никакой школы не кончала. Мне нужно было другое. Я настояла, чтобы моя тетя вместо этого нашла мне возможность зарабатывать деньги. Я поступила в школу секретарей. Это позволит мне получить диплом и работать секретарем.

Как только я получила образование, начала искать работу. В конце концов, скудная финансовая помощь, которую я получила от Банка Амстердама, не сможет долго кормить меня. Я была полна решимости найти работу самостоятельно, без чьей-либо помощи, поэтому я подала заявление на работу в банк. Надеялась, что моего диплома будет достаточно. Меня пригласили на собеседование. Человек, который проводил это интервью, сказал: «Мы набираем только кандидатов, имеющих рекомендательное письмо. Кто мог бы вас рекомендовать?»

Откуда у меня могла быть рекомендация? Я просто ответила: «Я из Голландии». Мужчина уставился на меня. Я подумала, он скажет: «Хорошего дня!» и отправит меня восвояси. Вместо этого он сказал: «Мисс, когда вы вошли в эту дверь, мы с менеджером заключили пари. Он утверждает, что вы дочь Мартина Виллема Блитца из Банка Амстердама. И он хотел бы знать, выиграл ли он пари. Так это вы? Вы действительно дочь Мартина Виллема Блица?».

Вот так я получила свою первую работу. По собственной инициативе, еще не зная, насколько это не просто. Но мне повезло, что мой отец был очень известным и уважаемым человеком в банковской сфере. Только тогда я в полной мере поняла, какое влияние он имел в этом мире. Когда я подтвердила, что дочь Мартина Виллема Блица, мужчина, проводивший собеседование, сказал: «Мисс, эта работа стала вашей в тот момент, когда вы ступили в этот банк».

Да, я знала, что могу рассчитывать только на себя, своих родных и нескольких близких друзей. В данном конкретном случае мне помог мой покойный отец, хотя его уже не было с нами. Хотя Мартин Виллем Блиц стал жертвой жестокой судьбы, память о нем все еще была жива.

Для меня было огромным облегчением получить должность двуязычного секретаря в банке. По крайней мере, это позволяло мне получать зарплату. Именно тогда мой наставник посоветовал мне прекратить переводы из Банка Амстердама и, несмотря ни на что, поблагодарить их за «помощь». Я была возмущена, но я сделала это для своих опекунов.

Я только начала работать. С небольшой суммой, которую я получила раньше, я могла позволить себе некоторые «роскошные покупки». Хотелось добавить немного комфорта в мою повседневную жизнь. Первая вещь, которую я купила на свою зарплату, – переносной обогреватель. Незаменимая вещь лондонскими зимами. Я прикрепила его к стене над своей кроватью, так как в моей маленькой комнате было мало места. Я также купила гардероб, в котором хранила немногочисленную одежду, которая у меня была. Все это было для меня маленькими победами, которыми я очень гордилась.

Теперь я жила своей жизнью. Казалось, что все начинает налаживаться. И все же я продолжала чувствовать себя здесь, в Лондоне, как рыба на берегу. В Англии молодые люди очень мало знали, что произошло с еврейской общиной Голландии во время Второй мировой войны. Как и с евреями в остальной Европе, если уж на то пошло.

Поскольку информация не распространялась так быстро и полно, как сегодня, большинство людей мало знали о Холокосте. Как будто ничего и не было. В результате мне было трудно общаться в юношеских компаниях. У меня складывалось впечатление, что я не имею ничего общего с этими молодыми людьми, которые ничего не знали о том, что я пережила. Они даже не знали, что такое вообще было.

У меня было немного друзей. Несколько раз я встречалась с группой молодых евреев, и всё. Когда я не была на работе, я проводила большую часть времени со своей семьей. Это их даже немного беспокоило, так как мне почти исполнилось двадцать в то время. Мои тети и дядя начали поощрять меня чаще выходить из дома, чтобы я привыкала нормально общаться со сверстниками. А потом бы встретилась с красивым молодым человеком, с которым я смогла бы в итоге создать семью.

После всего, что я пережила за последние несколько лет, после всех страданий и потери близких вести нормальную жизнь было чем-то очень трудным. Как я могла оставить все это позади и притвориться обычной беззаботной английской девушкой?

Несмотря ни на что, я изо всех сил старалась радовать окружающих, не докучая им своими проблемами. Именно тогда брат пациента санатория Сантпорт, отец которого жил в Лондоне, пригласил меня на молодежное собрание, посвященное сионизму. Я решила пойти туда, чтобы порадовать мою тетю. Я не особенно хотела этого, скорее, этого хотели мои родственники.

По дороге на собрание я заблудилась. К счастью, встретила по пути полицейского. Он проводил меня прямо до места. «Мадемуазель, вы должны лучше узнать дорогу, чтобы не заблудиться на обратном пути и не бродить по улицам города в одиночестве», – сказал он мне. После собрания я услышала, что группа молодых людей направляется в Голдерс-Грин, где находится станция метро, откуда я знала дорогу домой. Я спросила их, могу ли присоединиться к ним. Некий дружелюбный молодой человек предложил проводить меня.

Чтобы снова не потеряться, я приняла его предложение. Когда мы подходили к станции метро, он быстро спросил: «У тебя есть парень?» Я ответила, что нет. Тогда он неожиданно грубо сказал: «Ну, в любом случае, ты не совсем в моем вкусе».

Каким дерзким он был… Но эта встреча была не последней. Придя домой, я застала свою тетю, которая очень хотела узнать все подробности о прогулке племянницы. Она задала мне несколько вопросов, и я созналась, что общалась с неким молодым человеком. Это только увеличило ее любопытство.

Неделю спустя я шла по Фитцджон-авеню к станции метро «Хэмпстед» с дядей, приехавшим из Голландии навестить больного члена семьи. По дороге мы встретили парня с сионистского собрания. Он побежал за мной. Потом подошел и спросил, была ли я той молодой женщиной, которую он провожал на днях. Я подтвердила. На этом мы и расстались. Дядя, который все видел, поспешил сообщить моим теткам, что у меня есть поклонник, о котором никто ничего не знает, даже я сама.

Молодой человек сам нашел мои адрес и номер телефона. Однажды он позвонил мне и предложил пойти с ним на свидание. Сказал, что хотел бы встретиться со мной в пятницу вечером. Неожиданно я стала «его типажом»… Я ответила, что не могу, так как в нашей семье не принято выходить на улицу пятничными вечерами. Мы – традиционная еврейская семья и соблюдаем Шаббат, день отдыха для евреев.

Мой отказ его огорчил. Вскоре он перезвонил мне, на этот раз в банк, и повторил приглашение на свидание. Я спросила: «Ты провел настоящее расследование о моей жизни, не так ли?» Потом сразу же позвонила своей тете и рассказала, что происходит. Она посоветовала мне принять его приглашение. Сказала, если он мне не понравится, я не буду дальше с ним встречаться.

В то время романтические отношения сильно отличались от нынешних. Тогда вы не смогли бы встречаться с кем-то так, чтобы ваши родители не узнали об этом, особенно в еврейской семье. Когда моя тетя позволила мне увидеться с ним, у нее уже было достаточно сведений о нем. Этот юноша тоже был евреем, его звали Джон Кёниг. Джон родился в Венгрии. Он вместе с родителями переехал в Англию в 1935 году. В 1939 году, когда началась война, семье Джона предложили вернуться в Венгрию, но их отец предпочел остаться в Англии. Пусть они не чувствовали себя здесь как дома, по крайней мере, это спасло их от депортации в концлагерь и газовых камер.

Джон был еще маленьким, когда его семья переехала, поэтому школу он закончил в Англии. Поступил в университет в возрасте шестнадцати лет, получил диплом инженера-механика. Как и я, он знал, что значит потерять семью. Когда мы встретились, оба его родителя уже были мертвы. Ему было всего двадцать лет, когда он потерял отца из-за рака легких, мать вскоре умерла от рака груди. Много родных Джона в 1930 году переехали в Бразилию. Поскольку он остался в Англии один, его родственники настояли, чтобы он приехал жить к ним.

Мы начали встречаться в сентябре 1951 года, всего за шесть недель до отъезда Джона в Бразилию. Он уже купил билет в один конец. Готовился отправиться в Бразилию и начать новую жизнь. Получение бразильской визы оказалось для Джона непростой задачей, так как он – еврей. В то время бразильское правительство под руководством Жетулиу Варгаса было антисемитским. Однако один из двоюродных братьев Джона являлся в то время директором Биологического института штата Минас-Жерайс, губернатором которого был Жуселино Кубичек. Двоюродный брат Джона объяснил ситуацию губернатору, который дал ему свою визитную карточку и рекомендации для получения визы. Брат Джона также отправился в Рио-де-Жанейро и попросил помощи у одного из двоюродных братьев его жены. Тот был сенатором и наверняка мог бы ускорить процесс в Министерстве иностранных дел.

Когда он показал визитку Кубичека в министерстве, один из сотрудников, наконец, рассказал ему, что происходит. «Знаешь, причина, по которой виза твоего двоюродного брата приостановлена, заключается в том, что он еврей», – сказал он. Кузен Джона не мог поверить своим ушам. «Ну, я еврей и при этом директор Государственного биологического института Минас-Жерайс. Поэтому я не понимаю, при чем тут национальность!» – ответил он. Сотрудник понял, что наболтал лишнее. Он сказал, что с визой просто вышла ошибка. Не извинившись, он вручил кузену визу Джона.

Джон не знал, что сделала его семья, чтобы он попал в Бразилию. Он говорит, что если бы он знал в то время, он бы никогда не поехал. Многие евреи получали подобный опыт, когда принимали решение переехать в эту страну. Жетулио Варгас брал пример с Бенито Муссолини, итальянского диктатора, который был союзником нацистов во время Второй мировой войны и другом Гитлера. В то время, если евреи хотели поехать в Бразилию, им приходилось платить или переходить в католицизм.

Мне бразильскую визу не дали. Хотя, как девушке Джона, мне хотелось пересечь Атлантику и поехать с ним. Наши отношения развивались благодаря письмам, которые мы продолжали писать друг другу. Мы отправили друг другу много-много писем за время, проведенное вдали. Эти письма мы с Джоном хранили потом с величайшей заботой и любовью. Благодаря письмам наши отношения крепли. В одном из писем в апреле 1953 года Джон написал, что хочет жениться на мне. Я его очень любила к тому времени, только немного опасалась выходить замуж и создавать семью. Кто действительно мог гарантировать мне, что с моими детьми в один прекрасный день никогда не случится то, что случилось со мной? Я не смогу пройти через все это еще раз!

Я все-таки преодолела страх. Ведь я очень хотела выйти замуж за Джона Кёнига. Для этого мне нужна была бразильская виза. Джон работал в этой стране, и там мы собирались начать семейную жизнь. Мне пришлось вернуться в Голландию, чтобы уладить некоторые формальности с документами. В Амстердаме мой опекун посоветовал мне, как погасить налоговые задолженности. Он сам подготовил документы по моему делу, что наверняка было непростой задачей. Затем я отправилась в бразильское консульство и подала заявление на получение визы. Я надеялась, что мне ее дадут достаточно быстро.

Моя первая попытка потерпела неудачу. Через некоторое время я предприняла следующую. Я купила красивую коробку конфет и подарила ее одной из секретарш. Она потом представила меня консулу. Тот сказал, что может помочь, но пройдет не менее шести месяцев, прежде чем мне дадут визу. У него есть нужные связи, он может ускорить процедуру, но при одном условии. Это условие заключалась в том, что я пойду с ним на свидание. Я категорически отказалась и продолжила действовать обычным порядком.

Через шесть недель я наконец получила визу. Теперь могла свободно присоединиться к будущему мужу на другом континенте. Однако меня попросили не указывать в документах мою религию, чтобы избежать каких-либо проблем.

Как только я получила визу, все было решено. Теперь я точно выхожу замуж и начинаю новую жизнь за границей, в стране, где я никого не знаю, кроме будущего мужа и его родственников. Вернувшись в Лондон, я начала искать свадебное платье. Джон сохранил вуаль своей матери. Позже это стало семейной традицией – надевать ее всем женщинам нашей семьи, выходящим замуж.

Джон и я поженились в июле 1953 года. В начале августа мы освятили наш союз в синагоге. Я настояла на том, чтобы платить за все из собственного кармана, хотя мой дядя хотел подарить мне эту церемонию. Я же была слишком горда и отказалась.

Помню, я вошла в синагогу и никого из моих ближайших родственников там не увидела. Перед глазами как будто всплыло все, что было, – все, кого я потеряла, те, кого я любила и кого уже не осталось на свете, чтобы разделить со мной этот момент счастья. Я почти потеряла сознание. В голове крутилось одно и то же. Зачем ты это делаешь? Почему вы хотите иметь семью? Чтобы снова потерять ее?

Потом я увидела Иоанна. Он ждал меня у бемы – алтаря синагоги. Тут я немного успокоилась. Подумала, что я в надежных руках и, вообще, могу ему доверять.

Как только покрывало было надето, тетка повернулась ко мне, прямо на пороге синагоги сняла серьги и протянула их мне. «Надень. Иначе никто не увидит, что под этой фатой находится невеста», – сказала она.

Мне было очень грустно праздновать свадьбу без родителей и брата. Мне ужасно не хватало их в тот момент моей жизни, который так важен. Несмотря на это я была счастлива, что смогла начать новый этап своей жизни в этой стране. Она все еще была мне чужой, но при этом очень далекой от воспоминаний о Берген-Бельзене и Второй мировой войне.

После нашей свадьбы мы вернулись в Голландию, чтобы устроить вечеринку с несколькими родственниками и друзьями, которых я там оставила. Кроме того, мне хотелось снова увидеть опекунов. К тому же мне нужно было обратиться в Центральный банк за документами, необходимыми для эмиграции. Их я смогла получить только за день до отъезда, всего за несколько минут до закрытия банка. Я была так измучена всем, что случилось со мной в банке и вообще в Голландии, что, получив бумаги, дала себе обещание никогда не возвращаться в эту страну.

Итак, мы с Джоном уехали в Бразилию, горя желанием начать новую жизнь в новой стране. Я направлялась в страну на другом конце света, без Вестерборка, без Берген-Бельзена и всех тех горьких воспоминаний, которые у меня остались.

Забегая вперед, скажу, что не сдержала своего обещания, все-таки вернулась в Голландию. Произошло это через восемь лет после моего отъезда. Мой опекун очень расстраивался из-за нашей разлуки все эти годы. «Я ничего тебе не сделал, – говорил он мне, – что бы ты не приезжала навестить меня». Он был прав. Я не относилась к нему с должным вниманием, уважением, хотя мы регулярно писали друг другу. Кроме того, даже в новой стране я не смогла похоронить прошлое. Ужасы, через которые мне пришлось пройти, оставили неизлечимые раны. Я никогда не смогу забыть того, что со мной произошло: эта глубокая боль была неизбывным чувством. Я навсегда буду ощущать отсутствие своей семьи, а та, которую я создала позже, не позволит мне смести пепел Холокоста. Война стала частью моей жизни, я никогда не смогу оставить ее позади.

Да, жизнь в послевоенной Европе была нелегкой. Весь континент опустошен битвами и с трудом пытался снова подняться. Миллионы людей погибли, те, кто выжил, не могли вернуться к прежней жизни.

Джон и я пытались построить новую жизнь вдали от всех былых потерь. Меня опустошил Холокост, Джон потерял обоих родителей из-за рака. Хоть мы оставили европейскую жизнь, наши призраки все равно оставались с нами. И хотя я знала, что никогда не смогу до конца от них избавиться, начать свою жизнь снова где-то в другом месте было облегчением.

Мы жили в Сан-Паулу, Бразилия. Мой муж работал в крупной компании. С отъездом из Англии я, естественно, оставила работу в банке. Моим новым приоритетом стала семья, которую мы создавали вместе с Джоном. Я не торопилась возвращаться к работе. Да и не могла. Наша первая дочь, Элизабет Хелен, родилась в июне 1954 года.

При рождении первого ребенка совершенно нормально чувствовать себя растерянной, беспомощной перед этим новым миром детства, который открывается перед вами. Мне бы хотелось, чтобы моя мама была рядом со мной в это время, чтобы дать мне свой совет и помочь мне войти в материнство. Но этого быть не могло, пришлось учиться всему самой.

Жить в Бразилии было непросто. Мы втроем жили на зарплату Джона, а инфляция росла. Поэтому, когда Джону предложили должность в многонациональной компании в Нью-Йорке, он согласился без колебаний. В декабре 1956 года мы переехали в Соединенные Штаты. Наша вторая дочь, Джудит Марион, родилась там в сентябре 1957 года. К сожалению, из-за работы Джона нам снова пришлось переехать. В январе 1959 года мы отправились в Аргентину, где прожили пять месяцев.

Жить в Аргентине оказалось не легче, чем в Бразилии. Незадолго до нашего приезда в страну, в 1955 году, президент Хуан Доминго Перон был свергнут в результате государственного переворота. Он нашел убежище в Парагвае, потом уехал в Испанию.

Аргентина стала нестабильной страной. Я уже знала, что может сделать с людьми политика. Моя собственная история стала прямым тому подтверждением.

В мае 1959 года мы вернулись в Сан-Паулу. Решили больше не уезжать из Бразилии, поселиться там навсегда. Джон работал, в 1962 году родился наш сын, Мартин Джозеф.

Я привыкла говорить по-португальски. Помню, когда мои дети только что пошли в школу, они стали смеяться над моим акцентом. Говорили мне, чтобы я не разговаривала с их новыми друзьями. Тогда я начала читать газету и подчеркивать незнакомые мне слова. Затем спрашивала их, что они означают. Конечно, это были сложные слова, дети их не знали. Но это отняло у них желание смеяться над моим акцентом.

После рождения детей я окончательно стала домохозяйкой. Нужно было позаботиться и о муже, и о детях. При этом я со страхом ждала, когда мои дети поймут, что в нашей семье не хватает целого поколения.

Как я и предчувствовала, неизбежное случилось. «Почему у нас нет бабушек и дедушек, как у других детей?» – начали спрашивать малыши. Я попыталась объяснить необъяснимое, но, похоже, это их не удовлетворило. Я опасалась рассказывать нашу семейную историю, чтоб не травмировать их, ведь они были всего лишь детьми.

Тетка моего мужа, как и мои тетушки в Англии, всячески баловала детей и подарками, и прочими мелочами, но они не были бабушками. Когда нам довелось провести каникулы в Англии, они опять начали спрашивать меня, где бабушка и дедушка. Я опять ничего не могла ответить. Мои тети и дядя решили не рассказывать им о концентрационных лагерях и наших потерях.

Мои дети узнали о Холокосте, когда подросли. Начали читать рассказы об этом. В школе их этому не учили – как будто Холокоста никогда не существовало, как будто это никогда не было частью истории.

Они ходили не в еврейскую школу, а в английскую. Мы с Джоном с самого начала хотели, чтобы они стали двуязычными. Это стало испытанием для наших детей и для всей нашей семьи, но польза от этого опыта была несомненной.

Мой муж много разъезжал из-за своей работы, часто не бывал дома. Именно я в основном занималась образованием и воспитанием детей. Помню, его компания предложила ему работу в Гонконге, Китай, но он отказался. Муж хотел дать детям ощущение стабильности и тоже участвовать в их воспитании, а не находиться в постоянных разъездах. Вместо этого он нашел руководящую должность в Сан-Паулу, которую занимал следующие шестнадцать лет.

У Джона было хорошее положение в компании, но денег нам все-таки постоянно не хватало. Я помогала мужу сэкономить. Например, когда мы праздновали день рождения детей, многое делала сама – пекла торты или организовывала мероприятия для их гостей. В общем, это была счастливая жизнь.

Несмотря на это, я не забывала пережитое в концлагере. Выжившие начали страдать от этих психологических травм в тот самый день, когда они выходили за пределы лагеря. Например, мои пищевые привычки навсегда изменились благодаря Берген-Бельзену. По сей день я не могу есть макароны, жареную пищу, белый хлеб, просто не могу есть что-либо в больших количествах. С возрастом мне пришлось перенести операцию на каждом колене, потому что хрящ был разрушен. По мнению некоторых врачей, мои проблемы были связаны с пороком развития костей из-за плохого питания и тяжелых условий в юном возрасте.

Мое тело сильно пострадало в концлагере, но самые тяжелые травмы – это те, которые я ношу по сей день в своей душе. Я не могу забыть ужасы, через которые я прошла в молодые годы. В голове словно крутился фильм. Я не в силах стереть из памяти то, что произошло. Я лишь могу сказать себе, что должна была быть сильной, чтобы жить, несмотря на демонов в душе и печаль в сердце. Все пережившие Холокост так или иначе травмированы, каждому приходится иметь дело со своими собственными призраками.

Занимаясь семьей, я заполняла свои дни на полную катушку, активно занималась воспитанием детей и уходом за домом, пока муж был на работе. Помню, когда дети были маленькими, я водила их повсюду: на уроки игры на фортепиано, на уроки плавания, на любые занятия, которые они хотели. Когда они стали взрослыми и завели собственных детей, я, наконец, решилась осуществить одну свою мечту: окончить университет.

Мой отец учился на юридическом факультете, но я выбрала экономику. В восьмидесятых годах меня приняли в Папский католический университет Сан-Паулу. Конечно, прошло много времени с моей школы, но я целый год готовилась, чтобы иметь возможность сдать вступительные экзамены. Я все-таки получила неплохую подготовку в еврейской гимназии, а потом много занималась самообразованием. Я всегда гордилась тем воспитанием, которое мы с Джоном дали нашим детям. На это меня, безусловно, вдохновили воспоминания, как мои собственные родители воспитывали меня. Да, их отняли у меня в молодости, но я всегда буду нести в себе их наследие.

К счастью, мои дети могли вести хорошую жизнь. Хотя они знали, что такое Холокост. Это событие невозможно вычеркнуть из мировой истории и истории отдельных семей.

Как раз тогда я начала думать, что перенесла достаточно тяжелых испытаний и преодолела все потери. Хватит на всю оставшуюся жизнь. Но тут судьба заставила меня пережить новое трагическое событие. В 2003 году я потеряла одного из внуков. Он попал под лавину в Канаде, где жила его семья. Его школа организовала экскурсию, а безответственные учителя разрешили некоторым ученикам прогуляться по чрезвычайно опасной территории. Четырнадцать студентов приняли участие в этом походе, но только семеро из них вернулись живыми. Это происшествие так и замяли, школа совсем не была наказана за свою преступную безответственность. Это стало трагедией для всей семьи. Все были глубоко опечалены. Он был сыном моей младшей дочери Джудит Марион, и ему всего исполнилось пятнадцать лет. Я не думала, что опять придется выносить такую боль. Эта потеря стала катастрофой для моей дочери.

«Мама, как тебе удалось преодолеть все, что случилось с тобой в жизни?» – спросила она меня однажды. Я не знала, что отвечать. Помнила, в то время я не могла ни с кем поделиться переполнявшей меня болью. Когда меня выпустили из концлагеря, никого не интересовало, через что прошли выжившие, эта тема всплыла гораздо позже. Тем не менее я не думаю, что какой-либо психолог мог бы помочь мне в те годы. Тот, кто никогда не испытывал ужасов концлагеря, не может понять, что это было такое. Мне кажется, это вообще невозможно ни понять, ни принять.

Мне было уже шестьдесят лет, когда я решила рассказать другим о Холокосте. Первый раз это случилось в 1999 году, когда моя внучка училась в колледже в Мичигане. Она подумала, что мне будет интересно поделиться с ней своей историей. После этого мне потребовалось некоторое время, чтобы выйти на публику со своей историей. Это не произошло в одночасье. Одной из причин, побудивших меня рассказать о пережитом, был тот факт, что очень немногие знали о судьбе евреев в Голландии.

Существовало ложное убеждение, что Голландия была «еврейским убежищем» – полная противоположность тому, что происходило на самом деле. Так, польские выжившие много говорили о Холокосте, поскольку именно в Польше произошло большинство смертей. Из шести миллионов зарегистрированных смертей почти половина пришлась на польских евреев. Однако другие жертвы тоже нельзя забывать. Именно поэтому я решила поделиться с миром своей историей.

Нанетт Блиц-Кёниг со своей школьной фотографией спустя более 70 лет после того, как был сделан этот снимок

В 2001 году я вернулась в Голландию, чтобы найти выживших из еврейской школы в Амстердаме. Как и я, некоторые выжившие побывали в концентрационных лагерях, а другие избежали смерти, скрывшись от нацистов. Там я снова встретила Тео Костера, который пригласил меня вернуться в Голландию в 2008 году. Он снимал документальный фильм о его истории и одноклассниках. Его документальный фильм позже стал книгой «Класс с Анной Франк». Однако не все согласились участвовать. Кто-то даже не хотел оглядываться на прошлое, тяжело было вспоминать.

Во время этой поездки мы вместе собрали много материала, чтобы помочь Тео в его проекте. Мы вспоминали время, проведенное в еврейской средней школе, когда мы подружились с Анной Франк, и делились нашим личным опытом Холокоста.

В рамках работы над документальным фильмом мы посетили транзитный лагерь Вестерборк. Я приехала туда с Тео и моим мужем и была удивлена, увидев, как это унылое место превратилось в зеленый парк, где дети катаются на велосипедах. Но даже улыбки этих детей не могут стереть огромную боль, которую испытали здесь множество голландских евреев. И я в их числе. Невольно приходит в голову мысль, что у большинства депортированных сюда никогда не будет возможности вернуться, чтобы посетить эти места. Я сразу начала вспоминать погибших родителей и брата.

Сегодня я часто езжу по разным школам и университетам Бразилии, чтобы рассказать о своем прошлом. Приходится много путешествовать. Истории, которые я должна рассказывать, совсем не веселы, особенно для меня. Но я продолжаю произносить их от имени всех тех, кого больше нет, тех, кто погиб во времена величайшей жестокости, когда в Европе господствовала нацистская идеология.

Мне нравится выступать перед аудиторией. Особенно когда это молодая аудитория. Вторая мировая война для них сейчас далекая и абстрактная тема, а ведь с тех пор не прошло и века. Я вижу, молодые люди по-настоящему начинают проникаться историей, когда перед ними появляется кто-то, кто сам пережил те события.

Да, я никогда не смогу принять то, что со мной произошло. И я буду продолжать говорить об этом до конца жизни, чтобы никто и никогда не смог сказать, что этого никогда не было. Чтобы мир никогда не забыл обо всем. Теперь я посвящаю остаток жизнь борьбе и буду сражаться до конца.

Холокост унес жизни шести миллионов евреев – невинных людей, которые в одночасье были признаны преступниками, лишенными всех прав. Члены моей семьи входят в число тех жертв, которые были сметены ураганом истории. Мне повезло выжить и построить для себя новую реальность. Это поистине чудо. Мне было очень нелегко, вся моя жизнь была наполнена борьбой с физическими и душевными травмами.

Да, несмотря на потери, которые я испытала, – смерть близких, лишение своего дома, всех средств нашей семьи, – мне удалось построить новую жизнь и двигаться вперед. Потребовалось много мужества, чтобы снова искать счастья, но, несмотря на невзгоды, я никогда не переставала верить, что оно возможно. Когда люди слышат мою историю, они часто спрашивают меня, не настигала ли меня депрессия после всего. Я обычно отвечаю, что у меня никогда не было на нее времени. Приоритетом было выжить. Все три года, которые я провела в санатории Сантпорт в Голландии, я чувствовала себя опустошенной и глубоко одинокой. Но я держала голову высоко, я смотрела судьбе в лицо. Я никогда не переставала бороться за свое право жить. Хотя бы ради тех моих родных и друзей, которые погибли.

Когда я делюсь своей историей с молодыми слушателями, я действительно хочу, чтобы они поняли – в жизни никогда нельзя терять надежду. Мы не всегда будем испытывать моменты радости и счастья, но испытания делают нас сильнее. Трудности должны нас закалять, а не ломать. Когда с нами случается что-то плохое, мы не имеем права сдаваться – нужно вставать и продолжать бороться.

Например, меня лишили свободы на долгие годы. Лишили основных прав и даже среднего образования. Но я выросла и продолжала двигаться вперед, несмотря ни на что.

Мемориал Марго и Анне Франк в Берген-Бельзене

Делясь своей историей на этих страницах, я надеюсь, что смогу помочь миру никогда не забывать о темных временах нацизма. Люди должны понять, что мирное сосуществование необходимо для счастливой жизни и процветания человечества. Во время Второй мировой войны мои страдания добавились к страданиям всех других евреев. Если мы не извлечем уроков из тех событий, они могут повториться. Я не могу допустить, чтобы это повторилось. Именно поэтому я пишу свою историю. Пусть в моем рассказе зазвучат голоса всех, кто уже ничего не может сказать, включая моих родителей и брата.

Памятный знак семье Франк на мостовой в Амстердаме (проект «Камни преткновения»)

После всех лет в заключении мои ценности изменились. Мелочи жизни, на которые я раньше не обращала внимания, стали значить для меня очень многое. Это вопрос достоинства. Задумывались ли вы когда-нибудь, какая это роскошь – иметь семью и уютный дом? Не голодать, иметь чистые полотенца, чтобы вытереться, теплую постель, чтобы спать ночью? Все это звучит очень просто, и мы часто принимаем эти вещи как должное. Но когда всего этого лишаешься, начинаешь понимать их ценность.

Именно поэтому у меня огромная просьба ко всем вам: будьте счастливы и благодарны за каждую мелочь в жизни, будьте здоровы и оставайтесь рядом с теми, кого любите. Именно это делает нас по-настоящему счастливыми!

После того, через что мне пришлось пройти, я поняла, что самое ценное наше достояние – это свобода. Свободно приходить и уходить, иметь собственные убеждения, быть тем, кто ты есть. Мы должны бороться за то, чтобы каждый получил доступ к этой свободе – такой, которая не вторгается в пространство других и не уничтожает остальных людей вокруг тебя. Именно так мы все сможем жить свободно и счастливо.

Памятный знак, установленный у входа в Берген-Бельзен после освобождения концлагеря. Май 1945 года

«Здесь покоится тысяча погибших». Одна из братских могил в Берген-Бельзене

Мемориал на месте бывшего входа в концлагерь Берген-Бельзен

Нацисты говорили мне, что я хуже, потому что еврейка, но я никогда не верила им. Как и в случае с евреями, гитлеровцы декларировали свое превосходство над другими расами и социальными группам: славянами, цыганами, инвалидами, прочими меньшинствами, которых они считали людьми второго-третьего сорта. Я никогда не верила в превосходство одних людей над другими. Знаю, любые наши особенности, наша культура и наш образ жизни имеют права на существование. Именно по этой причине я отказываюсь считать кого-то низшим. Ни один человек не должен признавать расовое превосходство кого-то над кем-то.

Вот почему я пишу эту книгу – во имя свободы и терпимости. Я также пишу эту книгу в память о своих родителях и брате. По воле судьбы я выжила и, пока жива, никогда не позволю миру забыть те события. Забыть всех тех, кто погиб в Холокосте. Я хочу вернуть их голос тем, у кого его больше нет, кто может поделиться своей историей и своей болью.

К сожалению, даже если мы кричим «Никогда больше!», история человечества продолжает развиваться в сторону войн. Они продолжаются и продолжаются, и новые жертвы гибнут и гибнут. Именно поэтому Холокост продолжает оставаться актуальной темой и мы должны продолжать рассказывать о нем.

Прошло более семидесяти лет с тех пор, как меня с другими узниками освободили из концентрационного лагеря Берген-Бельзен. Я смогла покинуть этот лагерь ужасов, но до сих пор помню все, что пережила, как будто это было вчера. Я хочу, чтоб никто больше не испытал такого, чтобы все – молодые и старые могли жить счастливо, независимо и свободно!