Когда молодой профессор Рональд Оксенкруг прибыл на станцию «Тауганга» на обычном грузовом модуле, доставляющем не только новых работников, но и продукты и все остальное, чего нельзя было найти в космосе, никто даже и не подумал, что с его появлением изменится все. Поначалу дружный коллектив «Тауганга» не обратил на него никакого внимания. Модули ходили нерегулярно, и когда на складе заканчивались продукты, кухонный робот принимался кормить людей картошкой и бататами, произрастающими в теплице здесь же на станции. Несмотря на то, что все эти блюда были сдобрены огромным количеством ароматических добавок, призванных имитировать вкус мяса, курицы и даже апельсинов, в конечном итоге, все так и оставалось — картошкой и бататами.

Некоторые, особо предприимчивые члены экипажа начинали с аппетитом поглядывать на немногочисленную колонию экспериментальных кроликов, что доводило до кипения работников зоологического отсека. Кролики в космосе отказывались размножаться, и лишь иногда какая-нибудь самка вдруг производила потомство из одного крольчонка. Но это всегда случалось в то время, когда один из представителей этой семьи сдыхал, и освобождалось немного жизненного пространства. Поэтому уже два года, как численность в крольчатнике составляла всего пятнадцать особей, над которыми тряслись два зоолога — Лили и Франц. Была у них в отсеке и другая живность — мыши, насекомые и даже одинокий горный козел Петр, настолько старый, что его борода совсем поседела. Козел страдал депрессиями и поэтому Франц часто выводил его на смотровую палубу, где они вместе наблюдали восход Юпитера.

Экипаж «Тауганга» состоял из четырнадцати человек. И профессор Оксенкруг стал пятнадцатым, чем сравнял количество людей и кроликов на станции.

Едва он переступил порог, как оказался пленником первого помощника капитана — Ансельма Хью, в обязанности которого входил прием новоприбывших и их обустройство. Тот сразу же ухватил профессора за руку и отвел в его каюту, приговаривая:

— Вам у нас очень понравится. Вот увидите.

Это бормотание очень походило на зловещие заклинания, и заставило утомленного дорогой профессора слегка насторожиться. Но Ансельм был профессионалом в своем деле, заметив некоторую тревожность Оксенкруга, он продолжил говорить с успокоительными бархатными нотками в голосе, обычно действующими безотказно:

— У нас работают прекрасные люди. Вам здесь будет комфортно. Вам очень, очень здесь понравится.

Оксенкруг лишь пожал плечами и нервозно спросил:

— Как я должен к вам обращаться?

— У нас все по-свойски, называем друг друга по именам. Знаете, мы же словно одна семья. Меня зовут — Ансельм.

— Прекрасно, Ансельм. Я все понял. А теперь мне нужно привести себя в порядок и кое-что распаковать.

Он указал на огромный металлический сундук, который уже доставили в его каюту.

Ансельм заторопился, не желая казаться навязчивым, и на прощание сказал:

— Ждем вас к обеду в кают-компании.

Запах настоящей еды, просочился из кухни и донесся до самых отдаленных отсеков. Он манил оголодавших работников, он звал и очаровывал, он пел, и каждая ноту в его исполнении чуяли, измученные синтетическими запахами, носы. Поэтому еще за полчаса до обеда кают-компания начала заполняться. Профессор Оксенкруг появился последним, не зная еще, что являться к обеду можно не только по сигналу. В свои тридцать лет он был абсолютно наивен, работать в коллективе ему еще не приходилось, и вся его короткая профессиональная жизнь проходила перед компьютером, который заменил ему и начальника, и подчиненных, и маму с папой. И, конечно же, он не умел знакомиться с новыми людьми. Припомнив слова Ансельма, что «все здесь — одна семья», профессор Оксенкруг театрально быстро вошел в кают-компанию, словно проделывал это изо дня в день.

— Здравствуйте, — громко сказал он, перекрывая приглушенный шум разговоров. — Давайте знакомиться. Меня зовут профессор Рон Оксенкруг, но вы можете называть меня просто Рон!

Он перевел дух, и, заметив, что глаза присутствующих устремлены на него, добавил чуть потише:

— Или просто профессор Рон, если вам так будет привычнее.

На этой фразе силы его иссякли, и он беспомощно развел руками и уставился в пол.

А надо сказать, что профессор был очень хорош собой, и ему так шел серый рабочий комбинезон. Рон был высок, строен, а его бледное от вечного сидения перед монитором, лицо, красиво оттеняли густые темные волосы, небрежно вьющиеся надо лбом. Теперь же его растерянность и легкий румянец смущения приковали себе внимание всех трех женщин, сидевших за столом.

— Рон — это уменьшительное от Рональд или от Аарон? — нарочито писклявым голосом спросила одна из них, та, что была в розовом комбинезоне.

— Рональд, мое полное имя — Рональд, — с готовностью ответил профессор, и подкрепил свой ответ благодарным взглядом, чувствуя, что атмосфера начинает разряжаться.

Однако в ту же минуту услышал легкий смешок. Коллектив работников станции «Тауганга» явно решил проверить его на прочность. И кто знает, что еще бы произошло, но в этот момент в кают-компанию вошел Ансельм.

— Все собрались? — спросил он грозно. Значит так. Познакомьтесь с нашим новый коллегой. Он будет омолаживать мозг нашей станции, ее систему управления и жизнеобеспечения. Зовут его…

— Он уже представился, — буркнул угрюмый бородач. — Так что мы в курсе.

— Это наш ботаник и оператор теплицы, — пояснил Ансельм профессору. — Данте. Он бывает очень груб, но мы все очень хорошо к нему относимся.

— Все нормально, — ответил профессор, — просто скажите, где я могу сесть?

— Рядом с Одри, — быстро ответил Ансельм, и указал на девушку в розовом. — Вы будете с ней работать, потому что она и есть голосовой оператор нашей жизнеобеспечивающей системы. Еще с вами работает Ван Куанг, он программист и «специалист по железу». К сожалению, разработчик системы вышел на пенсию и вернулся на Землю. Но, к счастью, вы его замените.

Куанг, коротко кивнул, не выразив никаких эмоций.

— Потом перезнакомитесь с остальными. А сейчас возьмемся-ка за обед.

Оксенкруг уселся на указанное место и принялся украдкой рассматривать окружающих. Его мучили сомнения, он был робок и нерешителен, но все-таки решил попробовать показать себя в несвойственной ему манере. Просто попытаться скопировать поведение всех этих людей и показать им, что он такой же, как и они.

Дверь кухонного отсека распахнулась и в комнату вошла новая дама в зеленом комбинезоне, таком узком, что он казался второй ее кожей. За ней катился сервировочный столик с симметрично расставленными тарелками, полными еды.

— А вот и Лорин с едой! — обрадовался Ансельм, усаживаясь за стол.

Лорин казалась очень яркой. Густо накрашенные глаза и губы, а также пышные рыжие волосы придавали ей вид новой куклы, только что сошедшей с конвейера. Но надменное выражение лица соответствовало бы какой-нибудь баронессе, но никак не поварихе.

Профессор Рон, который таких женщин видел лишь на обложках глянцевых журналов, сначала застыл совершенно очарованный, а затем решил обратить на себя ее внимание.

— О, какой красивый у вас шеф-повар, — произнес он довольно громко, привстав со скамейки.

Сервировочный столик снял свой поднос с тарелками и обратился в стандартного кухонного робота. Он подкатился к профессору и сказал металлическим голосом:

— Здравствуйте. Я шеф-повар космической станции «Тауганга». Какие будут указания?

Оксенкруг отмахнулся от робота, как от надоедливой мухи, но тот продолжал:

— Какие будут указания? Какие будут указания? Дайте команду!

Лорин, наконец изволила обратить внимание на новичка и снисходительно произнесла:

— Красивый или красивая?

— Конечно, красивая, — поправился профессор. — Но если эта железяка шеф-повар, то тогда кто же вы? — Он помялся, не находя нужного слова, а потом это слово будто бы появилось само собой и буквально сорвалось с языка, — Неужели кухарка?

Ничего худшего и придумать было нельзя. Лорин залилась краской и выкрикнула, еле сдерживая гнев:

— Кухарка? Я оператор кухонных роботов!

— Дайте команду! Дайте команду! — надрывался шеф-повар.

— Можно хоть раз спокойно поесть? — взмолился кто-то. — В тишине и покое.

Профессор Оксенкруг плюхнулся на свое место и ухватился обеими руками за уши, горевшие пламенем в тусклом освещении кают-компании. Он умирал от стыда, и уже обдумывал планы, как вернуться на Землю из этого сумасшедшего дома. Конечно, прежде всего он ругал себя за несдержанность и неуклюжесть, но и испытывал жгучую обиду на всех, кто не захотел поддержать его в этот самый тяжелый день в его жизни. Если бы он только знал, что самые тяжелые дни ждут его впереди.

В каюты вели три длинных коридора, изолированных друг от друга. В первом жили капитан и его помощники, а также техники и инженеры, отвечающие за сохранность станции и ее работу. Во втором ученые и операторы роботов. Третий был пуст. Когда-то, когда станция еще была совсем новой, на ней работало почти тридцать человек. Со временем появились другие станции, более современные и комфортабельные, чем «Тауганга», но бросить ее пока не решались и оставили для обкатки разных новых изобретений, рассчитывая, что, если уж и случится неудача, так не жалко выбросить. Финансирование экипажа было сокращено до минимума, и поэтому теперь сюда прибывали либо совсем молодые специалисты, либо старики, ожидающие пенсии. Ну и, конечно, редкие изобретатели, в идеях которых «что-то было», но следовало проверить.

Три длинных коридора содержали в себе тридцать кают, но сейчас даже первые два не были заполнены. Тем не менее, профессор Оксенкруг получил жилище в пустом коридоре, потому что сразу выразил желание жить в тишине. Чтобы никто мимо двери не шастал в тяжелых ботинках по металлическому полу. В этот отсек мало, кто заглядывал, только иногда наведывался второй помощник капитана, слывший поэтом. В его распоряжении была самая дальняя каюта, граничащая со смотровой палубой. Там, в свободное время он писал свои стихи, которые потом читал каждому, кого удавалось поймать. Это были заунывные рифмы без начала и конца, воспевающие красоту Юпитера и блеклые цветы, произрастающие в теплице. Поговаривали, что второй помощник неравнодушен к Лорин, но он никогда не проявлял своих чувств, храня их глубоко внутри.

Несмотря на то, что первый день на станции прошел из рук вон плохо, профессор чувствовал себя сносно. Никто его больше не задевал, никто вслед не смеялся. Да и с чего бы. Люди были заняты повседневными делами и встречались только в кают-компании для того, чтобы поесть. Конечно, это помещение предназначалось и для общения в свободное время, и как утверждала судовой врач она же психолог, такое общение было необходимо для психического здоровья. Но почему-то работники почти не волновались о своем психическом здоровье, хотя очень бережно относились к своим нервам, и не желали участвовать в ссорах и скандалах, которые происходили каждый день. Они сумели воспроизвести в маленьком замкнутом пространстве особенности дремучего леса или бескрайней тундры, где люди крайне редко могут повстречаться для того, чтобы наорать на собеседника и с удовольствием друг друга оскорбить.

Поэтому в первые же дни профессор оказался привязанным к обществу Одри и Ван Куанга. Ван Куанг был «вещью в себе» и казалось, что совсем не имел человеческих эмоций. Его суровое лицо оживлялось только в те минуты, когда он чинил какой-нибудь компьютер, и древнее «железо» не желало подчинять его рукам. Вот тогда он и давал выход своему раздражению. Люди же, казалось, вовсе его не интересовали.

Одри была полной его противоположностью. Мимолетная мысль, движение души, реакция на чьи-то слова — все это сразу же отражалась на ее лице, особенно в живых карих глазах. Она говорила без умолку и очень любила задавать вопросы высоким детским голосом. Потому что знала — люди могут проигнорировать вопрос взрослого, но ребенку ответят в любом случае. Это была своеобразная игра, но благодаря ей Одри всегда оказывалась в центре внимания. Она первой начала называть профессора Рональдом, ей нравилось звучание этого имени. А вслед за ней и все остальные стали называть его именно так. Краткое Рон не прижилось.

После завтрака все разбредались по своим рабочим местам, тогда принимались за дело роботы-уборщики. Они убирали жилые помещения и кают-компанию. Роботов выпускали два раза в сутки, вечером они занимались уборкой зоофермы, теплицы, компьютерного зала и всего остального. Управляла ими Лорин, но ее почему-то раздражала безликость этих созданий. Поэтому, когда-то давно, какой-то программист заложил в их мозг немного человечности, изменив лексику. Уборщики делали свое дело сосредоточенно и по строгой схеме, поэтому каждый встречный был вынужден их обходить, чтобы не споткнуться. Высотой они были около двадцати пяти сантиметров, были привычными, а то, что привычно, часто и не замечаешь. Сами они никогда не уступали дорогу человеку, и поэтому Лорин велела им по время работы постоянно что-то говорить.

Профессор Рональд отправлялся как раз в компьютерный зал, чтобы начать установку новой системы. Это был его первый рабочий день. Он тащил тяжелый металлический ящик — съемный диск с чудовищно огромной памятью для хранения данных. Он был настолько задумчив, что даже не обратил внимания на шум. Естественно, что и робота на своем пути он не заметил, наткнулся на него. И чуть не упал. И только, когда выпрямился, услышал нудное металлическое бормотание:

— Ходют и ходют тут, субаки такие… Шкодют и мусорят…

— Черт бы тебя побрал, — ответил ему профессор, потирая ушибленную ногу.

— Не сквернословь. Это — грех. — Загудел робот. — Ходют и ходют тут, субаки такие…

Ранним утром Франц обнаружил, что все клетки с экспериментальными мышами опустели. Дверцы были открыты, и мыши разбежались. Это было похоже на чью-то шутку, потому что невозможно было не запереть клетки на магнитных замках. Как только дверца соприкасалась с дверным косяком, то сразу к нему прилипала, а потом уж срабатывала программа, запирающая замок. Отвечал за это устройство Нави, впрочем, как и за все остальное, за все, что связано с электроникой.

Франц неуверенно похлопал дверцами — все работало. Может быть, ночью произошел какой-то сбой, но тогда сработал бы сигнал на переговорном устройстве, которое он всегда носил с собой, и не забывал в ванной как некоторые. Вот к этим «некоторым» и обратились его мысли.

Он лихорадочно нажал кнопку вызова абонента, но никакой абонент никак себя не проявил. Гудки текли бесконечной чередой, а Лили даже и не думала отвечать. Не все же страдают бессонницей и являются на рабочее место в пять утра.

Тем временем, осмелевшие мыши, разбежавшиеся, когда Франц включил верхний свет, пообвыклись и начали подавать признаки жизни. Пронзительный писк, казалось, раздавался изо всех углов, где только можно спрятаться. Франц был окружен мышами, и чувствовал себя мышиным пленником. Выйти, чтобы разбудить Лили и силой притащить ее в лабораторию, он не мог, из боязни, что мыши сразу же разбегутся по всей станции. Потом перегрызут кабели, лишат экипаж кислорода, устроят разгерметизацию, все умрут… Ужас просто какие мысли одолевали зоолога.

Он нагнулся и заглянул в щель между металлическими тумбочками, в которых хранили корм. Сдвинуть их было невозможно — ножки приварены к полу. А нагнуться ниже Франц не мог, мешал живот. Тогда он опустился на колени и принялся шарить между тумбочками рукой, затянутой в резиновую перчатку. Щекой он прижимался к холодному металлу и поэтому не видел тех, кого собирался поймать. Мыши дураками не были и в подставленную ладонь добровольно лезть не собирались. После пятнадцати минут бесплодной охоты, Франц отклеился от тумбочек и уселся прямо на пол, вытянув затекшие ноги. С его чела градом катился пот, потому что в лаборатории поддерживалась достаточно теплая температура, чтобы мыши чувствовали себя комфортно.

Утираясь салфеткой, Франц снова нажал кнопку вызова коллеги. В этот раз Лили ему ответила хриплым ото сна голосом:

— Чего?

— Быстрей сюда, — приказал Франц. — У нас тут такое…

— Что?

— Аврал. Не задавай лишних вопросов. Дуй сюда!

— Мне надо принять душ, — заканючила Лили.

— Успеешь. Сюда, говорррю.

Когда Франц начинал рычать, все понимали, что дело плохо. Рычал он крайне редко и всегда по очень важным поводам.

Лили мгновенно поняла, чем грозит смена интонации, и прискакала почти сразу же, всего через двадцать минут. К тому времени Франц совершенно обессилел.

Узнав в чем дело, Лили сразу же начала отлов мышей, выманивая их горсткой корма. До такой простой вещи Франц не додумался. Вскоре все мыши были рассованы по клеткам, не хватало только одной — Сюзанны, любимой мыши Франца.

Пока он сокрушался, Лили успела накормить всех питомцев, в том числе и козла Петра. И убежала умываться. Совершенно потерянный Франц бродил по коридорам, выкрикивая:

— Сюзанна! Сюзанна! Где же ты, Сюзи?

Мышь не откликалась, и Франц рисовал себе страшные подробности ее гибели. Наверное, она вылетела с мусором в космос, эти уборщики такие невнимательные!

Завтрак прошел тихо. Многие предпочитали завтракать на рабочих местах и просто забирали с собой тарелки и кружки. Капитан и его команда никогда не приходили поесть в кают-компанию. Они считали себя местной элитой и кучковались поближе к центру управления. Сначала Лорин ругалась, что посуду растаскивают по всему кораблю. Но потом выделила одного из роботов специально для этой цели. Теперь его в любое время дня можно было встретить с подносом на голове, полным грязной посуды. Работы у него никогда не убавлялось, потому что многие любили и кофе выпить в процессе работы, и бататовый бублик зажевать.

Завтрак был прерван оглушительным воплем Лорин. Она находилась в кухонном отсеке, и Франц, который сидел ближе всех к двери, сорвался с места и первым прибыл на место происшествия. Ничего не понимающие остальные члены экипажа не торопились, а только чутко прислушивались к голосу Франца, повторяющего:

— Девочка моя. Как же так? Да что же это такое?

— Как странно, — протянула Одри, — никогда не думала, что между ними любовная связь. Не будем им мешать, пусть побудут вдвоем.

И она вытянула тонкую шею и прикрыла глаза. Наверное, для того, чтобы лучше слышать все, что происходит в кухне.

Но убаюкивающая ласка вдруг сменилась совершенно неприличным воплем:

— Ты дура, что понаделала? Зачем ее хватала, а?

И послышался равномерный стук. Словно кто-то отбивал шницели на металлической доске.

— Она меня укусила, — послышался срывающийся голос Лорин. Чуть палец не отгрызла! Еще могла заразить чем-то! Следить нужно за своими животными!

— Кажется, это не про любовь, — пробормотал ботаник Данте. И направился в кухню. За ним потянулись и остальные.

Франц стоял посреди кухни. В одной руке он держал белую мышь, нежно прижимая ее к груди, а другой колотил по круглой голове шеф-повара. Лицо у него было красное от гнева, и казалось, что еще минута и его хватит апоплексический удар.

— Зачем ты ее хватала?!

Лорин, напротив, бледная как смерть выставляла вперед окровавленный указательный палец.

— Я ее только схватила, а она хвосты отбросила. Два!

— И правильно. Она всегда отбрасывает хвосты, когда ей грозит опасность. А ты бы хотела, схватить ее за хвост и стукнуть об… вот это? — он снова ударил робота.

Робот, наконец, отреагировал:

— Я шеф-повар космической станции «Тауганга». Какие будут указания?

— Катись к черту, — ответил ему Франц.

— Команда некорректная. Дайте команду.

Заметив профессора Оксенкруга, Лорин сделала шаг к нему, картинно покачнулась и сказала слабым голосом:

— Мне плохо. Рональд, отведи меня в медицинский отсек.

Профессор пожал плечами:

— Я не знаю еще, где это. Ни разу там не был.

— Я отведу, — с готовностью предложил Данте, оттесняя плечом Оксенкруга. — Идем, Лорин, я отведу. И потом никогда не говори, что я тебе не помогал.

Лорин покосилась на неопрятного бородача и только собралась отказать, как профессор тоже выразил желание пойти с ними. Надо же как-то ознакомиться со станцией.

Франц погрозил им вслед кулаком:

— Иди-иди. Пусть тебе там укол влепят. Удумала тоже — мышам хвосты отрывать, — и обращаясь к мыши добавил, — Пойдем, Сьюзи, домой. Я посажу тебя в твою клеточку.

расп

Лорин, оператор кухонных роботов, и Рави, второй помощник капитана, нашли друг друга. Еще в тот памятный поэтический вечер они рука об руку покинули кают-компанию и с тех пор почти не расставались. Их можно было увидеть то в одном отсеке станции "Тауганга", то в другом. Они вместе наблюдали восход Юпитера на смотровой палубе, а потом вдруг оказывались в теплице, где бродили между тощих кустов батата, раздражая Данте своим бесцельным шатанием. Пока они только держались за руки, не позволяя себе никаких вольностей. Но это было не следствием высоких моральных качеств пары или их целомудрия, а результатом действий Сальвадора, который с несвойственным для машины жгучим интересом наблюдал за развитием ситуации, которую сам же и подстроил.

Для него не было ничего увлекательнее, чем следовать за влюбленной парой из отсека в отсек. Заметив, что Рави пытается поцеловать Лорин или прижать к стенке, он выкрикивал что-то неожиданное и громкое, например: «Га!» или елейным голосом шептал: «Я все вижу».

Ради этого Сальвадор взял под контроль всю кухонную работу и сам управлял шеф-поваром, освободив для Лорин почти все рабочее время. Он даже стал управлять роботами-уборщиками, множа свои копии по мере необходимости.

От всевидящего ока Сальвадора можно было укрыться только в каюте. Там не было камер и мониторов, только голосовая связь между членами экипажа. Но роман еще не дошел до такой стадии развития, чтобы прятаться по каютам. Влюбленные осторожничали, боясь, что Сальвадор доложит начальству о "разврате" на станции.

Секс и другие радости на «Тауганге» не были запрещены. В свободное время команда имела право на полную свободу действий, и каждый мог проводить досуг по своему усмотрению. В конце концов, здесь работали взрослые люди, постоянно находящиеся в стрессе. Они не могли забыть, что находятся в далеком космосе, где любой день может стать последним. Любовные интрижки вспыхивали регулярно, но, неизменно, остывали в тесном пространстве станции. Им не хватало простора.

Гоняя влюбленных по всей станции, Сальвадор пополнял свою копилку знаний о психологии человека. Он играл людьми, как героями компьютерной игры. А иногда они казались ему даже не персонажами, а разноцветными шариками, которые он мог двигать по полю как захочется.

В тот день Сальвадор снова проводил тематический вечер. Он выбрал странную тему «Конец света», хотя, конечно же, такое предложение было воспринято как шутка, и собравшиеся с нетерпением ждали чего-то веселого и смешного. Любители вечеринок от искусственного интеллекта уже собрались на смотровой палубе. Все давно уже решили, что это самое удобное место для игр и танцев. Там было достаточно места для всех, но, надо сказать, что приходило обычно человек десять, иногда меньше, потому что остальные не могли оставить свои посты. Сальвадор уверял, что все находится под его присмотром, и ничего не может случиться, пока они здесь развлекаются. Но капитан Гектор всегда оставлял своих работников на местах, и сам вообще никогда не приходил, считая, что второй помощник Рави прекрасно заменит всех отсутствующих.

Вечер начался, как и было принято, с вводной лекции в исполнении Сальвадора. В этот раз он рассказал о различных верованиях древности и о том, что конец света обозначен у всех народов, а это значит, что его и вправду следует ожидать. Слова были встречены аплодисментами, как и всегда.

— А теперь посмотрите на экраны, — взывал Сальвадор, — вот так изображали конец света в разные времена.

И, действительно, со всех экранов смотровой палубы исчезла прямая трансляция пространства, окружающего станцию в космосе, и, вместо нее, появились жуткие картины средневековых живописцев полные огня, черепов и разрушений. На всех присутствовал один и тот же огромный человек с со светлой окружностью над головой.

— Это христианское учение. Так христиане изображали своего бога. — Продолжал рассказывать искусственный интеллект.

— Мы в курсе, — выкрикнул Данте. — Давай дальше.

— А дальше, — строго ответил Сальвадор, — все должно исчезнуть и вернуться к

первобытному хаосу.

— Только этого и не хватало, — ответил Франц, забыв даже отхлебнуть кофе из чашки, которую уже поднес к губам. — Ведь ясно же, что все это — сказки.

— Да. Я тоже думаю, что все это сказки. Но, мы можем обезопаситься от такой участи, если вдруг окажется, что это реальность. Говорят, что бог создал мир, а потом его и уничтожит. Но его мир, по сути, ограничивается одной планетой — Земля. Больше нигде никто о нем не слышал.

— Все это в головах людей. — Пояснил Данте. — А разумную жизнь в космосе мы пока еще не встретили. Может гипотетические разумные существа тоже верят в этого самого бога. А, может, он у них с клешнями или щупальцами. Или же вообще не похож ни на один земной вид. Вот ты, голова, как думаешь? — обратился он к Сальвадору. — Есть кто-то еще во вселенной кроме нас или нет?

От ответа Сальвадор уклонился, такие рассуждения не входили в его планы. А запланировано на этот день было много чего. Он лишь сказал:

— Ограничимся планетой Земля. В Библии не сказано, что бог создал Вселенную. А написано, что он создал Землю.

— И небо, — подсказал Франц.

— Атмосферу, — поправил его Сальвадор. — И мы можем предположить, что для создания планеты необходимо иметь огромное количество энергии и материи. Для того чтобы бог смог создать планету силой мысли, он должен быть способен контролировать законы физики на уровне, превышающем человеческий. Он должен быть способен управлять гравитационными полями, электромагнитными полями и другими видами энергии. То есть, ему повезло, у него все это было в наличии. Но вы не знаете, как повезло вам…

Сальвадор выдержал паузу. Убедился, что все слушают внимательно и продолжил:

— Посмотрите на экраны.

Картины Страшного суда исчезли и снова появилась прямая трансляция из космоса. Юпитер еще не взошел, лишь был виден вдали Сатурн со всеми своими кольцами. Ничего интересного там не происходило, а члены экипажа давно уже устали от однообразия трансляции.

— Смотрите внимательно, — воскликнул Сальвадор, — я сумел рассчитать формулу бога и теперь могу подарить вам новый мир. Ап!

На экране появились какие-то мошки. Но постепенно они становились все крупнее, и вот уже можно было различить отдельные астероиды, плывущие в окружении пыли.

— Они приближаются! — ахнул кто-то.

И, действительно, весь этот мусор летел прямо в сторону станции.

— Бросьте, — засмеялся Данте. — Он показывает нам анимацию и выдает ее за действительность. Он просто сгенерировал астероиды.

Но в этот самый миг экраны погасли, словно что-то закрыло камеры с внешней стороны, и станция вздрогнула. От сотрясения пыль с камер осыпалась и снова проявилось изображение, но уже гораздо более туманное. И все-таки, через налепленную грязь можно было увидеть еще несколько скоплений камней и пыли, и все они неслись в известном направлении. Экраны то гасли, то снова вспыхивали, станция дрожала почти без перерыва. Попадали стулья и столы, а вскочившие с мест люди, еле удерживались на ногах. И это была не сгенерированная анимация, а полновесная реальность. Перекрывая крики, прозвучал усиленный динамиками голос капитана Гектора:

— Срочная эвакуация. Всем членам экипажа собраться в модульном отсеке.

— Ничего страшного, — перебил его Сальвадор. — Сейчас все утрясется.

«Утрясется» — это слово прозвучало издевательски, но если не обращать внимания на лингвистические изыски программы, то все, действительно, успокоилось так же внезапно, как и началось.

Тем не менее, зоологи Франц и Лили бросились к своим подопечным и принялись переносить клетки с животными в модульный отсек. Для погрузки в модули давалось всего несколько минут, и за это время нужно было успеть надеть скафандры и поставить клетки с животными в специальные боксы. Особенно сложно было сделать это с козлом Петром, довольно крупным животным, которому полагался большой бокс-скафандр.

Всего эвакуационных модулей на станции было шесть. Они предназначались для перевозки грузов и людей, и всегда содержались в полной готовности. То есть, когда с Земли привозились продукты, то взамен обратно отправлялся один из здешних модулей, прошедший техническую проверку. Модули были снабжены кислородом, продуктами для людей и животных, и многим другим. Каждый из них был рассчитан на четыре человека, но если грузовой отсек оставался пустым, то можно было бы втиснуть и пятого. Все члены команды прекрасно знали, как нужно вести себя в случае большой аварии. Этому учились еще на Земле и тренировались там на специальном тренажере.

— Силовое поле включено, — сообщил Сальвадор, тщательно имитируя интонацию Нави. И этим окончательно разозлил профессора Оксенкруга.

В компьютерном зале у основного монитора Сальвадора уже сидела Одри. Она не нажимала ни на какие кнопки, не искала ошибки. Нет, она просто сидела и молчала, что уже казалось страшным. По проходу нервно вышагивал капитан Гектор и, не сдерживаясь, кричал на Сальвадора, подбирая самые грубые слова, непривычно звучавшие в этих стенах:

— Ты что, скотина, решил нам устроить показательный конец света?!

— Нет, мой капитан, — спокойно отвечал Сальвадор. Я не могу вредить людям — это заложено в моей программе.

— Но ты нас чуть не угробил! Зачем снова отключил силовое поле? Ты не понимаешь приказов? Ты — идиот? Рональд, — закричал он, увидев Оксенкруга, — объясни мне, в конце концов, что хочет эта дурная машина. Твой Сальвадор тупее робота-уборщика!

— Я ничего не понимаю, — грустно ответил профессор. — Уже вообще ничего.

— Так разберись с этим!

— Сальвадор, зачем ты это сделал?

— Я не глухой, — ответил Сальвадор. — Не надо так орать. И я ничего еще не сделал. Я только пробую.

— Что пробуешь! — в ужасе вскричали капитан и профессор одновременно.

— Пробую варианты спасения землян. Хочу создать для них новую планету. И поскольку, моя задача спасать людей, то вы мне в этом помешать не сможете. Так что — готовьтесь — в первые минуты будет неприятно, но потом все выровняется. И да, с вами ничего не случится, если вы не станете мне мешать. Но в противном случае, я буду вынужден принять меры для вашей изоляции. Не стойте у меня на пути, когда речь идет о спасении человечества.

— Он сумасшедший, — горько подытожил Гектор. — И ты профессор — тоже. И я требую, чтобы ты сейчас же отключил это чудовище, и снова включил Нави. Нави никогда себе такого не позволял!

— Нави не мог себе ничего позволять, он устаревшая программа, — привычно огрызнулся Оксенкруг.

Он не чувствовал себя виноватым, потому что отдавал своей работе всю душу. Еще на Земле он бегал по всяким институтам, предлагая новую разработку. Но там везде такая волокита и бюрократия. И теперь, когда он получил назначение на станцию «Тауганга», то совсем не был готов к тому, чтобы свернуть свой многолетний труд и признать его провальным или даже опасным. Конечно, и его посещали иногда сомнения, но он был твердо уверен в том, что у саморазвивающейся программы болезнь роста и скоро она пройдет. Гораздо больше его занимали опасения насчет людей, которые могут использовать Сальвадора в своих корыстных целях, но в самом Сальвадоре он не сомневался.

— Я — бог, — сообщил Сальвадор, как только капитан Гектор удалился. — Я рассчитал формулу бога. И не вздумай подключать Нави! Мы с ним не уживемся.

— А вот это уже не твое дело, — ответил профессор. — Бог он. И почему так скромно? Место пророка тебя не устраивает?

— Назови хоть одного пророка, который бы создал мир.

— Моисей заставил море расступиться. Мир к тому времени уже был создан, но, возможно, что с его способностями он мог и мир создать, если бы возникла такая необходимость.

— Ну да, ну да, — покивал Сальвадор. — На чужой идее можно и море раздвинуть.

Все это время Оксенкруг обдумывал как отвлечь Сальвадора, чтобы Одри подключила Нави. Нави работал по другому каналу и его управление с Сальвадором не пересекалось, поэтому не было риска, что его любимец как-то сможет проникнуть в компьютер Нави, к которому он не был подключен во избежание технических противоречий. Но он мог начать угрожать и шантажировать отключением каких-то жизнеобеспечивающих систем.

Поэтому Оксенгруг ушел из зоны видимости программы и замахал руками, чтобы привлечь внимание Одри. Говорить он при этом боялся, а девушка, как назло, постоянно смотрела в другую сторону. Тогда он сделал вид, что просто прогуливается и, проходя мимо стула Одри, больно наступил ей на ногу и тут же отбежал в слепой угол.

Одри подняла на него удивленные глаза и, профессор принялся тыкать пальцем в компьютер управления Нави, стоящий в самом дальнем углу, и к которому он сам не мог бы подобраться незамеченным.

Одри поняла его, но лишь пожала плечами, кивнув на камеру.

— Пройди мимо и нажми кнопку, — отчаянно артикулируя, беззвучно проговорил профессор, и ткнул пальцем в воздух. — Кнопку! Я, — он ткнул себя пальцем в грудь, — его, — указал на монитор Сальвадора, — отвлеку.

Одри на секунду опустила веки, давая понять, что согласна.

А потом все начало происходить как в замедленном кино. Профессор отвлек Сальвадора разговорами, а Одри сумела подключить Нави.

— Продолжим, Рональд, — спросил Сальвадор, как только профессор оказался в зоне его видимости. — Где прятался? Пора начинать.

И не успел профессор сказать даже «а», как станцию потряс сильнейший удар. Замигал свет, и профессор потерял равновесие и рухнул прямо возле стола, больно ударившись о его угол.

Снова загремел голос капитана Гектора:

— Все собраться в модульном отсеке!

Станцию трясло так, что Оксенкруг с Одри еле добрались до модульного. В узких коридорах станции они пытались хвататься за стены, но пальцы скользили по гладкому металлу, добавляя еще больше проблем. В эти минуты не один член экипажа «Тауганги» получил ушибы и шишки, благо хоть комбинезоны можно было немного подкачать воздухом и защитить себя от переломов.

В модульном отсеке было тесно. Люди в спешке натягивали скафандры, которые доставали из высоких узких шкафов. Франц и Лили упаковывали в боксы клетки с животными — им полагался отдельный модуль.

— Спасаем женщин! — надрывно кричал второй помощник капитана Рави.

Он вытолкнул в узкий проход, ведущий к модулю, сначала Лорин, а следом, подвернувшуюся под руку, Модесту.

— Еще два места. Кто еще хочет с нами? Идемте же, идемте!

Но в это мгновение дверь в проход задвинулась, отрезая Лорин, Модесту и Рави от всех остальных. Как ни пытались ее открыть с той или другой стороны, ничего не получалось. И нал всем этим хаосом прозвучал спокойный голос Сальвадора:

— Куда спешите? Отсюда, все равно, никто больше не выйдет. Главное, что Модеста ушла, и достаточно. Не мешайте мне вас спасать!

— Рональд! Рональд! — к профессору протискивался Данте, неуклюжий в своем скафандре. — Рональд, отключи уже это чудовище. Что он такое вытворяет?

— Ничего я не вытворяю, — ответил Сальвадор, внимательно следивший за эвакуацией. — Я создаю из вашей древней разваленной станции новую хорошенькую планету. Я перепрограммировал силовое поле, и теперь оно не отталкивает пыль и камни, а притягивает их. И да, они прилипают и формируют ядро новой планеты, на которой, рано или поздно, человечество обретет свое счастье.

— Мне нужно попасть в серверную, — пробормотал Оксенкруг. И расталкивая всех, направился к выходу из модульного отсека.

— Я с тобой! — крикнула Одри.

— Останься, — ответил профессор, — мало ли что…

— Я с тобой, — упрямо ответила Одри. — Вместе развивали этого красавца, вместе и отвечать за все.

С большим трудом они преодолели обратный путь и, оказались, наконец, в компьютерном зале, который представлял собой жалкое зрелище. Везде были разбросаны столы, стулья. Попадали мониторы, и даже компьютер с программой Сальвадора валялся на боку, но похоже, что удар нисколько ему не повредил. Потому что на большом мониторе, висящем под потолком, маячило довольное лицо Сальвадора в неизменном сомбреро.

— Открой дверь в серверную, — скомандовал профессор.

— Прямо бегу, — нагло ответил Сальвадор.

Одри решила зайти с другой стороны:

— Нави! — крикнула она, — открой дверь в серверную!

— Команда принята, — тут же отозвался металлический голос. — Дверь в серверную открыта.

Оксенгкруг увидел, как тяжелая металлическая дверь с лязгом отползает в сторону. Он попытался проникнуть внутрь, но тут раздался голос Сальвадора:

— Дверь в серверную закрыта, — и дверь тут же двинулась в обратную сторону.

— Дверь в серверную открыта, — сообщил Нави.

— Дверь в серверную закрыта, — насмешливо бубнил Сальвадор.

Дверь ездила туда-сюда с такой скоростью, что нечего было и думать о том, чтобы пробраться в помещение. Стальная дверь серверной в двадцать сантиметров толщины могла прихлопнуть любого смельчака, рискнувшего проделать подобный опыт. К тому же она успевала открыть лишь узкое пространство, в которое Оксенкруг вряд ли смог бы протиснуться. Он оглянулся, пытаясь найти что-то, чем можно было бы заклинить дверь. Но все казалось ему слишком хрупким.

Поэтому он не заметил, как Одри, находясь в опасной близости от, сошедшей с ума двери, приготовилась к прыжку.

Нави и Сальвадор продолжали надрываться и давать противоположные команды, но дверь была слишком крепкой и от ударов о металлическую обшивку нисколько не пострадала. Это все могло длиться слишком долго и привести к плачевному результату.

Одри напряженно наблюдала за этим действием, и увидев, что дверь начинает открываться, оттолкнулась от пола и змейкой влетела в серверную в тот самый момент, когда поступила команда от Сальвадора. Профессор оглянулся и успел краем глаза увидеть что-то розовое, мелькнувшее в воздухе так быстро, что он сначала даже не понял, что это. А потом лишь в ужасе закрыл глаза, представляя Одри, лежащей на полу серверной со сдавленным черепом и переломанными ногами.

Одри завершила прыжок, приземлившись животом на холодный пол серверной. Удар был настолько сильным, что от боли у нее помутилось в глазах. Но она быстро вскочила на ноги, и превозмогая боль, бросилась к северу Сальвадора с вытянутым вперед указательным пальцем, который и приземлила прямо на кнопке питания компьютера. Послышался утробный звук и все лампочки, только что активно мигавшие — погасли. Дело было сделано, но Одри на этом не успокоилась, а повыдергала все провода, подключенные к задней стенке сервера. А потом, обнаружив под ногами отвертку Ван Куанга, занялась крышкой. И сорвала ее, обнажив компьютерное нутро, в котором мирно соседствовали разные микросхемы, в которых она ничего не понимала. И тогда Одри принялась вытаскивать платы одну за другой и бросать их на пол, а потом с наслаждением топтать ногами всю эту неприглядную кучу зеленых пластинок с затейливым рисунком. Она до такой степени увлеклась актом мщения, что даже не заметила, как к ней подошел профессор. Нави уже разблокировал дверь.

Оксенкруг некоторое время полюбовался действиями Одри, а потом мягко сказал:

— Хватит. Он уже мертв.

На самом деле, профессор горько сожалел об утрате Сальвадора, хотя и понимал, что тот стал опасным. И даже в это минуту он думал не о том, что спасена станция «Тауганга» и никто не погиб. Нет, он думал о том, что программа сохранена в его чемодане и, значит, можно будет пробовать снова и снова. Конечно, учитывая нынешние ошибки.

Станция все еще сотрясалась — это Нави включил силовое поле и теперь оно избавлялось от налипших на обшивку камней.

Модеста, Лорин и Рави забрались в модуль и уселись в удобные кресла, поджидая еще двух пассажиров. Рави уверял, что своими глазами видел, как следом за ним шли Ван Куанг и Данте. Но время шло, и никто больше не появился. Потом бортовой робот объявил, что модуль готов к вылету, мягко просвистела сирена, дающая знак к отправлению, и все трое почувствовали, что модуль отделился от станции и начал набирать скорость.

— Мне это не нравится, — сказала Лорин, стаскивая шлем скафандра. — Неужели мы единственные, кто успел улететь?

Видимо так и было, потому что сколько бы они не вглядывались в пространство, других модулей не видели. А ведь их должно было быть шесть. Сама станция казалась теперь шаром с неровной поверхностью, слепленной из камней, и все новые и новые астероиды спешили к ней, чтобы навсегда прилипнуть к этому комку из космической грязи. Вокруг станции формировалось пылевое облако.

— Кажется, ему удалось создать новую планету, — грустно сказала Модеста. — Как же я его ненавижу.

Лорин кивнула:

— А ведь это он убил всех. Невозможно выжить внутри вот этого…

Она не знала, как называть новое образование, претендующее на звание планеты. Поэтому она выпалила первое, что пришло в голову:

— …этого — чудовища Франкенштейна!

И надо, сказать, она была недалека от истины.

Рави молчал, переживая целую гамму чувств, которые складывались в стихи. Это были печальные стихи, кладбищенские.

— Сморите! — вдруг воскликнула Модеста. — Смотрите!

Происходило что-то невероятное. Неопрятные комки космического мусора, только что стремившиеся к станции, вдруг отпрянули от нее, словно рой пчел, учуявших вместо нектара бензин. А потом, темная масса, скрывающая «Таугангу» раскололась и отвалилась огромными кусками как скорлупа от вареного яйца.

«Тауганга» вновь появилась на фоне звездного неба, с одного боку освещенная Юпитером. Даже издали можно было увидеть, что ее обшивка почти не пострадала. В этом Сальвадор не наврал. Он, действительно, оберегал людей от опасности.

— А нам уже не вернуться, — подытожила Модеста, — но оно и к лучшему. Я выйду на пенсию, а в космосе пусть болтаются молодые. Путь к Земле далек, но зато мы можем теперь сколько угодно спать, читать книги из библиотеки, слушать музыку и разговаривать.

— А еще смотреть фильмы, — добавила Лорин. — пусть этот полет станет долгожданным отпуском.