ISBN 978-5-0051-8330-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

У этой книги два автора. Кто второй? Это ты, дорогой мой читатель. Я напомню, как все было.

Октябрь 2020-го года. На планете пандемия, границы закрыты, все в масках, на улице то дождь, то снег, то дождь со снегом. Куда податься?

Цель от себя отводит человек,

Сменяя мысли каждое мгновенье.

— Судя по положению твоего пальца на глобусе, для этого надо лететь на мексиканский остров Козумел? Не слишком далеко? Романтично можно погулять и поближе.

— Где? В Юрмале можно наматывать километры по плотному песку дюн, но вашу идиллию обязательно нарушат бодрые пенсионеры со скандинавскими палками. На Лазурном берегу нужно стараться не наступить на загорающих красавиц. Есть страны, где за пределы пляжа отеля лучше не выходить. На Козумеле уже сорок лет не было ни одного преступления. Местная мафия под контролем полиции. Или наоборот — это неважно. Но, как говорят, знаешь другие места — напиши в комментариях.

— Ладно, давай про Козумел. Или лучше сначала о любви.

Жить красиво?

Для чистки картофеля человечество придумали специальные ножи. Они срезают тонкий слой, получается сплошная экономия и красота. Я не люблю такие ножи — они требуют интеллекта и сноровки. Обычный острый нож, несколько движений и очищенная картошка летит в раковину.

— Ты срезаешь полкартошки, — ворчит теща.

— Все нормально, — защищает меня жена. — Картошку всякой химией обрабатывают. Больше срежешь — дольше проживешь.

Однажды давным-давно ко мне зашла знакомая. Мы занимались обменом квартир, и она была ключевым звеном в длинной обменной цепочке. Такие звенья надо беречь и всячески ублажать. Не всякий согласится переехать из большой трехкомнатной квартиры около леса в Беляеве в крошечную двухкомнатную квартирку около Новослободской. Мне повезло — девушка очень хотела жить в центре.

— Ты скромно живешь, — сказала она, обойдя все комнаты, посмотрев ванную и заглянув в холодильник на кухне.

— Так ведь практически на чемоданах, — начал оправдываться я.

— Жизнь одна. Надо и на чемоданах жить красиво и хорошо питаться.

Очень умная была эта девушка из обменной цепочки. Не знаю, какие у нее были на меня планы, но она взялась приготовить вкусный ужин из подручных материалов. Подручных материалов было немного: две сморщенные картошки, начавшая гнить половина луковицы, головка чеснока, скрюченный кусок сыра с «каплями росы», остатки кетчупа и пачка сосисок. За сосиски я был спокоен — купленные вчера они ничем еще не пахли и были совершенно безопасны. Да, еще нашлась половина бутылки старого подсолнечного масла.

— Ты умеешь чистить картошку? — спросила девушка.

Я хотел похвастаться, что начищенной мной картошкой можно заполнить грузовой вагон, но решил быть скромнее и просто кивнул.

— Тщательно помой, срезай тонкий слой, — дали мне напутствие.

Я очень старался. Вымыл картофелины до скрипа и, высунув от усердия язык, срезал тончайший слой кожуры. Глазки вырезал, как вырезает опухоль опытный хирург.

— Кожуру не выбрасывай, — последовал приказ. — Нарезай картошку, как для жарки — кусочками толщиной два миллиметра.

В это время на терке натирался сыр, рядом стояла разрезанная бутылка кетчупа, из которой были извлечены красные засохшие комки. Мне было поручено чистить чеснок и находить внутри луковицы несгнившие слои.

Картошки было мало, поэтому кожура тоже пошла в ход. Через полчаса мы сидели за столом, пили разбавленный спирт и заедали чем-то вкусным и хрустящим.

— Ты понял главное? — спросила девушка, когда я предложил тост за успех нашей обменной операции.

— Надо всегда жить красиво? — попытался я угадать ее мысль.

— Не надо выбрасывать кожуру от картошки. Надо уметь ее готовить.

Вы когда-нибудь видели толстую пачку денег, свернутых в трубочку и перетянутых резинкой? Я видел. Это красиво и полезно в домашнем хозяйстве. И еще в бизнесе.

— Есть проблемы? — толстяк с потной лысиной достал из кармана трубочку денег, осмотрел ее, щелкнул резинкой и спрятал.

Реклама, догадался я. Показал, что человек солидный, много клиентов. Мог бы показать дорогие часы, но не всякий лох, вроде меня, поймет и оценит. Трубочка понятна всем. И не надо смотреть на поношенный пиджак и стоптанные туфли. Захочет — оденется с иголочки. Сейчас он на работе.

Мы стояли в дворе обменного бюро. Внутрь никто не стремился — все важное решалось тут. Хочешь быстро — ищи толстяков с деньгами трубочкой.

— Размен трешки в центре на двушку в центре и любую однушку.

— Где трешка в центре?

— Около Павелецкой, на набережной.

— Сталинка?

— Да, после капиталки.

— Куда окна?

— На реку.

— Значит, шумно. Кухня?

— Девять метров.

— Не густо. Пеналом, значит. Что за комнаты?

— 30, 15, 8.

— Балкон?

— Символический.

— Сложный вариант. Две однушки или двушка и комната в коммуналке.

— Не пойдет.

— Тогда дороже. Мне кусок и пять кусков доплата.

Моя зарплата была 400 и еще немного от таксования по вечерам.

— Нет таких денег.

— Тогда дерзай сам. Хочешь совет?

— Не откажусь.

— Давай чирик и слушай.

— А без чирика?

— А без чирика совет простой — не жидись, когда такие проблемы решаешь. За счастье надо платить.

Уехал ни с чем. Точнее, с разочарованием. Настоящий капитализм еще не наступил, но зубы уже начал показывать. У метро Проспект Мира вижу поднятую руку. Браток: короткая стрижка, пудовые кулаки, спортивные штаны, футболка «I love New York», новенькие кроссовки, сумка «Адидас».

— Командир, до Марьино, чирик.

— Садись.

В салоне запахло пивом.

— Я пивком освежусь? Сам понимаешь, тебе не предлагаю.

— Освежайся.

Достал из сумки бутылку, открыл о ручку двери, пена залила штаны.

— Все фигня!

Присосался, выдохнул, закурил. Я считаю — для нужной суммы мне надо перевести 600 таких братков.

— Шестьсот, — говорю я вслух.

— Что шестьсот?

— Надо заплатить за счастье.

— Что-то маловато для полного счастья. У тебя проблемы?

— Проблема в том, что за счастье надо платить.

— Это обязательно. Но можно и бейсбольной битой, если не хватает суммы. Какая проблема? Заплати мне, я все решу.

— Не решишь.

— Баба, что ли?

— Ладно, проехали. Сам решу. А ты счастлив?

— Не хрена себе вопросик! Бабло есть, остальное прилагается.

— Если есть бабло, то почему в Марьино, а не на Ленинский проспект?

— Любовь там у меня.

— Красивые слова ты знаешь.

— А то! Я — мастер спорта, между прочим.

— Уважаю.

Дальше едем молча. Пиво допито, бутылка спрятана в сумку, окурок выброшен в окно. Торможу у панельной девятиэтажки. Красная десятка ложится на торпеду.

— Всё фигня, — говорит браток на прощание.

Я киваю.

Письмо

Письмо пришло утром, а вчера старик сидел на кухне и смотрел в окно.

Нет, это не было стилем его жизни. Обычно он смотрел телевизор или пытался читать собрания сочинений классиков — это занятие он откладывал до пенсии, вот и пришло время. Он задремывал после пятой страницы, но при этом не огорчался.

— Куда мне торопиться, — говорил старик. — Все успею. А не успею, так и ладно.

Сегодня он смотрел в окно на трамвайную остановку — ждал приезда дочки. Она обещала привезти голубцы и борщ в трехлитровой банке.

— Куда мне столько, — ворчал он по телефону. — Выливать придется.

— Ешь его два раза в день, за пять дней управишься. Потом я куриный суп привезу.

Вот, приехала! В белом плаще, красных сапожках, ветер волосы треплет. Почему без шапки? Ноябрь на дворе, простудится, не дай бог. Звонок в дверь. Ключи есть, но всегда звонит. Хочет, чтобы больше двигался.

— Открой окно, надо проветрить квартиру.

Это она всегда говорит. Значит, старческие запахи уже появились. Открыл, слушает, как борщ из банки льется в кастрюлю.

— Разогревай в микроволновке. Две минуты. Сметана у тебя есть. Зеленого лука покроши — я привезла. За хлебом сам сходи, хоть прогуляешься.

Старик кивнул.

— Чем занимался? Опять звонка ждал?

Да, старик ждал звонка или письма. Это должно было изменить его жизнь. Так получалось, что у него все важные события начинались после телефонных звонков или писем. Поступил в Энергетический институт, когда позвонил одноклассник и сказал, что там небольшой конкурс. Работу нашел после звонка приятеля отца, который работал в НИИ, и там появилось место инженера в перспективной лаборатории. Женился он после звонков Нади. Он встречался сразу с несколькими девушками, но только она звонила ему сама. Вторая работа, дача, квартира — все это появилось как-то случайно. Он ходил на работу, водил дочку в детский сад, летом отдыхал в санаториях на море. Но однажды кто-то звонил, приходили письма — тут все и появлялось, начиналась новая жизнь. «Избегать неудач, а не гнаться за удачей» — любил он повторят цитату из Лао-Дзы.

— Ты забыл, сколько сил во все это вложила мама, — говорила ему дочка.

Он соглашался — не хотел спорить, но где-то внутри себя верил, что кто-то всесильный любит его, посылая сигналы, что пора выбирать новое, лучшее из существующего хорошего.

— Папа, никто не позвонит. Старики нужны только тем, кто знал их в молодости. Ты уж прими это и живи спокойно, следи за здоровьем. И займись хоть чем-нибудь. В твоем возрасте люди государствами руководят.

Он кивал, говорил, что все понимает, но продолжал ждать.

Место силы

…Нет, не здесь. Еще два шага. Вот! Теперь закрыть глаза и представить себя под колоколом. Колокол наполняется энергией, я купаюсь в ней, плыву. Тяжело дышать — это правильно. Хочется только вдыхать, не отдавать ни капли чудесного, что заполняет тело. Еще немного, еще… только не перебрать. Странно, не так ли? Ты полна энергии, а хочется спать. Может, так надо?

Все, хватит!

Танька потерла разгоряченные щеки, оглянулась. Никого! Над речкой — ивы с неподвижными зелеными прядями, в небе — застывшие облака, за кустами — еле слышно гудит проспект, старая скамейка, нагретая июльским солнцем. Хорошо, что и сегодня никто её не увидел.

Со стороны смешно, наверное. Худенькая, волосы собраны в хвостик, застиранные джинсовые шорты. Она каждый день приходит к речке, долго стоит с закрытыми глазами, потом приседает и раскидывает руки, словно пытается обнять весь берег с ивами, огромные кусты и речку с серой водой. Но Танька знает, что делает. Это место ее силы — маленький пятачок между сухим пнем и умирающим кустом шиповника. Вчера место было ближе к пню, сегодня надо сделать два шага к порванному пластиковому пакету, застрявшему в зарослях осоки. Почему место не постоянно? Наверное, Танька сама виновата: за один раз забирает слишком много энергии. Не надо жадничать. Так она скоро высосет все, что дарит эта лужайка на берегу. Придется искать новое место, бродить по паркам с повернутыми вниз ладонями, пытаясь поймать тепло, идущее от земли.

Только надо уходить с истоптанных дорожек — там Танька чаще ощущает холод. Однажды в Сокольниках пошла по тропинке через газон — по ней все срезали угол — вытянула руки, и пальцы онемели. Как будто из мая перенеслась в морозный январь. Мысли сразу тяжелые, тревожные. Вспомнилась мама, год назад умершая на ее руках, внезапная полуслепота самой Таньки, когда не могла смотреть на окно, залитое солнцем. Танька тогда ушла с тропинки, села на скамейку и стала наблюдать. Прошла молодая пара, сначала смеялись, а вступили на тропинку и замолчали, даже нахмурились. Старичок с палкой, ковылял по главной аллее, а на тропинке, замер, стал грудь потирать. Тогда Танька и поверила, что может чувствовать места хорошей и плохой силы. Что бы ни говорил отец, который ничему не верит. Он даже не верит, что мама еще жива, рядом с ними, старается помочь.

Весной, когда отцу вдруг стало плохо с сердцем, к ним обоим по Скайпу пришел запрос на добавление в список контактов от Анны Михайловой. Это же мама, Анна Михайлова! Мама в последний свой год пользовалась Скайпом, чтобы говорить с сестрой из Питера — единственным «скайповским» другом. И вдруг от нее весточка, да еще в такой тяжелый момент. Отец возмутился, сказал, что это чья-то неумная шутка. Кто мог так пошутить? Никто, кроме мамы, не знал их адреса. Танькин знали ее друзья, а отец по Скайпу общался только со своими приятелями-охотниками: договаривались о местах встречи, кому что взять из продуктов, где в деревне найти дом для ночевки. Но эти приятели не знали Танькиного адреса, а ее друзья не знали адрес отца. «Глупости! — кричал тогда отец. — Значит, ты так решила пошутить!» Танька плакала, говорила, что так не шутят, она любила и продолжает любить маму и никогда бы не посмела бросить тень на ее память. «А кто тогда? — не унимался отец. — Кроме тебя некому, не с того же света она посылает сообщения!» Танька ушла к себе, хлопнув дверью и решив никогда больше не рассказывать отцу о своих находках и мыслях.

Отец после ухода мамы потускнел. Таньке одно время даже хотелось, чтобы он нашел себе женщину, пусть не жену, а так, чтобы появился смысл жизни. Ей пришло в голову привести его на место силы — ведь это так близко от дома: пройти две трамвайные остановки, потом через мост и еще десять минут вдоль речки. Но как убедить его, что вот тут, среди замусоренной полянки надо постоять, прислушиваясь к себе, ощутить прилив энергии. Отец даже слушать об этом не хотел, позвонил этой Анне Михайловой, убедился, что ответа нет, и попросил эту тему закрыть.

Может, надо найти другое место силы, более мощное? Танька знала, где искать. Как-то сосед Сережка затащил ее вечером на крышу. Тихо, город светится. Танька расставила руки, чтобы поймать тепло. Ладони ничего не поймали на юге, зато с северной стороны подул теплый влажный ветер. Нет, не обычный, такой чувствовала только она. Ветер наполнял ладони, давил на них, просачивался сквозь пальцы. «Ты чувствуешь, как хорошо там? — спросила она Сережку, показывая на огни улиц, над которыми сияла Полярная звезда. Тот кивнул и полез обниматься. Танька оттолкнула его — все испортил. Ей хотелось рассказать Сережке о лесе за Плещеевым озером, где тропинки среди мягкого мха и зарослей папоротника, где обязательно есть место необычной силы. Почему там — Танька не могла объяснить. Когда она училась в четвертом классе, отец свозил их с мамой на это озеро за грибами, Она запомнила мох, папоротники, сухие болота с клюквой, березовые перелески, где росло много грибов. Да, именно в тех лесах должно быть место силы. Огромное, никем не использованное. Оттуда, через десятки километров в Танькины ладони лилась теплота.

Как сказать об этом отцу? Он сразу заподозрит неладное. Танька — городская девочка, в лесу была только раз, избегала даже поездок к друзьям на дачу. Жизнь за пределами МКАДа казалась неинтересной, она наслаждалась московским драйвом. А когда уставала, то знала, куда пойти и найти силы, чтобы снова и снова окунаться в ежедневную суматоху, а потом без сожаления делиться энергией с теми, кого любит, кто ей дорог. Отец звал иногда на охоту, но Танька говорила, что не представляет жизни без горячего душа и утреннего эспрессо. А тут вдруг в лес, непонятно зачем. После случая со Скайпом отец насторожился, стал за ней приглядывать. Танька много раз пыталась соединиться с номером таинственной Анны Михайловой, но та была недоступна. Только через месяц соединение прошло. Танька смотрела на черный экран, пытаясь разглядеть хоть искорки, хоть тени. Надела наушники, усилила громкость, стала слушать гудение и шорохи. Ей вдруг показалось, что мамин голос сказал «доченька». «Мама, мама!» — закричала Танька. На шум пришел отец, Танька едва успела захлопнуть крышку ноутбука.

— Что случилось?

— Сердце кольнуло, — Танька не смогла придумать ничего другого. — Повернулась неудачно. Наверное, нерв защемился.

— Двигаться надо, а не сидеть, скрючившись, — проворчал отец и ушел.

Больше, как Танька ни старалась, соединиться не получалось.

— Обиделась, — решила Танька. — Подумала, что испугалась.

Вызов маминого духа с помощью иголки с ниткой тоже не получился. Все было сделано по инструкции, найденной в сети. Вечер, открытое окно, три свечи, лист ватмана с кругом, вокруг буквы и цифры. Круг разделен пополам на «да» и «нет». Иголка на нитке острием в центре круга. Танька, закрыв глаза, раскручивала иголку и ждала, когда она успокоится и покажет хотя бы «да» или «нет». «Мама, ты здесь?» — спрашивала Танька. Иголка пять раз показала «да», пять раз — «нет».

— Методы царя Гороха, — сказала Светлана, школьная подруга. — Я тебе скину программу, которая генерит четыре случайных числа. Первое — номер страницы, второе — номер строки, третье — номер слова в строке, четвертое — сколько слов надо прочитать. Бери любую книгу и сразу узнаешь ответ.

— А как я буду знать, что это мама?

— Напиши в соцсетях: «Мама, я хочу с тобой поговорить». Если у нее есть выход в Скайп, то за твоей страничкой она точно следит. Только сотри запись через пять минут, чтобы тебя сумасшедшей не считали. Да, Пушкина не бери. Он следит, когда его используют, устал уже от наших глупостей.

Танька взяла книгу Жванецкого. Первое, что подсказал программа было: «Старость без женщины».

— Это про отца, — прошептала Танька.

«По пересеченной местности», получилось вторым.

— Надо ехать в Переславль-Залесский — радостно вздохнула Танька.

«Восемь километров».

— От города? — спросила Танька саму себя.

«Животом», — пояснил Жванецкий.

— Не понимаю, — Танька отложила книгу.

— Что тут непонятного? — сказала Светлана по телефону. — Тебе где-нибудь на природе надо проползти восемь километров.

— И что тогда будет?

— Тебя простят.

— Глупости все это! Как она может знать страницы всех книг?

Потом мама начала сниться. Она сидела у кровати и смотрела на дочку. Танька просыпалась, включала свет, оглядывала стул, на спинке которого висел ее халатик, рабочее кресло у стола, потом долго лежала с открытыми глазами.

Дом у шоссе

Его дом на окраине города стоял на шоссе Москва—Санкт-Петербург. Поток машин днем и ночью. Шум, гарь. После полуночи поток ослабевал, но легче не становилось. Он лежал, укрывшись старым стеганым одеялом, и смотрел в потолок, где зажигался, полз и исчезал прямоугольник света — это от фар, светивших, как ему казалось, прямо в окно. И привыкнуть к непрерывному гулу было проще, чем к отдельному реву ночных машин, ускорявшихся у его дома.

Потом сделали объездную дорогу, машин почти не стало даже днем. Ночью же наступала тишина, и он мог слышать звон в ушах.

— Это от давления, — сказала в магазине соседка. — Ты, Михалыч, к врачу бы сходил. Таблетки помогут.

Он отмахивался и шел домой. Его дому больше ста лет. Он как-то попытался вспомнить, что о постройке дома рассказывал отец, но не вспомнил. Про корову, что жила в пристройке, вспомнил, а остальное забыл. За годы стены дома покосились, ушли в землю, но старые бревна тепло держали, печка немного дымила, но грела неплохо. Дрова кучей лежали во дворе. Надо бы сложить их в поленницу, он начинал, потом бросал. И так сойдет. Брезентом накроет и все дела. В дровах он не нуждался. Раньше он работал на Лесопильном заводе, который давно закрыли, но «связи» у него остались. Эти «связи» помогали ему по дешевке купить осенью грузовик дров.

Жил он в двух комнатах. Первая служила кухней и столовой. Вторая, где стояла кровать, потертое кресло, скрипучий шкаф и комод с телевизором, служила ему спальней и гостиной. Телевизор старенький, изображение в серых точках, на звук накладывается шипение, но это его мало волновало. Смотрел он его редко, проблемы, которые там обсуждали, были далеки от его собственных.

В доме было еще две комнаты, но он месяцами туда не заглядывал. В одной диван, покрытый серой тряпкой, комод с черным репродуктором времен войны, свадебные портреты, кадки с засохшими фикусами и кресло — родной брат креслу, которое он перенес в свою спальню-гостиную. Была еще одна комната с кроватью, над ней картина, где какой-то герой на лошади сражается со львами, письменный стол, около него сломанный стул. Это комната сына. Он иногда приезжает на своем мотоцикле, заходит в дом, морщится, говорит, что нельзя жить в таком бардаке, занимает пару сотен (зачем ему деньги?) и уезжает.

В теплую погоду он любил сидеть на скамейке перед домом и смотреть на проезжающие машины — по ним он замечал прогресс и растущее процветание. «Жигули», «лады» и чадящие грузовики постепенно сменили яркие иномарки. На улице тоже был прогресс. Девушки ходили с чудными мудреными телефонами. Одна сказала ему, что можно разговаривать и видеть лицо собеседника. «Ишь ты!» — сказал он. Потом добавил, что разговаривать ему не с кем, да и свое лицо он никому показывать не будет. Он даже в зеркало перестал смотреться.

Однажды скамейка сломалась. Он повздыхал и стал искать доску. Пытался оторвать одну от стены сарая, где хранились уже ненужные садовые инструменты, но серая доска треснула, и он бросил это занятие. Теперь он смотрел на машины, приоткрывая входную дверь. Стоял и смотрел, как меняется мир.

Однажды соседка застала его за этим занятием.

— Михалыч, ты что-то совсем захирел.

— Ничего, зиму еще протяну, а весной веселее станет.

— И не страшно тебе одному? Вдруг чего со здоровьем. Ты, это, приходи, если что.

— Страшно, не страшно, а жить надо. Со страхом живу. Страх оттого, что выбора нет. Молодые они что, они от выбора страдают. С кем на свиданку пойти, куда на работу устроиться. Выбирают, мучаются. А у меня выбора больше нет. От этого и страх по ночам. Утром повеселее. Чай попьешь, картоху сваришь, молоко и хлеб всегда есть. Колбаса также. Вот колбаса есть, а выбора у меня нет.

— Мудрено это. Ты заходи, хоть иногда. Яблок да огурцов я тебе всегда дам. С банкой приходи, капусты квашеной наложу.

Уйдет соседка, стоит Михалыч, на дорогу смотрит.

— Ишь ты, — бормочет, — машины все красивше и красивше.

Престижные машины

Окраина Майами. Тут не говорят по-английски. Попытка спросить у продавцов в супермаркете о нахождении баночек с хреном оказалась неудачной. Слово «horseradish» в магазине не знал никто. Отчаянная попытка показать это слово жестами тоже кончилась провалом. Посмотреть на меня пришли почти все продавцы — что этот парень тут делает? Как можно прийти в приличный магазин, не зная испанского? Понаехали, короче.

Неподалеку от супермаркета забор из колючей проволоки. За проволокой шесты с цветными шариками и новогодними гирляндами. Над воротами плакат, извещающий, что тут продают престижные автомобили.

Престижных автомобилей было штук двадцать. «Порше», «корветы», спортивные «мерседесы»… тут же плакат, что производится установка синей подсветки днища, тонировка стекол, установка спойлеров, дополнительных порогов и еще чего-то, мне неведомого.

Подходит продавец:

— Вuenas tardes.

— И вам не хворать.

— No entiendo.

— Hello!

— Cómo puedo ayudar?

Вы что-нибудь поняли? Я — нет. Но я понял, что и тут надо использовать язык жестов. Два пальца к глазам, потом широкий жест рукой в стороны престижных автомобилей — дескать, хочу посмотреть.

— Si, si, señor!

Все машины явно битые, но неплохо закрашенные. Цвета яркие, долго на них смотреть нельзя — начинается головокружение и появляется желание сесть в одну из них и побыстрее отсюда уехать.

— Рrestigioso!

«Престижные» — это я понял.

— Si, si, — говорю по-испански. — Very good! — это уже по-английски, но на всякий случай дублирую жестом — поднимаю большой палец. Продавец меня понимает:

— Si, si, señor! Very good!

Дальше длинная тирада о том, что таких дешевых и прекрасных автомобилей не найти нигде в Солнечной системе. Только тут. Если наличными, то скидка 10%.

— Мañana (завтра) — говорю я. Это слово выучил в Мексике. Его надо говорить в отеле уборщицам, которые каждый день норовят свернуть лебедя из полотенец.

Взгляд продавца тускнеет. Он долго живет в мире «купи-продай» и знает, что это то же самое, как услышать «мы вам перезвоним» на интервью при устройстве на работу. Я еще раз смотрю на красно-желтую палитру престижных автомобилей и ухожу. По дороге вспоминаю монолог таксиста по дороге из Шереметьево до проспекта Мира о том, что если не хватает денег на приличные часы, то нужно покупать определенные марки телефонов. Только тогда есть шанс познакомиться с приличной девушкой. Пытаюсь объяснить ему, что с приличными девушками я уже знаком, а вот теперь… Таксист меня не слушает и начинает объяснять, какие надо покупать машины, чтобы не прослыть лохом и неудачником. Я киваю и вспоминаю, как однажды пришел к гаражам в Пушкине, где доживала моя «копейка».

— Какая у тебя машина в Америке? — спросил сосед, вылезая из смотровой ямы, где он менял масляный насос у «шестерки».

Я назвал. Он был в курсе всех марок американских машин.

— И ты для этого живешь в Америке? — поразился он. — На таких только навоз на дачу возят.

Хочется взять что-нибудь тяжелое или уйти, хлопнув дверью. Но куда уйдешь с планеты Земля?

***

Тебе звонят рано утром и говорят, что совет, который ты дал 20 лет назад, позволил кому-то быть счастливым сегодня.

Карта

Мы стояли на мостике через небольшой канал, моя спутница держала в руках карту. Она сначала долго смотрела влево, потом долго смотрела вправо, потом неодобрительно посмотрела на солнце, перевернула карту вверх ногами и начала медленно с ней вращаться, пытаясь совместить канал с голубой линией на бумаге.

— Ты, прямо, как Магеллан! — сказал я восхищенно.

— У Магеллана не было карты, он ее сам рисовал. Кстати, нам надо туда идти! — сказала спутница и показала на середину канала.

— Да уж! Такие романтические воспоминания. Предыдущий сон ты объяснил с помощью диалектического материализма. А что сейчас?

— Это еще проще, да простят меня любители непознанного. В подсознании все время сидела мысль — почему мы расстались? И картины рисовались одна страшнее другой. Ее свадьба в том числе. Сны, наверное, были разные — этот был уж слишком реалистичным. Простое совпадение. Нет, не простое. Дело у нее с тем парнем явно шло к свадьбе, и совпадение — это просто день, когда это случилось.

— А ресторан?

— Об этом ресторане мы с ней говорили, когда она выбирала место для банкета. Поэтому «Москва» всплыла у нее и у меня.

— Все равно удивительно.

— Знаешь, почти каждый может привести истории, когда он чудом избежал смерти. У меня таких историй с десяток. И сразу предположение, что Мироздание бережет тебя для каких-то высоких целей, что у тебя еще все впереди, что пора откапывать зарытые таланты и тому подобное.

— А на самом деле?

— На самом деле на многих упали кирпичи, оборвалась страховочная веревка, не оказалось спасательного круга, слишком поздно нажал на тормоз… Вот они уже не смогут сказать, что Мироздание их берегло. Говорят те, кому повезло выжить. И складывается впечатление, о котором я написал.

Так и со снами. Мы видели тысячи снов. Тут начинает работать закон больших чисел — всегда найдется случай, когда сон был предсказательным. И об этом помнят. Так и я — запомнил этот сон на всю жизнь. А другие вылетают из головы через пять минут после пробуждения.

— Скучный ты какой-то. Никакой у тебя мистики. Большие числа, совпадения…

— Не огорчайся. Мистика есть везде. Если постараться, то даже в числе π можно найти мистику. Об этом поговорим в следующем виртуальном путешествии.

Теперь мы в подмосковном городе Пушкине, в школе номер три. Урок тригонометрии. Я учусь складывать бумажные самолетики.

— Тригонометрия — это наука о круге, — говорит учитель. — Поэтому, число π будет присутствовать почти в каждой задаче. Длина окружности единичного круга равна 2π. И отныне величины углов мы будем измерять не в градусах, а в долях числа π.

Он торжественно рисует на доске π. Красиво так. Я откладываю самолетики и рисую π в тетради. Отныне я всегда буду так рисовать.

Ну, круг так круг. Нарисовали и забыли. Но ненадолго. В институте узнал, что число π используется, чтобы вычислить, какой процент женщин имеет рост в интервале 165 — 170 см. После этого я впал в глубокую задумчивость. Нет, я тогда был глупый и не думал о женщинах в этом интервале. Я думал о числе π. Я был потрясен, что рост женщин имеет отношение к этому числу. А еще добил меня Альберт Эйнштейн. Он первым заметил, что отношение длины реки к расстоянию по прямой от истока до устья приблизительно равно π.

Шли годы, я становился любопытнее. Но любопытству мешала физика. Всегда хотелось найти материалистическое объяснение всяким чудесам.

— А ты знаешь, что в числе π заложен код первобытного хаоса? — спросили меня эзотерики.

К этому времени я уже знал, что π содержит бесконечное количество знаков после запятой и никому не удалось найти каких-либо повторений в их последовательности. Это означало, что в этом числе можно найти все, что угодно: любой номер телефона, выигрышный номер лотереи, курс акций через месяц. А если набраться терпения, то можно найти текст романа «Война и мир» и даже текст этой главы, причем без единой опечатки.

— Смерть ожидает всякого, кто попытается разгадать тайну числа π, — говорили мне. В нем заложены тайные знания, предсказания будущего, Книга судеб…

— Ой! — говорил я и старался на всякий случай не запоминать много знаков этого числа. 3,14159 — этого было достаточно для всех моих расчетов.

— Знай, что отношение периметра основания пирамиды Хеопса к ее высоте равно числу π, — говорили мне. — А эта пирамида построена для связи с космосом.

— Ух ты! — это все, что я мог сказать по этому поводу.

Я старался думать о практической пользе этого числа. Оказалось, что число π обладает свойством делать людей счастливыми. Когда я получил первую зарплату, то быстро подсчитал, что если ее умножить на число π, то это сразу решит все мои финансовые проблемы. Через какое-то время я стал получать такую зарплату и не поленился снова подсчитать, что для полного счастья эту новую заплату надо опять умножить на число π, ибо финансовые проблемы не стояли на месте все эти годы.

Еще заметил, что есть люди, которые обожают преувеличивать. Особенно мужики в разговорах о сексуальных подвигах, рыбалке и выпивке. Я претендую на открытие нового закона: число π является стандартным коэффициентом преувеличения в таких разговорах. Если рыбак скажет, что поймал рыбину длиной в два метра, то разделив это число на π, вы определите реальную длину этой рыбы: 63 см.

Число π вездесуще и, конечно, содержит в себе много тайн, которые нам предстоит открыть. Последняя из них — это способ быстрого написания числа π на экране. Если вы используете «Виндоус», то нажмите клавишу ALT и наберите справа 227. Отпустите ALT и вы увидите, как на экране появится число π.

Как это можно сделать? Способов миллион. У меня самый простейший. Можно взять достаточно длинный текст и посчитать, сколько раз встречается то или иное слово. После этого выделить первую сотню наиболее популярных слов и выкинуть их из текста — останутся более редкие. Оставшиеся слова уже не такие расхожие, и их количество характеризует стиль автора, его воображение, словарный запас. Чем больше слов в тексте останется после выкидывания 100 популярных слов, тем более насыщен текст нетривиальными словами.

Прогоняю через программу разные книги. Оказывается, что после выкидывания остается около 40% текста! Это же сколько бумаги и компьютерной памяти занимают эти 100 слов!

— Это не рассказ, не история, просто зарисовка.

— Да, пять минут человека, больного гриппом.

— И каково было так жить? Без завтра, только сегодня. Ничего не хотеть, ничего не ждать.

— Я ждал подмогу из России. Но это случилось не скоро.

— А когда миллион захотел?

— Об этом вообще не думал. Когда занимаешься наукой, то деньги на втором плане.

— Следующее путешествие будет за деньгами? Ведь нельзя всю жизнь не хотеть миллион.

— О деньгах неинтересно. Миллионы долларов — это испытание. Не послал мне Всемирный разум такого опыта, поэтому за себя сказать ничего не могу. Но среди моих знакомых есть богатые. Нормальными остались только те, кто заработал богатство ежедневным трудом. Стиль их жизни при этом изменился мало. Скупые остались скупыми, щедрые остались щедрыми. Дворцов с башнями не построил никто. Сам я даже не уверен, отношусь ли к среднему классу. Однажды в сети я прошел тест и на 15 вопросов ответил на один и то неправильно. Получил оценку: «Даже странно, что с такими познаниями в области стиля жизни среднего класса у вас есть компьютер и интернет, чтобы пройти этот тест». Ну не ем я экзотические фрукты и суши/суси. Машины уверенно различаю только по цвету и числу дверей. Не разбираюсь в модных одеколонах, часах, стильной мебели и загадочных порошках для чистки кастрюль и зубов.

Наверное, я последний из динозавров.

— Это к тому, что старики не любят машины с автоматикой, сложные телефоны и современную музыку? Они не хотят далеко уходить от своей молодости? Может просто в старости тяжело осваивать что-то новое?

— Это тоже, но канадский эксперимент о многом говорит. Еще до него я об этом думал и написал пост о доме в тысячу комнат. Но сначала покрутим глобус и поставим палец на маленький военный городок на берегу озера Балхаш. Будет зарисовка о комнате в одном из домов городка.

Нужно ли понимать художника?

Знаете, почему «Черный квадрат» Малевича стал популярным? Потому, что каждый мог его интерпретировать по-своему. Один видел в квадрате космос, другой — конец искусства, третий — написанные миллионы страниц.

Мне невыносимо читать опусы, изобилующие советами и указаниями, как надо мыслить и жить. У меня своя жизнь с ошибками, радостями и проблемами. На нее не наложишь жизнь чужую, с ее проблемами и способами их решения. Я как-то писал, что мудрые мысли хороши тем, что помогают оправдать прошлые ошибки. От новых они не защищают. Решение принимает подсознание. Наша логика спит, когда мы любим, ненавидим или готовы съесть кусок торта.

Когда художник водит кистью по холсту, а писатель барабанит по клавишам, то сознание отдыхает. Оно включается, когда подсчитывается число строк или стоимость красок. Мазки на холсте и слова на экране возникают вне рационального мышления. Ты можешь составить сто планов книги или картины, но после первого мазка или предложения начинается таинство, в котором нет аристотелевской логики и устоявшихся правил.

Не спрашивайте художника, что он хотел сказать картиной. Он скажет, что галерейщик объяснит лучше. А фиолетовый мазок в углу — это случайно получилось. Он колер подбирал, мазнул и решил оставить. Почему так решил, сам не знает. Отошел метра на два, посмотрел и понял, что так интереснее.

У писателей еще сложнее. Вообще-то он хотел описать историю любви, рассказанную попутчицей в электричке, а почему читатели увидели в рассказе критику правительства и историю Древнего Рима — это уже на их совести.

Замечательно, когда в картинах и текстах каждый видит свое. Значит, подсознание мастеров нашло нечто, что затронуло, заставило подумать. Никто не стал лучше — это невозможно для картины и книги. Но если сердце забилось чаще, ты улыбнулся или загрустил, то художник работал не зря. Что-то легло в подсознание, и, может, когда оно будет принимать важное решение, то выберет не окольные пути, а дорогу, где мы станем чуть счастливее. На эту тему у меня написано коротенькое эссе. Вот оно:

Дом

Они выбирали дом, в котором хотели прожить долгие годы. Отвергли дома:

— слишком маленький, гостей не разместишь;

— в низине, в дождь к нему устремятся потоки воды;

— у заболоченного пруда, летом одолеют комары;

— требует дорогого ремонта;

— слишком близко автотрасса — шум, гарь;

— дом не перекрестке — большой участок, который нельзя толком использовать;

— странные соседи, которые не отреагировали на приветствие;

— на отшибе, у леса — страшно жить далеко от людей;

— на крутом склоне холма — умаешься со стрижкой газона;

— все спальни рядышком — затруднена личная жизнь;

— маленькая кухня, не поставишь туда стол;

— подозрительно дешёвый;

— слишком дорогой;

— просто не нравится.

— Давай будем выбирать, используя теорию вероятностей, — сказал он. — Мы посмотрели четырнадцать домов. Это хорошая выборка. Дальше выберем первый, который будет лучше всех этих четырнадцати. Наука говорит, что это самая оптимальная стратегия.

— Хорошо, — сказала она. — А почему четырнадцать, а не двадцать? Что говорит наука по этому поводу?

— Наука говорит, что скоро подойдет конец моему терпению.

Было решено временно прекратить поиски. Через неделю они проезжали мимо дома с табличкой «ON SALE». Дом был маленький, в низине около заболоченного пруда, с облезлым сайдингом, внутри крошечная кухня и еще более крошечные спальни, собранные на одном этаже.

— Вот, — сказала она. — Давай его купим!

— Но… — начал он.

— Ты посмотри, как красиво падают желтые листья на его террасу.

Урок первый — эмоции аспиранта

Однажды я получил летнюю стипендию, купил фотоаппарат, отщелкал две пленки, напечатал карточки и принес в лабораторию, чтобы показать нашему аспиранту. Аспирант слыл специалистом по эстетике. Он разбирался в женской красоте, ресторанах, живописи и, конечно, в фотографии.

— Всё фигня, — сказал аспирант. — Всё, кроме вот этой, но эта тоже фигня.

— Но почему?

— Фотографии должны вызвать эмоции, чувства. Твои вызывают скуку и тошноту. Вот ты снимаешь закат. На фото небо. Такое небо видел каждый. А где твоя находка? Где что-то человеческое? Силуэт рваного башмака и то бы украсил снимок. Он бы заставил думать, переживать за человека, который потерял этот башмак.

— Без башмака нельзя?

— Без головы нельзя. Это тебе не формулы писать, тут думать надо.

После этого урока я забросил фотографию на несколько лет.

Валя

Жили мы тогда в военном городке на Урале. Вокруг тайга, глушь. Но для первоклассника какая разница, где жить? Учились, бесились после уроков. Я тогда отличником был. И она тоже. Нас сфотографировали вместе на доску почета. Она в темной школьной форме, белый воротничок, косички, бантики… Я эту фотографию до сих пор храню. А тогда засыпал с ней. Пока не посмотрю на Валю — заснуть не могу. Я подолгу с фотографией разговаривал перед сном. А однажды мы куда-то шли парами, взявшись за руки. Я с Валей шел — отличники шли первыми. Рука у нее была теплая, мягкая. Я чуть не умер от счастья, пока мы шли. С тех пор женские руки для меня очень много значат. Лицо, грудь, ноги, попа — это прекрасно, но руки для меня важнее. Взял за руку — считай, предложение сделал, в любви объяснился. Вот так первая любовь на всю жизнь повлияла.

— И когда ты решил писать?

— Представь подмосковную дачу около Голицына. Сидел с дочкой, говорить о великом не с кем, к огородным проблемам остыл, формулы не писались. И как-то вечером подумал о возможном конце света. Вернее, о репетиции Армагеддона, который может устроить Всемирный разум. Решил написать об этом повесть. Стоял август и первые строчки были о погоде. Небо, дескать, было не синим и прозрачным, как это обычно бывает в августе, а белесым и душным. Ну а дальше в стиле акына. Действие повести в Москве, в домах, которые я знал. Герои повести — мои знакомые. Само собой, где-то солнцем брызнул, зелененького в углы добавил, у девушек веснушки убрал… Получился ужас, который был убран на полку и забыт.

— Мечта стать писателем не осуществилась?

— Страшно быть профессиональным писателем. Лучше остаться графоманом. Рано или поздно наступает отупение и отчаяние перед чистым листом бумаги, белым экраном компьютера. Для графомана-любителя — это повод заняться более важными делами, а для писателя — это почти трагедия. И самое страшное, когда разонравилось все написанное раньше.

— Писатели сейчас герои. Книги не покупаются, а они пишут всем чертям назло. Иначе они не могут. Хорошо, если их поддерживают близкие и любимые. Если нет, то они как одинокие путники в снежной пустыне, идущие к цели, которую видят только они.

— Лишь бы родные и близкие не мешали — этого уже достаточно. Графомания — это болезнь. В защиту графоманов можно упомянуть переделанную шутку:

— Почему ты пишешь?

— Во-первых, мне это нравится. Во-вторых…

— Понятно. Достаточно «во-первых».

— Ну да. «Лишь бы он в подъезде не мочился», как поет Шаов. А что было «во-вторых»?

— Читаешь книги по-другому. Способен оценить мастерство, получить большее удовольствие от чтения. Иногда и от процесса тыканья в клавиши. Но, если честно, процесс написания книги обычно выглядит, как в этой миниатюре.

В гостях у Гертруды

Они шли по Люксембургскому саду. Октябрьские листья покрыли аллеи, вечернее солнце нагрело скамейки, на скамейках девушки читали книги. Они не ловили так мужчин, они просто читали.

— Скажи, я толстая?

— Ты женственная.

— Значит, толстая.

Она дернула его за рукав.

— Смотри, какие стройные девчонки.

— Школьницы. Это у них от непосильной учебы.

— У меня непосильная работа, но это не помогает.

— Помогает быть красивой, а не ходячим скелетом.

— А куда мы идем?

— На Цветочную улицу. В гости к Гертруде Стайн. А сейчас мы идем по аллее, где она гуляла с Хемингуэем.

— Здесь она сказала ему, что он из потерянного поколения?

— Да, повторила слова владельца автомастерской о криворуком механике. Потом она всех американцев той поры так называла.

— А Хемингуэй это проглотил?

— Куда ему было деваться? Он ей о своих путешествиях рассказывал. Она просила опускать всякие ужасы и рассказывать только смешные случаи.

— Так и ты не хочешь мне говорить, что я толстая.

Они вышли из калитки сада и пошли вдоль старых домов песочного цвета. Остановились у дома 27. Арка, закрытая железной решеткой, над ней барельеф сурового бородатого мужчины. Мемориальная доска повествовала, что тут жила американская писательница Гертруда Стайн.

— Музея нет?

— Музея нет.

— Мы пришли, чтобы посмотреть на эту табличку?

— И на нее тоже.

— И что это нам даст? Мы поумнеем, как Гертруда, или станем талантливыми, как Хемингуэй?

— Помолчи, я хочу тут просто помолчать.

Торжественности момента мешали пешеходы, норовившие оттеснить их с узкого тротуара.

— А о любви Гертруда писала?

— Она писала, что правильно брошенный мужчина возвращается как бумеранг.

— Гениально! Я готова тебе простить этот поход к табличке.

— Тебе остается только догадаться, как правильно бросать мужчин.

— Уж с этим я разберусь без Гертруды.

— Напиши об этом рассказ. Гертруда не такая уж великая писательница, у тебя получится лучше. Начни так: «Они шли по Люксембургскому саду. Октябрьские листья покрыли аллеи, вечернее солнце нагрело скамейки, на скамейках девушки читали книги».

— Хорошо, а потом я напишу, что ты обозвал меня толстой.

— Я не обзывал тебя толстой.

— Ты об этом подумал, я так и напишу.

И я вижу её, и теряю её, и скорблю,

И скорбь моя подобна солнцу в холодной воде.

Кто создал Бога?

Я учился в седьмом классе, когда нас попросили написать сочинение на тему: «Почему я не верю в Бога». Сейчас мне удивительна такая категоричная постановка вопроса. Вопрос о возможной вере в Бога даже не поднимался. Был вопрос о причине неверия и точка! Я тогда написал одну строчку и получил пятерку. На листочке, который я отдал учителю, была одна фраза: «Допустим, Бог создал наш Мир, а кто создал Бога?»

Я учился во вторую смену и шел в тот день домой, когда начали зажигаться первые звезды. Про теорию Большого Взрыва я ничего не знал и был уверен, что Вселенная существует вечно и будет существовать вечно. «Как же так! — подумал я, глядя на звезды. — Если Вселенная была всегда, то почему бы и Богу не быть всегда?»

Пятерка за сочинение мне сразу показалась незаслуженной, но я не стал возвращаться в школу и говорить, что я изменил свое мнение.

— Да уж… Тут можно только «Ох!» сказать. Я обойдусь без комментариев. Берлиоз — молодец. Зря ему голову отрезали. Это премудрость для профессионалов. Давай лучше о них поговорим, пока мозги не закипели. А о бозоне Хиггса тоже расскажи. Только попозже, когда мозги после Канта остынут.

— Теперь ты напишешь о преимуществе любителей перед профи и добавишь знаменитую фразу, что любитель Ной построил «Ковчег», а профессионалы построили «Титаник»?

— Ни в коем случае! Могу привести житейскую историю об ошибке любителя. История случилась в Москве.

— Ценить каждую минуту — это вести ежедневники, с умом планировать дни и ночи?

— Ага, тайм-менеджмент — это наше все. С его появлением начинается новая жизнь. Скучная, как отработка строевого шага на плацу.

— Помню ты советовал потренироваться на облегченном варианте тайм-менеджмента: писать дневной план вечером того же дня. Это поможет укрепить веру в твои силы.

— Ну да. А периодические дела (утренняя зарядка, изучение французского, вечерняя пробежка) записывать под ником «какобычно». Такая гибкость позволит с большей радостью проводить это время.

— А в конце месяца вычислять разность между запланированным и сделанным.

— И чем больше эта разность, тем интереснее была у тебя жизнь.

— Еще нужно записывать в ежедневник мечты. Например, сбросить за 30 дней пять килограммов и выучить итальянский язык — ведь записанная мечта — это наполовину исполненная мечта.

— Но главное: ежедневник — это наше второе я. Почти как человек, с ним всегда можно договориться.

— Я так понял, что ежедневника у тебя нет?

— Нет, его заменяют совесть и шило в попе. И еще, наверное, в генах заложена протестантская трудовая этика (не знаю откуда это взялось): надо все время что-то делать.

— Ужас какой! Есть история на эту тему?

— Есть история, которую мне прислала читательница из небольшого города Средней полосы России. Приведу ее рассказ без редактирования.

Нет, у тебя не так. Не может быть так! Роешься в памяти. В голове мелодия. Где ты ее слышал? 2000-й год. Дождливый сентябрьский вечер около метро ВДНХ. Из киосков звучит мелодия Джеймса Ласта «Одинокий пастух». Смягчились от музыки лица милиционеров и крепких ребят в кожаных куртках. У входа в метро пахнет размокшими окурками и жареными пирожками. Ветер выворачивает зонтики, но не в силах заглушить мелодию.

Это все, что осталось от того вечера. Что было до этого, откуда ты ехал, что ел на ужин? Это ушло. Осталась мелодия и сентябрьский дождь. Или это приснилось? Тебе уже снятся многосерийные сны. Погружаешься в темноту, едешь в поезде, приближается станция, где ты хочешь сойти. Во вчерашнем сне поезд не сделал там остановку, а что сегодня? Сегодня остановился, ты идешь от вокзала по темной улице, а позади звучит музыка. И совсем не страшно жить, когда звучит музыка.

У моря, у синего моря

Со мною ты рядом, со мною.

И солнце светит, и для нас с тобой,

Целый день гудит прибой.

— Ожидание — это тоже вид деятельности. Совесть молчит — человек при деле. Вот из старенького:

Положить на полочку

Миннеаполис, небоскреб в центре города. Мы с другом-физиком сидим в комнате для конференций, пьем кофе.

— Вот наш робот прочитал текст, а что он там понял?

— А что такое понимание?

— Физики говорят, что понять — это привыкнуть и начать использовать. Например, предсказывать.

— Чушь, понимание — это умение приклеить метки к сказанному. Найти аналогии с тем, что уже знаешь, положить на нужную полочку.

— У меня есть история о понимании, — говорю я. — Послушай и попытайся применить твое определение понимания.

— Ну, сейчас будет о работе. И это тут, у камина…

— А что делать? Работать приходится.

Работай руками,

Работай умом,

Работай без устали

Ночью и днем!

Под городом Остров

Под городом Остров Псковской области были наши лагеря. Там мы ходили строем, пели песни, стреляли и изучали матчасть техники, окрашенной в зеленый цвет. Тогда в голову и пришли мысли о влиянии строя. Я был настолько потрясен своим открытием, что в личное время в качестве эксперимента лег под сосну и попытался думать о вечном. Ко мне подошел капитан и спросил, чем я занимаюсь. Услышав, что я думаю, капитан напрягся и прочитал короткую, но яркую лекцию о том, что я явно хочу простудиться и сачкануть в госпитале, а мне нужна армия, чтобы выбить всякую дурь из моей засоренной головы. Для закрепления урока мне дали воспитательный наряд вне очереди и отправили на кухню.

Там, отмывая огромные вонючие котлы, я окончательно понял, что в строю никто не думает о вечном. В строю думают о командире и женщинах. А о вечном думают, когда моют котлы или бродят по лесной чаще, куда не заходят капитаны.

Одиночество в Париже

— Ехать в Париж надо одному. Иначе, как в Тулу с самоваром. Это еще Чехов сказал.

— Вообще-то, это сказал Корней Чуковский в книге о Чехове.

— Неважно. Главное в Париже — это парижанки.

— По-французски я знаю только «жё нё фюм па» (я не курю). И что, подсаживаюсь я в кафе к парижанке, сообщаю, что не курю, и она моя?

— Там и русских «парижанок» полно. И по-английски там понимают.

Я вспомнил, как в Париже спросил о какой-то улице пожилую парижанку. От страха она онемела: что это? Неужели он из Англии, страны, в направлении которой всегда старался писать ее муж? Или, не приведи Господь, с востока, где не могут оценить мягкость и сексуальность французского языка, где не восхищаются мелодичностью французских песен, где не понимают гениальности французских художников и дизайнеров? Пришлось сказать: «Пардон мадам» и раствориться в толпе.

Но я согласился, что в Париж надо ехать одному. И не в парижанках тут дело — русские женщины не хуже. Нет, я не интроверт, но когда ты один, то город открывается по-другому. Не надо отвлекаться на общение с друзьями, не надо подстраиваться под компанию. Захотел посидеть час в кафе с бокалом вина — нет проблем. Сидишь с блокнотом, по сторонам смотришь, детали отмечаешь.

Вот рядом постаревший Ален Делон. Может не он, но похож. Сидит, курит, кофе пьет, в ноутбук смотрит. Иногда что-то печатает. Смотрит на меня и печатает. О романтике одиночества, наверное.

За столиком две девушки. Салатики, сыр, кофе, белое вино. Одна что-то рассказывает, хватается за голову: «О-ля-ля!» Это о нас, о мужчинах, конечно. О нашем непостоянстве и ветрености. О жадности и ревности. О невнимании и грубости. О-ля-ля! Девушки, я не курю и поверьте, что все мы разные.

Старушка с чаем и пирожными. Нет, не старушка! Старушек в Париже нет. Это женщина, которая много повидала и испытала. Сейчас все позади, можно просто пить чай, поглядывая на окружающих. Завидует молодости? Нет, пожалуй. У молодых впереди столько проблем, разочарований, слез в подушку… Это прошло. Сейчас ей спокойно, можно радоваться теплому дню, вкусному пирожному, вспоминать радостное. Прошлое стало ее будущим, оно всегда с ней, и оно прекрасно.

Вино выпито, можно идти по бульвару. Ты — невидимка. Все смотрят сквозь тебя, и это замечательно. Как будто смотришь фильм — ведь из экрана на тебя тоже никто не смотрит. Ты один на один с городом, со своими мыслями. Надо что-то записать, а то уйдут из памяти магазинчики с фиолетовыми тряпичными козырьками, столики кафе на углу под красной крышей, песочные солидные здания с мансардами, зеленая вода Сены, начинающие желтеть платаны, лавки художников, влюбленные парочки, делающие селфи на мостах…

Ты убежал от рутины, проблемы остались в городах за горизонтом, ты, как заново родился, ушел от своего прошлого. Прошлое придет, но позже. А пока ты стоишь на холме, рядом с базиликой Сакре-Кёр и смотришь на город. Там идет дождь, город растворяется в серой пелене. Дождь идет и на холме, но ты этого не замечаешь. Париж вошел в тебя, согрел. Это город, в котором всегда солнечно и тепло. Даже когда идет дождь и дует холодный ветер.

Лето

Миннеаполис, жара, июль.

Прилетел южный ветер, но радости не принес.

Ветер родился над Мексиканским заливом. Сначала он пах водорослями, рыбой и грозами. Над кукурузными полями Канзаса он растерял эти запахи, нагрелся и стал просто липкой жаркой влажностью, смешанной с пылью. Влажности было в избытке. Серые горячие тучи нависли над городом, вылили половину своего запаса воды и угрожали вылить еще больше. Вода немного смочила пожухлую траву, мгновенно испарилась и превратилась в новые тучи.

Люди ходили по теплому мягкому асфальту и с надеждой смотрели на север. Там, над канадскими тундрами зарождался холодный ветер. Он был почти готов прийти по коридору между Скалистыми горами и Аппалачами, остудить и разогнать южные тучи, принести прохладу, запахи еловой хвои и скромных северных цветов.

Но это случится потом, когда упадут на землю все яблоки, а их скроют желтые листья.

— А как насчет мужчин? Говорят, чтобы не платить, надо понравиться.

— Тут главное — не стараться понравиться всем. Это путь неудачника.

— А какой путь «удачника»?

— Сделай так, чтобы женщина засмеялась.

— А если не получается?

— Тогда… наверное, тогда это не твоя женщина.

Весна, лес около Мытищ

В сосновом лесу кардиологический санаторий. Забора нет, по дорожкам может гулять каждый. Он и она уже второй раз идут, как гласит табличка, по кольцевому маршруту 0,8 км. Март, вечер, мягкий снег засыпан иголками. Сквозь ветки то и дело проглядывается молодой месяц, звезды яркие, воздух влажный, им можно утолять жажду.

— Завтра коллоквиум по матанализу, — говорит он.

— А у меня сапоги промокли, — говорит она.

Они начинают третий круг.

— Это стёб, а вопрос серьезный. Читал, что во время войны бойцы не простужались? Не до того было.

— Да, но это была не сила мысли, а сила отсутствия мыслей о болезнях.

— В сети можно найти сотни примеров, когда мысль становилась материальной. Человек подумал о чем-то, и это произошло.

— Мы это уже обсуждали, когда говорили о снах, которые «в руку». Представь, что человек ходит каждый день в театр и думает, что главный герой на сцене должен споткнуться. Рано или поздно герой случайно спотыкается, а человек сразу пишет пост, как он силой своей мысли добился желаемого. Есть уже «теория» притяжения — это когда мысли притягивают в жизнь человека желаемое. Это обсуждать не хочется. Но можно рассказать о тривиальном. Например, кто-то решил нарастить мускулы. Он думал, думал об этом, потом ему надоело думать, и он пошел в спортзал. Вот в такую силу мысли надо верить. А что у нас в организме происходит — это пока неясно. Эффект плацебо работает — это доказано. Надо просто верить, что все будет хорошо. Это может помочь и уж точно не навредить. А вот плохие мысли нам вредят всегда. Это доказано.

— Скучно с вами, учеными. Сплошная теория вероятностей и опыты с крысами.

— О силе мысли у меня есть история. Это немного о болезнях.

На первых страницах гугла при поиске «биорезонанс» стоят сотни сайтов, где рассказывается об этом «чудодейственном» методе. Ни одной критической статьи на первых страницах я не нашел. Зато там были странички бесчисленных центров здоровья, где лечение людей поставлено на поток. Особенно меня поразил один вебсайт, где объясняли всяким «умникам-физикам» основы этого метода. Мне пришлось даже пойти и намочить голову холодной водой — иначе мои мозги просто бы взорвались.

Оказалось, что все очень просто, и только необразованные физики не могут понять простых вещей. В клетках есть мембраны, на их поверхностях сидят заряды, они колеблются. А раз колеблются, то должен быть резонанс. Если клетку облучить переменным полем, то заряды будут колебаться быстрее, клетка активируется и начнет работать шибче.

Ну а дальше вообще все элементарно, просто даже для школьников! Надо облучить нужные места, после чего всякие вирусы, бактерии и паразиты уничтожатся активированной иммунной системой. А чтобы организму помочь выводить всякую гадость, надо пить «структурированную воду», которая получается путем ее облучение электромагнитными колебаниями в резонансе с вашим организмом. В результате получается информационное (!) отображение вашего организма в жидких кристаллах (!) такой воды, и она становится для вас лечебной. Чумак отдыхает!

Я хотел в своем блоге подробно написать про заряды на поверхности клеток и их колебания, но потом понял, что это бесполезно. Лечение биорезонансом платное, тут завязаны большие деньги и бороться с этим — это как комару со слоном тягаться.

Но польза от лечения биорезонансом есть. Этот эффект называется плацебо. И это серьезно, и это может помочь. В связи с этим хочется упомянуть о новой науке, которая называется психоневроиммунология. Это очень спорная наука, и многое там непонятно. Но мы уже упоминали, что во время войны солдаты днями лежали в мокрых окопах под дождем и снегом и не болели. После этого начинаешь уважать мозг за его возможности управления нашим организмом. Но к биорезонансу это отношения не имеет.

Я ходил! И я ходила!

Я вас ждал! И я ждала!

Я был зол! И я сердилась!

Я ушел! И я ушла!

В унылую пору,

В осенний пасмурный день

Один отправляюсь

На железнодорожный вокзал —

Посмотреть, побродить в толпе…

Как мы запоминаем

Если июньским вечером подойти к реке и как следует осмотреться, то вы увидите красноватое небо, темный лес и серо-розовую воду. Если принюхаетесь, то почувствуете запах теплой воды и каких-то цветов, название которых, вы никогда не запомните. И еще услышите, как в камышах орут лягушки, почувствуете, как вас начали кусать комары. И еще забурчит живот, требуя горячих котлет с вареной картошкой. И всю эту дурь наш бедный мозг должен запомнить. Начиная с красноватого неба и кончая бурчащим животом. И всю эту совокупность информации я назову «фрэймом». И таких фрэймов мы помним миллиарды.

И ничего другого наш мозг не запоминает. Даже когда мы учим стихи, то запоминаем фреймы, где черные буквы на белой бумаге, или шевеления нашего языка, или смутные ассоциации, которые возникают при прочтении строчек.

ПОСТСКРИПТУМ: К сожалению, все сочетания красивых слов, написанных выше, — неправильные. Правильные — про азот, растворители и прибор, куда пускают после семи вечера. А ведь так хочется писать красиво! Без всяких приборов и журналов на непонятных языках.

Вода и компьютер

Когда я работал в университете Миннесоты, то постоянно сталкивался с загадками воды. Вода в биологических системах — это сложнейшая проблема. Мы искали лекарство, которое должно было заткнуть дырку в одном вредоносном белке, способствующем росту раковых опухолей. Самый дешевый способ поиска такого лекарства — это компьютерное моделирование. В университете стоят мощнейшие компьютеры, и доступ к ним до предела прост. Выходишь на связь хоть из кафе, заводишь пароль, и десятки тысяч сверхбыстрых процессоров в твоем распоряжении. Мы знаем, как устроен наш коварный белок, и можем задать координаты любого атома этого белка. Мы знаем, как атомы взаимодействуют, и это тоже заводится в программу. Потом мы немножко подталкиваем нашу виртуальную молекулу, и она начинает свою виртуальную жизнь на экране. Молекула быстро принимает определенную форму, начинает дышать, вращаться. Очень красивая картинка! И поганая дырка видна очень хорошо. Потом мы добавляем виртуальную молекулу лекарства, и она виртуально закрывает дырку. Крррасота! Проблема решена, и можно идти за Нобелевской премией.

А вот уж нет! А про воду-то забыли! А что нам, великим физикам! Быстро строим виртуальный стакан, добавляем кучу виртуальных молекул воды — и вперед. И видим, что белок начинает резко менять свою форму. Вода проникает внутрь молекулы белка, заполняет нашу треклятую дырку, и вообще, виртуальная жизнь происходит совсем по-другому.

Ну и ладно. На клавиши давить — не дрова рубить! Берем молекулу другого лекарства и видим, что воду из нашей дырки она выдавливает и прочно ее затыкает. Ну, теперь все! Где там адрес Нобелевского комитета?

Ах, да! Надо бы экспериментально проверить. Берем пипетки, делаем растворы и несем на спектрометры ядерного магнитного резонанса. Огромные! Высота магнитов такая, что голову задерешь, и шапка свалится. Потыкаешь в клавиши другого компьютера, что при спектрометре, посмотришь на экран и видишь, что как была наша дырка пустая, так и осталась.

Вот дела! А моделирование такое красивое было. А в чем дело?

А дело в том, что мало еще про воду известно! Мы знаем, что ее молекула состоит из трех атомов: два водорода и один кислород. И знаем, как устроены эти атомы. И умеем рассчитать плотность электрических зарядов. И умеем рассчитать силы взаимодействия между молекулами. И умеем сделать виртуальный стакан с виртуальной водой. И умеем рассчитывать любые физические свойства виртуальной воды. Например, вязкость или плотность. Или возьмем данные рентгеноструктурного анализа, который позволяет смотреть, как молекулы воды расположены друг относительно друга, и сравним с тем, что мы получаем в нашей виртуальной воде.

А получается полный бред. Чуть-чуть изменишь параметры взаимодействия — и хорошо вычисляется вязкость. А плотность ни в какие ворота не лезет. Про данные рентгеновского анализа вообще приличным людям лучше не рассказывать. Потом еще что-нибудь изменишь, и данные по рентгену такие замечательные, что рентгеновский метод можно было и не изобретать за ненадобностью. Только полученная виртуальная вода закипает при 50-ти градусах. И вязкость у нее как у сверхтекучего гелия. Вот так сидишь целый день, вечером на улицу выйдешь — глаза красные, и боишься, что кто-нибудь спросит, чем ты сегодня занимался и за что деньги получаешь. А ведь воду из пустого в порожнее переливал!

Когда я стал умнее и научился читать статьи по компьютерному моделированию, то с интересом узнал, что каждый год группы великолепных физиков публикуют статьи с различными моделями воды. И каждый год модели разные. И ни одна модель не описывает одинаково хорошо все свойства воды. Всегда одни хуже, другие еще хуже, а третьи вообще не описывают.

Вот тебе и три атома!

— Я сразу понял, что никаких гигантов не было. Иначе, об этом бы трубили на всех перекрестках. А ты серьезно веришь в марсиан?

— Это вопрос веры. Как в Чайник Рассела — о нем мы уже говорили.

— Ты, наверное, изучил Марс вдоль и поперек, когда писал книгу о марсианах. Расскажи об этом. А после закончим на какое-то время с наукой и поговорим снова о женщинах и любви. Отдохнем, потом вернемся к науке. Ты можешь о бозоне Хиггса рассказать? Говорят, что это частица Бога.

— Могу и о бозоне. И о любви с удовольствием поговорим. И о других приятных вещах. Но сначала о Марсе. Для этого возьмем другой глобус. Марсианский.

Честное слово, я сидел, никого не трогал, а просто решил для расслабления посмотреть российский документальный фильм про Марс, показанный недавно на канале РЕН ТВ. Лучше бы я этого не делал! К концу фильма я почувствовал, что мне срочно надо седлать мою хромую козу, брать копье и нестись к ветряным мельницам, чтобы выпустить пар.

Ну как можно честным, невинным, уставшим после работы людям впаривать туфту! Где создатели подобных фильмов находят таких «академиков», «изобретателей», «ясновидцев» и «исследователей древностей»!

Марс — это моя любовь и головная боль. Я скриплю зубами оттого, что не могу побродить по его красным пустыням, залезть на вулканы, спуститься в ущелья. Я с отчаянием понимаю, что при современной технике полет на Марс — это самоубийство. Нет хорошей защиты от космического излучения ни в космическом корабле, ни на самом Марсе. На Земле нас спасает экранирующее магнитное поле, а там, в жуткой дали от родной планеты, многомесячное облучение будет медленно убивать все живое, ломая ДНК, вызывая сбои работы сердца и т. д.

Роботы — роверы, которые месяцами и даже годами ползают по марсианским пескам? Это хорошо, но я хочу попасть в определенные места красной планеты. На рисунке показана карта Марса и места работы американских роверов.

А я хочу в место на левой стороне карты. Где три вулкана почти в линеечку. Это место называется Сидония — самое загадочное место на Марсе. Такое чувство, что американцы умышленно не хотят посылать туда роботов. Слишком там много загадок. В сети делают фантастические гипотезы, что этому препятствуют священники. Там может быть разгадка тайны происхождения жизни на Земле, и многих Библейских историй, которые сейчас кажутся чудесами. Там, в марсианской Сидонии, они получат вполне материальное объяснение.

Ровер «Curiosity» работает около кратера Gale, чтобы найти следы влаги и, может быть, органической жизни. Эх, ребята! Есть вода на Марсе! Известны озера со льдом в смеси с замерзшей углекислотой. Найти следы аминокислот? Так они давно находятся в космосе.

А я хочу в Сидонию!

Возвращаясь к фильму. Я не называю его, чтобы не рекламировать. Там спекуляция вокруг Сидонии такая, что становится плохо. О разумных марсианах говорят так, как будто вчера их компанию встретили на Тверской. И про разрушенную планету, которая ударила по Марсу и убила почти все живое… Авторы фильма, наверное, лично все это видели. И что спутники Марса космические корабли — это же каждый ребенок знает! И что на земной орбите летает еще одна планета, да так, что она все время за Солнцем, и мы ее поэтому не видим. Это даже доказывать не надо! Все марсиане давно туда переселились и все летающие тарелки оттуда!

Впрочем, как утверждается в фильме, не так давно, всего около тринадцати веков назад, они залетели к нам, научили землян всяким премудростям, потом почему-то бросили это дело. Оплодотворили земных женщин и смылись.

Меня убил «изобретатель» из марсиан, который напряг свою «генетическую память» и вспомнил времена, когда Марс пылал огнем от космических ударов. Он также вспомнил и нарисовал схему марсианского космического двигателя, который основан на вращении электромагнитных и акустических полей, что создает антигравитацию (!).

У меня от его рассказа даже слезы навернулись! Это же какая память у парня! А как мне стало жалко седовласого исследователя прошлого и будущего, который в пирамиде Хеопса узрел луч из космоса, все ему поведавший. И что было, и что будет. Это же какая ответственность теперь на нем лежит!

А про марсианские пирамиды и города… Это и в самом деле загадочно, но я бы хотел услышать мнение не только «марсиан-изобретателей», но и нормальных людей. Пусть не ученых, просто людей, способных мыслить логически.

Ну, ладно! Давайте теперь о марсианской мистике. Шаг за шагом. И с разоблачением, как хотел конферансье Бенгальский. Хотя нет, с разоблачением у меня не все получится. Но я постараюсь.

Тусклый взгляд

Ему сорок пять. Аккуратный, поглаженные джинсы, клетчатый пиджачок, светлая водолазка. Русые волосы коротко подстрижены — как вчера из парикмахерской. Лицо простое, но глаза цепкие, умные. Худощавый — следит за здоровьем, иногда бегает по вечерам. Живет с мамой — она больна, требуется уход. Много лет ищет женщину, но безрезультатно — то глупа, то больна, то характер странный. Считает, что в женщинах разбирается, сыплет цитатами из классиков, но теряется в общении.

— Слушай, — обращается ко мне, — сейчас к нам придет женщина, скажи мне, что о ней думаешь. Напиши записку и положи на стол. Я незаметно прочитаю.

Мы случайно попали в один номер гостиницы. Стук в дверь, входит блондинка. Полновата, миловидна, застенчиво улыбается. Смотрю ей в глаза — неприятно. Взгляд тусклый, безвольный. Пишу: «Тусклая, инициативы от нее не жди».

Они уходят ужинать в кафе. В десять вечера сосед возвращается.

— Ты прав. Это опять не то.

Я скриплю зубами, достаю коньяк, разливаю. Он пьет за свою удачу, я за то, чтобы держать язык за зубами и не вмешиваться в чужие отношения. Я только что разрушил их возможный союз и не могу себе этого простить.

— Ну что сказать… Прихлебывая чай можно понять одно — практического применения открытия в ближайшее время не будет. Этот бозон был известен теоретикам уже давно, но мир от этого не стал лучше. Эти знания не используешь ни в экономике, ни в личной жизни. Вот закон Архимеда — это вещь! Очень важный закон. Как ты его переформулировал: «если не умеющее плавать тело погрузить в воду, то оно утонет?» А твоя формулировка второго начала термодинамики: «убирай — не убирай, а беспорядок все равно вырастет». Это же сама жизнь! А может мы проживем без знаний о бозонах, следуя принципу Бритвы Оккама: не надо вводить новые сущности без необходимости?

— Тут можно рассказать десятки историй, как я понимаю. Начинай.

Письмо второе

Валерий, здравстуй!

Ты спрашиваешь, как сложилась моя писательская судьба, сумел ли я приблизиться к тому идеалу, о котором написал в предыдущем письме, написал ли идеальную книгу?

Я не заканчивал Литературный институт. Сначала литкружок в школе, потом литклуб в институте, городской литклуб. Много читал; причем, собраниями сочинений. Читал быстро — толстая книга за два дня. Теорию литературы изучил по учебникам. В клубах мы разбирали написанные рассказы — так я научился писать рецензии, анализировать тексты.

Что это дало? Я пытался понять, о чем уже написано, что я могу сказать нового, никем не сказанного. Наивно? Да! Скоро я понял, что все темы исчерпаны, можно только переносить старые сюжеты в наше время. Мои первые рассказы были патетические, романтичные. Я любил, страдал — об этом и писал. Получалось ужасно, как я сейчас понимаю. По горячим следам можно писать только путевые заметки. Все остальное должно «вылеживаться» — чувства остыть, страдания затухнуть. Иначе — тривиальный пафос, красивость на пустом месте. Все через это проходят, сказать новое можно только холодно оценив прошедшее, пропустив чувства через безжалостный фильтр разума.

Стиль — вот с этим была беда. Начитавшись классиков, я захотел писать красиво, витиевато. Мои предложения занимали три строчки. К одному существительному прицеплялись три прилагательных: «плотные, темные, тревожные тучи». И каждое прилагательное казалось важным. Я не заметил, как книги стали читать в транспорте. Появились покетбуки — дешевые книги для одного прочтения. Затем настала эпоха Интернета — люди стали читать с экранов компьютеров. Популярными стали тексты из коротких предложений, разбитые на небольшие абзацы. Тоже произошло и с кинофильмами — исчезли затянутые сцены, кода герой долго идет по улице или стоит у окна и думает. Жизнь стала динамичной. Того же ожидалось от литературы и фильмов.

К тому времени я написал несколько повестей. Мой стиль стал простым, исчезли длинноты, искусственная красивость. Сюжеты я брал из своей жизни или из рассказов приятелей. Это самое простое. Героев придумывать не надо, сюжет очерчен, места знакомые. Садись и пиши.

Несколько повестей удалось опубликовать, отзывы получил сдержанные, но в целом положительные. Это были времена, когда на авторские гонорары можно было неплохо прожить. Появилось свободное время, я задумал свою главную книгу.

Для кого? Это была проблема. Мои первые повести были просты — их читали в метро, в отпуске на пляже. Читали все, даже литературные снобы. Эти читали для отдыха и чтобы потом сказать, что написано живо, но это не литература.

Моя мечта была написать книгу, о которой будут говорить, герои станут нарицательными персонажами, а цитатами будут украшены тексты других писателей. В тот момент я уже понимал, что никакая книга не сможет сделать людей лучше. Поступки определяются не прочитанными книгами. Хорошая книга может заставить только задуматься, не более того. А о чем будут читатели думать, когда перелистнут последнюю страницу — это зависело от них самих, их окружения, их прошлого. Потенциальных читателей этой книги я нашел среди друзей. Рассказал им о замысле, получил благословение и решил, что таких, как они, достаточно много. Да, это не будет легким чтением, но легкие книги, если они не детские, долго не живут.

О чем книга? О том, что добро побеждает зло, даже если добро проиграло. Сюжет книги довольно сложный: несколько историй с разными героями, попавших в драматические ситуации. Истории независимы, мало связаны. Потом героев судьба начинает сводить вместе, и оказывается, что их драмы не такие уж и драмы. Все преодолимо. «Ромашка» историй, сведенная к центру, начинает распускаться, герои поодиночке или вместе перемещаются в старые истории, но действуют уже по-другому. И жизнь начинает улыбаться. Сейчас я понимаю, что сюжет был абсолютно провальным. Слишком поучительным, назидательным. Мне казалось, что я сумею избежать морализирования, но привязанность к основной идее не позволяла писать так, как подсказывало сердце, мой опыт. Герои не жили самостоятельно, я водил их за веревочку идеи, получалось ходульно и скучно.

Роман с треском провалился. Магазины отказывались брать книги на реализацию, меня занесли в негласный список непродаваемых авторов. Мечты рухнули, я чудом удержался и не начал пить. Я не знал, о чем писать дальше. Писать детективы, фантастику или исторические анекдоты — эта ниша была крепко занята. После этого романа я уже не мог писать простенькие вещи, когда число написанных страниц определяется только временем, проведенным за компьютером.

Мои накопления растаяли, чтобы выжить, пришлось заняться извозом. Сидя за рулем я отчаянно пытался убедить себя, что я еще писатель, подрабатывающий таксистом, а не таксист, который на досуге мечтает написать книгу. Замысел книги созревал при общении с пассажирами. Они рассказывали свои истории, из которых постепенно вырисовывался герой нашего времени. Это успешный бизнесмен, честный, думающий о своих сотрудниках и о городе, в котором живет. Есть ли такие? Говорили, что есть. Да, начальный капитал был нажит непонятно как, но вот сейчас… Вторым героем был некий романтик, любящий природу, женщин и спокойно относящийся к деньгам. Он был настолько замечательным, что женщины прощали ему гордую бедность, любили его, но замуж, правда, за него не хотели. Третьим героем был я сам — очень творческий, немеркантильный, мечтающий сделать мир лучше.

Я дал себе слово, что буду избегать привязке к идее, герои будут жить сами по себе. Главное — представить их становление, а дальше они подскажут сами.

Опять провал! Бизнесмена подставили компаньоны, и он не успел совершить ничего хорошего. Романтик спился от одиночества, а писателя накрыл такой творческий кризис, что он дал себе слово никогда не открывать текстовый редактор.

— Вот она, правда жизни! — сказали друзья, прочитав рукопись.

— Не пойдет, — заявил знакомый издатель, тот единственный, кто еще немного в меня верил. — Сплошная бытовуха, нет динамики, скучно.

И все закончилось. Пришло горькое понимание, что идеальная книга, которая заставит думать, должна рождаться по-другому. Ее надо пережить самому. Нет, не писать про свои приключения, а выстрадать книгу, понять, что именно тебе не хватает в жизни, что важное ты еще не понял.

Иногда хочется вернуться к моей главной ненаписанной книге. Силы еще есть, время найду. Вот только не пойму, что же то главное, что мешало мне жить счастливо. Какие-то мелочи крутятся в голове, но главное ускользает.

Вот и вся моя история. А ты думай о своей главной книге! У тебя еще много времени. Не разменивайся по мелочам и все получится. Надеюсь, что мой печальный опыт тебе поможет.

— Нормальные цели. Всё лучше, чем на пляже пузо греть. Сил наберется, впечатлений. Книгу, может, и не напишет, но запомнит свой поход на всю жизнь. Преодолеть себя, свою лень, свои страхи — это ли не цель? Пусть даже бесполезная для окружающих. Подумай об альпинистах, яхтсменах в кругосветках — вот уж бесполезные занятия для крепких мужиков. Но посмотришь на таких, да и сам начнешь смелее жить. Пойдешь и храбро комнату пропылесосишь, например.

— Герой!

— Герой — это тот, кто, рискуя, исправляет чужие ошибки.

— В советское время были Герои соцтруда.

— Это надуманно. Давай о героях поговорим. Есть у тебя героическая история?

— Конечно!

— И всё?

— И всё. Не стало больше героя. Герои не рассказывают о своих подвигах.

Я обожаю современных студентов. В университете я любуюсь, как мгновенно они осваивают новую технику, незнакомые программы, выполняют сложнейшие эксперименты. Я уже перестал удивляться тому, что они способны вслепую с бешеной скоростью печатать на компьютере и одновременно разговаривать на другие темы. Я завидую быстроте, с которой они находят информацию в книгах или в Интернете.

Но я не верю, что они способны прочитать «Войну и мир»! Компьютерный экран приучил, что писать надо кратко, все должно быть изложено так, чтобы не надо было прокручивать станицу за страницей. И очень желательно, чтобы все было иллюстрировано, а лучше, чтобы для особо талантливых было еще и видео.

Ребята, которых я вижу, не меркантильны, многие по-настоящему интересуются своей работой. Они много знают. Они очень много знают. Они слишком много знают!

Мне они напоминают блины. Их знания широки, но не глубоки. Они знают много формул и компьютерных команд, но они не мучились по ночам, пытаясь представить, как частица может одновременно находиться в двух состояниях. И они не будут читать несколько книг только для того, чтобы найти разные описания основных законов мироздания. Они изучают предмет настолько, чтобы начать использовать знания. И все, дальше им идти не надо!

Виноват ли в этом Интернет? Мне кажется, что да! Я сам обленился и стал больше лазить по паутине, чем пытаться решить что-то самостоятельно. Недавно я даже стал искать в сети формулы по тригонометрии вместо того, чтобы сесть и спокойно их вывести.

А дальше следует интересное умозаключение. Если Интернет нам подсунули инопланетяне и он стал тормозить развитие фундаментальных (не технических) наук, то значит те, кто нас контролирует, решили, что мы уже вышли на некий предел и пора просто собрать урожай знаний, который мы к этому времени накопили.

Сейчас в Интернет выложили свои знания те, кто получал их, когда люди спокойно думали. А что будут писать те, кто сейчас лишен такой возможности, кто тратит время на изучение работы электронных игрушек, новых версий компьютерных программ и на пустое общение в сети?

Я смотрю, какие специалисты сейчас нужны в фирмах. Там требуют конкретные знания. Если ты знаешь SAS, Java, SQL и т. п., то этого будет достаточно, чтобы ты был нарасхват. А твой творческий потенциал — это так… Есть — хорошо, нет — ну и ладно! Есть много конкретной работы, а думать — это потом, например, в отпуске на пляже. А тут работать надо!

— Опять «чайник Рассела» — может так, может нет. Приятно, конечно, рассуждать на такие темы. Это отвлекает от суровой действительности. Но надо в нее вернуться.

— Предлагаешь прекратить наши встречи и это время посвятить работе?

— Да, пора в забой, как ты любишь говорить.

— Ну, в забой, так в забой.

Однажды — рассказы, миниатюры, повести «Инженер-физик» и «Аспирант».