Национальный королевский банк Нодлута.

Был конец рабочего дня. Рубель торопился к ужину. На свою беду, почтенный гном заглянул в отдел расчетов и переводов, откуда слышались донельзя счастливые похохатывания, а как известно, чужая радость портит пищеварение. Служащий прокрался вдоль стенки и заглянул за источающую звуки перегородку, где обнаружил не менее почтенного хоббита Мошну, сияющего, как новенький чар.

— Ой, таки не смейте делать мне печально своей довольной… лицом, — не сдержалось у Рубеля. — Что у вас тут такое случилось, что вы так сияете, будто этим вашим лицом сковородки для блинов мазали.

— Исключительно за ради ваших бисерных глаз отвечу, — раздулся светсферой Мошна. — Ничто так не влияет на хорошее настроение, как агентский процент.

— И какая сумма вас так глобально удовлетворила?

Вместо ответа отвратительно довольный хоббит написал клочке циферку с ноликами и показал два пальца. Выглядело оскорбительно, в том смысле что завидно.

— Таки мне теперь стало печально, — снова не сдержалось у Рубеля, да и жаба давила нещадно.

— Ваша зависть греет мне сердце, — исключительно искренне отозвался коллега.

— И как вам такое обломилось?

— Перевод. С семейного счета на бюджетный счет расчетного центра информатория.

— И на сколько его купили?

— На полсуток, но задействовали почти все мощности и даже отключили городскую общественную сеть.

— Вы имеете намерение меня разыграть?

— Об чем вы, кто бы такими деньгами стал шутить.

— И кто это сделал? Академия?

— У вас, видимо, в ушах растет. Говорил же — семейный счет.

— Чей же? Не томите.

— Конфиденциальность наше все, — серьезно сказал Мошна, а пальцы его, похожие на стынущие где-то дома колбаски тем временем выводили по столу руну “ха”.

Внекатегорийные маги в грязи не валяются? Это смотря какие и где. К примеру, я и на полигоне — валялась. Грязь была везде: в волосах, на лице, на одежде и медленно просачивалась под. Действие стимулятора, отхлебнутого из пузырька перед забегом, закончилось внезапно и сокрушительно. Ноги заплелись и последние пару метров я проделала ползком.

Тьма хранящая, как хорошо… Не холодно, температура вполне комфортная, нигде ничего не жмет и не давит. Меня так и тянуло сложить руки под голову и вздр-р-р… хр-р-р…

Веки тяжело моргнули раз, другой, щека сама собой примостилась на вытянутую ру-у-у…

— ХОЛИН! — орнул над ухом инструктварь, тряся планшетом и необычайно приятно обдувая залепленный грязью и под ней же вспотевший затылок. Дернувшаяся было на знакомое сочетание звуков голова вновь приникла к плечу, но эта темная скотина в новеньких форменных брюках со “стрелочками” мстила мне за мое прошлое ипическое сдатие нормативов при приеме на работу. Чтоб ему на ежа сесть, заразе.

— Холин! — вопил он, мельтеша модными туфлями у меня перед вяло хлопающими глазами. — Это не просто незачет, это позор! Полоса препятствий должна быть пройдена не больше, чем за двенадцать с половиной минут, а вы тащились четырнадцать, Холин! Во время экзамена по физподготовке не нужно спать! Нужно бежать, Холин! Дома спать будете!

— А вы далеко живете? — я подложила между плечом и щекой ладонь и стало вообще хорошо.

— И!.. Я? — опешил инструктор и дал петуха, желтого цвета носки в мелкий ромбик, выглядывающие из-под края брючин усиливали впечатление. — А вам зачем?

— Очень спать хочется. Я, вообще-то, и здесь могу, только не орите. Незачет? Ну хр… Хр-р-р… С-с-с… И-и-и…

— Холин!

— А? Что?

— Встаньте и освободите финишную!

Вот же луженая глотка… Отполза-а-а…

— Мастер Холин? — в узком поле горизонта обозрения появились еще одни ноги в форме и монструозных ботинках. Я попыталась доглянуть до лица, но добралась только до середины туловища, потом в шее хрустнуло.

— О-о-о… — блаженно выдохнула я, возвращая себя прежнее положение. — А ты кто? — спросила я у левого ботинка.

— Некромант-стажер Восточного Кай-Мо…

— Можешь не продолжать, я уже тебя люблю… Стажер — это звучит… хр-р-р… храшо. Подай мастеру конечность, и я буду тебе, конечно, благодарна.

Просите и дано. Стажерские руки оказались под стать ногам — большие, устойчивые, крепкие.

Влажно и с причмокиванием хлюпнуло. При чем как-то так, что и смутно незнакомый стажер, и инструктор, и даже местами я сама вогнались в краску. Только на мне видно не было из-за грязи. Я провела по груди и бедрам, избавляясь от налипшего, подрыгала ногами, завалилась на плечистого молодца, но меня продолжало тянуть к земле, как истинного некроманта.

— Держи меня. Я же соскальзываю. Ты тут откуда? Тоже с-с-с… сдавать? –

Стажер был уютный, глаза неудержимо закрывались, но инструктор бдил. Только я уже его не слушала

— Комиссар арГорни послал, — начал стажер.

— Он всех посылает, — умиротворенно повисая на сильном плече пробормотала я и пошла, куда повели.

— …за вами, чтоб я вас отвез…

— Домой? — встрепенулась я уже, по ощущениям, внутри транспорта, но глаза больше не открывались.

— Обратно в отделение, а то вы сами водить, это он сказал, не в состоянии…

— Умгм…

— А работать…

— Я поняла… А когда мы поедем?

— Так приехали уже.

— Да? Однако…

Тех минут полного отказа всех систем, пока мы ехали, организму хватило на перезагрузку. Глаза открылись, туловище, скрипя шарнирами и роняя комки подсохшей грязи, выбралось из магмобиля, ровно вошло в дверь отделения и навелось на комиссарские усы, как на маяк. Мне вспомнилось, что где-то в кабинете было еще полпузырька волшебного средства для бодрости и гемоглобиновый батончик, но чтобы добраться туда, нужно было выдержать схватку с боссом.

— Гарпия, липка моя ненаглядная, тебя только подсушить и на постамент, чтоб фанаты и обиженные могли отблагодарить цветами и поношениями.

— Утречка, комиссар арГорни, постоите тут, пока я быстренько к себе и в душ сбегаю?

И побежала. Вернее, поволоклась.

Адское зелье почти сделало из меня почти человека, вампирская еда — почти адекватного. С бытовыми заклятиями у меня как не ладилось, так и продолжало, так что попытка чистки магическим путем лишь распределило имеющуюся на мне грязь ровным слоем. Похватав переодеться, я ломанулась в помывочную, распахнула любимую кабинку…

— Сапоги мне в рот, какой пе… за… Перья сзади!

Застигнутая в душе двухметровая детинушка целомудренно зашторилась… крыльями, но я успела насладиться видами. Запираться надо и вообще. Я дружелюбно попыталась компенсировать конфуз встречным предложением

— А у меня тоже есть, показать?

— Сзади?

— Фу, пошляк. Крылья! Как звать?

— Говорил же, Кай, Кай-Моран. Стажер.

— А, так это ты? Какое счастье, что ты настоящий. А то у нас тут всякое бывает. — Я окинула жертву влюбленным взглядом. Хорош, паразит. Экая каланча. В черных глазах алые брызги. По всему остальному… тоже брызги. Каплями скатывались по могучим плечикам и торсу. Черные в синеву крылья двумя веерами прятали пикантное.

— Чудеса, — умилилась я. — Все ночные твои.

— Прям все? А не жирно?

— Жирно, но я щедрая. А еще у меня дети и я — и. о.

— По правилам…

— Я здесь закон!

— Гарпия, маму твою темную, я тебе сейчас покажу

Став возник в дверях душевой, узрел стажера в перьях и меня, уже выбравшуюся из замызганной формы частью верхней части.

— Перья? — встрял парень. — Сзади?

— Идио… Идите работать! — рявкнул гном и захлопнул дверь.

— Он что, покраснел? — почему-то таинственно понижая голос уточнил Кай.

— Угу. Уважаю. Какой курс?

— Преддипломная.

— Ничего, выживешь. Я же выжила.

Ночь погони встала как живая. А начиналась она мило и буднично. Я собиралась доспать смену и свеженькой явиться на экзамен, как беси принесли изгвазданного в отбросах Лодвейна. Вампир нагло вломился в кабинет и.о. и стал требовать у меня невозможное: во-первых, восстать и куда-то там ехать, а во-вторых, поднять некоторое количество свободных от непосредственного выполнения обязанностей сотрудников отделения. Причем очень категорично.

— Ты откуда злобный такой и ароматный?

— Оттуда, — рыкнул Дан и с непередаваемой дикцией вывесившего клыки вампира добавил: — Но я стану немного добрый, когда вымоюсь, поем и и. о. Восточного даст мне оперативников или патрульных. Желательно, из бывших ловцов и поопытнее. И сама пойдет.

— А через позвонить?

— Я уже Ставу позвонил, — Лодвейн сунул в ухо палец с темным когтем и многозначительно им там поерзал. — Став сказал, чтобы непременно лично, потому что ты из вредности даже магфон не возьмешь. А он взял, и я теперь на одно ухо почти не слышу.

— А при чем тут Восточное? Тебе людей больше взять негде? Как где какая зад… загадочная фигня, так Восточное крайнее, с какой стороны в Нодлут не въедь. У себя в Центральном бери.

— А у вас тут место особенное, отмороженных на полголовы столько нет нигде, а кто был — уже там, — Дан махнул рукой в загадочное “туда”. — Будто ты не знаешь, что для штатных ситуаций все прочие, а для внештатных — Восточное. Потому что дурь ничем не истребишь. Так что я пошел. Поесть и помыться сам найду, а людей…

— Все сам, Данчик, ты большой и взрослый, можно даже жениться и детей заводить, а у меня экзамен утром, где тоже нужно бегать.

Но пошли мы вместе, хоть я и упиралась для проформы. А потом и побежали. Дан по итогу зря мылся, потому что навернулся в мусорный бак в подворотне, а я поскакала дальше к ограде парка. Именно на ней я ценой невероятных усилий изловила причину, по которой оказалась едва живой на полигоне в день обязательного квалификационного экзамена.

Сейчас причина бесновалась в допросной. Я, Став и штатный психолог Линтэ Алданэль, работающий на два отделения, откровенно боялись заходить, но никто не признавался, потому мы трое усиленно делали вид, будто обдумываем стратегию допроса. Кучей идти было не так страшно, ни один из нас не дозрел настолько, чтобы это предложить.

По правилам — психолог должен был быть первым. Чтобы выяснить, добывать признания у нарушителя общественного спокойствия и попрание нравственности прямо тут или сразу в другое заведение вести. Мы со Ставом синхронно переглянулись. Мысль быстро открыть дверь, впихнуть Алданэля и закрыть, подперев плечами, пришла в наши темные головы одновременно, но светлая голова, то бишь Линтэ, гуля съел на моделях поведения, а потому предусмотрительно попятился своим изящным туловищем вместе с головой и планшеткой.

— А может его надо было того? — предложил комиссар. — В подвал? Как третью категорию опасности?

— Так он же не маг, — возразила я.

— Гарпия! Какого хромого гоблина он не целителей впечатляет, а у нас неистовствует?

Алданэль как магистр болтологии и трепломатии, которыми априори являлись все мозгоправы, посмотрел на гнома с уважением. Я попыталась повторить последнее слово про себя, но даже воображаемый язык узлом заплелся. Арестованный, одетый в черное облегающее трико во все туловище, в шапке с прорезями для глаз и имитацией треугольных ушей на макушке, а также в просторный плащ, похожий на половинку круглого тента, только черный, а не в цветную полоску, метался по помещению допросной как пузырь аэростата с дырой в неудобоваримом месте. Затем вскочил на стол, зафиксировался на нем, растопырив острые коленки и между, оттолкнулся, шлепнулся пузом на экран и медленно сполз по нему, скрипя ладошками и расплющенной моськой. От языка, скользящего по гладкому покрытию, тянулся влажный след. Вытаращенные синие глаза смотрели в упор.

— Я туда один не пойду, он же полный неадекват, — сказал Линтэ и плотнее прижался к двери в коридор, руки у него были заняты планшеткой, но кто этих эльфов знает, может они и альтернативными частями тела могут дверные ручки поворачивать.

Мы со Ставом пытались надавить на профессиональную гордость и служебный долг, но эльф упорствовал.

— Свежую ловчую бригаду позовите, пусть его… обезвредят и целителям на опыты сдадут.

Руки мозгоправа по-прежнему были на виду, а дверь-таки открылась.

— А это вообще кто? — вдруг спросил Став и уставился на меня.

— Как кто? Вы сетесериалов не смотрите, комиссар арГорни? Это же Батмейн!

— У меня не настолько спокойная жизнь, чтоб дурь, что я на работе каждый день живьем и не-живьем вижу, еще и по монитору дома смотреть. Да какой он, ухом рыть, Батмейн? Это же, — комиссар задумчиво присмотрелся к замершему внизу монитора блину лица, — это же старьевщик с Суконки, Елька Палкен, полоумный племянник жены брата Гава Палкена, который еще во Втором Восточном завхозом служил и на пенсию ушел как раз перед объединением.

— Ага, — очумело выдала я, впечатленная богатыми родственными связями подследственного и осведомленностью о них Става. — Никто не знал, а он — Батмейн.

— Исцелякам его сдать и всего делов.

— Да пребудет с вами сила, мастер арГорни, — тут же напутствовал Алданэль и энтузиазм Става мгновенно увял. — Мне вот непонятно только, — добавил эльф, — как этот уникум умудрился до полусмерти загонять внекатегорийного темного, две пары патрульных и отряд ловцов и попасться только от того, что повис вниз котелком на ограде общественного парка?

Я его так и нашла, зацепившимся своими колготками с карманом на заду за отогнутый штырь. Как раз карманом. Находясь в подвешенном состоянии, герой экранов умудрялся размахивать конечностями, орать о торжествах справедливости, большого и светлого и свободы отношений и рвался приносить добро пачками, как вдруг порвался карман. Батмейн, запутавшись руками в плаще, спелой сливой шмякнулся оземь и притих. Временной контузии мне хватило, чтобы оттранспортировать тело, замотанное, помимо собственного плаща, еще в три ловчих сети, от которых он, следуя по непредсказуемо хаотичной траектории, умудрялся увиливать, ввергая злобных, как демоны ловцов в пучину сквернословия. Пока преследуемый живой не пользовался даром или амулетами, его можно было ловить только исключительно щадящим образом без применения особых магсредств. А некромант нужен был, потому что летучемыш без конца на бегу орал, что возродился и будет жить вечно.

— Что тут непонятного? — я пожала плечами. — У вашего Палкена под резинкой штанов было полно флаконов от энергетика. Штук десять и практически все пустые, на мое счастье.

Моя макушка, стукнутая посыпавшимся с Ельки добром, заныла. А тот единственный полный флакончик, пойманный мной, как раз и помог (ну, почти) преодолеть полосу препятствий на полигоне. Эффект от него был едва не вдвое сильнее, чем у того, что нам на смену выдают, но и момент прекращения действия ощущался вдвое сокрушительнее.

— О! — обрадовался Став, — так это самоварщик! Его как отпустит, сразу в отдел по контролю за оборотом сильнодействующих веществ сдать и путь ведьмы с ним сами разбираются.

— Отлично. Всем спасибо. Я домой, — резюмировала я.

— А работать кто будет?

— Стажер пусть работает. Этот, с перьями. Я спать хочу и вообще у меня дети мать не видели сутки уже. Он мои ночные на весь остаток месяца себе взял если что. И спокойной ночи.

А чтоб не успели остановить — призвала тьму и слилась гранью под завывания охранной системы здания, среагировавшей на мой уход, как на попытку проникновения на стратегически важный объект.

В доме стояла тишина. Просилось добавить мертвая, но это был все же ведьмачий дом, несмотря на магическую ориентацию в нем живущих, так что…

— Уо-о-о-у-у-у, — раздалось из кухни песнью скорби.

Живот подвыл, я заглянула в обитель хлебов.

Копать сидел в центре стола, распихав по краям солонки-конфетницы и задрав морду к люстре, выл на сидящего там, тоже в центре, на самой шишечке, серебристого паука. Мое появление было отмечено поворотом уха, и песня продолжилась. Аппетиту и принятию пищи это не мешало — места на столе было достаточно, поэтому я позволила тварям продолжить общение.

Есть — было. Значит вчера приходила Годица. Когда не приходила, меня по возвращении с ночной мог ждать подгорело-недопеченный омлет, мило кривой бутерброд или вполне сносная каша, или ничего, если малолетние, но вполне самостоятельные кулинары вполне самостоятельно проспали. Или что вечером в мое отсутствие являлся магистр-тьма-Холин. Этот любил и умел проводить инспекцию на кухне.

— Кх! Кх! Мке-ке-ке!

У меня едва суп носом не пошел. Ложка вывернулась из рук, я вскочила, перехватывая табуретку за ногу, готовая вломить. Но звуки парующихся гулей шли из кота.

— М-м-мо-у-у. К-к-к-кек.

Вряд ли Копать мог заглотнуть живьем двух разнополых падальщиков и им внутри так понравилось, что они принялись амуры разводить, но я вняла оригинальному предупреждению и пристально взглянула на паука. Паук смутился, забежал на невидимую мне часть шишечки, Копать засопел и задергал задом, перетаптываясь и чуть пригибаясь. Я выпустила темную ленту, чтобы сцапать членистоногое на люстре, но паук не сцапался, он свалился. Блеснули алые звезды в кошачьих глазах, мелькнули белые клыки, раздался хруп и воцарилась благодать.

Шерстистая зараза подошла, понюхала суп в тарелке, скривилась, мазнула мне кончиком хвоста по носу и упала со стола. Туц в четыре лапы, который был точно слышен даже у входной двери, сложно назвать спрыгиванием. Животное весом в условные 5–6 кило не могло по всем законам издавать такой звук при спрыгивании, но издавало. А еще жрало в три горла. И вопило. И растворялось в воздухе со скоростью звука, или так же возникало. Но дети любили Копатя, а Копать любил их. И меня иногда. Без особой взаимности. У нас было деловое соглашение.

Дальше по плану было спать. Пробралась к подходу на верх с подлестничной стороны, но напрасно. Дверь в бывший кабинет папы и почти бывший Холина была открыта широко, так что с первых ступенек лестницы хорошо просматривался край стола с внушительным пакетом из информатория, где я спустила бездную прорву денег на просчет и визуализацию модели своей теории, описанной в благополучно сожженной магистерской. Видеть результаты труда было все равно, как я впервые увидела Марека в боевой форме — сладостный ужас.

И что делаю я, когда меня ждут великие свершения и академические высоты? Я говорю им — не сегодня.

Говорила я это уже порядочно времени, всегда закрывала дверь, но дверь все равно оказывалась открытой. Настырная слава не давала покоя, как ежеквартальный “темный сбор”. Такой специальный налог для практикующих темных, откуда в основном и выплачивались усмиряющие и примирительные, если некромант, к примеру, гоняясь за чьим-то беспокойным дедушкой, побеспокоил попавшийся на пути палисадник, магмобиль, веранду, дом… Насколько я знала, каждый уважающий себя темный всячески увиливал от уплаты в надежде на “а вдруг” до крайнего срока. И почти у каждого был свой коэффициент разрушительности.

Здесь скорбно помолчим.

И спать. Нет, сразу кабинет закрыть, а потом — спа-а-ать.

Спалось сладко, снилось интересно, просыпалось интригующе, если учесть, что именно снилось. И тут верхние 90+ прижали, в шею заурчали, ухо осыпали поцелуями и нежно прикусили мочку.

— Ма-а-ар… Ты, животное, что ты тут?.. Копать! Мать твою кошку! Фу, слюнявое чудовище…

Оттерев о подушку кошачьи нежности, в состоянии “ы-ы-ы”, набросила халат и, не заморачиваясь поиском тапок, пошлепала наружу, где ощущалась какая-то родственная активность. Проспала я часов пять, значит оба дитяти тьмы уже явились из школы и, судя по запахам, что-то сожгли на кухне.

Глаза открылись ближе к середине лестницы и открылись широко. Посреди холла, друг напротив друга, многозначительно растопырив полы плащей — короткий экстремально розовый и длинный проникновенно черный — стояли дочь и стажер с перьями. Причем ракурс и у меня, и у них был такой, что мне было совсем не видно то, что было видно им.

Но глаза все равно протереть хотелось, а мысли — прополоскать.

— А что тут происходит?

— Мы с Каем друг другу показали, — вдруг заговорила дочь, чем окончательно меня шокировала.

— Чего? Что показали?

— Хиих… Бусинки. Я ему свои бусинки, он мне свою.

— Чего? — я нащупала рядышком с собой перила, прислонила туловище и принялась тихонько сползать.

— Ма-а… Мастер Холин… Ну… Вот! — нашёлся стажёр и, оттянув витой шнурок, поднял вверх болтающуюся на нем красную бусину. — Фамильная! У меня гранатовая, у сестры хаулитовая.

— У тебя еще и сестра?

— Ага, близнецы мы. У нас всегда по двое. Один тёмный, другой светлый.

"Два весёлых гуля", — тут же пропело у меня в голове. Рекламóроки — страшная вещь, застревают намертво.

— А какого гуля ты тут?

— Дневник по практике подписать.

— По четвергам не подаю.

— Сегодня среда.

— Глядь! — орнула я. — Копать! Зараза!

Кошак подкрался и, воспользовавшись моим отвлеченным состоянием, принялся шершавить языком пальцы на ноге.

— Лайм!

— Да мам? — тут же нарисовался на верхних ступеньках сын с моими тапками в руках. Он, как и Копать, обожал возникать из ниоткуда, шастая тенью с домьего попустительства.

— Ты это кормил?

Перехваченный за шкирняк кот пустил носом пузырик и поджал лапы зайцем, наглые зенки, прищурившись, косились мне за ухо.

— Э-э-э нет.

Теперь ясно было, откуда мне столько любви.

— Так покорми, иначе однажды он сожрёт что-нибудь не то и всем будет печально.

— Он сдохнет? — поинтересовалось доброе дитя.

— У вас не будет меня. Эй, стажер, как там тебя?

— Кай-Моран же, я же гово…

— Давай сюда свою графомань.

Я спустилась, отдала кота мечтательно улыбающийся дочке. Та молча направилась к кухне, кивком позвав за собой Лайма, тоже спустившегося и спустившего тапки. Только дети, переглядываясь как заговорщики, удалились, я спрятала облизанные ноги, взяла у детинушки замусляканную тетрадку, будто у него тоже дома кот. Пощелкала пальцами. Сообразительный парень тут же вложил в них ручку. Проглядывая отчеты, написанные неожиданно разборчивым почерком, я сквозь ресницы любовалась на красивое. Ну до чего хорош, пернатый стервец. И глаза лукавые смотрят прямо в…

— Ни стыда, ни совести, — вздохнула я тем, куда он смотрел.

— Не-а. Я темный. Мне не положено.

— Будем воспитывать.

— Кнутом или пряником?

— Лопатой!

— Мастер Холин, а вы со мной на кладбище пойдете?

— Обязательно, — многообещающе оскалилась я и шлепнула тетрадкой в широкую грудь. — И забей кокетничать с куратором, на оценку не повлияет, и я тебе в матери гожусь.

— Это вряд ли, максимум я ваш не очень младший брат, — заулыбался Кай.

— Исчезни, младший брат, пока я тебя по-сестрински не проводила.

— Это как?

— Пинками.

Стажер тут же нашел, где дверь, но не удержался и заглянул в тетрадку. Узрел наличие исправлений и отсутствие подписи и бровки домиком собрал. Но я была закалена браком, двумя детьми и котом. Кстати, что-то там, куда последние удалились, подозрительно тихо.

— Совести у вас нет, мастер Холин, — проныл Кай.

— Не-а. Я темная. Дальше сам знаешь.

Кай энергично закивал, развернулся к двери и… никуда не ушел.

— Э… мастер Холин, дверь не открывается.

Дом редко выкидывал подобные штучки. Он вообще был не слишком активный, а когда не стало папы и ба, и вовсе почти уснул, начал оживать, когда родился Рикорд, а к Дариному рождению уже уверенно забавлял детей светлячками и фигурками из теней на стене. Он чаще отказывался впускать кого-нибудь, но чтоб выпускать… Пришлось самой открыть, проводить стажера до ворот и еще и там открыть.

— У тебя всего ничего до ночной, и я бы на твоем месте поспала, мало ли что, — напутствовала я.

— Откуда вы знаете?

— Не знаю. Но я ведьма и мне сглазить, как тебе почесаться.

Парень, свернувший тетрадь в рулончик и собиравшийся сунуть ее в карман плаща, тут же почесал ею сначала грудь, потом тыльную сторону ладони, потом наконец донес до кармана, не выпуская тетради, прямо через карман почесал бедро, потом до него дошло.

— Очень хорошо, что я сегодня не дежурю.

— А кто? — удивилась я, потому что никого нового нам не присылали, Кастис окончательно обосновался у патрульных, а Став… Не комиссарское это дело на дежурстве сидеть, когда другие есть.

— Комиссар арГорни сказал, что сам подежурит. Я ему, что я уже на вторые сутки без отдыха, а он сказал, чтоб я пошел отдохнуть обязательно, а он сам, ему все равно заняться нечем. И улыбался.

— А сейчас там кто?

— Так он же и есть.

— Придурок…

— Вот и я почти так же подумал, но вслух…

— Это ятебевслух говорю. Могу по слогам повторить. А будешь умничать, инквизиторам сдам. Есть у меня один давно знакомый и нежно нелюбимый.

— Это светен Арен-Тан что ли? Так я с ним уже знаком. Это он рекомендацию распределить меня в ваше отделение в аттестационную комиссию Академии дал. Сказал, что мне будет полезно, а вам понравится. Или наоборот? — Кай собрал глаза в кучу и поскреб рученькой затылок. — А почему вы его не любите? Он вот вас уважает. И вообще мы прекрасно побеседовали. Очень приятный человек.

— У меня много причин для подобного отношения, Кай-Моран, — ответила я, стажер поймал мой взгляд и тут же прекратил изображать идиота. — И запомни одну вещь, он не человек — инквизитор, механизм или инструмент, который иногда, очень редко, позволяет себе побыть человеком и никак не наоборот. Свободен. Три часа на сон и вечером чтоб был…

— Иначе?

— Иначе никаких совместных прогулок по кладбищам.

— А перья покажете? Вы обещали.

Я показала.

— Страшно, — сказал Кай. — Страшно красиво. Но страшно — больше. Но красиво. Очень. Очень страшно и очень краси… Я лучше пойду, мастер Холин. Посплю. До вечера, мастер Холин.

Вернувшись, я первым делом проверила кухню и ожидаемо не нашла там детей. Прислушалась — в их комнатах их тоже не было. Копать возил по д столом какой-то комок. Оказалось — записка. Рикорд Лайм Холин сообщал, что они отправились к отцу, как было условлено и что забирать их там же и во столько же. Пришлось напрячь мозг. Что-то смутно припоминалось. Трех часов для разбора отчета из информатория мне будет явно мало, больше заняться нечем, поэтому можно навестить Става. Когда я поднималась наверх, чтобы переодеться, дверь кабинета снова была открыта.

— Иди поспи, — сказал Став, едва я вщемилась в заклинившую и не отрывающуюся даже наполовину дверь “Только для”. Удивлялась еще когда подъехала, отчего все через главный вход бегают.

— Я уже поспала.

— Иди еще поспи. Смотреть страшно. Не женщина, а подобие.

— Подобие чего?

— Подобие ничего. Всего и осталось, что глаза и си… и глаза.

Я краем глаза покосилась на “глаза” и посмотрела на начальство, не веря своим ушам. Этот ценитель объемного переписался в тролли или у меня бред? Или у него?

Полезла потрогать, нет ли у гнома внезапного жара, поскольку все прочие признаки могильной горячки наличествовали: нелогичное поведение, внезапная смена настроения, блеск в глазах нездоровый…

— Давай без благодарных объятий, — шарахнулся Став, — не такие у тебя большие… глаза, чтоб с тобой обниматься.

— Вы серьезно дежурить собрались? До конца смены и ночью?

— Подежурю, что я, не некромант? Вспомню былые времена.

— К ночи Кай придет.

— Пусть приходит, не то у меня здоровье, через палисадники гарцевать, а у него ноги и эти… перья сзади. И закапывай уже к патрульным в душевую бегать, они ребята крепкие, но не железные.

— Вот как оборудую… дова… ваете женскую помывочную, так и перестану. Где мне, по-вашему, свои перья сзади от требухи отмывать?

— Гарпия, ведьм твой папа, исчезни… Через дверь!

Я ухмыльнулась и скомкала переход за грань, охранка вякнула, как случайно попавший под ноги Копать. Я втянулась обратно в щель, через которую просочилась в отделение, добрела до стоянки и едва не лишилась чувств.

— О, Тьма! Шлак мне в ухо! — шахтерский лексикон комиссара арГорни неотвратимо ворвался в обиход всего Восточного и поделать с этим уже ничего было нельзя. — Данчик! Что это за… Что за… Что это вообще-е-е!?..

— Это “Феррато Маард”, детка, — раздулся от гордости Лодвейн так, будто самолично это чудо родил, а не просто только что в нем приехал. Да еще и стал аккурат рядышком с моим тюнингованным раритетом. Я моргнула раз, другой, перевела взгляд с вампирьего магмобиля на свой…

Пока в голове складывалось, мне хотелось отвлечься, а на Лодвейна отвлечься было легко: вампир упаковался с стильный костюмчик, уложил гриву и серьгу-камушек на ухо нацепил.

— А ты зачем здесь такой нарядный? — спросилось мне.

— У меня именины, но в основном повыделываться и поныть. Ты знаешь, что твой нелучший друг моего лучшего приятеля отжал? Только и слышу от него Арен-Тан то, Арен-тан се… А сейчас вообще куда-то пропал.

— Арен-Тан? И Тьма с ним.

— Да нет же… Видька. Он же до сих пор в тебя влюбленный до слюней.

— Ага, до голодных, — поддакнула я, продолжая визуальную сравнительную характеристику средств передвижения.

— Фу, противная, я просто подумал, ну вдруг вы общаетесь как-то. Я немного беспокоюсь, его же кто угодно обидит.

— У него колеса, — сказала я, а чтоб меня правильно поняли, некультурно показала пальцем на игрушку вампира.

— Угу, — важно кивал Лодвейн, купаясь в лучах отраженных от алой полировки. — “Маард” только такой и бывает. С колесами. Ручная дядюшки Лайэнца сборка, нереальный эксклюзив. Ты прикинь, глава клана Феррато лично эту крошку собирал.

Лодвейн пел, а я мысленно содрала с винтажных боков своего раритета ромашки, отвертела зеркала, навесные отражатели и передний бампер, сменила колеса… А обводы и стати — один в один. Вот вам и приехали. Только родной рыдван был словно поднятый древний зомби рядом со своим живым воплощением. Если бы этот Лодвейнов дядюшка сейчас на мой магмобиль глянул, его бы крышкой на месте придавило. Я прям слышу этот полный вселенского ужаса голос…

— Мрак кромешный и все его твари… Вы что с ним сделали?

Мне захотелось второй раз протереть глаза и пощупать лоб уже у себя.

В черной мантии с алым подбоем передо мной стояло живое олицетворение героя драматического сетесериала “Драгул великий и ужасный”. Костюмчик в облипочку, напомаженные волосы… О торчащий воротник кипенно-белой рубашки даже взглядом порезаться можно, а под воротником, поверх шелкового галстука — многокаратная брошь кровавого цвета. Ему осталось только клыки вывесить и провыть про ужас на крыльях ночи. Сам такой или придуривается? Хотя, если подумать, вообще все древние долгоживущие с прибабахом, вот хоть Халатира Фалмареля вспомнить.

Реальность на миг дрогнула и мне привиделся силуэт старейшины Фалмари, стоящего в раскаленной золе вполоборота с довольной улыбкой во весь рот, волосы жидким серебром стекали по длинной узкой спине, а у его ног…

Холодно…

Мне холодно…

Я здесь, свет мой. Иду к тебе.

Приду, когда позовешь. Я всегда прихожу

— Детка, с вами все в порядке? — душевно спросил вампир, а другой деликатно поддержал меня под локоть.

Реакция наше все… Запах крови, боли, смерти ударил по щитам и тот, кто коснулся меня, приподнял верхнюю губу, обнажая краешки клыков, как верный пес, дикий зверь, знающий одного хозяина. Я бы вскрыла ему горло не раздумывая, если бы клинок из мертвого железа пришел на мой зов, но взметнувшаяся рука была пуста. Плевать, у меня есть мой огонь и когти

Убей…

— Эверн, довольно. Прекрати свои шутки.

— Да, ана Феррат, — снисходительно, но клыки спрятал, а рубины глаз все еще пытались пробуравить защиту.

— Эверн…

Алые искры схлынули, и я убрала руку с его горла. Вокруг проколов бледнели пятна ожогов, по коже сочилось, почти черным. Старая кровь, вкусная…

— Детка?

— Все в порядке, хладен Феррато, просто слишком активные сутки.

Было жарко и одновременно по коже прокатывало ознобом и дрожью. Как от сквозняка. Откуда всплыла эта древняя форма обращения?

Рядом уже никого не было. Я еще не встречала никого, кто бы так виртуозно тенью ходил, словно растаял. Хорошая собачка…

— У вас звонит. Магфон, — сказал Феррато.

Вот что это за дрожь. В кармане гудело. Альвине. Я могла сказать это не глядя на экран. Первый звонок с того утра, когда призрак с магстанции Лога напомнил мне о самом дорогом. Все в одной комнате. Все? Чувство было странное. Будто я играю, а какой-то шутник убрал с доски сферы, пока я моргнула, и теперь хихикает в кулачок, наблюдая, как я пытаюсь понять, чего не хватает.

У старейшины Феррат удивительно теплые глаза, сними с него всю эту мишуру, даже не скажешь, что вампир, прямо как мой рыдван, оказавшийся таким уникальным. Сам Феррато прикатил на “мартон астине” я таких еще не видела. Это из той же оперы, что и костюмчик — глава старейшего бренда мобилестроения ездит в магмобиле конкурентов. Красивый мобиль, как пикирующий дракон. И черный. Холин бы уже на слюну изошел.

В кармане снова задергалось. А вот и он. Вспомнил, что надо сказать, что мелкие паразиты у него?

Убедившись, что я стою ровно, старейшина Лайэнц резво для существа его лет подбежал к моему магмобилю, ловко открыл багажник, залез туда и почти тут же вынырнул, держа за шкирку Копатя. Вид у обоих был обескураженный: у вампира, что он нашел в багажнике кота, у кота — что его нашли.

— Ваш? — уточнил Феррато.

— Мой.

— Уважаю, — почему-то сказал вампир и положил Копатя откуда взял.

— А что вы ищете? — решила уточнить я.

— Уже нашел, — просиял Лайэнц и загадочно поманил пальцем.

Подошла и мне тут же стало стыдно за бардак в багажнике, но я сделала вид, что все как надо. Кот сидел за запасным рюкзаком со снарягой и отсвечивал фарами глаз.

— Это для недобросовестниых коллег, выдававших подпольную сборку за эксклюзив. “Маардов”, настоящих, и так не много, но этот — уникальный.

— Чем же?

— Он первый и именной. Табличку в салоне копировали, а об этой, — Феррато отрастил коготь на пальце, ткнул сам себя в подушечку другого, и набежавшей густо-вишневой каплей провез по боковой стенке багажника под самым краем, — никто не знал.

Бархатное темно-серое напыление поплыло, открывая узкую полоску красноватого металла с вензельной гравировкой: “Вдохновительнице и музе Малене Арденн”

— Это что?.. — опешила я. — Это ему лет почти как вам?

— Несколько меньше, но да. Это хороший мобиль.

— А… Дядюшка Лайэнц, — нарисовался рядом отбегавший поболтать со знакомыми патрульными Дан, — а вы зачем вы приехали? Не на мой же день рождения? На выставку?

— Нет, — сказал древний вампир, — мне позвонили. Вот отсюда.

Он потянулся, помацал под невозмутимым, расплывшимся бочкой Копатем и, как свежее яйцо из-под куры, добыл очень-очень старый и безнадежно мертвый магфон.

Лайэнц с трудом продрал глаза. Да уж. За триста это вам не за тридцать, теперь без последствий всю ночь, скрючившись над чертежами, не посидишь. Мигающий индикатор на краю монитора вбуравливался прямо в мозг даже без звука.

Кого там в такую несусветную рань… ближе к обеду принесло? Лайэц поднял хрустнувшее в копчике туловище с тахты, куда под утро вполз поспать, и навис над заваленным чертежами и заметками столом. Правый глаз уверенно закрывался, левый неуверенно различил на мониторе коммуникатора, разделенном на четыре окошка от каждого визора в приемной, растерянное лицо музейного смотрителя в разных ракурсах. Старый вампир переминался и под взглядом секретаря и охраны явно чувствовал себя не в своей тарелке, однако кто-то же счел его причину достаточно веской, чтобы привести сюда, в особняк, где глава клана Феррато просто жил. Визитеров он давно уже принимал в другом, новом, и сначала смотритель должен был попасть именно туда.

После душа захотелось есть, но Лайэнц решил, что неприлично держать в прихожей верного служащего и скомандовал подать обоих в малую гостиную. Ждал не долго.

Вместе со служанкой и старым вампиром в комнату просочился Эверн, поклонился и исчез где-то между кадкой с фикусом и узким книжным шкафом.

— Ана Феррат, простите, — с порога начал смотритель, от волнения забыв поздороваться, зато церемониальный поклон дважды отвесил. — У вас там звонит.

— Где у меня там звонит? — насторожился глава и на всякий случай похлопал по карманам, но и личный магфон и прихваченная портативная панель коммуникатора домашней сети молчали.

— В зале с магфонами, в самой первой витрине. Вечером вчера. Я уже на смену заступил. Оно сначало позвонило, потом мигало долго, почти полночи, потом заряд иссяк. Так я утра дождался и к вам.

— Принес? — заинтересовался Лайэнц и заглянул под крышку на подносе: тефтельки в брусничном соусе выглядели хорошо.

— Как можно! — изумился смотритель. — Экспонат же.

Тефтельки потеряли свою прелесть мгновенно. Лайэн вскочил.

— Поехали. Эверн?

— Сейчас все будет, — протаял сумрак и почти тут же сгустился у двери за спиной смотрителя и посмотрел на главу клана как на малолетнее чадушко. — Вы бы поели, ана. Опять забудете.

Феррато грохнул крышкой подноса прямо пальцами цопнул с тарелки тефтельку, запил водой и заторопился. Чувство чего-то удивительного и невероятного напрочь отбило аппетит, даже в копчике больше не хрустело. Только поныло немножко, когда уже в музее, в выкупленном бывшем здании магистрата Карнэ, Лайэнц простоял цаплей над той самой витриной, откуда звонило и мигало.

— Который? — в который раз спросил Феррато, и смотритель раз в двадцатый снова показал на крайний аппарат.

Не первый, но тоже прототип. На то время — инновационная система по поиску объекта по магмаркерам с опорой на вышки сети, но и изначальная, по привязке на крови, все еще была оставлена как альтернативная. Королевство только начинали повсеместно оборудовать вышками магсети и не далеко не везде можно было связаться. Второй такой магфон был подарен музе. Просто так, без причины. Ей приятно было делать подарки — столько теплой благодарности и лучистой радости. Из слов смотрителя выходило, что сработала именно первая сигнальная система. Заряд нужен был минимальный. На аварийный вызов хватило бы. Но… столько лет? Как?

После того, как магфон сняли с витрины, Лайэнц жестом разогнал смотрителей, набежавших из прочих залов, и немногочисленных посетителей. У людей всегда срабатывала эта странная способность — скапливаться, если происходит что-то непонятное, интересное или страшное. А у самого Лайэнца чесалось. В основном, руки — поковыряться в древнем аппарате и вычислить, откуда пришел вызов. А еще до странного хотелось в Нодлут. Интересно, дом Пешт на Звонца еще стоит?

— Эверн, нет ли у меня каких дел в Нодлуте?

— Вас на выставку приглашали. Опять. А вы приглашение выкинули. Опять. Но у секретаря есть два других. А еще Мартайны подарок прислали из первой партии “МА-Хинэ”. Магфото. Сам подарок в Нодлуте. На выставке. Но ваш. Видели?

— Видел, — азартно сопел глава прославленного клана, раскручивая когтем магфон и раскладывая детальки корпуса прямо на витрине. — Нечего там смотреть, как передирали, так и передирают. Переодели мой “Феррато Кулло” в другой корпус, плагиаторы, ни фантазии, ни… фантазии.

— Старейшина Лодвейн прислал приглашение на именины младшего сына.

— О! Именины это хорошо.

— А подарок?

— Подарок, — повторил Лайэнц, подергал себя за нос, за ухо, макушку поскреб, хотелось карандаш погрызть, но ничего подходящего в карманах не нашлось. — Подарок! Да! Я знаю, что подарить. На нем и поедем. Не зеленей, Эверн, там не качает.

— Меня всегда качает, вы же знаете. Но я потерплю.

— Ага. А что там теперь модное, в этих столицах? Есть что-нибудь в меру элегантное и неброское?

— Просто будьте собой, ана Феррат, вас все равно узнают. Тайком не получится.

Лайэнц широко улыбнулся своему отражению в витрине, быстро рассовал детальки по карманам и помчался к выходу. Общее направление известно, собрать маяк для точного пеленга — дело пары минут, так что если выехать прямо сейчас, вечером уже можно быть в Нодлуте. Заодно и родственников навестить, племянничек Дантер обожает мобили, да и отец его давно намекал младшего с Эверном познакомить. Нехорошо, когда таланты пропадают. Годный заклинатель крови еще ни одной семье не мешал. Главное, чтоб снова не стал о переходе в клан талдычить. Лайэнц отдохнуть едет, развеяться, а не тяжбами заниматься.

— Дан, я красивая? — спросила я у вампира, усевшись в его игрушку на место водителя и сразу же почувствовав себя как дома.

— Ничего, — выкатил зубья Лодвейн. Дан повис локтем на сиденьи и благожелательно взирал на мое восхищение мобилем.

— Значит и правда лучше поспать, раз ничего, — вздохнув, отвернулась я.

— Да я не про то. Я про то, что аппетитная.

— Тебе бы только жрать… Сходишь со мной куда-нибудь? — предложила я, почуяв внутри себя желудочную необходимость.

— Я себе не враг, — тут же принялся отпираться Дан, выкатил зубья во всю ширь и подергивая бровями добавил, намекая на бурное прошлое: — Холин, кол, не спина. А что за хандра?

— Да так… — я пожала плечами. — Сквозит. Порулить дашь?

В Лодвейне с полминуты боролись жадность, вредность и дружба. Дружба победила.

— Только без визга, ладно? — опасливо косясь на меня, уже возложившую руку на рычаг управления самой оптимальной формы: размер, чтобы легко можно было рукой обхватить, и округлый верх, чтобы большой палец удобно ложился.

— Исключительно от восторга, Данчик, — заверила я, слегка промурашившись от неприличных ассоциаций.

Магмобиль мягко выкатил со стоянки. После моего шумного раритета этот был словно спящий Копать — тихонько урчит и капельку вибрирует, приятно, будто кто-то по затылку гладит вверх-вниз. Да что ж такое ж! Что за…

“А не пошли бы вы лесом, магистр Холин, с этими вашими ур-р-р?” — мысленно возмутилась я и задернула шторки щитов поплотнее. Ишь, пробрался бездный мрак… Среагировал, когда у меня на охрану дядюшки Феррато инстинкты сработали? Было в нем что-то…

— Этот Эверн. Он кто?

— Телохранитель ана Феррато. Заклинатель крови. Он куда старше дядюшки Лайэнца. Даже меня жуть берет, сколько ему. И если дядюшка застал времена Всадников Мора, этот мог вполне служить одному из них. Вроде даже и служил. Драгулам. Я не любитель истории. Только этот вот Эверн по мою душу. Глава Лодвейн мне в качестве подарка подсуетил у него мастер-класс. Брр… Не люблю я это.

— Учебу?

— Магию крови. Гнилое дело. Сложно по краю пройти и не замараться. А что за финт с магфоном? И при чем тут твой кошак?

— Кошак всегда при чем, у него натура такая, а про магфон я знаю, с кого спросить. Паразиты мелкие…

— Гы, — заулыбался Дан, пошарил в пространстве под своим сиденьем, добыл оттуда баночку витаминизированного ред-булька. — Хорошо, когда они есть, но когда их нет тоже хорошо. Мы вообще куда едем?

— Спать.

Вампир поперхнулся, пустив по подбородку алую струйку.

— Шутишь?

— Зачем? Спать — дело серьезное.

Я не стала въезжать во двор дома. Остановила перед воротами.

— Хороший магмобиль, — сказала я.

— Уоу, — подтвердили из багажника.

Вампир отвесил челюсть.

— Кошак всегда при чем, — повторила я, — причем везде. Достал, сволочь шерстяная, весь день за мной таскается. — Я вышла. — Пока, Данчик, спасибо что подвез.

— А кошак? А что если он мне там нагадит?

— Хм, — я призадумалась. — Ни разу не видела, чтобы он гадил. Только жрет, пакостничает и спит. Копать?..

Кот, расплющившись волосатым блином, вылез из-под заднего сиденья и шмыганул к дому, продавившись сквозь сквозь железные прутья ворот — только контур мигнул. Вот же… И у этого вход без ограничений.

Дан укатил, а мне вдруг в голову пришло, что у дома имени нет. И я не припомню, чтобы его вообще как-то называли. Был Леве-мар — старое ведьмачье поместье Ливиу и дом в Нодлуте, просто дом. А ведь он живой. Дверь приветливо распахнулась, едва я прикрыла за собой калитку. Прошуршала гравием до крыльца. Вспомнилось, как папа встречал меня однажды утром, хмуря брови, а я явилась в сопровождении Альвине после ночи в отделении. Для многих его нет, для меня — будет всегда, крылатой тенью над алтарным камнем у корней Леве-мар, отражениями в памяти дома и моей. Так же, как и ба Лукреция, отчаянно сватавшая меня эльфу, чтобы его светом избавить меня от тьмы и метаморфоз. Но это только отсрочило бы неизбежное, тьма уже приняла меня и считала своей. Магистр-тьма-Холин, мое целое. Уже тогда. Мы долго бегали друг от друга, отказываясь признавать неизбежное, то он от меня, то я от него. По разным причинам. Почти как сейчас. Снова. По кругу. Виток за витком. Вечная игра. Танец.

По кругу…

Виток…

Поворот…

Снова…

Как повторяющийся музыкальный такт, с каждым разом звучащий на четверть октавы выше. И…

И и-иди-и-и…

Я поднималась в дом по ступенькам крыльца. Три ступеньки и порожек.

Раз-два-три… И четыре. Порог. Три-четы…

Магфон вздрогнул, завибрировал. Одновременно с этим монитор домашней сети издал звук пришедшего письма и отчаянно замигал.

Сообщение было из приемной комиссии магистериума.

“Заявка №ХХХ на соискание степени магистра на основании многокомпонентного темного боевого атакующего проклятия массового поражения “Алый шторм” отклонена.

Причина. Один соискатель может подать следующую работу на повышение степени только после защиты первой. См. резолюцию №ХХ-Х.”

Тьма меня побери! Что за ересь? Они отклонили мой кровавый дождь? Идеально-темный и прекрасно-разрушительный? Степень магистра снова мимо?

Я ткнула в ссылку с резолюцией и озверела еще больше.

“Заявка №ХХХ на соискание степени магистра на основании работы по разнопотоковым многоконтурным динамическим системам щит-атака с условным названием “Зеркало Холин” принята. Время на подготовку стандартное. О дате защиты вас информируют дополнительно.”

Чтоб меня гули…

Влезла по сетке в магистериум, плюясь и шипя, как дикий ящерок, нашла лист заявок, отыскала номер и потыкала в “Подробнее”.

Чтоб меня… Не-е-ет. Чтоб его! Чтоб его гули драли, заразу темную, сволочь, паразита, а-а-а-а!

“Соискатель: Холин, Митика Лукреция, унив. вне кат., некр. — пр.

Науч. рук.: Холин, Марек Свер, унив. вне кат., магистр, некр. — пр.

Куратор: прокуратор конгрегации высшего ранга светен Арен-Тан

Резолюция: одобрено к защите.”

Он подождет, да? Это он так ждет, да? И не вмешивается, да? Сначала конференцию мне сорвал, нахлебавшись просроченного зелья, теперь мою идеальную магистерскую в могилу загнал. А я еще, дура, воспользовалась практичным советом доделать “Алый шторм” и сидеть спокойно, вместо того чтобы ставить всех на дыбы своей многоконтурной матрицей. Доделала, глядь. И эта инквизиторская рожа туда же…

Светен ответил на звонок в ту же секунду, будто ждал.

— Да? — удивился прожженный манипулятор, — разве? Нет, заменить уже никак не выйдет. Дата защиты назначена. Комиссия будет в полном составе. От конгрегации в том числе. И от Академии. Закрытое. Никаких любопытных. В узком… В семейном кругу, можно сказать. Или вы наивно полагали, что можно задействовать девяносто процентов мощности вычислителя информатория по закрытому каналу без моего как вашего непосредственного куратора ведома и ведома конгрегации? Дело конечно ваше, ваши деньги, а ради чего? Из праздного любопытства? Как показала практика, это — не ваш случай, мадам Холин. Кстати, очень изящное название. Увидимся на защите.

Увидимся, да…

Я посмотрела на вновь приветливо распахнутую дверь кабинета.

Не сейчас. Для начала я увижусь кое с кем еще.

— Почему мне кажется, что отца еще нет? — сказал Лайм, помявшись с ноги на ногу рядом с разглядывающей статую Посланника Дарой.

— Не кажется, — снизошла сестрица. — Позже.

Выйдя из магбуса, они не пошли тропинкой через старый парк, а остались стоять. Дара осталась, а Лайм караулил. Она же мелкая, еще затолкают.

Глаза сестры, устремленные на размытую в кисее низких облаков верхушку храма Света, то выцветали до тускло серого, то вновь наливались густой, почти черной синевой, а Лайму казалось, что статуя Посланника вздрагивает, грозя обрушиться на находящиеся рядом строения.

— Идем? — предложил Лайм.

Дара кивнула спустя минут пять и направилась вглубь парка.

Рикорд немного беспокоился. Сегодня он не слишком вежливо и довольно настойчиво дискутировал с учителем на тему допустимых магических воздействий к себе подобным, за что был отправлен на внеочередную беседу с психологом и отцу наверняка сообщили. Подобным себе задиру и пакостника из параллельного класса, издевающегося над мелкими, Лайм не считал, а частичный стазис, оставивший мальчишку торчать истуканом во дворе, как раз считал. Той самой допустимой мерой. И попросить Копатя присматривать за мамой в его отсутствие было такой же допустимой мерой. Ему иногда все еще снился жуткий день, когда ее едва не стало. Гадко заныло в груди, Дара остановилась и взяла за руку, сжала пальцы и отпустила.

— Мне казалось, ты просто знаешь, что должно произойти, потому все так. Могла бы сказать тогда, что с мамой все будет в порядке, — сказал Лайм.

— Я знаю-вижу варианты. Тогда, — сестра потянулась рукой к чашке наушников, но так и не коснулась, чтоб сделать всегда играющую там музыку громче и заглушить раздражающие слова снаружи, — тогда был веер, точка из которой расходятся вероятности, я знала-видела несколько-много и потому никак не могла сказать как-когда именно и что будет потом-сейчас.

— Получилось не очень, потом, когда получилось, ну… ты поняла.

— Получилось, как должно, а очень или не очень — выводы делать рано. Слишком много вероятностных веток. И всё это все равно относительно.

— Относительно чего?

— Относительно угла зрения.

Дальше шли молча.

Замок на двери был старый и Лайм немного повозился, пока открыл. Сестра в это время покачивалась в такт неслышной музыке в наушниках и улыбалась. Может сама себе, может дому напротив, будто наблюдала за чем-то занятным.

Мой неожиданно знаменитый раритет остался возле Восточного, так что пришлось вызвать такси. Попросила остановить у парка. Объезжать выйдет дольше, чем наискосок. Звонца и прилегающие улицы — район старый и памятный. Столько всего… Особенно если в конец довольно длинной улицы прогуляться и свернуть к кладбищу. Шиповник, ночь, злобный, как криво активированный конструкт, Марек Холин со следами лежания мордой в стол и я в бесстыжем платье не первой свежести.

Воспоминания вызвали на лице блаженную улыбку, случайно встреченный на дорожке хоббит предпочел обойти через кусты. Тут тоже шиповника полно было. Парк закончился неожиданно быстро, но ноги понесли не к двухэтажному особнячку с зеленой крышей, а не дойдя до растрескавшегося от времени бортика фонтана с зеленоватой темной водой свернули в сторону к дому напротив. Жалкими остатками ведьмачьего дара я слышала, как медленно вздыхает под фундаментом просыпающееся сердце. Одушевленный. Его кто-то разбудил.

Печать надзора, видимая только сотрудникам, едва проступала на столбике у низкой калитки. Контур пестрел дырами. Дом нежилой, никто и не обновлял. Еще один контур, явно вампирьей работы, интегрированный с живым через природную магию, тоже едва тлел. Школяр-недоучка сдернет на раз. А проще вообще переступить. Занятная штука. Темного не зацепит, не на тьму ставили. По остаткам структуры ясно читалась защита от света. Поближе подойти и поковырять?

Но вовсе не любопытные контуры привлекли мое внимание. Сначала я зацепила взглядом орясину с плечиками знакомого размаха. Стажер торчал перед домом и таращился на слепые окна.

— Ты меня преследуешь?

— Это вы меня, мастер Холин, преследуете. Я сюда первый пришел.

— Зачем?

— Это дом моей бабушки Эленар.

Странно знакомое странноватое имя, да еще в сочетании с бабушкой… Любопытно. Лет двести — двести пятьдесят назад часто так девчонок называли? Мар упоминал свою пра с таким же именем и глазами, как у нашей Дары.

— Сколько тебе лет, Кай-Моран?

— Больше, чем вы думаете.

— Младший брат, да? — скептически хмыкнула я. Пришлось голову чуть приподнять, чтобы заглянуть в бесстыже-бесовские гляделки. Стажер лукаво мерцал алыми точками из-под завидно густых ресниц.

— На самом деле старший, и у нас с вами определенно есть общая кровь. С вашей дочерью — больше. Не удивляйтесь, у меня такая способность, чуять близкую кровь.

— Бабушка Эленар, — кивнула я. — Шустрая, должно быть, особа была, везде отличилась. Хочешь секрет, Кай? Практически у всех темных Нодлута так или иначе есть общая кровь.

— А я все думаю, отчего я, как приехал, сразу почувствовал себя как дома… Отчет подпишете? По-родственному?

— Исправил? Нет? Тогда можешь забить.

— Забить на исправления?

— На то, что подпишу неисправленный. Тебя Став ждет, а ты тут памятниками архитектуры любуешься.

— Скорее надгробием.

— Незачет, стажер Пештин. Поедешь в отделение через информаторий, скачаешь из Академской сети пособие к факультативному курсу “Одушевленные, возрожденные и привязанные”, изучишь на досуге и послезавтра сдашь мне конспект. Задам два вопроса.

— Каких?

— Придумаю до послезавтра.

— Глядь…

— Три вопроса.

Кай-Моран приуныл и в тоске уронил из-под плаща перо. Красивое, густо-черное, как бездный мрак, с трогательной пушисткой. Я повертела поднятое в пальцах. Когда поднимала, по руке от фонтана протянуло сквозняком. Тень от фонтанных дев, расползшаяся на полплощади, была похожа на фигляра с дудкой.

— Холодно, — поежилась я, — а он перьями разбрасывается.

— А вы здесь зачем, мастер Холин?

— А ты?

Ирлинг пожал могучими плечиками.

— Тянет.

— Вот и я так же.

Оглянулась. В доме напротив тепло светились окна. И туда тянуло сильнее, чем ковыряться в дохлом контуре. Обнять, поругать, укоризненно посмотреть в наглые глаза, хлопнуть дверью, может быть, а может быть и нет, если не станет отпираться и изображать великое и непогрешимое.

Подбросила перо. Хрупнув суставами, сложила пальцы, бормотнула «эйт’нарэ». Рыжий всполох сверкнул в сумерках плохо освещенной улицы, отразившись в глазах Кая и моих, наверняка, тоже. Тонкий невесомый пепел дымкой растаял в воздухе.

— Первое правило некроманта, Кай-Моран?

— Копать?

— Это основополагающий постулат. А первое правило — не следить. Особенно в нестабильных местах. Намек понял?

— Понял, — вздохнул парень. — Карту сам найду и конспект напишу. Послезавтра?

— Позже.

— Вы красивая, — сказал Кай. Глаза присыпало серым — он смотрел на меня с изнанки.

— Четыре вопроса.

— Вам нужно было это услышать. Доброй ночи, мастер Холин.

— Доброй ночи, стажер.

Обошла фонтан с той стороны, где не было отвратительно живой тени. Натравить на Звонца отряд карантинной зачистки? А жителей куда девать, пока чистить будут? И моей заявки недостаточно, нужны подписи всех, кто тут живет. Вот если бы что-нибудь… Я прикусила язык. Дара три капли, а сглазить до сих пор с полпинка могу.

Магфон в кармане задергался, когда я уже была на крыльце.

“Напоминаем, что заявка на соискание степени магистра…”

Как хорошо, что напомнили! А то мне сейчас ругаться, а запал прошел.

Я соорудила на лице мегеру и толкнула дверь.

Сразу от входа по правую руку начиналась кухня, а если пройти вперед — лестница на второй этаж и арка в гостиную, так что, устроившись за столом, было видно лестницу и часть огороженной площадки на втором этаже. Странный дом.

Тут еще чердак был и, наверное, именно там сидящая на лестнице Дара откопала Разговорчивые сказки и теперь забавлялась: называла слово, и книга, шевеля гротескной мордой на обложке, начинала читать с места, где это слово встречалось, а если не встречалось, книга корчила рожи, ныла, что не нашла, ей жаль и предлагала из имеющихся сказок. Брр… Ассортимент там был такой, что ими впору пугать, а не спать укладывать. Одна “Проданная душа” чего стоила.

Посреди кухни торчал частично обездвиженный стазисом Лайм и дохлой темной лентой собственного производства пробовал стянуть со стола карамельки. Часть конфет валялась в промежутке между сыном и столом, но как минимум две, судя по оттопыренной щеке, уже были во рту. В эти развлечения я тоже старалась особо не вмешиваться, считая, что Мар лучше разбирается в воспитании шкодливых темных детишек, основополагающим правилом которого было испытать на собственной шкуре все то, что ты задумал сделать (уже сделал) с ближним, и копать.

Гений наставничества поджидал меня прямо под дверью за древним буфетом, выполняющим роль условной стенки, но скорее — прятался от детей. Так как при моем появлении шустро заначил в карман магфон и нарисовал на лице радостное, но обездоленное. Я не стала лишать уважаемого в городе магистра последнего удовольствия и протянула свой магфон. Поближе к лицу. Очень близко, чтоб наверняка разглядел сообщение из магистериума.

— Твоих гадких ручонок дело. — Я не спрашивала, утверждала. — Больше некому. И где только взял? Я же все сожгла.

Мар умудрился и в магфон смотреть и меня без внимания не оставить, украдкой подтягивая щит на отражение. Ну-ну…

— Наша дочь приняла посильное участие.

— Я не дописала.

— Дописала. Только почему-то не желала признаваться и спрятала готовый вариант в надежном месте. Под кроватью? — уточнил Мар в сторону.

Дара, не отрываясь от забав с книгой, кивнула.

— Не думаешь, — я шипела, придвигаясь поближе и загоняя Холина в угол, чему темная сволочь, тут же заблестев глазами, возрадовалась, приняв наезд за подкат, — что у меня были на это причины?

— Упрямство? — муркнул он, приподняв бровь. Прядь смоляных волос из отросшей челки свалилась поперек лба, придав замначу вид игривый и безалаберный. Его ручонки уже выкрутили из моих магфон и совали гаджет в мой же задний карман на ощупь.

— И что мне с этим делать? — возмутилась я.

— Защищаться конечно же, — пожал плечами Холин и получил по лапам.

— Я не это имел в виду.

— А я…

Раздался грохот, помещение озарилось вспышками активированных щитов. На мне, помимо своих, был еще и идеальный, как по учебнику, от Мара, на Маре, кроме собственного — совершенно дикой конструкции мой, на Даре с Лаймом, поверх их базовых — наши с Мареком. Холинский покрепче, мой помощнее. Над Дарой, которая еще и сказками прикрылась, плавало что-то зонтикоподобное от Рикорда. На самого себя у сына силенок не хватило.

Нас щедро осыпало карамелью в обертках, без оберток и обертками от карамели без карамели, а еще трухой и щепками.

— Глядь, — громко и отчетливо сказал Рикорд, когда дождь прекратился.

— Гляди-ка сюда! — идиотским радостным голосом заговорила книга, отфыркиваясь от попавшей на нее трухи. — Здесь так красиво, жаль, этот уродец с дудкой все портит.

Мы с Маром как грибы-паразиты высунулись из-за буфета. Стола в кухне больше не было, а сама кухня нуждалась в уборке.

— Хм… А что, позволь узнать, делал наш сын?

— Изучал границы дозволенного и допустимые меры, а заодно…

— Заодно поел конфет и стол сломал.

— Рикорд…

— Да, пап. Извини, пап. Я все уберу. Сам. Тут где-то метелка была.

Учитывая, что в доме раньше водились ведьмы и Ясен, я бы не стала пользоваться имеющейся метлой, но Мар благосклонно позволил сыну ликвидировать последствия, взглядом остановив Дару, приподнявшуюся ему на помощь.

— Хоббитянки с тряпками и тазиками были бы надежнее, — шепотом поделилась я.

— Дело не в конечном итоге уборки, а в процессе и осознании, что за каждый свой косяк отвечаешь сам.

— Ты поэтому меня все время капать заставлял?

— О, не только, в основном мне нравилось смотреть на твой… твою… нравилось на тебя смотреть.

Хоть мы и шептались, как два татя в переулке, Дара хихикнула и все же пошла помочь Рикорду, воюющему с метлой. У него рук не хватало держать метлу, совок и одновременно сметать в него мусор. А я вспомнила, что пришла орать и возмущаться, но желания уже не было. От обиды и раздражения осталась только досада.

Холин так и не бросил своих попыток управлять моей жизнью. И не бросит. Так он понимает заботу. Хотя, если судить объективно, из всех знакомых мне представителей семьи, Марек самый… человечный, пусть даже ба Лукреция всегда относилась к нему с подозрением. Она ко всем темным с подозрением относилась, включая мою совсем не идеальную мать. Я долго не могла отпустить и перестать осуждать ее и отца, пока отец не сказал, что я сама знаю, как это — любить невозможное.

Не только положительное и приятное делает нас теми, кто мы есть, неприятное и отрицательное тоже, хотя и это, по-большому счету, слишком субъективно. Мы как сложная магическая система со множеством импульсов и противовесов. Кому-то удается оставаться в равновесии и находить баланс, кого-то опрокидывает.

Мое невозможное, камертоном уловив настроение, позволил мне спрятаться. И это тоже — забота. Я прячусь, он находит. И наоборот. Сейчас — моя очередь, мое время.

— Отвезти?

— Я такси вызову.

— Мика…

Он продел свои пальцы сквозь мои и прижал ладонь к ладони. Стало тепло. От него и без прикосновений было тепло. Всегда. Уютная бархатная тьма с синими искрами и спиралями из золота и радуг.

— Ты мог спросить.

— Мог.

— Но не стал.

Я высвободила руку. Тепла стало меньше, но оно никуда не делось. И не денется, будем мы жить вместе или так, как сейчас. Потому что мы друг для друга то, что делает нас целыми — фокус, импульс, противовес и якорь. Динамический якорь за системой. Вне категорий.

Мар потянулся снова. Не только рукой. Но я отступила к двери, толкнула ручку, стала на порог, позвала детей, притихших посреди кухни: Дара впереди, Лайм на полшага позади, но так, чтобы в одно мгновение оказаться между ней и возможной угрозой.

— Идемте.

— Иди сюда, — вкрадчиво с пришептыванием, но довольно громко произнесла книга. — Иди сюда, крыска…

Мы с Холином дернулись. Резонанс, шкрябнувший по струнам сути, был как сквозняк с улицы. Обмурашил щиколотки, заставил поежится. Дорожка света сбежала с крыльца далеко за калитку. Освещенная кое-как, почти темная Звонца тонула в сумраке, но тень от фонтана была на прежнем месте, нагло рассекая тянущийся от дома свет. До тени свет есть, после — уже нет.

Я спустилась с крыльца, следом дети и Мар.

— Я отвезу, — категорично заявил он и скрылся за домом.

Спустя минуту у ограды урчал “мартон астин”. Мар вышел, жестом загнал детей на заднее сиденье, сбегал в дом, вернулся со старым портфелем, который сунул мне в руки.

— Все там. Мне вернули оригинал, когда работа прошла аттестацию.

Ладно, в бездну все, в конце концов я это начала, мне и заканчивать. Денег опять же потратила. Откажусь сейчас, еще пять лет гулю под хвост. Так и буду это самое тем самым крутить и по кладбищам козой скакать.

Села в мобиль, шлепнула портфель на пол между коленок. Брякнуло. Или это Мар связкой с отпирающими амулетами, ключом от дома матери и активатором хода?

Почувствовав беспокойство сквозь сон, да еще Копать за ногу прихватил, Лайм, вскочив, первым делом проверил комнату сестры. Дара сидела на постели в пятне лунного света из окна и перебирала крупные бусины на нитке. Беспокойство никуда не делось, тянуло вниз, в кабинет. Кот возился в коридоре. Судя по звукам — драл ковер.

Шкряб-шкряб-шкряб. Тишина. Шкряб-шкряб-шкряб. Тишина. Шкряб.

— Три, — сказала Дара.

— Четыре, — машинально добавил Лайм, остановившись напротив.

Попавшие в лужу света босые пальцы казались чересчур голыми, и он поджал их обратно в темноту. Сестра приподняла брови.

— Ты в последнее время часто бромочешь вслух: “Три-четыре”, — пояснил Лайм.

— Четыре — это она. Или кто-то другой. Как пойдет. Но теперь — поровну.

— Нельзя было сразу ей отдать? Ключи?

— Нельзя. Нельзя влиять напрямую. Это породит больше тупиковых вариантов. Я могу только направлять.

— Ты говоришь прямо как светен, когда я спросил его, почему он только наблюдает и ничего не делает.

— Я как он, но наоборот, но это тоже относительно.

Дернуло снова. Рикорд бросился к лестнице, преодолев половину, запнулся о кота и едва не рассадил лоб о перила. Внизу, в кабинете, горел свет, мама говорила с кем-то, но слов было не разобрать, как на старом информ-кристалле.

— Мам? — позвал он. — Мам? Ты нормально?

— Ш-ш-ш, не сейчас, — одернула его неслышно подкравшаяся Дара.

— Что происходит? — твердо спросил Рикорд и сам удивился, как похоже на отцовский прозвучал голос.

— Она выбирает. Чтобы досчитать.

Они вернулись в комнату сестры. У Дары редко случалось разговорчивое настроение и вопросы копились от раза к разу. Лайм растерялся и поступил как мама, сделал первое, что пришло в голову. Вернее, спросил:

— Откуда ты все это знаешь? Тебя ведь никто не учил. Говоришь иногда так, будто тебе восемьдесят, а не восемь, и я чувствую себя младенцем рядом с тобой, хотя старше на четыре года.

— Кайт’инне, — очень музыкально произнесла сестра, — первая с конца.

— Последняя? — ужаснулся Лайм. — Совсем?

— Не совсем. Последняя в своем роде. В настоящий момент. Но есть вероятность… — Она на миг прикрыла ресницами, выцветающую синь. — Вероятности. Что будут еще. Поэтому я слышу-знаю тех-таких я, кто был до меня раньше.

— Они помогают тебе смотреть, как будет?

— Нет. Это разное. Но спутать легко.

Лайм секундочку подумал и совсем по-новому посмотрел на привычку сестры везде таскаться с наушниками, даже спать в них почти всегда. Странное дело, но ему никогда, ни разу не приходило в голову взять послушать.

Дара стащила ободок с головы и протянула. Рикорд приложил ухо к одному из звучателей и услышал ничего. Он и представить не мог, что это возможно. Волоски на коже встали дыбом. Дремавший на ковре Копать, свернувшийся уютным провалом во тьму, вскочил на когти и раздулся шаром, распушив шерсть.

— Что это? — совершенно очумев, спросил Лайм.

— Тишина. Она поет. Жаль, что ты не можешь…

— Всегда?

— Только, когда шумно от… тех. Чаще всего там просто музыка, — улыбнулась сестра.

— Черепки.

Дара кивнула, подумала и добавила:

— В их композициях много диссонанса… звуковых аберраций… нестройности в звучании…

— Атотголос?

Сестра посмотрела снисходительно. В самом деле… Если Рикорд сам его слышит, то она — и подавно. Ей даже не обязательно быть рядом с порогом или на изнанке.

Снова промурашило, будто от сквозняка. Кот, расплющившись, подполз, вщемился между лодыжек и лег, сделавшись похожим на черные волосатые песочные часы, хвост мотался метрономом, касаясь то одной ноги, то другой. Шершавый язык щекотно лизнул за мизинец.

Рикорд вернул наушники, и сестра тут же нацепила их обратно, смешно взъерошив волосы. Так она еще больше была похожа на маму и одновременно не похожа. Это было так же странно, как звук тишины. Лайм, если быть точным, не слышал никаких звуков, но ощущал. Эхо и пульс.

— Я понял. Откуда у тебя… это вот?

— Светен дал мне кристалл. Это секрет. У него много тайн в его саквояже. От одной из них остался только отголосок. Им… Тому мальчишке, верховному инквизитору Нодштива Арен-Холу, Арен-Фесу и Арен-Тану. Всем им. Нельзя было отнимать, пытаться отнять или прятать отнегофлейту, это его только обозлило. Ведь именно так все началось. Вилка, когда можно было выбирать. Унегоотняли флейту, а он взял обратно и флейту, и свет. И стал тем, кто он есть.

— Зачем было отнимать свет?

— Глупый. Свет нужен, чтобы жить.

— Нет. Я о другом. Зачем он вообще так поступает? Мама, все эти дети, мы.

Она посмотрела, и Лайм сам понял — глупый. Но ему только двенадцать, а ей… выходит, по-разному. И он и правда не понимает.

— Все просто, — все же решила пояснить Дара, прикоснувшись к ободку с наушниками. — Каждый голос должен быть услышан. Иначе в этом нет никакого смысла.

— Но он!.. — воскликнул Рикорд и замолчал, осознав, как по-детски прозвучало бы его возражение. Он хотел сказать…

Мама едва не погибла, отец едва не ушел вслед за ней. Альвине и Най тоже семья, но это другое. И все те дети, что стояли на краю, и все те, что ушли. Рикорд помнит, как сам едва не шагнул на прогнившие мостки над топью с вереницей бумажных фонарей с огнями внутри, растянутых на невидимой струне между старых вешек. Звездноглазого ребенка с мертвым котенком на руках. Не-живое дитя не то мальчик, не то девчонка сказало: “Не ходи, а то станешь как я.” И Лайм не пошел.

И Дару не пустил, встав на краю окна, на пороге. Боялся надорваться, так ее туда… тащило, будто за нитку, за волосок, который кромсал, резал темные ленты как масло. Рикорд сам себя едва не растерял, когда понял, что цепляется уже не только лентами, но и такими же струнами. И что это не совсем его струны, Дарины, родителей, чьи-то еще. Струны, корни, серые крылья — мягкие, и черные крылья — как ножи, и на старом камне, вытянутый вверх бесконечной спиралью свечной огонек, который один, но двоится.

Потом пришла мама и Альвине. Через свет, как папа ходит тьмой. И Рикорд все-все понял про них. Только иногда… бесит. Он и про Дару с Альвине тоже понял. Еще когда во дворе школы увидел. Тогда понял, что что-то понял, но не понял, что именно, и спрятался. Сделал вид потом, что только вышел, чтобы не мешать. А когда маму с Альвине увидел, сразу и сложилось, как надо. И что так — надо, и что все правильно. И все равно иногда… бесит.

…хотел сказать “убивает”. Не сказал. Но Дара, на то и Дара, чтобы слышать то, что не прозвучало.

— Для мира это все равно. Онтакая же нить. Для мира лучше, чтобы они были. Но так уже не получится. Еще одна вилка пройдена. Теперь поровну.

Они — кто? Почему Рикорду казалось, что сестра тожене сказала? Было как в наушниках: тишина, от которой эхо и пульс. Но один из этих “они” точно тот, с жутко прекрасным голосом и… мама? сестра? отец? Альвине? Най? он сам?

Спросить?

Но Дара забралась под одеяло и отвернулась. И так много сказано. Лайму думалось, что даже слишком много.

Ночи, когда мне спокойно спалось без Холина, случались либо до моего с ним близкого знакомства, либо когда Холин нагло пролазил в мой сон. К тому же работа в разное время суток дурным образом сказалась на внутренних часах. “Спать” сбежал, а вот жажда злобной деятельности, наоборот, обуяла. И где она валандалась, когда мне нужно было максимально высказать свое “фи” гнусному подставщику? Мчаться в отделение, чтобы отобрать честно заслуженную лопату у стажера в перьях было бы нечестно, и я устроила глобальные постирушки, потому что заклинание очистки это одно, а постирушки — другое.

— И какая шельма! — мысленно и не только возмутилась я, шлепнув по отвыкшему от работы стиральному ящику и добавила энергетического пинка по батарее накопителя.

Столько лет Арен-Тана на дух не переносил, а тут прямо спелись. Да так ладно выводят, как скрипки в одном оркестре… Впрочем, светен скорее дирижировать станет, чем сам за себя играть. А если бы и стал… Я залипла на окошко с таймером. Воображение уже рисовало сцену “Концерт для скрипки с оркестром” и рассаживало за пюпитрами статистов со знакомыми лицами…

Дом передернулся. Копать опять скреб где-то по косяку. А еще открытая дверь в кабинет ныла. Туда тянуло сквозняком и…

И-и-и…

Край подвернувшегося ковра попал под ногу. Он тихого “глядь” светсферы вспыхнули ярче, в зеве камина блеснуло, будто кто-то просыпал туда горсть разноцветных стекляшек. По нервам, как по ненастроенным струнам смычком, дернуло, и картинки наложились одна на другую — бывший кабинет отца, выглядел точно так же, как кабинет матери в Леве-мар.

Серые обои с розоватым рисунком, массивный стол и те же шкафы. Камин, облицованный темным камнем с зеленой искрой, решетка — хаотичное сплетение стилизованных колючих ветвей барбариса. Даже ягодки есть. Окно аркой. Стального цвета шторы. Письменные приборы на столе расставлены так же. Ковер на полу, светлый, чуть вытерт в центре, и там, где я стою…

— Опять пришла, страшная, — сказала девочка с разными глазами и посмотрела мне на дно души сквозь плотную корку тлеющих перьев. Женщина-отражение ушла, оставив свою крылатую тень девочке. Тень была слишком велика для ребенка, жалась за ее спиной, упираясь крыльями в стол, перья скреблись и похрустывали, как стекло. Цветное. Совсем как то, что рассыпано на ковре перед девочкой. Горящий в камине медленный огонь отражался в нем — сверкало ничуть не хуже драгоценных камней.

— У меня тоже есть кое-что яркое, — сказала я, присаживаясь рядом так, чтобы не мешать перебирать мерцающие стекляшки. Протянула руку с браслетом Альвине, который давно врос в кожу и мою суть, потому что свет на двоих — это навсегда.

— Красивый.

— Хочешь примерить?

— У меня свой такой, покрасивее твоего. А этот себе оставь. Так будет легче.

— Кому?

— Всем, с кем ты делишь себя. Жалко, если все отдашь. Брось, — сказала она, протягивая мне распотрошенную трубку калейдоскопа, проклеенную по краю картонную ленту, свернутую спиралью. — Нужно, чтобы вспыхнуло.

— Как я?

— Ты тлеешь. А это совсем не то. Сквозь трещины мало тепла, — сказала она и, бросив взгляд в камин, вновь посмотрела внутрь на меня: один глаз карий, второй — синий. И в обоих золотистые сполохи.

— Это не трещины, это кракелюры, — улыбнулась я, припомнив почти такой же разговор. Похожий, но другой.

— Это осколки, — поправила девочка. Сгребла в горсть цветные стекляшки, и круглые, как бусины, и с острыми колкими краями, подбросила. По стенам путаясь в тенях, замерцали радужные блики. — Осколки тени и света. А ты должна быть целой. Вы должны быть целым. Тогда будет.

— Что?

— Свет, тень, тьма. От огня. Три и четыре. Три-четыре. Вечная жизнь.

— Три-четыре, — повторила я, вскакивая. — Три и четыре. Достаточно и…

— И-и-и сю-у… — попытался сбить меня назойливый сквозняк, но я дернула темной лентой дверь кабинета, захлопывая ее, и мерзкий звук пропал.

— Достаточно искры… Три. Четыре. Импульс!

Рывком шагнула сквозь видение прямо в арку навстречу тени своего отражения. Морок рассыпался искрами, издав странный шелестящий звук, который мог быть смехом, если эхо смеха считается за смех, или чем угодно.

Искаженная зеркалом грани перспектива сыграла со мной шутку, и я ударилась о стол. Пакет из информатория свалился с обратной стороны стола. Пришлось лезть за ним на четвереньках.

Не выдержала и распотрошила там же. Отпихнула в угол Холинское кресло, чтоб не мешалось, разложила распечатки веером… Нащелкала целый рой светляков. А удобно! Считывающий информ кристаллы артефакт нашелся в нижнем ящике — только руку протя… О! Конфетка!..

И-и-и, начали. Три-четыре…

Это я наподдала мощности светлякам или уже утро?

Мозг кипел, оскомина на зубах намекала на явный передоз карамели, которой в столе обнаружилось как-то неожиданно много, и впечатлений — меня потряхивало. Ныли стертые локти и колени, будто я как на втором курсе академии отрабатывала повинность за провинность собственноручным мытьем полов в заклинательном зале после того, как там в порядке расписания порезвилось четыре группы первокурсников.

Кажется, в кабинет кто-то заглядывал, но я точно не могла вспомнить, когда: вот только сейчас или пару часов назад. Если сейчас, наверное, дети в школу пошли. Хорошие у меня дети, сами себе мать.

— Да как же это… Ну что же это… Ы-ы-ы-ы! — взвыла я, в попытке изловить верткую мысль за скользкий хвост. Плюхнулась на спину, врезалась макушкой в угол подкравшегося тишком кресла. Хрупнула в сжатых зубах карамелька, перед глазами вспыхнули звезды, а меня озарило.

— Это не погрешность, это… О-о-о, Тьма! Это переход! На новый уровень!!! Вот бездна…

Я вскочила. В голове, как в вирт-поле информатория, выстраивался каскад. Пружина, спираль, веер из вероятностных плоскостей, сходящихся в точке начального импульса, замкнутый на себя же и при этом активно растущий, непрерывно расходящийся, бесконечно расширя…

Я должна рассказать… Мне надо…

Глядь! Постирушки!

В шкафу остались только платья. А меня уже… Меня сейчас просто разорвет… Первым под руку попался давнишний презент Марека, похожий на то, в чем я была на выпускном и в нашу первую встречу в шиповниках. Платье неожиданно хорошо срезонировавшее с грубыми ботинками, оказалось тесно в груди, интересно облегало бедра и максимально задиралось при каждом шаге. Зато с волосами проблем не было. В кои-то веки я была не против, что они встали дыбом. В глаза не лезут. Подумаешь, капельку искрит? Но в таком раздрае гранью не пойдешь, еще унесет, как Холина от испорченного зелья куда-нибудь в Дейм или вообще к драконам, вот они обрадуются…

Створке гаража пришлось дать пинка — так мучительно медленно она открывалась… Дважды глядь. Мой антикварный “маард” остался на стоянке перед Восточным, а магфон — где-то под столом в кабинете. Он что-то настойчиво мне дребезжал, конвульсивно подергиваясь под завалом бумаг с кусками схемы, текстом сопроводительной лекции и моими на скорую руку пометками на чем-попало. Даже прямо на полу, когда я в порыве энтузиазма сползала маркером с края бумаги. А планшет я нечаянно спалила, потому что он разрядился, а я переборщила с импульсом в зарядное.

В магбус меня в таком виде не пустят… Бежать обратно в дом к терминалу, чтобы вызвать такси?

Пятки подгорали, полезли когти с перьями… Стажер, любитель экстремальной красоты, точно бы заценил, прикипев, куда ни попадя, бесстыжими глазами. Мои собственные враскорячку смотрели на имеющиеся в наличии транспортные средства: папину гоночную ступу, на которой никто не летал бездную кучу лет, и две метелки, бабулину (чур меня!) и мою, ею же подаренную, на которой никто не летал вообще. А я в последний раз на таком сидела на ведьмачьих курсах, когда стажировалась в Восточном.

— Детка, метла для ведьмы, это как сглазить, если один раз получилась — то на всю жизнь, — говорила ба, вручая мне подарок и счастливо улыбаясь в мою перекошенную от благодарной радости физиономию.

— Глядь, — уже в голос сказала я, нервно хрустнув костяшками, зеленая молния змейкой юркнула по полу, ударила в стену, закрепы щелкнули…

Тормозила я со свистом. Свист был не мой — патрульные разорялись, хотя я никого не задела, шла самым верхним потоком и только перед Управлением вспомнила, что передвижение на метлах в пределах города запретили еще лет десять назад, когда я даже магмобилем почти не пользовалась.

Бросив метлу на произвол подоспевших стражей порядка, галопом рванула поперек стоянки к Центральному. Обернувшийся на устроенную патрульными какофонию господин в строгом костюме, шляпе и с тростью, просиял радушной улыбкой:

— Добрый день, Митика. О!..

Натягивать задравшееся платье на средние части бедер и коленки было поздно, я с трудом сдерживалась, чтобы прямо здесь не начать орать то, чем мне обязательно требовалось поделиться, так что даже лич с кем-то, с кем — не разглядела, у крыльца управления магнадзора не удивил. Я пропыхтела “здра” Питиво, протаранила дверь, оставила еще одно “здра” дежурному, со свистом проскользила по натертому полу к лестнице, ломанулась вверх по ступенькам, прогарцевала по коридору…

Дверь…

Мар…

Я не добежала полшага до загребущих объятий только потому, что мне требовалось пространство для восторга.

— Это цикл! — восклицала я, помогая себе руками. — Смотри, — и пыталась на пальцах и визуализацией обрывков роящихся в голове образов объяснить. — Самая устойчивая динамическая система циклична. Всегда. Три по три! Понимаешь? Это система. Это цикл, понимаешь?! Система! Цикл! И это бесконечно! Бесконечно прекрасно!

— Понимаю. Смотрю. Согласен. Бесконечно прекрасна, — произнес Марек, улыбаясь глазами так, как умел только он, обволакивая бархатной искрящейся тьмой. Затем протянул руку и аккуратно убрал с моего лба упавшую на нос в запале объяснений челку.

От прикосновения пальцев, от ощущения его тьмы, пронизывающей насквозь, останавливалось дыхание.

— Что ты… делаешь?

— То же, что и всегда. — Губы дрогнули, лучики-паутинки разбежались от уголков глаз, рука замерла в волосах, посылая сердце кувырком.

Я смотрела в колодцы, полные тьмы и сверкающих звезд, и видела себя его глазами — огненные сполохи, пляшущие во мраке, и мириады нитей, золотых, алых, слепяще-черных, серебряных, изумрудных, аметистово-синих…

— Мар… Это я? — ошеломленно спросила я.

— Да. Это ты, — любуясь, ответил он, продолжая перебирать мои волосы и они шелком ластились к его пальцам.

— А себя ты видишь?

— Да, — улыбались глаза. — И мне это нравится. Очень. Я бездна, как хорош.

— Мар…

— Да? — муркнула тьма.

— Ты неисправим.

— Ты хочешь, чтобы я исправился?

— Не… Не знаю… Нет. Я просто… Просто…

— Поцелуй? — спросил он и, затаив дыхание, в тишине между ударами сердца, не дожидаясь ответа, так же, как всегда, нагло оккупировал полшага, коснулся моих губ своими. Очень нежно и осторожно, словно боялся, что забыл, какие они на вкус…

— Лимонная карамель?..

От его щекотного шепота по губам бежали горячие мурашки.

— Лимонная карамель, — подтвердила я, жадно вдыхая его собственный запах, такой же сладкий.

— Все… нашла?..

Слово. Касание.

— Сколько оставил…

— Каждый раз… по немно… понемногу, — загребущие пальцы нырнули глубже в волосы, сминая их в горсти и оттягивая голову, вторая рука прошлась от талии вверх, к туго натянутой ткани на груди…

— Шикарное платье.

…соскользнула на спину, съехала по ложбинке позвоночника вниз, замерла над копчиком, горячая, невыносимо горя…

— Ты… подарил.

— Я помню.

Шею обожгло поцелуем, зубы прижали кожу над бешено бьющейся жилкой, дожидаясь, пока мое тело отреагирует сладкой вибрацией. В крови запел огонь, и урчащая тьма опрокинула меня лопатками на случившийся внезапно совершенно неожиданно совсем рядом стол…

— Какая прелестная… срамота, — проводив взглядом неприличное платье и получая удовольствие от зрелища произнес не-мертвый магистр.

— Она всегда умела эффектно появляться. Ведьма… — раздалось рядом. Отводящий глаза морок пошел рябью и почти вплотную к личу появилась эффектная, но совсем не-живая леди, а точнее — конструкт. Физически. Что она такое на самом деле, даже видавший всякое Питиво не мог подобрать верного названия. Не-живая, но чувствующая душа в искусственном теле из псевдоплоти, сохранившая возможности своей прежней живой оболочки. И все свои эмоции тоже.

— Столько ненависти, — лич не удержался и причмокнул. — К ней?

— Она меня подставила. — Очень спокойно, вопреки бушующему внутри тайфуну, отозвалось создание. — Не нарочно, однако последствий это не отменяет. Так что да, к ней. Но в основном к тому, кто за ней пришел. Из-за нее. Хм… Двое не-мертвых перед управлением магнадзора — это сейчас в порядке вещей?

— Нет. Это еще одна прелестная срамота. Чтобы кое-кого позабавить.

— Зачем? Считаете это забавным? — алоглазая бледнокожая леди, задумчиво вертя в руках длинный черный, как сама ночь, локон.

— Спросим у того, кто стоит у пюпитра, — ответил некрарх и приподнял шляпу, приветствуя приближение еще одного действующего лица. — Светен?

— Двое не-мертвых перед управлением магнадзора… Прелестно, — ровно произнес Арен-Тан.

— Я же говорил, — заметил Питиво, покосившись на спутницу.

— Он ничего не сказал о срамоте, — заметила не-мертвая вампирша.

— Но подумал. Видели? — спросил Питиво у инквизитора, наблюдающего, за патрульными, что топтались у брошенной метлы, не зная, как поступить.

— Еще бы. Как раз на подлете. Попирающие общественную мораль несуразности всегда удавались Митике Холин. Совершенно незабываемо.

— Прямо как наша с вами первая встреча, светен.

— В которой из ваших… жизней? — уточнил Арен-Тан.

— В теперешней.

— Вы про Корре?

— В Корре была вторая встреча. Я о границе с Ирием.

— Где вы отправили в небытие моего наставника?

— Он сам напросился и здорово меня задел, но вы бы не справились, если бы не тот талантливый молодой человек с интересным проклятием и не менее интересной привязкой. Шикарную ловушку соорудил. Запихал меня за грань очень надолго, еще и силу потянул, но импульс для активации был колоссальный. Полагаю, имела место добровольная жертва? Кто это был, не откроете?

— Он сам. Умудрился оставить себе лазейку. Тогда привратные ленты еще не были обязательными для особо шустрых темных

— Надо же… И что с ним стало? — искренне любопытничал лич.

— То же, что и с большинством живущих. Ушел в положенное Хранящими время, оставив после себя детей, внуков и разного рода память. Однако, я вижу вы с дамой, магистр, хотя я приглашал только вас.

— Вы ведь пригласили меня на обещанный концерт? Я подумал, что прийти с дамой будет уместно.

— Концерт немного откладывается.

— Чем же мы убьем время? — растянув тонкие губы в подобие улыбки, поинтересовался некрарх?

— Убьем? Что за неуклюжие обороты, магистр. Скротаем. Как насчет партии в сферы?

— С вами — всегда в удовольствие, светен.

— Расклад изменился, магистр.

— Не в нашу пользу? — насторожился лич.

— Пока сложно сказать. Но флейта снова в руках хозяина.

— А у нас?

— У нас… У нас горстка цветных бусин и невозможное, — ответил инквизитор, останавливаясь, и щурясь, посмотрел на здание магнадзора.

Стекла отражали яркий солнечный свет и почти ясную лазурь, но возвышающаяся над комплексом статуя Посланника пряталась верхней частью в кисее облаков, будто затянутая белесой паутиной. Паутина дрожала. Или статуя?

Вампирша, молча следующая за этими двумя очень давно знакомыми… союзниками и слушающая беседу, полную иносказаний, посмотрела тоже, передернула плечами. Она помнила, что погода в Нодлуте далека от курортной, но такого мерзкого сквозняка раньше, кажется, не было. Сейчас ей плевать на сквозняки и погоду, телу из псевдоплоти не свойственно страдать от перепадов температуры, но сквозило с изнанки и звук…

— Ди-и-и… Сюу-у-у…

Точно так же скрежетала каталка в Лаборатории в полуразрушенном замке Нери, на которой она, Вельта Мартайн, когда-то узнала, что и в посмертии можно испытывать невыносимую, совершенно запредельную боль и такой же силы ненависть. Последнее ей нравилось. Вкусно.

Дантер Лодвейн посчитал, что уже достаточно себя усовестил за то, что собирается воспользоваться личным знакомством с замначем по оперативной работе Управления магнадзора и перестал терзаться. Сосватанный драгоценным родителем, чтоб ему шальные ведьмаки спать не давали, учитель, по которому эти же ведьмаки плачут, не давал ни сна, ни отдыха, и Дан, как в самом начале карьеры, на работу мчался как на праздник — отдохнуть. Его, вампира, после занятий с Эверном, мутило от крови, показывающий дно резерв расцвечивал окружающее звездами и в ушах звенело. Тянуло тоненько, будто сквозняком в щели: “Ди-и-и-и… Сюу-у-у…” Дан и пошел. Просить у Холина, чтоб тот его срочно в командировку сослал хоть в Штиверию, хоть в Драгонию, хоть к гномам в забой, лишь бы подальше.

Заклинательный зал в Лоде-мар в северном пригороде Нодлута, где в основном обитало многочисленное семейство Лодвейн Дану снился ночами. И арх-руны, и потактные схемы подачи силы, и гомункулы, на которых приходилось отрабатывать проклятия. Подчинение, управление, подавление воли Эверн велел прямо на нем тренировать. От этого тошнило еще больше, чем от крови. Особенно когда древний вампир пробивал щиты и вламывался в сознание. Несколько дней и Дан готов был на стенку лезть от науки.

Дежурный сказал, что замнач у себя и что к нему только вот жена примчалась.

— Ну вот с обоими и поздороваюсь, — кивнул Лодвейн. Выбрал из вазочки на стойке карамельку, кисленькую, с лимоном, как Холин любил, и, причмокивая, поднялся наверх.

Конфетка быстро избавила от привкуса. Дан принимал натурпродукт только по необходимости, сейчас же, во время интенсивных тренировок, порцию пришлось увеличить. Эверн явился с разрешением на кровь и запаянной капсулой на первый же урок. Дан подписал и принял. Так заведено. И продолжал принимать по расписанию. Если старший приказал, младший обязан исполнить.

Потому Дантер и придумал хитрый план, как на время избавится от наставника. Мол ничего не знаю, уважаемый анФеррато, служба. Однако план, кажется, накрывался крышкой, потому что дверь в кабинет оказалась закрыта намертво, а живые за ней имелись. Лодвейн дернул ручку еще разок — а что, а вдруг — и пошел к следующей двери, где обитал общий на два кабинета главных надзоровцев секретарь.

Было немного неловко. Дан не виделся с Лис кучу времени. Последний раз с памятного, и очень приятно памятного, сеанса лечения летучемышиной фобии. Пару раз собирался позвонить, но таки не решился, особенно после того, как Лисия ушла от Эфареля. Вроде кто-то говорил, что беременная, но Дан не верил. Ушастые за своих детей клещами держатся. Для них дети — сокровище. Даже те, что на стороне случаются.

Но раз Холин пока занят женой, можно и к Лис заглянуть. Заодно узнает, в каком замнач расположении духа, а то пошлет с порога вместе со всеми планами, а Дан уже чуял, еще немного — и сорвется. Заклинание крови всегда вызывало у него отвращение. Несмотря на явную расположенность дара именно к этой магии.

Дантер постучал и тут же вошел. Лисия пряталась за монитором комма, над рамкой сияли только округлившиеся от удивления чудесные зеленые глаза в растопыренных ресничках. Прямо как ромашки на лугу. Веснушки полыхали звездами, рыжие волосы… рыжились. И вообще вся она была такая… такая аппетитная, так бы и… Это все кровища, которую утром вот только пил. А тут, в секретарском кабинете, пахнет свежим, самую малость обжаренным стейком и сладко — Лисией. Дантеру всегда нравилось, как она пахнет.

— Вкус-с-сная… Напасть… Напасть… — взвыла натура.

Лодвейн втянул слюни и клыки. Сюрп…

— Сюрпри-и-изс-с… Э-э-э… Привет, Лисонька, какая ты милая. Такая вся кругленькая и сияешь.

Лис мгновенно зарумянилась и стала сиять еще ярче. У Дана улыбка до ушей сама собой полезла. — А я вот к Холину. Мне сказали — у себя. Я к нему сунулся, а там закрыто и тишина мертвая…

И тут мертвая тишина дала о себе знать таким звуком, что Лодвейн тоже едва не зарумянился. Вот прямо как Лис сейчас.

— О-о-о!.. Хо-о-олин, я тебя… М-м-м… Нена!.. Нави!.. О, Тьма! — стенало за стеной.

Мурашками пробрало до печенок, будто в пещере полной крылатой пакости, нервы и давление встали дыбом. Противиться взрыкивающей алчной жаждущей натуре стало невозможно, и Дан сам не заметил, как подкрался к столу и, перебирая ладонями по столешнице, принялся огибать монитор, за которым старательно скрывалось… скрывалась… Ар-р-р… Вкус-с-сна.

— Вот некроманты какие… Это же надо так уметь! И не сказали толком ничего, а все уже восстало, — урчал Дантер в один голос с натурой, медленно приближаясь к заметно поправившейся, но от этого еще более аппетитной девушке. Отодвинул в сторону бумажный контейнер, откуда пахло стейком. Собрался было примостить зад на стол, но передумал, присел на корточки. Руки сами собой легли на Лискины щиколотки, поползли вверх по ногам, под просторным платьем.

— И вот смотрю я на тебя, Лисонька, и думаю, что мне как-то очень страшно и мыши кругом мерещатся.

Глаза у Лисии делались все огромнее, она все больше полыхала щечками. Руки Дана уже сделались горячими от горячих, гладких, мягких бедер, на которых лежали, поглаживали, прижимали пальцами и крались выше по миллиметру…

— Надо спросить у Холина, что это за ритуал он там проводит страшный, что жерт… жена так ор… восхищается, — Дантер облизнулся, Лис прикусила губу, заломив бровки, платье обтягивало характерно округлый живот.

— Дан, — горячим шепотом произнесла Лис, вампирское сердце дрогнуло, забилось быстрее. — Данчик… А я… А я вот. — И погладила округлость.

— Я? — уточнил Дантер, Лис покивала, и он как-то сразу поверил. Не просто поверил — почуял.

Пальцы под платьем задели кромку кружева, Лисия снова куснула губу, сжала коленки, и сделать то, что Дантеру хотелось, стало хотеться еще больше.

— Дан… — горячо шептала девушка, когда он, пристально глядя в восхитительно зеленые глаза, потянул ее со стула к себе на колени, на пол, — Данчик, а как же… мы же…

— Аккуратненько…

Ар-р-р-р…

Опрокидывалось, рассыпалось и падало. На столе, со стола. Я стянула с Холина пиджак и, не жалея пуговиц, воевала с рубашкой. В этом было что-то упоительно настоящее, избавлять его от одежды, не используя магию, хотя я могла щелком оставить его вообще без всего, как и он меня.

Обхватила ногами, отвечала на поцелуй, едва сдерживаясь, чтобы не куснуть, не выпустить когти… Хотелось под кожу ему влезть, чтобы стать ближе. Выгнулась, постанывая, и пару раз вскрикнула, когда Мар, слишком сильно прихватил зубами за нежное и оцарапал спину, рывками расстегивая молнию платья. Помог выдрать руки из рукавов. Ткань трещала, по коже полоснуло острое, пинком отправляя и так разогнавшееся сердце в невообразимый галоп.

— Ма-а-ар… Когти!

— Прости… Прости… — и тут же зубья вонзил в свое любимое место на шее, там, где жилка бьется, нетерпеливо стаскивая с меня все, что еще не успел стащить.

Ремень, вслед за лишившейся половины пуговиц рубашкой, тоже наконец поддался моим рукам. Было… влажно и…

— Мар? — озадаченно спросила я, почувствовав, как это влажное начало пощипывать затылок. — А что это у тебя на столе такое… Липкое?

Холин замер, его руки на моих бедрах тоже, отросшие волосы перьями свисали по обеим сторонам лица. Он смотрел мне в глаза. И не моргал. И не дышал тоже.

— Скажи, что это глазурь, — тихо попросила я, поскольку место, где щипало теперь начало стягивать.

— Это глазурь, — с готовностью отозвался замнач, все так же не моргая и не дыша.

— Мар? — еще тише спросила я.

— Да, родная?

— А что ты делал перед тем, как я пришла?

— Рамку для магфото чинил. У нее ножка отвалилась, — шепчущей скороговоркой отчитывался Холин, — магией было нельзя, и я взял ск… — Он запнулся, глаза приняли мечтательное выражение.

— Что ты взял?

— Ск… Склей. Я взял склей. И-и-и… по-моему, я его не закрыл.

Я запоздало дернулась, а все, а надо было раньше.

— Мар. Сделай что-нибудь.

Одна из рук Марека переместилась с бедра под коленку, а вторая легла на грудь, облапив мягкое и податливое, чуть придавливая меня к столу.

— Холин, животное, что ты делаешь?

— Что-нибудь.

— С-с-скотина, — с безграничным обожанием и желанием зарыть на месте, прошипела я.

— Скотина, — подтвердил Холин, дернул бровями, коснулся моих губ, провел по верхней кончиком языка, прикрыл свои наглые глазищи ресницами, потерся носом о мой, жарко подышал в лицо. — Знаешь, сердце мое, ты сейчас в таком положении, что вряд ли сможешь мне отказать. И я как пострадавшая и изгнанная из дома и супружеской постели сторона вправе настаивать на осуществлении права обладания… Но. Если я тебя сейчас отпущу, не пройдет и минуты, как твой аппетитный тыл съедет со столешницы вниз и тебе будет так же плохо, как недавно было хорошо. Или зафиксировать тебя другим способом?

Меня обдало жаром, Мар среагировал, я почувствовала, что он среагировал, и внутри снова полыхнуло.

— М-м-мика… Еще одна подобная фантазия, и я подло воспользуюсь твоим положением. Так что прошу по-хорошему, лежи, не шевелись, молчи и, желательно, не думай. Всякое.

— А ты?

— А я буду делать.

— Что?!

— Что-нибудь! Но сначала…

Сначала он помог мне влезть обратно в платье и привел свою одежду в порядок. В относительный, относительно оставшихся на рубашке пуговиц. Пряжка ремня болталась на честном слове — когти я все же выпустила. Надеюсь, Холин не настолько отощал на холостяцких хлебах, чтобы с него штаны па…

— Мика, — укоризненно посмотрел на меня темный глаз с синей искрой, — я же просил без фантазий. Отвлекаешь.

Мар, перегнувшись, отковырял темной лентой ящик в столе, и шебуршал там в поисках растворителя. Найденное было сопровождено радостным воплем. Затем меня методом “больно — не больно” развернули на столе вдоль, чтобы я не соскальзывала, и показали палец. Указательный. Грозно. Чтоб молчала.

— А если больно будет, вопить можно?

— Можно. Только без… Тьма…

— Что?! — выдавился из груди сиплый хрип.

— Слишком сильно схватилось. Не выходит.

— Совсем? — тихонько спросила я.

Едкий запах драл нос. Там, где на кожу попала алхимическая гадость, ощутимо припекало.

— Ну-у… оно теперь не монолит, а… густое и вязкое. Тянуть? — спросил Мар и в глаз мне глазом заглянул.

Холин был теперь по ту сторону стола у меня над макушкой, и я только его макушку и видела или глаз, если он голову чуть приподнимал.

— Тяни, — согласилась я, — только потихоньку и нежно.

— Нежно. Конечно. Очень… Очень…

Ы-ы-ы-ы-ы…

— Очень медленно. У-у-у-у меня уже вся спина-а-а-а болит и голова, и… И-и-и… О-о-о, Хо-о… Хо-о-олин, — простонала я. — М-м-м… Я тебя… Нена!.. Нави!.. О, Тьма! — И тихо и обреченно добавила: — Хватит. Режь.

Марек присел на край стола рядом. Аккуратно и сосредоточенно, будто тело вскрывать собрался, развернул мою голову на бок, и я уткнулась носом в его ногу. Сквозь вонь растворителя и шершавую плотную ткань пробивался родной запах. Я потянулась, погладила и оставила руку, подобралась ближе, обняла, просунув пальцы под бедро. Ладонь накрыла запястье, подушечка пальца прошуршала по костяшке.

Упрямая… моя…

Маньяк.

Ведьма… Люблю тебя… Пустишь обратно?

Обойдешься.

Он улыбался. Я слышала внутри. Видела. Так же как и он, что моя злость не настоящая. Но делал вид, что впечатлен, расстроен, подавлен… Клацнули ножницы, нашедшиеся, как я подозреваю, в то же время, что и растворитель, и ждавшие своего часа на столе.

Марек подставил согнутую в локте руку, чтоб я поднялась. Голове стало легко и… непривычно. Я была свободна и меня давила жаба. Теперь Холинская шевелюра длиннее моей.

Мареку пришлось одолжить мне куртку, поскольку молния на платье не застегнулась. Зато теперь мне ничего не мешало дышать и в груди не спирало. Я сама достригла себе то, что не попалось под ножницы на столе, создавая хоть какое-то подобие прически. Торчит и торчит. Поделилась радостью, называется…

Остриженные волосы распались прахом по щелчку Марека, а те что приклеились к столу, вместе с частью столешницы.

— Не смешно, — сказал Холин, удрученный видом, но тут же повеселел, когда его взгляд упал на сползший ниже, чем было, вырез платья. Я быстро застегнула куртку. Ушла не прощаясь. Некромант я или зачем? Все равно ведь явится имущество обратно требовать, и чувствую — скоро, слишком уж хитро смотрел.

В кармане нашлось несколько чаров и ключ-активатор от магбайка. Он на надзоровской стоянке? Полминуты мучительных раздумий, и я решила, что нет, довольно приключений, и так лысая. Поеду на магбусе.

Согласно народной мудрости, прямо пропорционально связывающей длину женских волос и женский же ум, я должна была мгновенно поумнеть. Это уже оно? Проверить не удалось. На площадке перед зданием Управления я наткнулась на хищный черный “мартон астин” самой последней модели, Лайэнца Феррато и предложение подвезти.

Жуткого телохранителя не было. Сопровождаемый им Лодвейнов дядюшка уже побывал у меня под домом, никого там не нашел, кроме Копатя, который, по словам ана Феррато, нахально глядел с другой стороны запертых ворот. Глава клана оставил Эверна подождать, и тот, на удивление, согласился. Сам же Лайэнц поехал к Управлению, спросить у Холина, где меня можно найти.

Я удивлялась своей внезапной востребованности у малознакомого вампира уже сидя в салоне. Мы ехали. Низом. Оказывается, Эверна укачивало в воздухе, и Лайэнц, когда был с ним, привык передвигаться так. Водил Феррато мастерски, будто родился за рычагом управления. Впрочем, что это я, это же как раз он, можно сказать, все эти рычаги и движители и “родил”.

Глава и на дорогу поглядывал, и на меня. На меня — чуть смущенно, чем тоже слегка смущал. Я как могла натягивала край платья пониже, стараясь создать видимость приличий, но дело было не в коленках.

— Митика, я хочу выкупить у вас тот старый “маард”. Он мне невероятно дорог, понимаете. Бесконечно дорог. Столько… всего связано с ним. Я заплачу сколько скажете. Это дорогой магмобиль, очень, даже в таком ужасном состоянии.

Возможность поправить прохудившийся семейный бюджет за счет клана Феррато была демонски соблазнительна, но я наступила на горло песне алчности. Рыдван тоже был мне дорог, а дорогих — не продают.

— Берите. Даром.

Ничего страшного, драндулетов в Восточном хватает, а по личной надобности такси можно вызвать или служебный мобиль тиснуть. Не зароет же меня Став за пару-тройку покатушек. Покупать новый мобиль при теперешнем состоянии счета будет некомфортно.

— Только багажник проверить надо будет раз десять, предупредила я. — И под сиденьями. Чтоб кот не пролез.

— Этот? — уточнил глава клана и немножечко поехал крышкой.

— Кс-тк-тк-ш, кс-тк-тк-шис-с-с, — растянув губы ниткой и чуть выдвинув подбородок выдал Лайэнц, косясь через плечо.

— Р-ра? — раздалось с заднего сиденья.

Я развернулась как раз в момент, чтобы увидеть, как черная подушка разматывается в потягивающегося и зевающего кота. Сонный котий глаз, один, смотрел с укоризной. Будто мать смотрел. И я отчетливо осознала, какое на мне мятое платье, куртка на три размера больше и на голове не пойми что при том, что я сама как бы мать.

Дожилась, уже и кот стыдит.

— Это не кот, — огорошил меня вампир.

— Как не кот? Если что-то жрет, спит, портит мебель, лезет везде, выглядит, как кот и ведет себя, как кот, значит это…

— Морф. — Магмобиль въехал по дорожке в сквер и остановился перед воротами. — Шушер, домовой, скрипунец, бесь.

Я уставилась на Копатя. Теперь понятно, куда в него столько лезет. Целая орава в одной мохнатой шкуре.

— Это часть дома, — принялся пояснять вампир. — Симбионт или, когда дом достаточно старый, его, в некотором роде, дитя. Если вам будет понятнее, представьте, что дом — это терминал домашней сети, тогда морф — планшет из комплекта или подключенное устройство. Морфы считались практически исчезнувшими, когда я еще ребенком был. Опасная тварь, если причинить вред хозяевам.

— И кто ему хозяин?

— Точно не вы. Морф еще мал. Думаю, это один из ваших детей.

— Тогда зачем он за мной таскается?

— Возможно, его попросили. Если интересно, можете у Эверна уточнить. Он такие связи лучше видит.

Вот уж с кем мне бы не хотелось контактировать, так это с жутким телохранителем ана Феррато. Но пришлось. Потому что оставленный снаружи Эверн был в доме, и когда мы с Лайэнцем вошли, стоял, преклонив колено, перед моей Дарой.

— Благословите, темна, — донеслось до меня, а дочь протянула руку над макушкой древнего вампира.

Мне на миг привиделась висящая в пустоте комната с камином, девочкой на ковре перед ним, играющей с яркими бусинами звезд. И ощущение бархатной тьмы. Уютной. Мягкой. Так я чувствую, когда Мар обнимает со спины, когда слушаю, как спят дети, как радуется после долгой разлуки дом в Леве-мар и как касается голой кожи под коленками хвост трущегося в ногах Копатя.

Я рванула к ним. Сложно удержать себя в узде, когда рядом с твоим ребенком остро пахнущее кровью и густо замешанной на ней же магией настолько опасное существо, как Эверн.

Он тут же поднялся, отступил, как на стоянке перед Восточным, поднимая руки ладонями вперед, даже без приказа главы. Но остановило меня не это. Дара посмотрела. Взмахнула ресницами. Синь выцвела, сделавшись серой, как щель изнанки, а я увидела одну из комнат Леве-мар и пожилого ведьмака, похожего на моего отца.

…Ведьмак прошел вдоль полки, снял один из стоящих на ней колпаков и повернулся, держа в руках медальон. Раскрыл, протянул. С миниатюры внутри на меня смотрела женщина с гладко убранными волосами, в черном платье, изумительно похожая на Дару и на ту даму, что явилась мне в видении в кабинете. Сходство было нереальное.

— Кто это? — прозвучал голос, похожий на далекое эхо из-под воды.

— Темна Двирен, как светна, только наоборот. Ксилла Рената Двирен. Все старые семьи так или иначе родственники. Двирен — жреческий род. Были. Те, что остались — побочная ветвь, в них капля от былого. Старая семья не получила дар Изначальной тьмы, потому что они как Крево — носители сути и клетка, удерживающая от воплощения в мире живых.

— Кого?

— Ее, Матери Всего. А знаете, как становятся жрицами Тьмы?.. Умирают…

В комнате стало темнее, или это у меня в глазах? Я ощутила медальон в ладоне и поспешила вернуть вещицу… Хорану, Хорану Ливиу, своему предку, от которого мне передались крупицы дара прорицания, а Даре… Дара унаследовала все. Даже больше. Наши руки соприкоснулись.

— Мертвое железо и дерево, серебро и кость, рубин и обсидиан, — говорил… говорила Дара, касаясь кончиками пальцев моей ладони, и голос звучал глухо, как из-под воды. Медленный взмах густых, длинных, как у Марека, ресниц, и серое, словно дорога междумирья, сменилось привычной глубокой синью.

У Эверна на лице было выражение, близкое к благоговению, того и гляди вновь на коленки бухнется. Лайэнц пошевелил губами, беззвучно повторяя последние слова, нервно хрустнул пальцами и настороженно спросил:

— Вам случайно не знакома трость с ручкой в форме вороньей головы? Я долгое время был уверен, что трость уничтожили, но раз уж у вас ЕЕ “маард”…

Вопрос был до странного похож на тот, что мне однажды задал Арен-Тан.

— При чем здесь трость?

— Мертвое железо и дерево, серебро и кость, рубин и обсидиан! Из этих материалов она была выполнена, и принадлежала Малене Арденн, первой владелице “маарда”.

— Совпадение, — вклинился в сбивчивую речь главы Эверн. — Темна сказала о Дарах семьям Ферка, Эйш и… Драгул.

— Они были уничтожены вместе с их последними владельцами, — парировал Лайэнц.

— Ее Дары нельзя уничтожить, — возразил телохранитель, — отнять, украсть. Только подарить или передать по крови.

По крови… Крови было много, когда они выскользнули из моей холодеющей руки под станцией Лога. Поэтому я больше не могу призвать свой клинок из мертвого железа? Я передала? Подарила? Некромант вне категории без ритуального клинка — нонсенс. Выходит, я больше не некромант? Но ведь он, мой клинок, есть. Я чувствую его ладонью, сначала как ключ, но стоит сдавить сильнее, он вытягивается в кинжал, похожий на плоский коготь с зубчатым лезвием и острым кончиком, в головке рукояти черный изумруд с одной риской, который притворяется обычным серым камнем. Раньше клинок был со мной всегда с момента обретения, теперь я слышу его, как слышу Голос, похожий на сквозняк

И-и-и… Сю-у-у…

— И все же, кто-то же мне позвонил со старого магфона, который был в вашем багажнике. Его морф охранял. Он оттуда? Из дома на Звонца?

— Магфон?

— Морф!

— Знаете, ана Феррат, вы меня вконец запутали. Морф, магфон, трость, мобиль…

— Мобиль! — вспомнил Лайэнц, Эверн спрятал лицо ладонью, а Дара хихикнула из кресла, куда забралась с ногами и смотрела на нас, как на актеров сетесериала. Не хватало только хлопков за кадром в особенно напряженных местах.

— Мобиль, — повторил Феррато. — Сколько?

— Сказала же, забирайте и Тьма с ним.

— Тогда… Тогда возьмите мой. Мне совесть не позволяет оставить вас без транспорта. В большом городе это все равно, что в шиповник гол… Простите, — извинился глава клана и слегка порозовел бледными щеками.

Разве вампиры краснеют? Вампиры — нет. И румянец Феррато всего лишь допустимая погрешность, подтверждающая это правило. А вот мальчишки-подростки, крадущиеся под лестницу от задней двери вдоль стены — еще как. Будь они хоть трижды темные, трижды ведьмаки, в чем я уже не сомневаюсь, и трижды выглядящие невинно и ни при чем. Если темный выглядит, будто он ни при чем — однозначно при чем, причем по уши.

— Рикорд Лайм Холин.

— Да, мам? — черные глаза сына подобострастно и верноподданически смотрели прямо в душу, руки сына нырнули в карманы, а весь сын целиком качнулся с мысков на пятки и изготовился внимать. Желательно, не вынимая из карманов руки. Прошмыгнувший к сыну Копать обмотался вокруг его ног волосатым боа и зафиксировался зубами за край штанины, сводя на нет все старания Лайма выглядеть уверенно и независимо. Сын наверняка слышал все, что происходило в гостиной, и выжидал, просто выбрал неудачный момент, чтобы прошмыгнуть.

— Твоих рук дело? — вопросила я, сдвигая брови к переносице. Оно само. Хораном, напомнившим папу, навеяло.

— Которое дело? — уточнил прозорливый сын, чем снискал понимающие ухмылки у обоих вампиров и вздох и покачивание головы у сестры. Копатю было все равно, Копать был занят, Копать жевал штанину.

— Влез в чужой дом…

— Не чужой! — возразил сын.

— В некотором роде, действительно, не чужой, — немного робко вставил Феррато.

— Влез в чужой дом, взял оттуда чужой магфон, позвонил чужому… позвонил незнакомому чело… незнакомцу.

— Папа нас… Папа меня уже за это отчитал. А за одно и тоже дважды не наказывают, — деловито заявил Рикорд.

Кто-то из вампиров всхрюкнул, но когда я посмотрела на них, лица у обоих были приличные. Тут у всех были приличные лица, даже у кота, который не кот, а мне для внушения внушительности не хватало. Метлу и ту пришлось бросить. Поэтому я решила всех послать. Вампиров — забирать уже их раритет из Восточного, Рикорда — в его комнату, Дара сама куда-то делась. Возможно, на кухню, но там мог и не-кот посудой громыхать. Себя я тоже собиралась послать — переодеться, но опять все пошло не по плану.

— Какие у вас любопытные гости, мадам Холин, — заявил заявившийся инквизитор и чопорно раскланялся в дверях с выходящими вампирами. — Ана Феррат, вы давно не были в Нодлуте, рад вас видеть. Хладен Эверн… Как ваш новый ученик? Еще не сбежал?

Вопросы можно было счесть риторическими, что не удивительно. Если есть возможность не отвечать на вопросы инквизитора, никто и не отвечает. Зато Дара удивила, появившись из кухни со стаканом лимонада, который протянула Арен-тану и жестом пригласила присесть, после чего оставила нас одних.

— Чем обязана? — осведомилась я у светена, расположившегося в кресле, где до этого сидела внезапно гостеприимная дочь.

Я присела тоже, замаскировав вызывающую длину платья столиком. Даже если Арен-Тану плевать на мои коленки, мне было не плевать.

Инквизитор с явным удовольствием угостился угощением и только потом ответил:

— Вы не отреагировали на сообщение. Дата защиты проекта назначена. Я был рядом и, зная вашу нелюбовь к официальным оповещениям, счел необходимым вас известить. Как куратор проекта и как ваш личный куратор. Четвертого августа, Митика. Хорошее число, не правда ли?

— Свободна! — рявкнул на меня Став и припечатал к груди копию приказа. Грудь вздрогнула и заволновалась. Форма надзора с этой стороны давала мало простора для волнений, так что комиссар Восточного зрелищ не дождался, только возражений по второму кругу, которые проигнорировал, закатив глаза. Выглядело натурально. Если бы прилег, вообще от умирающего было бы не отличить, а он стоял и высоты гномьего роста как раз хватало, чтоб смотреть этими глазами в мои.

— Иди, Гарпия, иди, пока я добрый.

— Вот это как раз и настораживает. А как же “защищать и оберегать”?

— Так я тебя за этим и отправляю. Иди и защищай! Готовься защищать, дабы не посрамить и преумножить

— Чего преумножить?

— Не посрамленное.

— А оберегать как же?

— Так я как раз и оберегаю. Себя. От начальственного гнева. Велено будущего магистра временно освободить — я освободил.

И внаглую выпинал меня из своего кабинета.

Стояла на крыльце с видом на стоянку и понимала, что действительно надо ехать и готовится. Раз так. А я только хотела расслабиться, почитать журнал заявок, чаю попить с Твинком за неимением Пышко, построить практикантов во дворе, покапать где-нибудь чего-нибудь, даже если вездесущий стажер увяжется. Живет он тут что ли? Как ни приду — тут. Впрочем, я одно время тоже в отделении почти жила, а сейчас как в гости хожу. Вроде и родное все, знакомое, кабинет вон отдельный, а… не то. Будто прошло что-то, а я и заметить не успела, когда.

— Молодость? — спросил подкравшийся Став. Если была нужда, невысокий, но крепкий и обычно шумный гном умел и передвигаться бесшумно, и возникать из ниоткуда.

— Я вслух говорила?

— Зачем? По лицу видно.

— Так не старая же вроде…

— То-то и оно, что вроде, — ответил Став, подумал, полез за пазуху, где прятал трубку и смесь для курения. Доставал очень редко, но всегда с собой носил. Присел на ступеньки.

Резво скачущий поперек двора к нам стажер Пештин, остановился и сменил направление, пошел к другому входу, обычному, а этот был “Только для”. Тут ходить, а тем более сидеть — заслужить надо.

Я пристроилась рядом с комиссаром. Солнце грело в макушку, сизоватый дымок гномьей трубки был почти не виден, лучший в Нодлуте специалист по посмертному допросу, и один из лучших некромантов-практиков мечтательно и немного печально улыбался в усы.

— Были у меня в детстве ботинки. Красивые. Красной кожи с пряжками. Батя на ярмарке в Нодлуте купил к именинам. Очень я их любил. Носил, не снимая. Даже когда малы стали. Пальцы стер до волдырей, а все равно… Пока мать не отходила розгой, так что в аптекарской лавке мазь за пять чаров покупать пришлось. И для ног и для места, откуда они растут. Не доходило до меня, что когда вырос, другие ботинки нужны.

— Ботинки?

— Ну или эти, Тьма, сандалеты. Что в Лучезарии на пляже носят. Пальцами наружу. Чтоб не мешало ничего. Так что давай, Гарпия, обуй их там всех. Поняла? Иначе на порог не пущу. Будешь, как супружник твой, котом в дыры лезть, потому что тянет, где тепло.

— А вы там будете, мастер Став?

— Все там будем, — загадочно изрек гном.

Я встала и ушла. Не прощаясь. По традиции. Потому что хотела сюда вернуться. Хотела сюда возвращаться. Даже котом и в дыры.

Мой новый мобиль “Мартон Астин Хинэ”, полученный взамен раритетного “маарда”, кричаще некромантский и черный, странно смотрелся на надзоровской стоянке. Как модельная туфля среди домашних, удобных, но неказистых. Обувные аллегории Става пришлись душе по душе. И эту душу грело, что мои туфли теперь моднее, чем у “кота”, пусть утешается своей гривой.

Обмен ценностями между мной и ана Феррато состоялся вчера. Затем пришлось съездить к нотариусу, чтобы оформить взаимное дарение, и где-то там по пути кто-то сказал про скрепить и поесть, и я показала вампирам “Погребок”. Пышко был мне очень рад. Гостям тоже. Сначала, а потом не очень, потому что Эверн прибалдел от Годицы. Урчал ей комплименты, называл богиней домашнего очага, норовил облобызать пальцы и лопал все, что ему приносили. Я наблюдала и пыталась угадать, сколько еды может поместиться в умеренно сложенного вампира, но так и не угадала. Лайэнц отведал гуляш и томатный суп, уселся в уголочек и шуршал там карандашом. Я думала, чертит что-то или изобретает, а он — рисовал. Годицу. В очень странной манере. Будто она была механизмом, но живым.

— Меня один эльф научил, давно. Эста Фалмари, — улыбаясь темными, похожими на вишни, глазами пояснил ана Феррат. От улыбки его внешне вполне молодое лицо, будто покрылось сеточкой тонких кракелюров, как на старой картине, и сделалось от этого приятнее. — Я вам очень благодарен, детка. За звонок вашего сына, за “маард”, за ужин этот, за Эверна, который улыбается, потому что здесь ему пахнет домом, и за память.

— Кем была для вас та женщина, Малена Арденн?

— Искра. Она была моей искрой, — тепло улыбнулся Лайэнц, не размыкая губ. — Я еще немного повыгуливаю Эверна, а вы езжайте домой, детка, вас там ждут. Это очень важно, чтобы кто-то ждал. Тогда есть ради чего возвращаться.

И вот я возвращалась и думала, отдал ли Феррато свой странный рисунок Годице или себе оставил? Дара свои редко кому дарила. Могла показать и тут же спрятать. Или и вовсе сжечь. Она любила живой огонь и всегда устраивала в гостиной лежанку из одеял и подушек, когда большой камин разжигали. Особенно любила, когда Мар просился “в гнездо”.

Не проходило и нескольких минут, как Холин, по обыкновению, занимал собой все пространство, а дочь хомячилась у него на животе. Лайм, ревнуя, тут же лез под бок, а я наблюдала из кресла, как пламя искрами отражается в их глазах. Три пары родных глаз. Потом Марек бросал в мою сторону что-то вроде “Ну сколько нам еще ждать?” и их тихие посиделки превращались в кучу-малу, потому что в гнезде становилось тесно и шумно: темные детишки хотели мать себе, глава темного семейства — себе.

Мы давно не разжигали камин. Может поэтому все так случилось?

Войдя в дом, я застала дочь как раз перед камином. Огня в нем не было, но Дара в окружении подушек валялась на ковре на пузе, помахивая ногами в полосатых школьных гольфах, и что-то увлеченно разыскивала в магфоне. Рядом лежал включенный планшет домашней сети и раскрытый альбом с магфото. Как-то, когда я еще ждала Рикорда и мне решительно нечем было заняться, кроме магистерской, я занялась тем, что собрала небольшой семейный альбом. По старинке. Даже стразики (тьфу-тьфу пакость) местами были налеплены. Это мне Най помогал. Пока он был мал, любил все блестящее, как сорока.

Дара поманила меня рукой. Я обошла столик с креслами и Копатьевский диван, сбросила форменную куртку, избавилась от ботинок, и теперь мы плющили животы рядышком. Дара хихикнула, обнаружив у меня на ногах носки разного цвета (ну, торопилась!), и как цыканская предсказательница рунные карты-отар, разложила веером с десяток снимков Марека. Еще несколько были предложены к рассмотрению на планшете, и один — на мониторе магфона. Роднило картинки не то, что на всех был магистр-тьма-Холин, а выражение тьма-Холинской физиономии. Незнакомым был только тот, что на экране магфона.

— Это что за ярмарка тщеславия? Школьное задание?

Дочь качнула головой, смахнула копию снимка на повисшее рядом вирт-окно и показала сообщение из домашней сети. Организатор-оформитель Центрального просил самый любимый снимок замнача по оперативной работе для организации и оформления поздравления к юбилею. Я тут же отгребла в сторону все, кроме снимка с вирт-окна. Это был снимок портрета.

На него невозможно было смотреть без изумления. Марек, еще молодой и не испорченный работой в Восточном и знакомством со мной, явно позировал художнику. На Холине был черный, стилизованный под старину костюм, черная рубашка с черными кружевами и черный шейный платок. В левой руке молодое, видимо, только-только покинувшее стены Академии светило темной магии держало череп, правой изображало темный пульсар на минималках. Волосы художественно развевались, глаза с уверенностью смотрели в будущее… На заднем фоне были какие-то абстрактные покои и канделябры со свечами на полу.

— Этот, — уверенно сказала я, и мы с Дарой синхронно всхрюкнули. — Это будет сюрприз?

Дочь кивнула, упала носом в подушку и похрюкала еще и туда.

— Откуда? — спросила я, утирая слезы, можно сказать, умиления и заначивая копию и в свой магфон тоже.

— Нашла за шкафом в старой комнате папы в Холин-мар. Когда и бусы.

Почему не показала раньше можно было не спрашивать. Вещи вокруг Дары Элены появлялись и исчезали именно тогда, когда нужно, и в том порядке, как полагается. Потому что.

Не быть мне настоящей матерью. Настоящая мать была бы куда более прозорлива и быстрее бы сообразила, что это означает. Ведь так просто сложить предка прорицателя, собственные мытарства с видениями и странноватое поведение дочери.

А еще мне кажется, что самым первым догадался Рикорд, потому они, как птички-неразлучники, вечно вдвоем. Лайм оберегает сестру с исключительно Холинской настырностью — проще принять, чем избавиться. И за мной пытается. Кота этого фальшивого науськал. Теперь каждое утро начинается с волосатой черной морды и слюней. А раньше начиналось… да почти с того же. Ничего, вот покажу всем, кто тут самый магистерский магистр, тогда может и снизойду. Только чтоб никакого склея поблизости и столов. Милое романтичное место, темное и безлюдное…

Лапа лапнула за карман на штанах. Отодрала когти и лапнула снова, выцарапывая засунутый туда приказ о недельном отпуске.

— Копать! — взвыла я в ответ на вонзившиеся в филей когти.

На вопль из кухни высунулся Лайм с бутербродом. Одна половина была за щекой, вторая в руке. Надо хоть суп какой сварить или заказать, мать я или… Ага!

— Ну-ка иди сюда, сильный и независимый.

Сын бодро прожевал откушенное, заглотил оставшееся и покаянно приблизился. Подумал. Снял ботинки. Оказалось, что он тоже утром спешил. Если Копать добирался до ящика с носками, искать пару было долго, а утро не резиновое. Лацм уселся. Вздохнул. Поерзал, притираясь к моему боку поближе. С другой стороны грела Дара.

— Давайте, господа заговорщики, кайтесь, пока я добрая и готова принять огрехи оптом. Ну? Не раздумывая. Первое, что в голову придет.

— Чемодана с пастью в садовом сарайчике больше нет.

— Слабовато, но для начала сойдет. Сам уморил?

— Поменялся. С мальчишкой из школы. Он мелкашей задирал, я в него стазисом кинул. Мне папа про границы дозволенного уже доходчиво объяснил. Поэтому я к Зику пошел и предложил попробовать дружить. Вот поменялись.

— На Звонца зачем шастали? Только не ври, что к отцу.

— Надо было, — серьезно ответил сын и подбородок вздернул.

Я скорее почувствовала, чем увидела, что Дара сняла наушники с головы, повернулась к ней.

— Надо было, — сказала она, — чтобы дом проснулся, чтобы Копать пришел, чтобы ана Феррат приехал, чтобы у хладена Эверна был ученик, и чтобы у всех было, что дарить.

— Что дарить?

— Разное, — ответила Дара, положила свою худенькую руку рядом с моей, обвила мизинцем мой. На наших запястьях золотом проступили завитки браслета. Но мой так и остался тонким ажурным ободком, а ее пустил усики ростков выше, под манжет рукава, опутывая руку… руки, как диковинная лоза с листьями и маленькими, только-только появившимися бутонами. Так я видела. Так она мне хотела показать.

— Это чудесный подарок, звездочка, — сказала я, невольно назвав ее так же, как звал Альвине. Дара потерлась носом о мое плечо и снова надела наушники.

Лайм посопел, шикнул на лезущего под руки Копатя, подтащил подушку и улегся. Кот тут же принялся ужом ввинчиваться между нами. Не пролез. Взобрался Лайму на спину и упал, раздраженно похлопывая меня хвостом по карману.

Все было хорошо, почти как раньше, только… только главного не хватало. И его лицо, глядящее с разбросанных среди подушек снимков, его самого заменить не могло.

Неделя куда-то девалась. Словно в бездну канула. Я написала заявление в школу и устроила детям тьмы внеплановые каникулы.

Мы занимались ерундой: играли в магический бой по визору, мухлюя напропалую, строили многоярусные шалаши из мебели, подушек и пледов. Смеялись, когда Копатя придавило подушками, и он там выл на одной ноте, как сирена аварийного оповещения, пока накосячивший с закрепляющим проклятием Лайм не отрыл его на свет. Кошак, я про себя решила считать морфа котом, мог и сам прекрасно выбраться, но тоже, наверное, решил вести себя как нормальный кот. Продолжил так себя вести. Может, для моего спокойствия и, скорее всего, временно.

Играли в леденцовые сферы. Лайм придумал. Доска была настоящая, а вместо фишек — конфеты. Те, что сваливались за край доски, нужно было ловить ртом. В итоге. Копать и Дара маялись животами от обжорства. Обоих поила желудочной настойкой. Дара от нее икала и ради хохмы пускала носом радужные пузырьки. Ей хорошо удавались заклинания, связанные с мороками и разного рода иллюзиями.

Всю эту неделю, она не надевала свои наушники. Даже когда возилась с бусинами на ковре в кабинете рядом с камином, пока я готовила доклад для выступления. Дочь рассыпала бузины-сферы с нитки и раскладывала их в разном, одной ей понятном порядке. Иногда улыбалась, иногда хмурилась. Длинные затейливые тени, будто отброшенные пламенем, мерцали вокруг нее. Отражения. Как этот кабинет отражение другого, в доме в Леве-мар. Как дом, выросший из зерна алтарного камня — отражение семейного гнезда Ливиу.

Я зря боялась, что некому будет ходить к корням и разговаривать с крылатыми душами предков. Явление морфа тому подтверждение. Рикорд Лайм Холин — не только некромант, но темный ведьмак. Как? Да так же, как я.

Еще мы кексы пекли. Не только чтобы поесть, но и для удовольствия. Специально кривые. И одну партию с сосиской. Для Копатя. Но в итоге слопали ее сами, а коту достались шоколадные. Дара с таинственным видом умыкнула несколько самых кривобоких, упаковала в два жутенького вида и цвета одинаковых пакета и выбегала к воротам, куда должен был, судя по сообщению на домашнюю сеть, прибыть курьер. Можно бы и магдоставкой, но дочь решила, что кексы — штука хрупкая.

Мы с Лаймом понимающе ухмылялись, а Лайм еще и хихикнул, когда не нашел в кучке оставшихся кекс с сюрпризом. Он засунул в один конфетку “Взрывной лимон”. Мне попалась такая во время игры в леденцовые сферы. От моих гримас дети попадали на пол и ногами дрыгали, хохоча и повизгивая.

Дети учили меня правильный суп варить. Потом мы полдня отмывали кухню, потом несколько часов отмывались сами. Копать бегал от ванной к ванной и выл. Ему было страшно, что такие перспективные и щедрые соседи по жилплощади полезли в отвратительную воду. Или подпевал? Мы повесили в коридор по уху и гудку и хором вопили песню про кентавра с русалкой.

Собирали из всех Лаймовых сваленных в кучу некроконструкторов разных монстров и заставляли их бегать наперегонки. Даже Дара одного подняла и вполне уверенно привела к финишу. Первой. Посрамив и Лайма, у которого все с полпинка вставало и бегало, и меня, опытного, смею полагать, некроманта-практика и без малого магистра.

Это оказалось так обидно, что я дулась. Оба ребенка в целях утешения пришли мне на ночь сказку читать и чуть не передрались за то, какую именно. Лайм хотел про принцессу-ворона, Дара про крысиного короля. Я ужаснулась, что с такими сказками рискую вовсе не уснуть, поэтому мы просто пошвырялись подушками, чуть не придавив кота. Одна из подушек нечаянно, или с помощью недодавленого беся, порвалась, и теперь моя комната в неярком свете уличных светсфер походила на усыпанное живым, чуть шевелящимся снегом ристалище. Дому было щекотно от перьев, и он пытался их стряхивать.

Дети давно отправились по комнатам, а я так и лежала на своей развороченной постели. Смотрела на иногда взмывающие в полосках света перья и думала… ни о чем не думала. Мне было хорошо. Ну, почти. Не хватало только…

— Фу-у-у, Копать, проваливай, — угрожающе зашипела я.

Шушер, обиженный в лучших чувствах, прыгнул с постели на туалетный столик, разбросав упитанным задом флакончики и баночки, и только потом — на пол и за дверь.

Завтра. Завтра мне придется выступать перед полным залом мужей и дам разной степени учености и лояльности. Сопроводительный доклад готов. Умопомрачительный брючный костюм для выступления готов. Решимость наличествовала. Ну, почти. Не хватало только…

Чего именно, я додумать не успела. Задремала. И проснулась от того, что что-то сверкнуло. Затем меня обняли и, подышав в макушку, легонько туда же поцеловали. Это был не Холин. Это был…

— Тьен Эфар, ты совсем крышкой потек? — вздохнула я. Шевелиться было лень, а Альвине — теплый и уютный. Как Копать, только больше. За ноги не цапал, ушей не грыз и когтей в филей на вонзал, только

— Чхи… Чих… Доброй но… Чхи!

Он даже чихал красиво.

— Платочек?

— Это не простуда, это перья. А что здесь было?

— Эпическая битва. А что ты здесь делаешь?

— Пришел тебя обнять. Тебе было нужно, а я могу. А еще…

— Холина позлить? — Я затылком чуяла, что он лыбится от уха до уха и глаза шкодные, как у кота. — Обычно в дверь приходят.

— Мы достаточно близко знакомы, чтобы можно было пренебречь этими нудными условностями. Я давно не видел тебя, искорка, а тут такой шанс.

— Ага, мчался, теряя тапки.

— М-м-м… Тапок на мне не было.

Я напряглась. И поворачиваться стало как-то неловко. Все же сейчас ночь и мало ли откуда этого ушибленного тьмой эльфа могло принести.

— На тебе хоть что-то есть?

— Я не настолько пренебрег условностями, — тихонько и очень мелодично рассмеялся Эфарель. — На мне страшно целомудренная пижама и халат. А тапок нет. Я читал. В постели. В тапках в постель было бы слишком, не находишь?

Я подобрала коленки поближе к себе. Альвине подтянул на мне одеяло, подтыкая по бокам.

— Ты очень заботливый, тьен Эфар, — завистливо вздохнула я.

— Я же прекрасная мать, забыла? А теперь я кое-что сделаю, и ты мне позволишь, хорошо? Дай мне руку. А лучше обе. Вот так.

Я оказалась лежащей на его плече, а он обнимал меня поверх одеяла, прижавшись гладкой щекой к виску и переплетя свои идеально красивые длинные пальцы с моими. На моей правой руке темнела царапина. Свежая. Заживает и чешется, через пару часов и следа не будет. Я ведь капельку чудовище. Бывает полезно, особенно если в доме… кот.

— Это много-много света, — тихо говорил Альвине, делясь частью бесконечного, — и немного тепла, огонек. Свет без тепла ничего не значит. И поверь, я не так альтруистичен, как ты, возможно, думаешь. Я сейчас не только отдаю, но и беру. Тебе нужна уверенность в завтрашнем мероприятии, мне тоже. Очень. В том, что я задумал и что пытаюсь осуществить. Это равнозначный обмен. Но очень приятный. Ты веришь в меня, а я — в тебя.

Меня обволакивало. Было похоже на мою бархатную тьму с синими искрами, но наоборот. Живой теплый свет, пушистый, как разбросанные по комнате перья.

— Ты мастер прикидываться хуже, чем ты есть, Альвине Эфарель. Подозреваю, что все эльфы такие. Халатир тоже вначале меня кошмарил, а потом…

— Много ли ты знаешь эльфов, кроме меня и Фалмареля? Мы так же амбициозны, заносчивы и властолюбивы, как темные, так же жадны и готовы идти по головам, только делаем это не настолько прямолинейно и настырно, изящнее, тоньше, но так же настойчиво. У нас несоизмеримо больше времени, чтобы в конечном итоге прийти к нужному результату. Но нам точно так же хочется заполучить все поскорее. Нам хочется — сейчас. Сейчас побеждать, сейчас любить и жить сейчас, а не когда-нибудь потом. Я — ужасный торопыга, искорка. И сам себе подножек наставил, но ни о чем не жалею. Ни капли.

— Что происходит, тьен Эфар? Почему все это похоже на прощание?

— Может, в каком-то смысле, это так и есть?

— А как же?.. — я чуть шевельнула рукой, на которой золотом сверкала вязь браслета.

— Это — навсегда, мелиссе, ты же знаешь. И это долгое время избавляло меня от обязанности искать невесту. Отец вечно подсовывал каких-то унылых девиц.

— Ты врешь.

— Самую капельку, — улыбнулся эльф, и я слышала его улыбку внутри. — А теперь самый страшный секрет и только тебе. На самом деле это знак того, что ты принята в семью. И это всего лишь небольшая часть венчального обряда. Не весь он. Как несколько нот. Вступление, прелюдия… Я поделился с тобой кровью и светом, а ты приняла. Ты научилась слышать и звать, ты созвучна, ты близка, дорога мне бесконечно, и те, кто дорог тебе, так же важны для меня, потому что они в тебе отражаются. Как я отражаюсь в тебе, а ты — во мне.

— Тогда зачем ты в тот день, там, возле магмобиля…

— Ну, знаешь, мне ведь тоже бывает одиноко и любопытно, как было бы, если бы мы были вместе иначе, чем сейчас. И ты позвала. Голосом. Моим Голосом, отраженным в тебе многократно. И чьим-то еще. Мне недосуг было разбирать. Я был открыт и поддался. Любовь очень разная, у нее множество ликов, огонек, — мурашечно пошептал Альвине мне в волосы, — а тьма так привлекательна… И ты. Очень привлекательная. А завтра должна быть убойно прекрасна. Завтра важный день.

— О да. Очень. Я слышу, как ты хохочешь, тьен Эфар.

— Я приготовил ему подарок. Только не скажу какой. Магистр-тьма-Холин вполне может подслушивать. Он тот еще маньяк.

— Тогда я тоже не скажу, по той же причине, — зевнула я и сонно хлопнула глазами. — Это подло, Альвине. Опять втихаря поешь.

— Тебе нужно отдохнуть. Не забудь по вашему человеческому обычаю взять с собой что-нибудь синее, что-нибудь старое и что-нибудь взятое взаймы.

— Я же не замуж, я же магистра защищать.

— Это смена статуса, практически замуж. Вот, — эльф отпустил мои руки, повозился у себя на затылке, показал заколку с однорожьей головой и прицепил мне на макушку. — Это взаймы. Я потом обратно заберу. У меня таких больше нет. Извини, я ужасно невнимательный, чуть не забыл… У тебя чудная прическа. Новый парикмахер? Хороший?

И снова принялся хохотать внутри, беззастенчиво разобрав промелькнувшие образы. Мы только что находились почти что в тандеме, и ему это было легче легкого.

— Не смущайся, золотце, — тепло добавил он. — Хорошие мысли для сладких снов. А теперь спи.

— Тебя ведь тут не было, тьен Эфар? — пробормотала я, сопротивляясь из последних сил.

— Ни в коем случае, — шепнул коварный эльф, легонько коснувшись виска губами. — Лит’маре, хааллен таэр.

Кажется, являвшийся ночью с обнимашками эльф не только поделился силой, но и набрался от меня разной околоведьмачьей ерунды — сглазил, напомнив о дне свадьбы с Мареком.

Утро началось почти так же. Мой шикарный идеально черный костюм оказался для начала усажен шерстью. Думаете черная шерсть на черной ткани не видна? Это смотря сколько шерсти. И она ни в какую не отчищалась. Победила, отрыв в кладовочных закромах лежалую щетку. Попавшаяся там же коробка от одной из подаренных на свадьбу лопат, явно была знаком, но я не вняла. Избавившись от шерсти, я обнаружила, что костюм изрядно помят, и тут случилось страшное. Я и бытовые заклинания штуки плохо совместимые, а они же и я на нервах равно катастрофа.

Дети, учуяв мое настроение сквозь стены и перекрытия, благоразумно не отсвечивали, а дом легко можно было считать домом с привидениями. Четырьмя. Одно было злобное, другое настырное и два обычных. Ну, почти. С кухни уже потянуло кремированной едой.

Что ж, мне не впервой оставаться без штанов. Другое дело, что приличных штанов не нашлось, только для работы. А из достойного выйти в люди под рукой — вечернее платье, тоже черное, с серебристой искрой по краю длинной пышной юбки, купленное, не помню, когда, и не помню, по какому случаю, и так ни разу и не надетое. Пробил час.

Убойно прекрасна? Да, тьен Эфар, тебе бы понравилось. Обязательно отошлю магфото. Жаль, что тебя не будет. Это придало бы мне уверенности и уж точно развеселило — эльф в парадных одеждах среди толпы темных в черном.

Расчесанные и зафиксированные волосы улеглись на удивление удачно, настырную прядь пристегнула заемной заколкой, синее было близко к телу, под платьем, верхнего кружевного наряд не предполагал. Открытые плечи спрятались под пиджак, так что приличия были соблюдены, а ботинки… Кто там под платьем видит, если не заглядывать?

Старое нашлось в старом портфеле Марека, с которым носилась Дара и в который я решила сложить сопроводительный доклад и нужные информкристаллы с записями визуализаций. Папка влезала, но косо. Что-то мешалось и брякало. Я сунула руку, нашла в подкладке дыру, а в дыре…

Тот, кто единожды видел, а тем более — держал в руках хотя бы один из Ее Даров, сразу узнает прочие. Я замерла, будто встретила давно потерянную родную душу, видела кожей.

Мертвое железо и дерево, серебро и кость, рубин и обсидиан.

Не просто старое — вечное.

Ожила под сердцем привратная лента, обняла, как чьи-то руки, которых я почти не помню, но знаю. Неистовое пламя стелилось мягким пледом, укутывало. Мерцали на руках и скрытые под одеждой мириады паутинных нитей. Я подцепила одну из них, нанизала Дары-ключи сквозь отверстия в головках и оставила браслетом на руке. Не каждый увидит, а увидев — узнает.

Миг бесконечности.

Она, Мать всего, посмотрела на меня из глаз моей дочери, стоящей в дверях кабинета. Значит, я все сделала, как нужно.

Затем Дара моргнула, округлила глаза, приподняла руки, и потопала ногой.

— Не опоздаю, — заверила я беспокоящуюся дочь. — У меня новый магмобиль.

Годица вчера обещала прийти. С полчаса мне по магфону рассказывала, каких я хороших гостей привела, хоть и вампиров. И жаль, что так быстро уехали. Мне тоже нужно было ехать и быстро. До того, как появиться в Академии, я хотела хоть одним глазком глянуть на поздравительный стенд, который приготовили для Холина в Центральном. Свой подарок я отправила магпочпой. Тот же, что и планировала. Правда, после приключений с мертвым драконом пришлось заново заказывать.

Явиться гранью было бы быстрее, но неприлично, да и магмобиль показать хотелось, чтоб потом злорадно похихикать, когда темная морда решит, что это и есть его подарок.

Взятый в руки магфон удивил количеством сообщений, будто день рождения был у меня, а не у Марека.

— Мам! — уже хором взвыли дети.

Я опомнилась и выскочила, помянув тьму, потому что Копать напутственно заплелся в ногах и в широкой юбке платья. Выпутывали с Лаймом в четыре руки, а Дара держала портфель и магфон.

В воланах на водительском месте в мобиле оказалось не так удобно, как в штанах, но добралась. Даже не свистнули ни разу. Может потому, что по магсети несколько дней подряд показывали выставку и этот самый магмобиль, презентованный главе клана Феррато старейшиной Мартайн, владельцем концерна “Мартон Астин”.

В холле Центрального оказалось пусто. Это было так дико. Но зато никто не помешал насладиться зрелищем. Портрет юного замнача в полный рост стоял на видном месте — в центре, на небольшом возвышении, где благодарно неблагодарные сотрудники и мимопроходимы могли оставить свои подарки, поздравления и… напутствия. До чего много народу с фантазией! Для эстетов даже книжечку положили, но многие, не стесняясь, желали прямо поверх портрета. Добавила парочку проклятий от себя. И была застукана с поличным.

— Мика! — рявкнул грозный замначеский голос. Стилус дрогнул и Холин на портрете остался без усов. — Так и знал, что тут застрянешь. Бегом.

— Куда? До Академии пять минут.

— До Академии пять, а до Новигора не пять. Где твой магфон? Заседание перенесли. Слишком много желающих, зал Академии маловат.

— Закрытое же заседание! — возмутилась я, когда вновь оказалась снаружи.

— Оно таким и осталось. Это мне?.. Твой?

Хи-и-х…

— Мой.

— На этом! — и в наглую вперся на водительское место моего “МА-Хинэ”. Ладно, так и быть, в честь рождения, пусть поиграется.

Новигор хоть и считался пригородом уже давно стал частью Нодлута. Новый район обжили «новые деньги», сюда ездила кутить золотая молодежь, здесь были самые современные торговые и выставочные центры и развлечения. И тот самый комплекс, который часто сдавался в аренду для проведения крупномасштабных мероприятий и которым владел небезызвестный фонд имени теперь и моего имени. Круглая центральная часть, украшенная колоннами, два крыла, парк с фонтанами, подъездная дорожка. Вместо памятных по последнему посещению лакеев — подтянутые ребята в форме с невыразительными лицами. Охранный полог куснул меня за щиты. Ничего себе… И это все из-за моей презентации?

Нервы и так были на взводе. Не только из-за предстоящего мероприятия. Дальше к западу, километрах в пяти от края города, находилась накрытая колпаком высшей защиты магстанция Лога. Ее не восстановили. Проще было смонтировать новую в другом месте, чем перенастраивать систему подачи распределения энергии для светлого потока. Это когда сам формируешь матрицу заклятия, полярность, по большому счету, не важна. Банке все равно, что в нее нальют, воду или компот, форму она не изменит. С механикой дело обстояло иначе. Но тут я мало что понимала. Я помнила каменные иглы, растущие сквозь меня и боль, отчаяние, свой уход. Умирать страшно. Всегда. Во мне вечно возрождающееся пламя, но я живая, и я…

— Мар!.. Я боюсь…

Магмобиль остановился. Холин был одной ногой снаружи. Мурашечно красивый, ужасающе элегантный и кошмарно притягательный в облаке силы, которую на миг, всего на краткий миг, но упустил, бросив взгляд в ту же сторону, что я. И осияв меня тьмой из глаз, пригрозил:

— Провалишься, я тебя лично закопаю.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста. На выход!

— Мар!

— Что?! — рыкнул Холин, успевший наполовину выйти из магмобиля и снова сунувший голову в салон. Приколотый брошью черный шейный платок сбился на бок, уложенная грива чуток растрепалась.

— Какой бездны ты психуешь, будто это тебе магистерскую защищать?

— Тьма его знает, — Мар почесал в затылке, наводя еще больше беспорядка в волосах. — Я перед своей не психовал. Идем. — И снова собрался выйти.

— Мар!!!

Холин дернулся от вопля и впилился макушкой в край проема.

— … … …, Мика! Ты меня убиваешь.

— Э-э-э, однако, как мило, прямо как в вечер нашего знакомства. А я просто с днем рождения поздравить хотела.

Вышли.

— Получил мой подарок? — я бодренько пыхтела по ступенькам вслед за Мареком, едва успев подобрать юбку.

— Драную мантию? Оригинально. — Холин открыл дверь, блеснув глазами на мелькнувшие ботинки. — Которая из двух твоя? Надеюсь, что обе, потому что если красная не от тебя, мне подумать страшно, что она от…

— Ы-ы-ы-ы…

— Добрый день. Рад, что вы в чудесном настроении, мастер Холин, — безэмоционально сообщил нарисовавшийся в холле инквизитор, обращаясь сразу к нам обоим.

Его бордовая мантия была немного другой, более бордовой, распашной и украшенной по краю замысловатым шитьем. Под мантией, на полтона темнее, строгий костюм с глухим воротником под горло. Как в таком вообще дышать можно? Или светену не нужно?

— Я не сомневался, что вы опоздаете, поэтому всем объявили, что заседание начнется позже. Получается, вы вовремя. Прошу в зал. Магистр Холин, наши места в первом ряду вместе с комиссией. Митика. Удачи.

Вот уж чего не ожидала, так это пожеланий от Арен-Тана. И касания. Его пальцы были сухими, прохладными, а во взгляде отразилась эмоция. Какая, я разобрать не успела, светен отвел взгляд, а меня потрясло обилие народа, набившееся в зал.

Я шла к кафедре на желейных коленках и радовалась, что на мне устойчивые ботинки и длинное платье. Ужас. Да здесь все руководство магнадзора, почти полный преподавательский состав Академии и магстериум, отдельно группами представительства Штиверии, Лучезарии и Драгонии, от бордовых мантий в глазах рябит. Аттестационная комиссия в первом ряду за столиками с отдельными проекционными мониторами. Я принялась пересчитывать своих экзеку… экзаменаторов по головам. По-эльфийски, как я умею. Минэ, атта… осто… нертэ… Десятым был крокодил Есмал. Пусть останется несчитанным. Много чести. Даже созвучная фамилия не поможет.

Слева от комиссии устроились оба моих куратора, Марек и Арен-Тан. И… лич?! Я едва удержалась, чтобы не протереть глаза. Не-мертвый магистр Питиво был без своей милой шляпки, держал ее на остром колене, но приветственно приподнял трость. Изумление помогло справится с дрожью. Я разложила все свое на кафедре, глянула на первую страницу доклада и поняла, что он никуда не годится.

Я посмотрела на Мара, выжидательно поднявшего бровь и удивляющегося, отчего я все тяну, потом на светена. Арен-Тан был спокоен и безмятежен, неподвижен. Сидел нога за ногу и тут его рука с поджатым к ладони большим пальцем, лежащая поверх колена, шевельнулась.

Три, четыре.

Я выдохнула, поставила в считывающий артефакт первый кристал, активировала проекционное поле между возвышением и залом и стилусом изобразила идеальный треугольник.

— Что это? — спросил мой любимый крокодил.

— Это базовая фигура некромантии, магистр Есмал, — лучезарно улыбнулась я. — Странно, что вы спрашиваете.

Утомленный ожиданием зал с удовольствием отозвался смешками.

— Вы с таких начал решили начать? — недовольно нахмурился магистр “минэ”.

— Нет. Это база, мы к этому вернемся. А начать я хочу с определения динамической системы…

…

— Динамическая система — совокупность элементов, для каждого из которых задана функциональная зависимость между временем и положением в пространстве…

— Любая динамическая система способна эволюционировать, и через заданный интервал времени примет конкретное состояние, зависящее от текущего…

— Различают системы с прерывистым и непрерывным временем. В системах с прерывистым временем, каскадах, поведение системы — последовательность состояний пиковой активности и покоя. В системах с непрерывным временем, или потоках, состояние системы определено для каждого момента времени непрерывно. Всем здесь знакомы понятия каскада и потока. Это основа физиологии развития дара, где начальным импульсом к запуску системы является момент рождения нового источника. Искра. И это же основа динамики…

— Важнейшие понятия теории динамических систем — устойчивость, способность системы при изменениях изначальных условий сколь угодно долго оставаться в равновесии, и грубость, когда свойства при изменении параметров не меняются, то есть статичны. Отсюда предположение — статика в магии не что иное, как грубая динамическая система. А всякая динамическая система, как я уже говорила, способна развиваться…

…

— К чему был показана базовая фигура, вы просто не знали с чего начать?

В зале раздались смешки.

— Это грубость, магистр Есмал. Базовый треугольник — грубость. Самая примитивная статическая фигура. Элемент множества, обладающий свойством самоподобия. Фрактал. Рекурсия. Фракталы естественным образом возникают при изучении вариативности динамических систем.

— Природные объекты тоже имеют фрактальную форму, — сказал “атта”.

— Природные объекты отличаются неточностью повторений, поскольку при малом масштабе фрактальная структура исчезает. Здесь же имеет место идеальная последовательность, которая стремится к бесконечности, стремится к конечному пределу, демонстрирует циклическое поведение и одновременно способна вести себя хаотично, то есть демонстрировать все, демонстрировать избирательно или не демонстрировать ни один из трех упомянутых типов поведения. Нас же больше всего интересует поведение последовательности при стремлении к бесконечности.

…

— Рекурсия — линейный процесс, линейность также заложена в понятия “последовательность” и “стремление”. Вы же заявили, что ваша система нелинейна, — попытался сбить меня “толто”.

— Я сказала “вариативна”, маджен, — меня распирало и хотелось шалить, выкинуть что-нибудь вроде того финта, что провернул Арен-Тан, проведя в зал заседаний, полный темных магов всех рангов и категорий, не-мертвого.

— Простите, мастер Холин, я что-то не пойму, вы пытаетесь магометрически описать процесс эволюции? — вступил девятый, “нертэ”. — Разве это было заявлено в теме вашей работы? На это была потрачена колоссальная по любым меркам сумма и задействованы 90 % мощности информатория?

— Поверьте, магистр, я тоже не сразу поняла. Но все это лишь предисловие.

— Тогда может уже перейдете к сути?

— С удовольствием. Вернемся к треугольнику.

Я быстро вписала в плавающую в углу проекционного поля фигуру еще один треугольник, так, чтобы его вершины находились в центрах сторон внешнего. И из одного треугольника получилось четыре совершенно одинаковых. Три вершинами вверх и центральный вершиной вниз. Повторила манипуляцию с каждым, увеличила изображение и повторила снова, задала на планшете последовательность и треугольники внутри самого первого принялись множится.

— Пример простой рекурсии. Получение фрактала на плоскости. Динамика в состоянии процесса, — сказала я, прерывая последовательность и смазала рукой рисунок, оставив только базовую фигуру. Развернула проекцию ребром к залу и размножила, расположив три идентичных треугольника, символически расцвеченные белым, серым и черным параллельно друг другу.

— Похоже на торт? Не так ли? Только свечки не хватает. Один момент… — Обозначила кусок “торта” вектором с индексом бесконечности. — С днем рождения, магистр Холин.

Воздушный поцелуй в сторону Марека.

Холин изобразил страдание, а Арен-Тан характерно сжал губы, будто… Убейте меня, он смеялся! Он умеет?

— Нас здесь много и кусок нужен побольше, — продолжила я.

На проекции добавилось слоев. Три по три. Я увеличила расстояние между ними, разведя руки в стороны.

— А теперь — за кончик, — я игриво подергала бровями и полюбовалась, как большая половина из присутствующих темных лиц среагировала на пошленькую шутку так, будто она предназначалась исключительно ему одному.

Ближайшие ко мне вершины условного множества треугольников сомкнулись в одной точке. Я снова развернула фигуру “лицом” к залу так, чтобы сомкнутые вершины оказались внизу. Затем наклонила. Сидящим равносторонний треугольник должен был казаться вытянутым.

— А теперь, играют девочки. Потому что у нас… — я шевельнула пальцами.

— Веер! — выкрикнули из зала несколько голосов.

— Именно. Или вариативность. Которая выглядит как последовательность. А поведение этой последовательности при стремлении к бесконечности образует… — Я опрокинула “веер” плашмя, коснулась стилусом обозначенного вектора с индексом и изобразила рукой круговое движение.

— Спираль, — улыбнулся со своего места Мар и с исключительным самодовольством добавил: — Бесконечно. Прекрасна.

— Именно.

Я выдернула из наслоений продолжающей достраиваться визуализации одну из плоскостей, развернула к залу и вновь запустила рекурсию. Треугольники множились, в глазах рябило, будто фигуры перетекали одна в другую, проворачивались, менялись местами и вновь и вновь повторяли сами себя. Как части вечного калейдоскопа.

— Идеальная последовательность, которая бесконечно стремится к конечному пределу, демонстрируя циклическое поведение и ведет себя хаотично. Три и четыре, — я говорила, а на мониторах членов аттестационной комиссии бежали вереницей формулы, описывающие представленное мною. — Три опоры — три силовых потока — и импульс, одновременно являющийся якорем. Статичная система, способная динамически развиваться.

— Я вижу здесь только “три”, мажиния Холин, — также, как и я его, поименовал меня магистр “толто”, — где же “четыре”?

— Все просто, — ответила я, а в зале больше не смеялись, в зале было тихо. — Импульса может не случиться. Или он… замрет.

Я коснулась проекционного поля. Визуализация, похожая на пестрый цветок, тоже замерла.

— Якорь удержит систему в равновесии, но система останется статичной относительно вектора развития, мертвой, при том что внутренняя цикличность сохранится. Самый простой пример — некроконструкт с заданным алгоритмом поведения. Вариативность присутствует, но она конечна. Задайте ему что-то, что не предусмотрено программой, и все развалится. Хорошо, если не в прямом смысле.

— Вы в логической петле. — Это магистр “атта”. — Получается, что ваша динамическая система замкнута на себя же и в конечном итоге статична, поскольку ограничена.

— Не замкнута. Открыта. Импульс и является якорем, а якорь — импульсом. Вы просто не с той стороны, маджен. Чем статический якорь отличается от динамического?

— Статический якорь выносится за схему, а динамический вписывается, потому что должен с ней взаимодействовать, а не только удерживать. Но он все равно извне, в другой плоскости, — словно безликий голос из динамика общественной кабины информатория произнес Арен-Тан.

— И тут самое время напомнить, что статика не что иное, как грубая динамическая система. А всякая динамическая система, как я уже говорила, способна развиваться. Тогда вынесенный за систему статический якорь…

— Импульс, — сказал Есмал, и я точно знала, что у него перед глазами заново и совсем в ином свете проносятся события в Корре, в которых мы с ним участвовали.

— Это и есть “зеркало Холин”, — произнесла я. — Система не замкнута, она бесконечно отражена. Но у нас тут замерло. Не хотите побыть импульсом, магистр Есмал? Подниметесь ко мне?

Есмал скривился, но встал и поднялся на сцену с кафедрой. Я попросила его подцепить условную точку застывшего импульса, из которой расходились нижние лепестки спирального веера и оттянуть.

— Из рогатки когда-нибудь стреляли, Каен? — прищурившись, сказала я, не без удовольствия вспоминая, практический урок подчинения восставшего, устроенный мне Холином. — Не стесняйтесь, оттяните и пальните как следует.

Желчная крокодилья маска на лице Есмала дрогнула, на мгновение показав человека, мальчишку, еще не обремененного сонмом правил. Он отвел руку дальше, струны виртуальных связей натянулись, как резинка, пальцы разжались. Ядро прошило замершую визуализацию насквозь, потянув конструкцию за собой, выворачивая веер наизнанку и одновременно запуская новую циклическую последовательность — бесконечную спираль.

Я вышла первой. Далеко не сразу. Была еще куча вопросов, касающихся взаимодействия внутри системы. Я стерла язык до дыр, руки были не в силах удерживать стилус — пальцы сводило, как на первом занятии по базовым жестовым знакам. Когда наконец все закончилось, я поняла, зачем в зале было столько представителей конгрегации. Стремящимся наружу зрителям, не обремененным должным уровнем допуска, поголовно дарились сувениры в виде заковыристой печати молчания, чтоб не только сказать, но и написать, и даже потыкать пальцем в аналогичное и никак не мог, не говоря о том, чтобы услышанное и увиденное использовать.

За мной вышли члены комиссии с дурноватыми глазами. Восьмой рванул к туалету с явным желанием избавиться от лишнего. Слишком образно представлял рекурсии? Знаю, мутить начинает, если не цеплять на край поля для визуализации якорную точку. Следом потянулись зрители, среди которых были и те, кто учил меня. Все эти люди-нелюди формировались в некое подобие очереди и мне тоже стало нехорошо. Я, пятясь, отступила дальше в холл, к пустующей… а, нет, вон в тени охранник ныкается… стойке администратора. И оперлась на нее, раз никого другого поблизости не нашлось.

Арен-Тан оказался рядом первым.

— Подозревал, что сопроводительная речь будет отличаться от той, что вы мне отправили парой дней ранее, но не догадывался, что все примет такие масштабы, — с места в карьер начал он. — Акт творения, зарождение жизни или глобальный перезапуск развития мира как системы взаимодействующих саморазвивающихся потоков. Как, по-вашему, это практически применимо?

— Мне бы не хотелось присутствовать в момент, когда это пришлось бы применить практически, светен. А частичное применение… Да хоть куда. Например, портал? Универсальный, а не только для магов вне категории и “проводников”. Или, скажем, эм-м…

— Горячее мороженое, — шепнул подкравшийся Холин и протянул высокий запотевший стакан с долькой лимона и снова куда-то пропал. Я выхлебала почти все. Сразу полегчало. Спаситель. Спас и смылся.

А чествование продолжилось.

— Поздравляю, магистр Холин. Вы посрамили собственного деда и мать.

— Не рановато ли величать магистром? Еще нет резолюции конклава.

— Полно. И так все ясно.

— Но они все молчали. Потом.

— А что тут скажешь?.. Только поздравляю. Я горжусь.

— Спасибо, магистр Йорд.

Личина подошедшего лича, блещущего любопытными глазами, смотрелась пугающе живой, а еще он улыбался, с намеком.

— Это было блистательно. Могу я поинтересоваться источником некоторых выкладок? Любопытные межпотоковые связки…

— Вы ведь понимаете, как никто другой, что некоторые источники следует держать в секрете. Но все, так или иначе причастные к “зеркалу Холин” персоналии, вместе с их работами, на основе которых строилась теория, упомянуты. Список небольшой, но весомый.

Лича сменил драгониец. Я впервые видела некроманта-дракона и то, как выглядит его некроформа занимало меня больше, чем вопросы и поздравления. После драгонийца — и потом меня уже мало кто удивил — Кастор Лив Холин, генеральный директора фонда исследований и инноваций, отец Мара, дед моих детей.

— Я впечатлен.

Сдержанное рукопожатие, два слова, неподвижный взгляд, черное в волосах давно сменилось серебром, лицо больше похожее на надгробный барельеф. Искра жизни появлялась лишь при взгляде на наших с Мареком детей. Но он никогда не просил и не попросит, привозить их чаще. Два визита за год в поместье и пара-тройка встреч на общественных мероприятиях. Этого достаточно, чтобы соблюсти приличия. Рикорду и Даре нечего делать в этом склепе. Так Мар сказал. И сделался при этом похожим на своего отца. Те же скулы, те же брови, те же повадки. Я снова поискала взглядом Холина и снова не нашла.

Казалось, что жаждущие моего общества никогда не закончатся. После явления старшего Холина мне хотелось узнать, как там дети, но мой магфон остался дома, а Марек слинял. Тоже где-то поздравления принимает? Или просто принимает.

Просить магфон у тех, кто подходил поздравлять, было бы странно. Я уже искала в толпе комиссара арГорни, которого заметила в очереди, а он так до меня и не дошел, Арен-Тана или, тьфу-тьфу, Есмала, но они тоже куда-то делись. И вдруг у арки перехода, куда постепенно втягивались присутствовавшие на презентации, я узрела знакомую косую сажень, упакованную в недурной костюмчик.

Вот так и вышло, что на бал-банкет меня сопровождал не Холин, а стажер. А и пусть! Кай-Моран был выше, моложе, плечистее и… болтливее.

— Мастер Холин вы такая!.. Такая!..

— Тебя еще не хватало с твоими перьями. И где только приглашение добыл? — ворчала я, но цеплялась за подставленный мускулистый локоть с удовольствием.

— Такая злобная. Я, может, поздравить вас со званием торопился. Нарядился, не жалея перьев. Знаете, как неудобно? В зал меня, ясное дело, никто не пустил, но я тут в холле понаушничал.

— В отделении кто, поздравляльщик? Только не говори, что Став, он тут. Был где-то. Точно видела.

— Так мы оба тут. Но я ещё и там. Мне же, если что, только вжух. Две секунды и я там. На крыльях ночи. Как Батмейн!

Он был болтливее, зато его можно было посылать, пользуясь служебным положением, и он покорно посылался. За напитками, за бутербродами и за корзиночками с салатом. Ему с его длинными руками у банкетного стола еды добыть было раз плюнуть. Надеюсь, мне в салат не плевал. Не так сильно я его и гнобила, умеренно. Мне от Холина хуже доставалось. А еще за Каем оказалось очень удобно прятаться от желающих поговорить.

— Вот. Вот сюда стань. Повернись чуток. Руку в карман сунь и локоть чуть оттопырь. Теперь хорошо.

— Да где же хорошо? — заныл стажер, оказавшись к залу передом, ко мне задом. — Мне что-то не очень хорошо. И как мне с вами разговаривать?

— А кто говорил про тебя? Главное, что мне хорошо. Как за шкафом. Всех видно, меня не видно. И разговаривать со мной не обязательно, я на год вперед наговорилась. Замри.

Кай постоял истуканом с полминуты и шевельнулся, переступил с ноги за ногу и плечиками подергал. Костюм был скроен отменно и визуально сложенных хитрым образом крыльев было не заметно, но если стоять почти вплотную — видно, что они там… елозят. Будто у него кот под пиджаком.

— Эй, а ну стой, как поставили, — зашипела я, выглядывая в окошко согнутой в локте стажерской руки.

— А что мы делаем? — не поворачивая головы, но отчаянно кося глазами, спросил Кай-Моран.

— Мы? Мы, стажер Пештин, наблюдаем за поведением темных тварей в естественной среде обитания. Ты меня просил тебя с собой на практику взять? Считай ты там.

— Мы же на приеме, а не на кладбище. Чего тут естественного?

— О-о-о, как раз тут естество чаще всего и вылазит.

Парень похабно взоржал, но мне было не до шуток в Восточном стиле. Интересующая меня лично “темная тварь” только что явила себя в зал и с порога пошла в разнос.

Вот с… Стоит, как кур посреди двора, растрепанные волосы на место уложил, гриву напомадил, хвостом метет. Натопырился, грудь колесом, ноги нараспашку, магбайк пройдет, а на холеной морде морда, будто он тут всех по два раза на этом же магбайке покатал. А нет, не всех, нашел одну обделенную и давай подкатывать. Стыдобище. Хоть бы не позорился перед все же женой, и нашел кого, если не помоложе, то посимпатичнее.

У меня красота сама топырится, без подпорок. А у этой только на магии и держится. Невидимый корсет… Ну, может кому и невидимый, а мне так вполне. Еще декольте чуть не до пупка надела. Хех. Ну вот пусть красота до пупка и будет, ща мы чуточку ниточки в эксклюзивном бельишке дернем…

Я вошла в азарт и избавилась от мешающего как следует прицелиться стажера. Тот тут же слинял. Заклятие по затейливой траектории настигло девицу средних лет, уже оставленную ушедшим к столу за напитками Холином, и сработало, как и было задумано. Грудь случайной соперницы печально поникла, мое лицо озарилось счастливой улыбкой.

— Фу-у, магистр Холин, как низко, — попеняла нарисовавшаяся рядышком тьма с двумя бокальчиками.

— Низко. Зато на природой поло… повешенном месте. — Приняла бокальчик, вспомнила, что меня бросили на выходе из презентационного зала, а когда явились, изображали пуп мира, и вообще я обижена и оскорблена, потому добавила: — Проваливай в бездну, Холин.

— Я там уже был.

— Тогда возвращайся к той лысой тощей ведьме, с которой ты в углу любезничал и глазами бесстыжими раздевал.

— О, ты к себе несправедлива, ты не особенно лысая. И не такая уж и тощая, особенно в некоторых местах.

— И что же тебе нужно?

— То же, что и всегда, — прошептал Мар на ухо, обдав меня мурашечной волной и любимым цитрусовым ликером. В моем бокале, к которому я едва успела прикоснуться, был такой же. На языке еще таяло карамельно-лимонное послевкусие.

— Насколько я помню, — продолжил он, отбирая у меня бокал и беззастенчиво прижимая меня к себе на глазах всей этой разряженной праздной толпы. — Подобные мероприятия ты предпочитала проводить в углу за кадками с цветами, но там уже занято, я проверил, значит остается подоконник за шторами вон в том, — Марек кивнул в сторону, — коридоре. Идем.

С подоконником в темном коридоре не сложилось. Сначала сложилась штора, которую кто-то из нас, подозреваю, что Мар, оборвал, наступив. Потом затроллило старое привидение. Высунулось из стены, страстно, как ему казалось, вздыхая, пустило розовые слюни, и этими же слюнями заляпало все вокруг кляксами в виде сердец и черепков. Мар матернулся изгоняющим проклятием, потом просто матерился и дрыгал ногой — на него попало тоже, и нечаянно оборвал вторую штору. На мой гогот призвался охранник, вооруженный укоризной, Холин сделал лицо надробием, подобрал обе шторы, совсем даже не пыльные, меня и провалился со всем добром за грань. Спиной, как я раньше делала.

В тот самый подвал, где я однажды по дурости вляпалась в рунный круг. Часть помещения была расчищена, камни лежали подобием поребрика, очерчивая пространство, облагороженное мягким, шелковым, мерцающим, ароматным.

— А шторы зачем?

— На случай, если бы ты стала сопротивляться. У меня день рождение, желаю устроить жертвоприношение. Некромант я или ни о чем?

Жертвоприноситься в такой обстановке — сплошное удовольствие, не то что в мое прошлое посещение — голые камни, кровища, эльф, некромант и я. Тоже голая. А судя по мерцанию в глазах Холина и его желанию, которое я ощущала, как свое собственное, недолго мне осталось быть одетой и в этот раз.

Когда вас страстно опрокидывают на усыпанный лепестками шелк, нетерпеливо раздевают, накрывая быстрыми горячими поцелуями каждый сантиметр кожи, а потом вдруг утыкаются в голый живот рожей и ржут в пупок — это щекотно и немного обидно.

— Это… Это что-о-о?.. — провыла темная сволочь, утерев слезы.

Я скосила глаза на свою единственную часть белья и гордо сказала:

— Что-то синее.

— Чего только не заводится у женщин в комоде в отсутствие мужа. Они огромные!

— Я на защиту магистерской шла, а не блудить.

— А платье намекало на готовность к блуду.

— Это интрига.

— Это подстава.

— Раз тебе не по вкусу мое синее, я домой. А ты можешь оставаться и наслаждаться вечером воспоминаний в одиночку.

— Мне по вкусу твое все. Просто это было немного неожиданно.

— Холин, — строго сказала я, испытывая разного рода желания причем одно из них было желанием завернутся в одну из ворованных штор. — Мы будем что-нибудь делать?

— Обязательно. Только сначала я избавлю тебя от этого кошмара. Пояс верности какой-то, а не белье.

Спустя некоторое время, наполненное хихиканьем и перемежающейся обжигающими поцелуями возней, когда мы оба оказались без одежды и больше ничего не мешало касаться не только руками — всем телом…

Мика…

Я отозвалась всей сутью, потому что он смотрел в меня, а я в него, и мы видели друг друга сквозь отражения наших душ и это было невыразимо прекрасно.

Я люблю…

…люблю тебя.

Вход в подвал подперт камнем и куском старой балки и вездесущий сквозняк не слишком приятно цапал по спинам. Мы прятались от него под ворованной шторой. Никакой магии, никаких скрывающих пологов, магия была только та, что между нами. Магия близости, звук тишины, музыка дыхания и ритм родного сердца. И не нужно открывать глаза, чтобы видеть.

— Мар…

— Да?

— Почему здесь?

— Я не планировал, я думал ты дома меня поздравишь, как положено примерной супруге, но заседание перенесли сюда, и я вспомнил какая ты была отчаянная и… невероятно соблазнительная. Вспомнил как возила пальцем по моей привратной ленте, — я тут же принялась это делать и Мар покрылся пупырышками от щекотки и так, — там у окна, как мы штору оборвали, а потом ты провалила всех за грань.

— А ты меня поймал.

Он прижал меня к себе сильнее, я почувствовала, как тревожно сжалось у него в груди и тоже обняла в ответ. Не только руками. Всем, что у меня было.

— Ты была такая красивая и голая, — признавался он спустя столько лет. — Вся в крови, рунных знаках и золоте от силы света. Эфарель не пожадничал. А я завидовал черной завистью и так же боялся не успеть поймать тебя. Боялся, что ты не отзовешься мне, а удерживать силой у меня не было права. Никого и никогда нельзя удерживать силой. И сейчас я по-прежнему боюсь. Не успеть.

— Чего не успеть?

То же, что и раньше, то же, что и всегда. Не поймать тебя на краю, когда тебя в очередной раз понесет в очередной безумный водоворот. Боюсь до озноба. Я живу с этим страхом весь последний год и ничего не могу поделать. Так что да. Я тогда психанул. Мы оба.

Он выдохнул, оставляя горечь старых обид позади, я продолжала обнимать, понимая и принимая. И он знал, а я знала, что он знает. Это тоже была магия.

— Не представляю, как у таких безответственных родителей, как мы, могли появиться такие серьёзные и ответственные дети? — спустя недолгое молчание сказал Марек.

— Может потому, что их Эфарель воспитывал?

Тут же представилась прекрасная мать в разных ракурсах, включая последние, похожие на прощание ночные обнимашки.

— Не смей думать об этом… Не смей думать о нем, когда лежишь рядом со мной голая и… — Холин тут же прижал зубами жилку на шее и засопел, как изголодавшийся вампир.

— Ты первый про него вспомнил.

— Ладно. — Отпустил и уставился тьмой с радужными искрами мне в глаза. — Я первый вспомнил, а ты первая забудь. Лучше поцелуй меня ещё раз, а то я почти забыл, как это было.

— Пару минут назад.

— Пару минут назад ты пугала воплями скопившуюся тут за это время нежить. А я старею и память у меня становится плохая, так что желаю, чтобы ты напоминала мне, как я прекрасно целуюсь, почаще.

Его губы приблизились, но так и не коснулись.

— Слышишь? Сквозит?

Я так погрузилась в себя и нас, словно выпала из мира и сейчас, когда Марек сказал… Из старой фигуры тянуло силой. Давно стали невидимы линии, поверхность рунного круга померкла, покрылась пылью и мусором, поставленные когда-то блоки были поставлены на совесть и не должно бы… Но Мар был прав. Сквозило, тянуло, как будто смычком везут по струне, усиливая нажим и…

И-и-иди-и сюу-у-да-а

…и не струна это была, флейта, белая флейта в розовых похожих на вены прожилках, будто прозрачная в белых красивых пальцах с длинными ногтями, губы касались, словно ласкали, наполняли инструмент… светом, дышали мелодией, и голос вплетался в нее той самой струной.

— Тихо, тихо меж теней…

Я будто провалилась и тут же уперлась коленями в каменный бортик старого фонтана на Звонца. С другой стороны доносились причитания и тихий, рвущий душу детский плач.

— Эй, — позвала я.

Это видение, или я все-таки оказалась между миром живых и гранью? Если видение, то хорошо. Лучше, чем спонтанный провал. Со мной очень давно не случалось подобного, и это настораживало. И изнанка, если это была она, здесь какая-то иная, словно изнанка в изнанке. Эхо. И звук такой же. Не разобрать, откуда. Тени. Улица была та и не та. Все казалось зыбким, как сквозь залитое водой стекло.

— Ты где?

Над краем бортика торчала макушка. Я обошла фонтан. Не-живой ребенок старательно прятал лицо в тени. Худенькое тело, виднеющееся сквозь прорехи в надетом на нем тряпье, мерцало, как иссякшая светсфера.

— Не ходи, теплая, станешь как я. Я пошел… Холодно… Мне холодно… Где ма?..

Шелестящий голос то затихал, то начинал звучать-зудеть у меня в голове, устраивая жуткий диссонанс с мелодией флейты, которая продолжала настойчиво звать. Волоски на руках встали дыбом.

А звездноглазое дитя держало на острых коленях мертвого котенка, гладило по сбившейся иголочками шерстке и продолжало говорить, будто оправдывалось:

— Кошка пришла погреть, маленький свет, я не так. Помню белый, другой большой, твой как. Звала, звала, ма… Мама… Звала в… теплое… домой. Вода текла тут, — ребенок провел растопыренной пятерней по лицу вниз от нечеловеческих глаз, оставляя на посеревшей коже темные полосы, сквозь кожу просвечивали тоненькие фаланги. — Я вернулся такой. А сразу — там, — показал в сторону, куда вытягивалась от фонтана живая кривляющаяся тень, и пожаловался. — Забываю… Кто идет, пугаю — не ходи… Холодно…

Я присела, обняла, как дитя обнимало свою мертвую кошку, и погладила. Ему холодно, а у меня много света, могу поделится, как Альвине делился со мной. Иначе кто будет пугать других, чтоб не ходили? Но мне надо. Обязательно надо пойти. Я даже знаю, что сказал бы на это Ворнан.

Ворнан?

…обсидиановые крылья с изнанкой из тьмы, тени и света. Такой же, как я. И все мы, сколько бы нас не было раньше и будет еще. Пепел и пламя, стеклянные перья-ножи, и по ним каплями — темный огонь. А у этого глаза — две золотые свечи.

Твое время, — беззвучно сказал он, вонзив в меня когти…

Мика!

Тьма обхватила, обняла когтистыми руками поверх тлеющих перьев, с которых стекало на серые выцвевшие камни темное пламя. У него синие искры в глазах, плащ из первозданного мрака, в котором вспыхивают спиралями гаснущие и вновь рождающиеся звезды, привратный знак золотом горит на груди и змеится нитями по рукам, под сердцем, по сердцу…

Мар!

Меня развернуло. Словно сквозь пленку пузыря, я увидела старый дом, у которого болтала с Кай-Мораном о перьях. В окнах горел свет, мерцал желтый уютный фонарь на боровом крылечке, вдоль ограды цвели алые, как свежая кровь, бутоны на низких, спутанных проволокой колючих стеблях. Дом был живой, и в нем жила магия. Она пела. Тишиной. Иначе, чем флейта и струна голоса. Сильнее. Громче. Звала.

Меня зовут Малена Арденн, и я…

…Грязная дорога, лужи, старый дом, снова дорога, страх, одиночество, отчаяние, ворон, колючая ветка с ягодами, камера, взгляд, долгий, целых две секунды, эшафот, веревка, нечем дышать…

Хлесткий удар оборвал видение.

— Прости, родная. Прости.

Щека горела огнем. Не так уж и больно, верно? На фоне остального. Я с трудом проталкивала воздух в легкие, пол трясло, сверху сыпалось, Мар стоял надо мной на четвереньках. Привратный знак занимал большую часть торса, сползал на бедро, метил узором плечо тянулся по шее на лицо, среди черных узоров мерцали тонкие золотые нити. Когтистая пятерня впивалась мне в грудь над сердцем. Второй Холин меня ударил.

— Спасибо, — просипела я, отпихивая ладонь, испачканную в его и частично моей крови. — Обещал закопать, а сам…

— Потом, — коротко посмотрел, убедился, что я окончательно в себе, и бросил в меня одеждой.

Я быстро справилась со своими немногочисленными предметами гардероба, Марек убрал камень и подпирающую дверь балку, и мы стали подниматься по лестнице.

Звуки вели себя странно. Разбивались на полутона и как эхо догоняли источник. Причем голоса звучали обычно, а упавшая балка, скрипнувшая дверь, шаги, шелест ткани моего платья… Ступеньки казались мне выше, чем были, как и потолок, и расстояние от стены до перил. Цвет, свет… Все было на какую-то долю другим, будто мы вернулись из моего видения не до конца или куда-то не совсем туда. Словно не хватило той самой доли шага, сантиметра, полутона, оттенка… Может быть у изнанки изнанка? И сколько изнанок может быть у реальности? Если взять на вооружение мою теорию — несчетное количество.

— Мар, ты слышишь?

— Да. И мне это не нравится. Для здания с такой толпой празднующего народа здесь слишком тихо.

Тряхнуло. Крякнуло под ногами, будто я наступила на скорлупу, Идущий впереди Марек дернул меня за руку и рванул вверх, выталкивая нас обоих на площадку. Лестницу расколола поперечная трещина, ступеньки щербато оскалились, и кусок пролета ухнул вниз на долю мгновения медленнее, чем должно бы быть. Звук потянулся следом.

Коридор пугал безмолвием. Светсферы горели через одну на экономном режиме. Мы, не сговариваясь, шли как в оперативной двойке — Мар впереди, я чуть позади на шаг и на полшага в сторону. Щиты, мигнув, сомкнулись. Нам давно не нужен был физический контакт для тандема. И даже слова не нужны, но с ними было не так дико в этой избирательной тишине.

За окнами темнело. Разве мы так долго пробыли внизу? Мерцали огни улиц и чуть дальше сияла масса Нодлута, отделенная от Новигора кольцом облагороженной и больше похожей на парк лесополосы. Проемы окон отражались в попадающихся на противоположной стороне зеркалах вместе с бликами, шторами и нашими с Мареком двоящимися, дрожащими отражениями.

Новый толчок пнул меня к стене. Зеркало издало вибрирующий звук, прокатившийся у меня под ладонями. Мир тошнотворно провернулся, скрипнув осколками и сложился заново. Я теперь стояла не лопатками к зеркалу, а лицом, и смотрела сквозь стекло… сквозь стекла зеркал во все коридоры, в банкетный зал и холл сразу.

Суматохи не было. Большинство из тех, кто присутствовал на мероприятии, так или иначе были связаны с надзором и четко знали, что такое код 9 и как реагировать в ситуациях, подобной сложившейся. Поголовная эвакуация, исключая подлежащих мобилизации лиц, раздача указаний от оперативной группы…

— Это вторая?

— Первая. Опять на станции. Что-то со щитом-заглушкой. Он вошел в резонанс с нестабильным источником и растет. Волнообразно.

— Быстро докатится?

— Кто его знает.

— Главное, чтобы Новигор не накрыло.

— Может накрыть, до станции всего ничего. Главное, чтобы до Нодлута не достало. Новигор вывозят полностью, нагнали транспорта…

Новый кувырок и мои ладони оказались в руках Марека. Это он такой горячий или я продрогла? Внутри, скрипя гранями складывались в целое осколки меня, приноравливаясь к… О, тьма… Да простят меня уборщики и спасибо, что тут была эта урна.

— Легче?

— Да, я…

Он был так спокоен, что меня начало трясти.

— Мика, — обнял и поделился своим спокойствием. Он столько ждал что что-то случится, что когда случилось, не стало и страха. Понять бы еще, что именно случилось…

— Мар, мы не вышли? Это изнанка? Я не понимаю…

— Вышли.

— Видел? В зеркале? Почему мы здесь, а они все — там?

— Через тебя, да. И… Магистр Холин, прекрати панику разводить. Зеркала с серебром хранят информацию, как кристалл. Недолго, но хранят. Много эмоций, много сил… Мы под колпаком. Это щит. Странный. Многослойный. Я не могу разобрать. Думаю, тебе удастся лучше, и лучше, если мы выйдем из павильона. Здание трясет.

Мы быстро пошли к холлу в том же порядке, только теперь я держалась ближе, иногда касаясь его руки. А Мар продолжал говорить, и от его голоса мне становилось легче. Я все еще слышала флейту. Без звука. А он чувствовал ее как тянущий по полу сквозняк и иногда ежился. И тогда я дотрагивалась до его руки, а он продолжал говорить и от голоса…

— У тебя не было магфона, а я свой отключил. Нас потеряли. Я и хотел, чтобы нас потеряли. Ненадолго, не так, как вышло. Нас не было несколько часов. Три… Может, больше. С тобой время бежит незаметно, я увлекся.

Холл был пуст, ярко освещен и пуст. Ни пылинки, ни следа. Нас все еще догоняли звуки наших шагов из коридора. Арка, ведущая в банкетный зал, была достаточно широкой, и там тоже было светло и пусто. Никаких столов и следов, что там что-то праздновали.

— Мар, мы не вышли, — сказала я.

Теперь и мой голос звучал чуть иначе. Похожее ощущение я испытывала под куполом безмолвия. Но в правильном безмолвии вообще никаких звуков нет, а здесь — неправильные. Здесь всё неправильное. И я будто во сне. Будто не я. Какая-то другая я. И только Мар — настоящий, как якорная точка на углу монитора.

Рука. Коснуться руки. Он мой якорь.

Я бы прижала ладонь плотнее, но на тонкой золотой нитке на запястье — три ключа. И тогда я взяла его за большой палец, как любила делать Дара, когда была совсем маленькой, пока он читал ей перед сном.

— Мы не вышли, — соглашаясь, повторил Марек.

Губы шевелились, голос запаздывал. Глаза были тревожные, он чувствовал, что со мной что-то не то, и не знал, как это исправить. Может это “не то” действительно только со мной? Может это именно я опаздываю и потому мне все кажется иным?

— Значит нужно выйти, — продолжал он, проговаривая то, что я и так знала, но мои мысли опаздывали тоже. — Если ты идешь за кем-то через изнанку, можно выйти только вместе с ним. Помнишь, как было в первый раз, когда ты упала за грань и утащила за собой меня и Эфареля? Я попросил тебя найти выход. Нужен символ. Образ. Так будет легче. Дверь вон там. У нас получится. Вместе. Поняла? Как тогда.

Мы подошли к двери наружу. Он встал позади и взял мои руки в свои, обхватив запястья большими пальцами и мизинцами. Это тандем. Я помню. Я опустила затылок на его плечо. Он мой якорь, то, что держит меня. Делает меня целой. Отражается во мне даже там, где не может быть отражений.

— Ты ведьмомаг, магистр Холин, ты все можешь, — шепнул он, оставляя тень поцелуя на виске, я толкнула дверь, и мы шагнули.

Будто сквозь стенку пузыря.

Мерзко щелкнуло в ушах, под ногами чавкнуло, в лицо ударил воздух, живой и прохладный, он пах сыростью и гнилью.

— Глядь, — сказал Холин.

Громада павильона, вместе с парком, оградой, фонтанами и парковкой расползлась туманом. Позади, в таком же тумане размывались края выцветшей пустоши с разбитой дорогой, ведущей непонятно куда, впереди влажно дышало болото. Мы стояли на краю, а в паре метров от нас, брюхом на мокром мху и чахлой траве, мой “МА-Хинэ”, выглядящий здесь удручающе нелепо. Как и мы с Маром с своих вечерних нарядах. На мне хоть ботинки были.

Прямо за магмобилем начинались мостки. Они убегали к странного вида холму, замотанному в туман, как завалявшийся носок в клочья пыли. Ветра не было, но серые неопрятные комки шевелились, и сквозь прорехи, на плоской вершине иногда проступали края выпирающих из земли камней. Там же, в этом тумане, по обе стороны от мостков перемигивались тусклые медленные светляки. Шептались…

Колено врезалось в лоснящийся бок “хинэ”, и не подставь я ладони, оставила бы в крыше отпечаток лица.

— Я бы на твоем месте повременил убиваться от отчаяния.

— А по мне — самое время. Это не Новигор.

— Разве? А мне кажется, что очень даже он. А точнее, Навья гора. И болото. Только болота здесь уже лет шестьсот, если не больше, нет.

— Но Нодлут же шестьсот лет назад был! Где?

— Вон там, наверное, — Холин махнул рукой в сторону уходящей в туман дороги и лицо у него было такое спокойное…

— Мар…

— Я не слышу грань. Я всегда ее слышу. Я слышал ее, когда мы были в павильоне, сразу после неудачного выхода, а теперь нет. Совсем, абсолютно. Зато мертвых в болоте — слышу. Их там как грязи и это… Это все… Это…

— Дети, — севшим голосом произнесла я.

Нужна была пауза. Отключиться от внешнего. Чем-то занять тело, чтобы подумать. Я приподняла юбку, прочавкала до багажника, и принялась дергать крышку вверх.

— Что ты делаешь?

— Хочу переодеться. У меня… там… штаны… лежа…

Холин протянул руку и куда-то надавил. Крышка отщелкнула, и из темного нутра на меня, сбивая с ног, бросилась зубастая темная морда с горящими глазами. Мар шмальнул пульсаром.

— Глядь! — заорала я, отшатываясь, наобум выставив щит и падая спиной в грязный мох. — Копать! Холин! А-а-а! Гадство! Тьфу… Пошел вон, зараза! Да не ты! Ты руку сюда давай!

Кот с дымящимся, как древний сельхозмобиль на масле, хвостом успел совершить пару кульбитов у меня на пузе, до того, как Мар помог поднятся, и продолжал с воем нарезать круги и тыкаться в ноги.

Отчистившись от грязи, добыла штаны с рубашкой. При моей удачливости первое, что я всегда делаю — пихаю в пустой багажник запасные штаны и лопату. Кота я туда не приглашала, но против дополнительного утепления в виде шерсти на штанинах теперь совсем не возражала. Становилось холодно. Сырость пробиралась к коже, несмотря на согревающее проклятие, даже в салоне.

Еще и сквозняк. Сквозняк при отсутствии ветра. Не дует, только звучит.

— Сюу-у-у…

Холин вздохнул и посмотрел в сторону убегающих к холму мостков, удрученный тем, что вместе с запасными штанами не нашлось запасных ботинок для него. Модельные туфли не самая лучшая обувь для прогулок по болотистой местности, а проклятия непромокаемости быстро рассеиваются. Задумчиво прошуршал ладонью по приборной панели, потом вышел и принялся пристально разглядывать капот и под капотом. Я выбралась следом.

— Какому ретрограду ты доверила составлять договор собственности? Он тебе мобиль заговорил, как дом. На крови, что ты на договор капнула.

— Ретрограду? Нормальный был нотариус, а вот заговор… Эверн! Феррато сказал, сделай как мне, чтоб никто чужой не покусился.

— А, тогда ладно. Тогда хорошо, — заулыбался Холин. Его пляски вокруг мобиля были такой же паузой на подумать, и улыбался он…

Больше не улыбался.

Болото вздохнуло, качнулись огни, и дрожью по телу, поставив дыбом волоски на руках, протянуло:

— И-и-иди сю-у-уда-а…

Меня повело, ватой забило уши, вязкой тишиной и стылым безмолвием, холодный белый свет и голос, невыразимо прекрасный и такой желанный звал. Мы связаны, мы одно… Я…

Ударилась будто налетела с размаху на стену. Не просто на стену — в зеркало — звон по нервам пошел. Мар, очутившись впереди, перегораживал путь, удерживал меня за запястье так сильно, что начали неметь пальцы. Там, где наши руки касались, на моей коже сначала проступила вязь эльфийского браслета, а затем, поверх и выше — плотно прилегающие друг к дружке спиральные витки, тонкие, как паутина, золотые, серебряные, радужные, жемчужные, алые. На запястье Марека тоже сверкало.

Друг в друга мы посмотрели одновременно.

— Моя заколка, — обрадовался Холин, мгновенно отвлекая меня от нестерпимого желания броситься бегом к холму, и засиял изнутри, как шутейное дерево в новый год, — а я думал, мне в подвале показалось, когда мы…

Внутри, скрипнув сложилось, как было, оставляя другую часть меня — мелочь, осколок — за такой же зеркальной стеной, о которую меня шваркнуло. Я пощупала затылок. Однорожья голова после “жертвоприношения” не только не потерялась, но и впуталась так, что от нее теперь, как от склея, наверное, только ножницами избавляться.

— Твоя у тебя, эту мне взаймы дали. Дал.

— Что он тебе еще дал? — моментально вскипел Мар, проследив цепочку ярких образов от заколки до обнимашек с Альвине. — Помимо того, что хватал за везде полночи?

— Уверенность в себе и немного света и тепла, к нижнему синему он никакого отношения не имеет.

— Еще не хватало, чтоб имел!

— Еще не хватало, чтоб ты на меня опять орал.

— Я не ору!

— Орешь.

— Имею право. Какой тьмы ты вообще о нем думаешь?

— Я?! Ты сам про него…

Справа сверкнуло, хлюпнуло, знакомый мелодичный голос музыкально ругнулся задницей, потом выдержал паузу и добавил по-эльфийски. Полагаю, в том же ключе, я не слишком усердствовала в древних наречиях сверх необходимого.

Мы с Маром одновременно заткнулись, покосились в сторону источника фольклора. Стоящее в мелкой цветущей луже небесной красоты явление переступило в грязи светлыми сапожками на стройных ногах, изящным движением головы откинуло каштановую прядь, уставилось на нас зловеще-мерцающими бирюзовыми глазами и максимально вежливо сквозь зубы спросило:

— Кто. Это. Сделал.

— Не я, — хором заявили мы, а высунувшийся из магмобиля на подозрительный звук Копать резво сдал назад, чтобы и его не заподозрили.

— Да в бездну! — снова ругнулось небесное явление, уронило подобранный, но все равно испачканный край небесного цвета парадной хламиды и прошлепало к нам поближе, на относительно сухое, по кратчайшей траектории.

— Как защита? — спросил Альвине, задумчиво рассматривая окрестности.

— Неплохо, — ответила я, ежась, — а твое мероприятие?

— Оно там, а я здесь, как думаешь?

Мне редко доводилось видеть эльфа в дурном настроении. А уж в состоянии крайнего бешенства вообще никогда. Я чувствовала толчки силы. Он пытался уйти гранью — он может, как-то по-своему, и у него не выходило. Ощущение скользящих в руках нитей, петля, петля, обрыв…

Кажется, мероприятие, с которого его неожиданно и непонятно как выдернуло нашей с Холином разборкой, было чрезвычайно важным. Теперь он тут и у меня вдвое меньше шансов, что получится ускользнуть, а значит — новое зеркало и новый осколок.

— Эльфы, кошки… Сетесериал какой-то. Для полного абсурда не хватает только детей и парочки зомби в массовке, — буркнул Мар, становясь между мною и Эфарелем.

Альвине странно посмотрел, сначала на нас, потом в сторону магмобиля.

— Холин, разве я вам не говорил, что кошки с детьми идут в комплекте?

У меня что-то екнуло и опустилось. У Марека дернулся глаз. А дверца магмобиля открылась.

Замельтешило мушками. Невидимые в салоне, оба дитяти тьмы выбрались наружу. Дара — с истинно темным выражением, что все идет как надо, Лайм — слегка виновато и неуверенно подковыривая пальцем прицепленный на лацкан школьного пиджака шпионский щит-невидимку, строго запрещенный к использованию гражданскими, а оперативникам выдаваемый под расписку.

— Подождем зомби? — съязвил Эфарель и выгнул бровь подковкой.

Мар уставился на сына. Но разносу не суждено было случится, поскольку…

— Да здесь вечеринка, маджен, — низким грудным голосом сказала эффектная и совершенно не-живая вампирша, шагнувшая сквозь расколовшееся гранями пространство. Одна ее рука изящно лежала на плече министра-некрарха, в другой, чуть брезгливо, двумя пальцами вампирша держала зажим для волос с розовой однорожьей головой.

— Твое? — рука с заколкой протянулась в сторону Дары, а алые вишни глаз полные чистой ненависти смотрели только на меня. Видели меня насквозь. И я снова отгородилась за отражениями. От нее, что была мне почти сестрой и погибла, оказавшись втянутой в мои игры с Ясеном Холином, и того, который пришел вместе с ней. Целый зеркальный коридор.

Я уже так делала — пряталась в отражениях. И чем больше осколков собиралось, тем невыносимее делался звучащий Голос.

И-и-иди-и-и…

— Динамическая система — совокупность элементов, для каждого из которых задана функциональная зависимость между временем и положением в пространстве…

Все отвлеклись на вновь прибывших, кроме Дары. В ее наушниках была тишина, похожая на ту, что звучала из старого дома на Звонца с теплыми окнами и фонарем на домашнем крыльце, и дочь единственная не замирала, обращаясь взглядом к плоскому холму.

Дара моргнула и ее губы дрогнули: “Минэ, атта…”

Арен-Тан был спокоен и безмятежен, неподвижен. Сидел нога за ногу и тут его рука с поджатым к ладони большим пальцем, лежащая поверх колена, шевельнулась. Три, четыре…

“Нелдэ, канта, — продолжила я в той же тональности.

Альвине оборвал приветствие для Питиво и Вельты на полуслове, развернувшись ко мне. Он учил меня считать. И сколько учил, столько смеялся, и говорил, что при объективной точности и продолжительности произносимого на выходе получается нечто уникально неправильное, но звучащее удивительно органично.

— Голос должен звучать. И должен быть услышан. Иначе во всем этом нет никакого смысла.

— Я вас не понимаю, светен…

“Лемпэ, энквэ…”, — упрямо продолжала я.

Я тоже не понимала. Что-то не так. Чего-то не хватает. Кого-то.

Женщина, похожая на мою Дару и ворон, Ворнан, как я, вечное пламя. Стихает. И начинает звучать снова.

— В системах с прерывистым временем, к а с к а д а х, поведение системы — последовательность состояний пиковой активности и покоя.

“Осто, толто…”

И две новых зеркальных грани, между которыми поет тишина протянувшаяся во времени, замкнули многогранник. Я…

— Вы в логической петле… Получается, что ваша динамическая система замкнута на себя же и в конечном итоге статична, поскольку ограничена.

Все мои отражения отпустили руку того, кто делает меня целой. Он мой якорь, он держит меня, будет держать всегда, а мне нужно дальше.

Я сама.

“Нерте…”

— Импульс и является якорем, а якорь — импульсом…

Это — зеркало. Зеркало Холин. И значит все должно быть иначе. Значит начать следует с обратного. С конца, как всегда хотела. И чтобы остаться с ними, я должна уйти.

— Любая динамическая система способна эволюционировать, и через заданный интервал времени примет конкретное состояние, зависящее от текущего…

О чем можно успеть подумать между двумя ударами сердца? Обо всем. Я уже так делала. Делаю всегда. У меня осталось только всегда. И все, что я могу. А могу я бесконечно много. Тянуться сквозь бездну несчетным количеством сверкающих нитей, на которых дрожат гроздья миров. И еще считать.

Система в работе.

Я физически чувствую, как разворачивается веер, потому что он построен из осколков моей сути. С каждым счетом их становится больше. С каждым счетом становится больше меня.

Мерцающие плоскости, как в визуализации на защите, бесконечно повторяющие сами себя сами в себе треугольники с алой кромкой, будто в глазури…

— Скажи, что это глазурь, — тихо попросила я.

— Это глазурь, — с готовностью отозвался Марек, не моргая и не дыша.

— Мар? — еще тише спросила я.

— Да, родная?

— А что ты делал перед тем, как я пришла?

Я шагнула на мостки. Дерево просело, в щель между досками просочилась черная грязь. По бокам, непонятно как держась в затхлой жиже с купинами колышущегося мха, торчали потемневшие от времени и сырости вешки. Между ними на невидимой нити висели бумажные фонари с тлеющими внутри огоньками: зеленоватыми, тускло-синими, желтыми…

От каждого шага под настилом гадко и лениво хлюпала темная вода, марала потеками с тиной и грязью прогибающиеся доски. По бокам расходились волны, такие же ленивые, и зыбкий ковер мха, чахлых цветов и травы подергивался, перекатывался, как брюхо огромной утробы, в которой кого-то переваривают.

Болото, топь… Багна… Я где-то слышала такое слово.

Снова плеснуло. Гнилая вода, растеклась по доскам. Я в ботинках, а ощущение, будто босиком: озноб по ногам, по всему телу. Зато от фонариков — тепло. Я протянула руку…

— Ма…

Вспыхнуло ярче, и соседние светляки, вспыхивая следом, качаясь и расшатывая вешки, зашептали, не то дразнясь, не то откликаясь на это первое «ма», разнося над топью самое главное во всех мирах слово.

— На тропинке ни души.

МЕЖДУСЛОВИЕ 1-е

Немного до

Мар Холин критически оглядел себя в зеркало и остался доволен. Отросшие волосы больше не мешались, аккуратно убираясь в хвост. Выглядело солидно. А еще он как никогда стал походить на деда, Севера Холина. На висках уже серебром проблескивает.

Замнач прошелся по кабинету и вернулся за стол. Бумажное письмо, которыми почти не пользуются, разве что для торжественных приглашений, вопияло, но печать конгрегации с оттиском знака ордена Арина настораживала.

Любопытство оказалось сильнее. А потрясение — сильнее любопытства. Нынешний глава ордена, Герих Арен-Тан витиевато, высокохудожественно, официально и на полном серьезе предлагал вступить. Но потрясение вызвало не это, светен и раньше делал Мару непристойное предложение, от которого предки Холин, сколько бы их ни было, вернулись бы из-за грани укоризненно посмотреть. Потрясла приписка с приложением.

“Зная, что вы сейчас думаете о попрании чести темной семьи, стоявшей у истоков создания королевства Нодлут и ни в коем разе не намерены ее пятнать, предлагаю ознакомиться с вирт-копией части документа,” — значилось черным по молочному.

Так замнач узнал, что не все светены одинаково светлы и что случалась среди Холинов этакая оказия, как инквизитор. Давно. Чудовищно давно, но случалась. Темный экзорцист Арен-Хол.

Тогда в инквизиторы мог пойти любой. Конгрегация представляла собой нечто похожее на теперешний надзор, правила и законы для темных и приравненных к ним только-только начали формироваться, а орден Арина был официальной верхушкой, а не как сейчас — когда немногочисленные д’арены наблюдатели за кулисами, или, как Арен-Тан, по его же словам, те, кто переворачивают ноты.

Настоящее имя темного уникума было вымарано из родовой книги Холин, будто его вовсе не существовало. От фамилии остался только слог.

Ответ предлагалось оставить на этом же листе ниже, а затем вновь свернуть послание, сомкнув края печати.

Сначала Холин по привычке схватил стилус, потом искал ручку с пером, чтобы писала. Нашел на столе в подарочном наборе, которым ни разу не пользовался.

“Нет, — размашисто написал Мар, подумал и добавил: — Хочу остаться человеком, насколько это возможно в моем случае”.

А когда ставил ручку обратно — смахнул рамку с магфото, и у старой привычной вещи, отломилась ножка. Взялся чинить с помощью склея и вербальных конструкций, но так и не дочинил, почуял, как в Центральное взбудораженным ураганом ворвалось его упрямое, и пошел к двери — встречать.

Близко к

— Не останетесь на банкет, светен? Не боитесь, что пропустите все веселье? Вот-вот начнется. Чувствуете — тянет? — интересовался не-мертвый министр и будто носом потягивал, словно у неприятностей запах имеется. Но если у тишины есть звук, почему бы неприятностям не пахнуть?

— Я должен быть в другом месте. Других местах, — поправился Арен-Тан. — И слегка опаздываю. Я еще пока человек и у меня есть пока человеческие обязанности. К примеру, навестить друга, которому обещал.

— А как же… наша игра?

— Я не играю, маджен Андрзедж. Я переворачиваю ноты. И я уступил вам доску и сферы. Вы играете.

— И вам не хочется? — любопытничал лич.

— Я уже играл. И не раз. И пусть игра всегда идет иначе, суть не меняется — я делаю так, чтобы звучали другие, а мне бы хотелось самому. Вот, держите.

— Зачем? — лич с немалым и вполне искренним удивлением разглядывал протянутую инквизитором кричаще розовую заколку.

— Подарите вашей даме, которую пригласили на концерт. Сомневаюсь, что вы озаботились такой мелочью как подарок.

— Зачем? — снова повторил некрарх.

— Женщины всегда ждут подарков, даже когда не ждут. Как бы ни выглядели. Не надо на меня так пытливо смотреть. Это не мои умозаключения. Эльфы понимают в женщинах куда больше инквизиторов и иногда склонны советовать.

— Вам это эльф дал?

— Нет, это мне дала очаровательная юная темна.

— Зачем?

— Экий вы сегодня непонятливый. Сказал же, для вашей дамы. Когда хладна Мартайн была значительно более жива, чем сейчас, она хотела дочь. Купила горсть таких зажимов, очень они ей понравились. Юной темне они понравились тоже и она попросила у отца такие же. Так что зовите вашу даму и увлекательного вам времяпрепровождения, а мне пора. Если вы успели заметить, я единственный представитель конгрегации, который все еще здесь.

Арен-Тан ушел по-некромантски — не стал прощаться. Лич посмотрел вслед довольно резво сиганувшему вверх магмобилю и подумал, что если он сегодня не понятлив (исключительно от того, что перед глазами все еще мельтешат схемы и образы системы “зеркала Холин”), то светен — внезапно и эмоционально многословен, как обычный живой, который нервничает.

Годица заняла собой большое кресло в гостиной и спала, иногда посапывая.

— Надеюсь, я не переборщил и правильно все понял. Прабабушкнина книжка зелий такая старая, что я со словарем читал, — тихо произнес Рикорд, хотя разбудить полуорку могло бы сейчас только таранное заклятие.

Дара одобрительно посмотрела на плоды трудов начинающего зельевара и аккуратно забрала из рук Годицы накренившуюся кружку с чаем.

— Что теперь?

Сестра подумала, сделала наушники тише. Сказала:

— Теперь в Новигор. Нужен маскирующий щит, который ты на чемодан выменял, и Копать. Он нас проведет через тени изнанки. Он там уже был и ему это легко.

— В Новигоре?

— В мамином магмобиле. — Вздохнула и принялась объяснять как младенцу: — Сам ты не пройдешь, далеко и опасно, плоскости уже сдвинулись, можно потеряться там навсегда. Такси нас не повезет без разрешения от родителей, а даже если повезет, к павильону нас не пустят без приглашения и допуска. А магмобиль внутри, за оградой, на парковке.

— Щит зачем? — спросил Рикорд и понял, что сглупил. Понятно зачем. Чтоб не заметили и не выставили вон. Еще и родителям позорище.

Дара поняла, что он понял и не стала ничего говорить. Она и так в последние дни столько говорит, что когда все это закончится (ведь закончится же?) замолчит на полгода, а то и на больше.

— Но почему именно мамин магмобиль?

— Кровь, — коротко пояснила Дара и хотя Лайму стало совсем уж непонятно, он не стал уточнять. Кровь так кровь. Наблюдать за происходящим было бы куда приятнее, чем в нем участвовать. но сестер не выбирают, о них заботятся.

МЕЖДУСЛОВИЕ 2-е

Все еще близко к

— Здравствуй, Видмар.

— Светен! Вы пришли!

Эльфир приподнялся на локтях. Больничная рубашка натянулась на худом, даже тощем теле. Глаза на узком лице казались огромными и вместо прежнего алого тускло отблескивали серебром, гармонируя с короткими белыми волосами.

— Как ты?

— Сегодня почти хорошо. Лучше, чем вчера. И точно куда лучше, чем в первый день. Это было… неприятно. Очынь.

Арен-Тану сделалось тепло. Оговорка напомнила прежнего Видя. Теперь он редко говорил неправильно. Менялся. И не только обязательная процедура, которую проходят все принятые в орден, была тому причиной. Начать хоть с того, что процедуру эту Видмар проходил не в ордене, а в бывшем медцентре Мартайна, который впоследствии был выкуплен домом Эфар. Капсулу с основным ингредиентом светен принес с собой, а остальное сделали репликационные машины.

— А не физически? Как? — Арен-Тан подвинул высокий трехногий табурет ближе к постели и сел, чтобы эльфиру не пришлось вставать. Из-под кровати выглядывал футляр. Взгляд зацепился за него, когда Арен-Тан доставал из саквояжа сверток с мантией. Сделалось беспокойно, в груди непривычно щемило, сжималось, тянуло и было… жаль. И немного… странно? страшно?

— Мне немного странно здесь, светен, — отзеркалил эльфир, и принялся отвечать. — Я ведь так много времени здесь провел и помню все совсем другим. Понятно, что после взрыва здесь многое перестроили и добавили, но даже в оставшихся неизменными местах — все другое. Или это я другой?

Арен-Тан кивнул. Другой. Живое серебро интегрировалось и эльфир теперь звучал в разы сильнее. Отличный выйдет поющий. Остальных членов ордена Арен-Тан просто поставит перед свершившимся фактом. У него есть такое право. Когда-то д’арены сами выбирали учеников, не дожидаясь одобрения Пастыря Живущих. Но это все потом и без него. Сейчас Арен-Тан здесь не за этим.

— Это сегодня? — спросил Видь, пульсируя зрачками и сам себе ответил: — Сегодня. Почти сейчас. Близко к… А я едва хожу. Так обидно и неловко. Но я все сделаю, как обещал, только… Уместно ли будет выйти вот так? Эта одежда похожа на платье и очень… невыразительная.

— Я принес кое-что поярче. Здесь в свертке. Похоже на мою, но светлее.

Эльфир приуныл. Ему не нравились одноцветные вещи, разве что они были такого цвета, что вышибали слезы из глаз. В этом был смысл. Видь неосознанно отвлекал внимание окружающих от себя настоящего и многие начинали различать безволосую голову, острые эльфийские уши, клыки и глаза как у вампиров значительно позже или вообще никогда, подавленные цветовой вакханалией.

— А чтобы не было скучно — вот, — Арен-Тан достал из кармана лимонные носки в экстремально розовых однорогах. А потом подернул вверх край мантии и брючину, демонстрируя свои, ядовито оранжевые в желтые и фиолетовые звезды.

— Вы носите мой подарок! — засиял солнышком эльфир и Арен-Тана окатило потоком искренней светлой радости. Комментарии к факту ношения были излишни.

— Светен, я могу сам выбрать себе имя? — спросил Видь.

Он уже не лежал, а сидел, будто его, Арен-Тана, присутствие чудесным образом придало сил.

— Можешь. С соблюдением правил, — отозвался светен и вновь отвел глаза от футляра.

— Тогда я хочу, чтобы меня звали Вид-Арен. Фамилии у меня нет, а Атрай, которые приняли меня в клан, не моя семья. А еще в книге про музыку, что вы мне дали, я прочел, что ученики всегда брали второй частью имени имя учителя в знак уважения. Вы ведь мой учитель, светен. Звучит по правилам. Почти. И только я буду знать, что “арен” это от вас, а не от Пастыря, как у всех.

— Ты лукавишь, — улыбнулся уголками губ Арен-Тан. — Как истинный инквизитор, хотя от назначения и двух недель не прошло, но больше как эльф.

— Это плохо?

— Не обязательно.

— Эльфы все лукавят? Я не заметил, что т’анэ Эфар лукавит. Он мне понравился.

— Он умеет нравиться тем, кто нравится ему.

— Все хотел спросить, светен, маленькой темне, дочери прыкрасной Митики Холин, понравилась тишина, что я играл на кристалл?

— Да. Понравилась, она с ним не расстается.

Футляр продолжал упрямо лезть на глаза и Арен-Тан сдался. Тем более время было почти то. Или, как Видь сказал: близко к.

— Ты играл? После процедуры?

— Да. На третий день пробовал, но смычок не удержал и сорвалось. Но вышло на четвертый. Недолго. Как вы и просили. Созидание наоборот. Это… мучительно.

— Пробуй сейчас.

Видмар встал. Больничная рубашка едва закрывала тонкие колени и эльфир смущался своих голых ног. Ровно до тех пор пока в его руках не оказалась извлеченная из футляра черная скрипка. Полупрозрачная от светильника позади кисть со смычком замерла на долю мига и на вдохе…

Арен-Тан закрыл глаза, так оказалось легче. Под веками было мокро. Герих забыл слезы. Так хорошо забыл, что сначала не понял, что происходит: пока-человек упрямо сопротивлялся неизбежному. И это было правильно. С людьми всегда так. А еще обратное Созидание в исполнении эльфира, отчего-то звучало как Надежда.

— Учитель, — робко спросил Видь, внутренне передергиваясь от только что исполненного, — не так?

— Так. Просто струны не те. Когда будут те — будет так.

— Вы для этого пришли, — тихо сказал эльфир и его брови домиком приподнялись над переносицей. Все же он еще слишком юный и слишком… теплый. Но это как раз именно то, что нужно.

— Ты ведь сам понял, что сегодня, — сказал инквизитор и приподнял рукав мантии. Запястья были сплошь увиты нитями и хвостик одной торчал, пристегнутый заколкой.

— Краси-и-ивая, — тут же запел эльфир, нечаянно использовав Голос.

Арен-Тан отстегнул зажим, отдал эльфиру и поддел нить вытянувшимся алмазным когтем.

Система в работе.

“…Будешь первым”, — эхом отзывались в памяти слова пастыря.

Что же ты имел в виду, отец мой Арин? Что я возглавлю орден и стану твоей дланью в этом мире или я просто очередная неслучайная случайность в системе вселенной, инструмент, искусно настроенный и послушный любому движению?

Потянул.

Чувствовал, как разворачивается спираль, потому что она построена из нитей его сути. Чувствовал, как сжимается. С каждым витком нитей становится больше. С каждым витком становится меньше Арен-Тана, а Гериха? Гериха почти не осталось, но это не важно. Главное, что он прозвучит. Впервые.

— Учитель…

МЕЖДУСЛОВИЕ 3-е

Все еще близко к

— Где Холины?! Хоть один! — вопил в набрякшее сумерками небо Став. Отвратительное, надо сказать, небо, гадкое, с вяло перекатывающимися облаками, больше похожее на утробу, в которой кого-то переваривают.

— Могу я вам чем-то помочь, комиссар? — замогильно ровным голосом спросили рядом.

— Тьфу, Тьма побери, я не вас имел в виду, Кастор, — сказал Став и чуточку отошел, — а вашего сына и его гениальную супружницу, гули б ее драли за такое бездное везение.

— Гулям не обломится, комиссар Став, мастер Холин с магистром Холином куда-то еще почти в начале банкета шмыгнули, — задорно, будто начинающийся бедлам доставлял ему удовольствие, отозвался вездесущий Пештин в модном костюмчике. Вот же… здоровый, а везде без масла пролезет.

— О! Стажер! — обрадовался комиссар. — А ну бери свои перья в руки, этого вот Холина и займитесь толпой толкущихся на парковке теоретиков, отделите козлищ от гражданских, вторым даете напутственного пинка, первые пусть помогут оперативникам освободить место отсюда и до Нодлута, и найдите кто тут главнее меня, мне на ухо не упало этим дурдомом командовать. И так уже магфон оборва…

— Став!!! — заорали сначала у ворот, но очень быстро практически в ноздри.

— Лодвейн… — гном провез пятерней по лицу, еще слюней вампирских на носу не хватало, и уныло спросил. — Ты со своим рылом тут что забыл?

— Я что забыл? …! Я … … потому что все … … здесь! Ни одной начальственной жо… рожи в городе нет! А там, глядь, такое, что уже домохозяек со скалками в патруль впору ставить. Из всех щелей прут.

— Домохозяйки? — спокойно уточнил Став.

Орать, когда другие орут было неинтересно. Слышно плохо и вообще…

— Крысы! Дохлые! Крысы, гули, беженцы из Новигора и гуль пойми куда всех девать.

— Да как всегда, родненький, как всегда, в бездну всех, главное, чтоб порядок был. Ехай, наводи. Сейчас я тебе начальственных жо… рож в нагрузку дам, у тебя мобиль большой, целый кузов напихать можно. А то тут у всех магаккумуляторы вдруг высосало разом, а гранью ходить… там такое, я минут пять кусты деликатесами удобрял, как на изнанку выглянул. Фу-у-у… Вспомнил только… Или это от тебя?

— От меня, от меня, — вдруг отвлекся Лодвейн, прикипев глазами к новому мобилю Гарпии. — А глава Феррато тоже тут?

— Еще не хватало. Это свежеиспеченной магистрессы Холин тележка. Так пассажиров тебе в грузовик совать?

— Суй, — отмахнулся Дан и шмыгнул к мобилю.

От “МА-Хинэ” тянуло ненавистной магией крови, причем в незабываемом исполнении горячо уважаемого наставника. Дан поизучал вязь, ухмыльнулся, добыл из кармашка лезвие, свое личное, а не какой-то там одноразовый лед, кольнул острием над венкой на запястье, выдавил тягучую темную каплю, и довернул пару завитков. Так то лучше. Теперь он тоже этой прелести свой, почти что кровный родственник. А Гарпия договор с ним заключала и своей кровью поила. Тогда, то после Видькиного приветственного кола, поганенько было, а пара капель в бодрящее зелье и как новый. Даже повело. Добавки хотелось, чуть сдержался, чтоб в руку ей зубы не вонзить. Вкус он хорошо помнит. И запах. А теперь знает, как это изобразить.

К ночи стало совсем дурно. И что с этим делать, не знал ни Став ни умные головы. Контур щита зеркалом протянули между Нодлутом и Новигором, а толку? Если опять на станции полыхнет — купол сдвинется и все по новой рисовать, а сил уже со щепотку и взять негде. Став не помнил, когда в последний раз вот так грани не слышал. Ходить сам не мог, как внекатегорийные бегают, но выходить — выходил и на пороге бывал столько, что не счесть. Внутри будто пружина сжималась, та, из веера, что Гарпия всем показывала. Лопасти ложились одна на другую, как лепестки цветка. Затейливо. Да, почти как на вырванной из рекламного проспекта странице, что ему под нос совали.

— Красиво. Сам рисовал? — спросил Став а потом разглядел сквозь мигнувший морок, ЧТО перед ним стоит… — Глядь!

Шмальнуть тленом помешала другая рука некрарха. Знакомая шляпа и морда морока под ней знакомая. Так и есть, из Корре знакомец. Однако… как тесно королевство Нодлут. Рядом с личем, пощелкивая коготками и вертя в руках розовую детскую приколку, переминалась еще одна… одно… не пойми что. Девка. Кукла. Красивая и не-живая.

— Вот это нужно, уважаемый. Ваша поделка хороша, учитывая условия, скорость и ресурсы, но нужно — это. Иначе у тех кто там, — лич качнул тростью в сторону демоновой станции, — шансов будет в разы меньше.

— У тех, это у кого? — спросил Став и сам же и понял. Гарпия, чтоб ее… дома заперли еще лет на много. Так тихо было…

Лич продолжал стоять с протянутой рукой.

— Как я это изображу? Все полупустые уже. Тут даже кладбища приличного нет. Грань не слышно, сквозняк один голый. Если выложимся, как тут выходит, — начал Став, потом вздохнул, поднял глаза на ЭТО: — Ты больной.

— Я мертвый. Это не лечится.

— Знаете что, маджен? Идите в… Идите и сами командуйте, а я рядышком постою и все сделаю в свою очередь.

— Не выйдет. Мне нужно туда, — трость снова качнулась к станции.

— Шансы?

— Они самые. И не переживайте, я сам доберусь. У меня есть проводник. А силы… Обратитесь к темным истокам, комиссар.

— Вы мне на жертву намекаете?

— Это было бы лучше всего, но в ваш цивилизованный век лучше обойтись кровью. Здесь много сильной крови.

— Время?

— Почти сейчас, — зубасто улыбнулся лич, кивнул своей кукле, та взяла вечно-не-мертвого под руку, сдавила приколку в ладони, дернулась, будто выворачивалась из своей шкуры и шагнула в расслоившуюся реальность как в покрытое трещинами зеркало. Силуэт пары раздробился в осколках, хрупнуло, выровнялось. К горлу Става подкатил кислый комок. Нужно быть и правда мертвым на всю голову, чтоб соваться в месиво граней изнанки и изнанок грани.

Сейчас

Видь присел на бортик фонтана, не слишком заботясь, что испачкает новую алую мантию. Тело пока слушалось не слишком хорошо, и руки, которыми он прижимал к себе футляр, немного дрожали. Ноги тоже, но вот посидит, отдохнет. Нельзя чтобы дрожало. Особенно в руках. Он обязательно сделает, как нужно и когда нужно. Пока еще не.

Пока можно достать скрипку.

Дом напротив был теплый. Оба дома: старый, заброшенный, но живой, и тот, с зеленой крышей, по другую сторону фонтана, обычный, но тоже теплый. Как отражения. А фонтан был никакой. Камень и камень. И тень кривляется, но это все глупости. Отдохнуть бы, руки немного дрожат и ноги. От остановки пешком шел. Хотелось присесть, но играть сидя — неуважительно к учителю, да и не игралось никогда сидя. Видмару нравилось, когда звук разгоняется по телу и становится сильнее.

Дрожали не только руки. Внутри. Метроном. Не обычный, а как бы по кругу. И момент, когда щелкнет, все никак не наступал. От этого и дрожало. А потом… хрустнуло, будто зеркало лопнуло и осколки сдвинулись.

Дома поблекли и выцвели, из подворотен потянуло болотной сыростью, туман полез. Трогал мостовую блеклыми пальцами, подтягивался и снова выпускал отростки.

Там, куда тянулась мостовая, превращаясь в деревянные мостки, пело. Красиво пело, но неправильно.

— Не ходи, серебристый свет, теплый, а то станешь, как я, — свирелью, сбиваясь до шелестящего шепота, донеслось с другой стороны фонтана. — Я пошел… Теперь холодно… Мне холодно… Где ма?..

Голос звучал-зудел в голове, заглушая далекую и близкую флейту. Видь вытянул шею и заглянул туда, откуда шел странный звук. Из-за бортика выглянули удивительные темные глаза с радужными искрами, маленькое худое тело ребенка мерцало, пальцы-прутики гладили по сбившейся шерстке мертвого котенка.

— Кошка пришла погреть, маленький свет, я не так. Не хотел. Так не хотел. Чтобы весь. Не помню. Кто идет, пугаю — не ходи…

— Я не пойду. Я только пришел.

— Зачем?

— Чтобы стало иначе.

Внимание. Фаза три. Есть разделение. Рассекаю. Закрыва…

— Три, четыре, — прошептал Видь.

Щелкнул маятник метронома. Сжатая пружиной тишина ударила, подтолкнув, и замерший над скрипкой смычок коснулся струн.

КАЙНЕН (Десять)

О чем можно успеть подумать между двумя ударами сердца? Обо всем.

Система в работе. Я чувствую, как сжимается спираль веера из осколков моей сути. С каждым новым витком все сильнее.

Мерцающие плоскости, бесконечно повторяющие сами себя сами в себе.

Сколько? Сколы, осколки…

Я считаю.

Кайнен.

— Иди… — пропел илфирин, натянув волосок между пальцами.

— Сам иди, — сказали позади меня два родных голоса и добавили, куда именно. Поверх моих рук, на которых сполохами плясало пламя легли другие.

Вот в плаще из мрака и тени моя бархатная тьма со страшным ликом, что отражается во мне даже там, где не может быть отражений. Вот лучистый свет, что пророс в меня теплом своего сердца и останется там всегда, что бы ни случилось. Вот мои темные теплышки: Дара Элена, на плече которой сейчас лежит сотканная из золотого сияния рука женщины из другого мира, — две золотые звезды в коконе мрака; и Рикорд Лайм, забавно серьезный со встрепанными черными, похожими на перья волосами, за которым рядом, но не касаясь, мужчина, такой же серьезный, даже хмурый, — два ведьмака, два защитника, для которых беречь превыше всего. И вечная ненависть, потому что своей мне всегда не хватало. И вечная смерть, потому своей у меня и так в избытке.

Я — зеркало между ними и каждый во мне отражается. Зеркало из осколков, которые делают меня целой. Целой вселенной, расцвеченной мириадами золотых нитей, на которых дрожат, сверкая, как бусины, бессчетные миры.

— Другое время, другой облик, все тот же яростный огонь. Золотая звезда. Тьма. Тень. Свет. Какой затейливый… тандем. Тем приятнее будет снова убить тебя, пламенная тварь.

Илфирин улыбнулся, посмотрел мне в глаза и, приказав: “Гори”, метнул в меня мой же клинок.

И пока он стремительно медленно летел в меня, я вспомнила, что против вечной жизни может выстоять только вечная смерть, что душу нельзя поймать в клетку, корни всегда уходят глубже, чем кажется, а моя воля — превыше всего. Я черномаг. Я все могу. У меня тоже есть три дара, пламя запределья и мое все.

А еще — рука судьбы с алмазными когтями, которая как динамический якорь, который вписывается в систему, потому что должен с ней взаимодействовать, а не только удерживать. Но все равно извне, в другой плоскости.

Внимание. Фаза три. Есть разделение. Рассекаю. Закрыва…

Мертвое железо вошло между бровей, смычок коснулся струн, колокол в белой башне из камня и боли качнулся, тишина пролилась в мир.

Вспыхнуло.

Но перед тем, как осыпаться пеплом на серую дорогу междумирья, я отпустила пружину-веер.

И все стало иначе.

Все стало.

Видь дрожал. Пальцы болели. Те, что держали смычок так и держали, потому что не могли разжаться, а те, что прижимали струны, были изрезаны до кости. Тянуло, затягивалось и сочилось. Алое с золотом и серебром, живое, собиралось каплями-сферами, катилось по черному лакированному дереву, истаивало светом, темной дымкой, жемчужными полупрозрачными лентами и сыпалось с края продолговатыми зернами кислых ягод, что растут на колючих ветках во дворике медцентра.

Внутри корпуса пряталось эхо.

— Вы были правы, учитель, — прошептал Видь скрипке, все еще прижимаясь к ней подбородком. — С нужными струнами вышло, как надо.

— Это моя, — прозвенело звездноглазое дитя выбираясь из-за бортика фонтана, сделало несколько неуверенных шагов навстречу, одной рукой держа свою мертвую кошку, а другой держась за бортик, будто боялось отпустить, как мамкину юбку. — Моя, — вновь прозвенел и сбился на шелест. — Чтобы спать. Не так. Было не так. Обратно. В обратную сторону. Но когда звучало правильно, я спал.

— Колыбельная? — все еще дрожа спросил Видь и присел на бортик, бережно уложив скрипку на колени.

— Колыбельная, — серьезно кивнул ребенок и перестал мерцать, прижатый рукой котенок завозился. — Тепло, — улыбнулся мальчик. — Щекотно. Как тебя зовут?

— Видь. Вид-Арен.

— Странное имя, будто тебя двое.

— А тебя как зовут?

Ребенок потупился и пожал плечами:

— Забыл. Меня давно никто не звал. Было похоже, на музыку, которой не слышно, но скоро.

— Виен’да’риен, — пропел Видь, вплетаясь в звучание детского голоса. — Так я слышу.

— Мне нравится, — тихо-тихо произнес ребенок. — Теперь можно?

— Что можно?

— Уйти. Там больше не страшно, — тонкая рука вытянулась в сторону проступающего сквозь клубящийся, жемчужный туман луга и вымощенной светлым деревом дорожки.

— Иди, если хочешь, если не страшно. А там что?

— Теперь только старая дверь, которую не открыть. Заперто на все ключи. Вот, — мальчик порылся в кармане потрепанных штанов, и на алую ткань мантии рядом со скрипкой упал шарик, будто свернутый из тумана. — Такое зерно. Посадишь — будет дом. Там прямо. Только сам потом ему пой, чтобы рос. А я возьму мою флейту. Тянет. Идешь?

— Я потом, — сказал Видь и понял, что действительно — потом. И посадит, и споет, у него теперь два голоса.

Мальчишка пожал плечами, махнул рукой и вприпрыжку поскакал в туман. Маленькая кошка, бежала рядом, смешно топорщила хвост морковкой, норовила запутаться в детских ногах.

Больше не дрожало. Скрипка легла обратно в футляр. На горизонте стало светлее. Туман растаял, а шарик из тумана — нет. Видь… Вид-Арен, покачал в пальцах хаулитовую бусину и положил к скрипке. На потом.

Видь в инквизиторских шмотках, не-живое дитя… И музыка. Внутри до сих пор… будто против перьев гладят.

Такой странный сон. Сон наяву. Быстросон.

За грудиной ныло, между бровей будто кол всадили, горло драло и нестерпимо хотелось проверить целостность позвонков в шее. Как же это все-таки мерзко.

— Что мерзко, — глухо спросили рядом.

— Умирать, — сипло отозвалась я, медленно соображая, что лежу ничком на земле.

— Помнишь что-нибудь?

— Не… Не помню, только… все серое. Холодно. И свет. Свет, чтобы ж…

— Ж, — согласился Мар. — Вроде все как надо, но через это самое.

Организм передернуло. Я нащупала руку, его, но свою, пальцы Холина прижали мои, будто обняли.

— Такое ощущение, что я в этот раз раз шесть, как минимум, и все по-разному, — поныла я.

— Раз шесть, — повторил Марек, подбираясь ближе и целуя меня в макушку, — как минимум. И все по-разному. Договорились.

Я со вздохом и скрипом развернулась и, не открывая глаз, уткнулась ему в грудь, просовывая руки под пиджак и сладко дыша теплым и родным с едва уловимым запахом карамели с намерением больше не отпускать. Никогда. Но на всякий случай предупредила:

— Это ничего не значит.

— Как скажешь.

— И ты больше не будешь.

— Не буду.

— Я тебе не верю.

— А мне плевать. Это ведь ничего не значит.

Я слышала, что он улыбается и улыбалась тоже. На краю сознания уютно устроился мой свет, как фонарь на домашнем крыльце. Рядышком возились темные теплышки, устраиваясь поудобнее. Раз родители валяются на траве, им тоже можно. Грязи-то нет. Это вам не полигон с полосой препятствий. А больше никого и не было. Куда делась не-мертвая парочка, я потом подумаю. Может, остались в одном из отражений, может улизнули так же, как пришли. Сделали свое дело, напомнили вечно живому и всех ненавидящему существу, что смерть тоже бывает вечной, а ненависть — преданной.

Так что вот, вроде все свои. Но чего-то не хватало.

— Я тут подумала, — цапнула я за хвост шальную мысль, — нам нужен третий.

— Сама ему скажешь или мне это сделать? — спросил Мар.

— Кому?

— Твоему белобрысому ушастому зануде. Представляю, как он удивится. Особенно, если я ему такое предложу.

— Холин, ты!..

— Маньяк?

— Придурок!

Я по-прежнему не видела, но точно знала, что он не просто улыбается — у него сейчас рот до ушей. Улыбающийся темный — в принципе шокирующее зрелище, но на сей раз это была улыбка совершенно счастливого и весьма довольного собой мага.

Я почувствовала, как Альвине подошел, и открыла глаза.

— Третьим будешь, — спросил Холин, приподнимаясь на локтях.

— Наденешь мой подарок? — спросил Эфарель.

— Два придурка.

— Будете лежать или пойдем к магмобилю? — вглядываясь вдаль произнес эльф. — Как-то мне не по душе местные пасторали, будто наизнанку вывернуло.

— Раз шесть, как минимум? И все по-разному? Может гранью? — предложил Мар.

— Меня вывернет еще раз и не факт, что не на вас, магистр Холин. Мика, — он протянул руку и помог подняться, улыбаясь гримасе Марека, позвал детей, отбежавших, едва он подошел, и сейчас с увлечением наблюдающих, как Копать всеми четырьмя лапами рьяно зарывает что-то в землю.

Затем мы не слишком опрятной толпой направились к магмобилю. Дара терлась рядом с Альвине, и Мар с Рикордом с совершенно одинаковым выражением лица следили за ней, а она словно дразнилась, то делала вид, что собирается его за руку взять, то в лицо заглядывала. Эфарель был невозмутим как статуя снаружи и лучился смехом изнутри, что еще больше дергало Марека. Так что когда все принялись запихиваться в торчащий посреди луга магмобиль, Мар категорически указал эльфу на переднюю дверь, а мне с детьми и котом на заднюю.

— Что он там хоронил? — шепотом спросила я у Лайма.

— Палку, — ответила Дара вместо брата, и дети переглянулись.

Палку так палку. Должны же у них быть свои секретики, вроде выменянного на “чемодан” маскировочного щита.

— Странно что мы не на стоянке, — сказал Марек, поднимая “хинэ” вверх и направляя мобиль к городу.

— Чуточку сдвинулись. Сквозняк сильный был от источника. И пружина еще. Он ругался и по изнанке щелкнул. Хотел войти, а тут пружина и грани сомкнулись. Теперь долго обратно. Его далеко-когда отбросило, — щебетала дочь.

— Кого? Эльфира? — удивилась я.

— Арина.

Теперь переглядывались все, кроме детей. Альвине с Мареком между собой, я с ним в зеркало. В одной части зеркала был черный глаз, в другой бирюзовый и оба в шоке. Бирюзовый сильнее, может просто больше понял.

— А илфирин?

Дара пожала плечами.

— У Вид-Арена спросишь, он его провожал. — Подумала и добавила, тише и серьезнее: — Илфирин долго жил, глубоко врос, он был первым голосом мира и одним из тех, кто держал его над бездной. Без него будет иначе.

Надо было это как-то переварить и я молча протянула руку, в которую Мар вложил леденец. Насупился и одарил каждого, чтобы было что переваривать.

Меня все еще мутило, а от конфет делалось легче. Надо как-то уравновесить рацион, а то уже которое утро с леденцов начина… Вот Тьма!

— Холин! — взвыла я и тут же зашипела змеей ему в лохматый хвост, в который напуталось травы: — Только посмей сказать, что ты не хотел.

— И не собирался. Потому что хотел. И ты тоже хотела. Третьего. Если я правильно разобрал то, что ты там по тьма-связи орешь на смеси тролльего и древнеэльфийского.

Альвине молчал. Он настороженно смотрел вперед, на приближающийся Нодлут, и в знакомом виде не хватало детали — статуи Посланника, которая была гораздо выше всех строений в городе.

Мар, наверное, специально пробирался к дому по дуге, чтобы отсутствие не давило, а во дворе за деревьями было уже не понять, что чего-то не хватает. Я повела детей в дом, Холин с Альвине остались снаружи. Закрывая дверь, я видела, как они направились к воротам и как Эфарель на ходу избавлял от грязи свой балахон.

Альвине Эфарель и Мар Холин стояли у выхода из сквера на площадке пологой лестницы, спускающейся к остановке магбуса, и смотрели на медленно тающее в воздухе пятно — все, что осталось от статуи Посланника над храмом.

Ощущение оборвавшейся струны почувствовали все без исключения, когда свернутая и стянутая до предела спиральная конструкция, наполненная тишиной, развернулась, рассекая гранями нить бесконечной жизни илфирин, отвлекшегося на вечную смерть. Было похоже на…

— Каскадный рывок, — кивнул Эфарель.

— Вам откуда знать?

— Я наблюдательный.

— Будто на шаг ближе к бездне, на…

— На пороге, — подхватил Альвине.

Мареку на миг привиделся храмовый зал с источником, только на алтаре больше не было обломка, похожего на кусок гигантской косы.

— Так теперь везде? — Было неуютно, саднило, как свежая заноза.

— Боюсь, что да.

— И что теперь, как думаете?

— Теперь — сами.

Помолчали.

— Одолжите мне денег? — вдруг сказал Эфарель.

— Сколько?

— Много.

— Разве все ваши закончились?

— Увы. Все. Репликация дорогое удовольствие.

— Но хоть что-то осталось?

— Практически то, что на мне.

— На вас алмазный венец в половину моего годового жалования в надзоре, — упрекнул Холин.

— Подделка, — вздохнул эльф.

— А? — Мар перебрал пальцами намекая на перстни с камушками.

Альвине снова вздохнул и признался:

— Тоже.

— Почему сейчас?

— Инквизиция.

— Взятка?

— Зачем? — удивился Эфарель. — Совсем нет. Практически половина конклава так или иначе вложились, в частном порядке.

— Тогда какой бездны они до сих пор не дают вам разрешение?

— Потому что второй половине взнос не по карману, — сказал эльф. — Так что они там сами с собой спорят, а меня раздражает, что я не могу начать испытания как положено, а не тайком. Ко всему прочему, в свете последних событий они, я полагаю, захотят придержать активы.

— Почему бы и мне так не сделать?

— Вам любопытно. Так одолжите?

— У меня дети.

— Это для детей. — Т’анэ Эфар дернул бровью и уставился в черные наглые глаза замнача. — Холин, прекратите ломаться, как девственница перед ритуалом. Хотели бы отказать, сразу бы сказали “нет”.

— Мне приятно смотреть, как вы унижаетесь. Я не скоро увижу это снова.

— Увы, действительно не скоро. Мне придется уехать. — Альвине снова смотрел туда, где когда-то возвышалось изваяние Пастыря живущих. — Из-за Элены. Надолго. Она должна вырасти вдали от меня. Так будет правильно.

— Эфарель, вы ведь понимаете…

— Хотите мне нос сломать?

— О, не только. И не единожды.

— Прошу вас, я даже постою неподвижно, чтобы вам было удобнее.

— Мне лень, — сказал Мар, сунул руки в карманы и качнулся с мысков на пятки.

— Вам не надоело прикидывается придурком, Холин? — спросил Эфарель.

— Нет. Это бывает довольно забавно. Сами как-то сказали. Будете скучать?

— А вы?

Они посмотрели друг на друга и тут же отвернулись, разглядывая… пустоту? Новые горизонты звучали более обнадеживающе.

— Знаете, т’анэ Эфар, вы меня невероятно бесите.

— Взаимно, магистр Холин.

— Очень мило. Взаимность в наши дни вещь редкая и оттого невероятно ценная. Не находите? — сказал некромант, пряча улыбку в уголках губ, прищурил черные глаза, развернулся и ушел в дом, мазнув по эльфийскому плечу длинными шелковистыми, темными как предутренний час волосами.

— Придурок, — буркнул Альвине и направился вниз к остановке. Давно он на магбусах не ездил.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

1. Человек.

— Где его нашли?

— В старом сквере в Восточном, у пруда на лавке сидел, думали придремал на солнце старый человек. Потом только, как стемнело, поняли. Паспорт при нем был, разрешение на захоронение на этом вот кладбище, где уже с полсотни лет не хоронят, и записка. Ни магфона, ни еще какой приблуды. Даже ИД-кода по крови не нашли. Только выяснили, что родичей нет никого. Один он. Чуял, видно, что все, вот и сел, где найдут быстрее.

— А в записке что?

— Просил написать на надгробии: “Человек”.

— Он же вроде сирен, вон жаберные щели за ушами видны.

— А ты пиши “Человек”. Облезешь? Или резца казенного жалко? Не человек ты что ли? Пусть ему лежится спокойно. Кто бы он ни был. Сейчас некроманта подождем, чтоб покой ему прочел, и домой. Темнеет, а тут сам знаешь, всякое случается. Видел в Восточном нового мастера?

— Это ирийца что ли?

— Ага. Здоровый лось. Такой без экзорцизма и уложит, и поднимет.

— За деньги, — раздался глубокий сочный голос.

— Что? — опешили могильщики разом поворачиваясь.

— Уложить и поднять во внерабочее время — только за деньги, — пояснил новый мастер. — Где клиент?

— Так вот он. Смотреть будете или заколачивать? У нас готово все, вас только ждали.

Молодой некромант обошел загородивших обзор мужиков, глянул в гроб и закаменел лицом.

— Свободны, — глухо сказал он.

— А?

— Дуйте отсюда.

— А закопать?

— Закопаю. Кто первый?

Могильщики наперегонки рванули к воротам, побросав лопаты.

— Дурной, — пропыхтел один. — Что это на него нашло?

— Может знал этого, который человек? А может так. Темные все с придурью.

Кай-Моран прочел упокоение, дернул плечами, потом стянул форменную мантию и расправил крылья, перо с мягкой опушкой покачиваясь, опускалось на землю. Пештин поймал беглеца, повертел в пальцах и положил под скрещенные на груди руки бывшего инквизитора.

— Так теплее, — пробормотал он, накрыл гроб крышкой, сам забил уже торчащие в крышке железные гвозди, немного неловко опустил в яму и зарыл.

Увлекся и чуть надгробие на забыл. Простой обтесанный камень с закругленным верхом и оттиском длани встал косовато, но зато не нарушал гармонию места. Руны надписи легли ровно и, пока свежие, чуть мерцали.

Было тихо, высоко и ярко сияла луна, цвел шиповник. Он тут почти круглый год цветет. Тянуло спеть что-нибудь заунывное. Или даже повыть. Но Кай не стал, еще за гарпию примут и патруль вызовут, вот смеху будет.

2. Живые

— Зарево видал?

— Какое? Какое видал? Нас как в подвал запихали, так я ничего кроме чье-то спины не видал, женка бубнела, дети орали, трясло, потом выпустили и по домам разогнали.

— А я видал, сховался, когда авакуе… эвыковыривали всех. Не так уж и смотрели по шкафам. А потом-ка вылез. У меня кухня как разочки на запад. Так над станцией так жахнуло, что час еще не видал ни пальца. Ух!

— Вот пустое, а если б того?

— Если б того, мне б уже до бездны было, не?

— Ну-у-у…

Над столом воздвиглась хозяйка “Погребка” и руки в пышные бока уперла. Монументальная женщина!

— Платить будем или опять патруль звать? Битых два часа над одной сосиской и полпинтами сидите.

— Чего это сразу битых? Не надо никаво бить. Мне во, конфетсацыю дали.

На стол гордо легла монетка в пять чаров, а нерадивые клиенты попытались отползти к выходу вместе с табуретками.

Полуорка сменила гнев на гнев пожиже, забрала монетку и ушла к другому столу щебетать, видать, знакомцы какие сидели или клиенты при деньгах. У одного, здоровенного детинушки в некромантской мантии на отвороте надзоровский значок блестел. Парень единственный из компании нет-нет да и утыкался глазами в кружку, будто на поминках.

3. Хранящие

Эру наконец дотащился. Смотрел на арку врат и ему захотелось обругать себя гадкими словами со значением отсутствия ума и сообразительности, которые так любят сочинять во всех мирах. Что стоило сразу пройти туда, откуда притащились блудные ушастые? Может удалось бы разбить поток, ослабив разрушительное действие. Но арка как возникла, так и стояла, а волны возмущения разбежались по мирозданию.

Эру оставил Каратель, от которого вновь ныло плечо, отрастил анализатор, поскреб субстанцию врат. Красноглазый Мор уселся на арку и таращил красные зенки, любопытничая.

Судя по остаточным следам, арка-исход, оставшаяся где-то в мире, была создана на основе печатей внутреннего перемещения, где неучтенное измерение времени — незначительная погрешность, компенсируемая за счет перемещающегося. Блудные ушастые, элфие, как они себя именовали, живут достаточно, чтобы было им начхать, что пару дней пропадет. В межмировых масштабах погрешность превратилась в глобальную ошибку. Срабатывание кустарно скроенного портала породило волнообразное возмущение, тряхнувшее соседние ветви мироздания. Элфие вышли, а прочие миры ветви огребли. В мир Нодлута волна приходит раз в 300–400 лет. А поскольку мир один из основных — Истинный — и сам отбрасывает отражения, все связанные с ним Подобные миры тоже дергает.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​

И тут… Не дернуло, а как струной натянулось, вот-вот оборвется.

Да как так? Только же успокоилось!

Эру бросил взгляд на Ловца душ, но тот не рвался никуда лететь и никого хватать, а значит живущие без присмотра опять учудили.

Подхватил Каратель и спустя несколько шагов понял, что опаздывает и без Ускорения — никак, а от него потом над дорогой “штормит”, но тянуло И Эру, вытащив из закромов памяти координаты храма и навёвшись на источник как на маяк, свернул время.

На выходе его ударило… Мир завернулся в грани субреальностей и был похож на развлекушку, виденную в одном из миров, оклеенный зеркальными осколками шар. Осколки перемещались и резали вектор перехода. Ощущение было что он явился домой, а там уже кто-то другой живет и ключи сменил… Ключи! Эти паразиты умудрились запереть мир Ее ключами!

Каратель ударил по зеркальной скорлупе, Посланник ломанулся в мир и…

Глядь!

Ощущение пинка под зад было новым. Еще ни разу Эру не получал такой оплеухи. Чем? Чем это таким… Хотелось отвесить челюсть. Образ сжатой и распрямившейся спирали Развития с импульсом-резонансом Созидания, задевшей его краем, отпечатался… Где только не отпечатался. А если бы не краем? Вряд ли бы он сейчас… А где он сейчас?

— Хашши’ин, — прошипел Посланник, открыл глаза и тут же закрыл.

Солнце стояло высоко и мгновенно налепило пятен на сетчатке. По бокам от него качались какие-то колосья, мухи гудели, под спиной кололось, плечо болело и копчик ныл… Эру поднялся, подобрал косу, выглядевшую странно и больше похожую на серп на длинной ручке. Пастырь живущих чувствовал себя удручающе живым, голым и… смертным.

Еще ни разу Эру не приходилось взывать к Матери всего в таких условиях и таким образом: рассадив ладонь и брызгая серебром на вытоптанный в колосьях круг. Один, другой, третий…

Матрица призыва ожила.

Смертное тело осталось в фокусе фигуры, а суть вознеслась.

Она, Изначальная, смотрела укоризненно. Как мать на глупое дитя. Эру поднялся. Сначала по привычке потянулся рукой к Карателю, но косы не нашлось. Без Косы Эру и здесь чувствовал себя голым. Чувствовать вообще было дико, а голым — в особенности.

Чертог выглядел как всегда: зал, полный Дверей, затянутых мембранами граней, в каждой из которых недоставало осколка. Большинство недостающих были лезвием Карателя, часть растворилась в крови живущих — носителей сути Мора-огневрана и жрецов, часть были когтями крылатого Ловца душ.

По периметру Чертога прошла дрожь и Дверей стало больше. Плечо дернуло, будто Каратель все еще был при нем, пальцы на миг ощутили привычную тяжесть. Дверей и так было значительно больше с последнего визита, а тут вот прямо при нем еще одна воздвиглась.

— Их больше, — сказал Эру

— Больше, — согласилась Изначальная.

— И рождаются новые.

— Рождаются.

— И в каждом нет осколка.

— Как видишь. Неужели ты не чувствовал, как стала тяжела твоя ноша Пастырь живущих? — Она кивнула на вновь появившийся и исчезнувший Каратель. — Ты больше не можешь. Ноша тебе не по плечу.

— А это? — Эру потыкал пальцем в образ своего смертного тела, отражающегося в каждом зеркале. Высокий, светлокожий, серебристоволосый… эльф. — Что это?

— Это тоже виток. И тебе пора выполнить обещанное.

В ладони стало горячо, Эру поднес к глазам зерно сути, которую согласился отпустить бродить по междумирью и ему стало стыдно. Забыл. Сунул подальше и забыл.

— А миры? Мир?

— Ты про свою любимую сферу? Разве ты не назначил себе преемников, назвав их спасителями мира? Темное пламя на вороньих крыльях и его целое, золотую звезду в коконе мрака.

Снова стало стыдно. Вот так ляпнешь невзначай… Но эльф! И ведь все из-за этих ушастых пройдох! Пришли со своими правилами, своей магией… А так все хорошо начиналось.

— Ты сам их впустил, а теперь негодуешь, что лелеемый тобой как собственное дитя мир изменился не так, как ты планировал. Мог не впускать.

— Мог, — согласился Эру.

— Тогда зачем впустил? Отвечай первое, что придет в голову.

— Мальчишка. Эста Фалмари. Хаэльвиен тен’Тьерт. Я увидел себя его глазами, как если бы мы были одним.

— Вот и ответ. Круг замкнулся.

— И что мне теперь?..

— Живи.

Ее голос колоколом ударил по ушам, суть вынесло в одну из Дверей и Эру вернулся в мир, откуда призывал в коконе пламени — так разогнался на входе.

Внутри фигуры полыхало.

Он нащупал рядом черенок, оперся, встал, старательно не разжимая кулака, в котором было что-то очень важное и нужное, вывалился за пределы огненного кольца, почесал костяшками ужаленный ретивым сполохом зад и вспомнил, что голый. Рука замерла, “хашши’ин” вырвалось само.

— Хашши’ин, — громко повторил мелкий мальчишка, а прочие местные, собравшиеся гурьбой на кромке поля, попадали на колени.

Обогнул блаженных, начаровал на ходу подобие набедренной повязки и пошел… куда-нибудь. Сначала вон к тому дереву. У него были листья как расправленная ладонь, густая крона, а под ней — тень. В голове мутилось, будто кто-то вертел трубку калейдоскопа бесконечно перемешивая цветные осколки.

Добрел до тени, сел. Разжал пальцы. На ладони лежало живое зерно. Поскреб между корней, опустил в ямку и присыпал. Прижатая ладонью земля толкнулась и брызнула водой. Не прошло и часа, как новорожденный Исток уверенно торил дорожку в траве.

Он наклонился, набрал мерцающей воды в сложенные чашей руки, чтобы напиться, но едва коснулся губами, его словно ударило.

Таяли, растворяясь, смешиваясь, причудливо сплетаясь обе сути: та, что ходила дорогами между миров и та, которую носили зерном в сознании.

Он вспомнил себя. Он — Хаэл эльвие́н тен’Тьерт — песня света дома Терновника. Дома, который ему только предстояло построить, потому что он был один, единственный, Единый.