Кристиан Гайи — известный французский писатель. В юности увлекся джазом, пытался сделать карьеру саксофониста. Затем переключился на психоанализ и даже открыл свой кабинет. К литературе обратился в 1980-е годы и с первых же публикаций привлек внимание необычной манерой письма.
Автор балансирует между мыслью высказанной и потаенной, фразой завершенной и оборванной, крупными планами и деталями. Он кинематографично меняет ракурсы, создавая джазовый ритм повествования и погружаясь в легкий абсурд.
Его тексты кажутся сентиментально-простодушными, но за мнимой непритязательностью чувствуется пронзительная печаль. Основными темами повестей являются одиночество, ощущение пустоты и невозможной любви. Лейтмотивом же оказывается музыка, которую персонажи сочиняют, играют, обсуждают или просто слушают.
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
Be-Bop
Christian Gailly
Перевели с французского
Дизайн обложки
© Les Éditions de Minuit, Be-Bop, 1995
Un soir au club, 2002
Dernier amour, 2004
© Кислов В. М., перевод на русский язык, вступительная статья, составление, 2022
© Лапицкий В. Е., перевод на русский язык, 2022
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2022
Кристиан Гайи (1943–2013) — известный французский писатель, который еще в юности увлекся джазом и всю свою жизнь сохранял это увлечение, чем бы ему ни приходилось заниматься: играть ли в любительских оркестрах, работать техником отопительных систем, проходить психоаналитическое лечение или даже открывать свой собственный кабинет психоанализа. Несостоявшийся саксофонист и неудавшийся психоаналитик обратился к литературе в 1980-е годы и с первых же книг — все они опубликованы издательством «Минюи», ориентированным на авторов-новаторов (начиная с франкоязычного Беккета и «нового романа»), — привлек внимание своеобразной и необычной манерой письма.
Гайи постоянно балансирует между речью прямой и косвенной, между мыслью изреченной и невысказанной, играет формулировками, клише и экивоками. Он может игнорировать заявленное ранее событие, зато фокусировать внимание на незначительной детали, акцентировать лишнее слово и произвольный жест или кинематографично менять планы и ракурсы, что ведет к неожиданным сюжетным поворотам и создает ощущение легкого абсурда. Вместе с тем его произведения могут показаться простодушными трагикомедиями, чуть ли не сентиментальными историями, которые «просто рассказывают о любви и о смерти», мимоходом раскрывая экзистенциональный кризис героев и фатальную роль случая. За мнимой легкостью, показной фривольностью повествования ощущается грусть, пронзительная печаль как данность, как очевидность, особенно если речь идет о предпочтительных для автора темах одиночества, ностальгии, пустоты и невозможной любви. Лейтмотивом и движущей силой многих его текстов оказывается музыка, которую персонажи сочиняют, играют, обсуждают или просто слушают.
В настоящий сборник включены наиболее «музыкальные» тексты Гайи: анекдотичный, чуть ли не водевильный «Би-боп» (1995), роковой «Вечер в клубе» (2001) и скорбная «Последняя любовь» (2004). Они музыкальны не только сюжетно — главные герои-музыканты заняты музыкой, — но и стилистически. Проза выстраивается как музыкальная композиция со своими репризами и вариациями и легко — достаточно двух-трех рефренов — превращается в поэзию. Здесь особое значение имеют повторы отдельных фраз и целых пассажей, перепевы рассуждений, переклички ситуаций и деталей. Так, например, нарочито повторяются, чуть ли не скандируются ключевые для психоанализа слова «говорить» / «сказать», «спрашивать» / «отвечать». Герои Гайи и в самом деле чаще «говорят себе» (про себя), чем «думают»; их действительные или воображаемые монологи и диалоги то подчеркиваются, то, наоборот, растворяются в потоке проговариваемого или недоговариваемого сознания. А сам Гайи не отказывает себе в лукавом удовольствии иногда вмешиваться со своими авторскими ремарками. При этом темп может варьироваться, ритм — сбиваться, а синтаксис и пунктуация — нарушаться или даже вообще заменяться «ненормативной» записью (в частности, прямая речь в его романах обычно оформлена так, что далеко не всегда понятно, кто говорит: герой, автор или —
Выбор стилистических приемов в этом необычном повествовании всегда соответствует заданному сюжету или настроению: автор охотно пользуется синкопами, отступлениями, дополнениями, порой углубляясь в свободную импровизацию, но лишь для того, чтобы уверенно вернуться к основной теме.
«Когда мне удается удовлетворительно сочленить фразу, — как-то сказал писатель, — мое удовольствие сопоставимо с удовольствием композитора. В этом смысле письмо для меня — это продолжение прерванной музыкальной деятельности».
Играя словами и звуками, Гайи демонстрирует изящество стиля, элегантность формы и неизменную иронию, которая остается его «доминирующей тональностью». А еще он предлагает иначе взглянуть на то, что происходит вокруг и внутри нас. Дабы увидеть сокрытое, понять важное, признать неминуемое… и все равно улыбнуться.
Посвящается E. J.
Предпр. АССЕНИЗАЦИИ п. з.
Раб. прочистка, откачка.
Требуется м. м. не в/о.
Права г. т. с.
Тел. Собесед.
В углу комнаты, между окном и батареей, уткнувшись в штору, вот так, со спины, можно подумать, он дуется, плачет, дурачится, корчится от смеха, от боли, но вовсе нет, он играет на альт-саксофоне, раструб прижат к шторе, так приглушается звук.
Еще очень рано, он импровизирует с «Lover man», один и тот же мотив, способный взволновать самых тугих на ухо, ну вот, началось, сосед уже взволновался, стучит в стенку, стук пробуждает импровизатора, он перестает играть; перестать играть — это совсем как проснуться, играть — это тоже как проснуться, а еще как заснуть, ну, короче, он просыпается очень рано, чтобы играть, он играет очень рано утром, потому что рано утром ему играется хорошо, ему очень хорошо играется очень рано утром, а еще очень поздно вечером, ему очень хорошо играется очень поздно вечером, впрочем, очень рано или очень поздно — один и тот же час, и порой — один и тот же настрой.
Он отстегивает саксофон, снимает ремешок, достает из кармана колпачок, надевает его на мундштук, похоже на клобучок, что надевают на голову соколу, и тут задумывается; об этом он, Базиль, — нет, не фамилия, а имя, фамилия у него Премини — задумывается впервые: как связаны саксофонный мундштук и соколиный клюв, и охота, вот-вот, охота, но, собственно, на кого?
Он оборачивается, бросает сакс на кровать — кровать у окна, здесь все у окна, здесь тесно, — саксофон подпрыгивает, он смотрит на него и тут же чувствует, что уже не может его терпеть, такое случается не впервые.
Все очень просто, будь это сокол, нападающий на птиц более слабых, более медленных, более слабых, ибо более медленных, он свернул бы ему шею.
Он хватает его, сворачивает ему шею, отделяет шею от тела, тело от шеи, убирает, кладет тело и шею в чемодан, закрывает и уже сожалеет, что закрыл, с сожалением представляет чеканку, нет, гравировку, хотелось бы снова увидеть, нет-нет, ничего, желтый металл, на дне красный бархат, клавиши из перламутра.
Он подпрыгивает на ступеньках, словно мячик, который ускакивает, как в детстве, это из-за кроссовок с пузырьками, из-за подошв с пузырьками, пружинящих, с воздухом, воздухом сжатым, он купил их, когда, нет-нет, об этом потом.
Выйдя на улицу — как свежо, как привольно, как будто задумался, словно спросив самого себя: И куда это все его заведет, — он проводит рукой по лицу, по всему лицу, трет щеки, лоб, подбородок, так от усталости потирают себе лицо; приятно чувствовать на лице чью-то руку, даже свою, это правда; когда взрослеешь так, что уже не ребенок, уже никто не погладит тебя по лицу, а жаль, будто, кроме усталости, он хотел стереть что-то еще, может быть свое детское лицо, или хотел напомнить себе, что, всему вопреки, у него есть лицо, вот это, со лбом и щеками, ощущает щетину, говорит себе: Ну а если придется идти на собеседование, и возвращается, чтобы побриться.
Бреясь. Видит в зеркале чемодан на кровати. Внутри чемодана представляет себе сакс, даже больше, чем представляет, отчетливо видит сакс в закрытом чемодане, да и к чему ему представлять, что чемодан открыт, он и так видит его открытым.
Говорит себе, может, надо уже не играть как он, поправляет себя, говорит себе: Может, надо уже не пытаться сыграть как он, говорит себе: Надо пытаться играть не как он.
И потом, не могу же я всю свою жизнь, повторю, всю свою жизнь, все свое время, скажем, все свое время тратить на то, чтобы… слово он не решается произнести, боится даже подумать и все же подумал, поэтому и не решается произнести, но все же подумал, я все же подумал, говорит он себе.
Так пусть скажет.
И он говорит. Не могу же я все свое время тратить на то, чтобы подражать, хуже того, копировать, даже хуже того, заимствовать, это стыдно, хотя… ну, давай же, давай, скажи честно, что думаешь.
Думаю, говорит он себе, может, лучше копировать великого, ну, такого как Чарли (Паркер), чем пытаться самому стать великим, но не суметь, ну-ну, продолжай, и оставаться малым, то есть? лучше быть двойником великого, чем никем себя самого, то есть? хочу стать или Чарли, или никем, ну вот и порезался.
Кровоточит изрядно. Почему так сильно кровит? Он же не принимает лекарств, разжижающих кровь. Ведь он же не гемофилик? Что это значит, гемофилик? Тот, кто любит кровь так, что дает ей истечь. Нет, это наверняка из-за головы. У него в голове было много крови. Полная голова, налитая кровью, вот-вот, прилив крови, слишком долго дул в сакс, говорит он себе перед зеркалом.
И потом, со шторой, что затыкает раструб, приходится дуть сильнее, но зато придается звучание, как сказать? ладно, не парься, капля стекает с подбородка, падает на футболку, ну вот, теперь надо сменить футболку, надеть ту, что грязная, но без пятен.
Натягивая ее, говорит себе, нет, ничего, ему хочется есть, денег нет, лишь одна монетка, жалкие десять франков, хватит лишь на… а потом посмотрим, да уже посмотрели, мне надо найти, говорит он себе, ему надо найти как… но сначала пожрать, что-нибудь, круассан, сэндвич, нет, на это не хватит, тогда только кофе, а как же газета? да, правда, чуть не забыл про газету. Порез заклеил пластырем.
Идя мимо церкви, он видит скорбные лица двух святых, нарисованных на фасадной стене, на фронтальной стене, на фронтоне, нет, на фронтисписе? не суть, вернемся к святым, сделай милость. Если это святые или, правильнее, если они святые… Конечно, святые, иначе неясно, с чего, ему неясно, с чего их расписали по обе стороны от дверей, от врат входных. Как бы то ни было, от скорбного вида святых он ухмыляется, про себя смеется, видит себя бородатым, длинноволосым и скорбным.
У него светлые волосы, ежиком, прямо как у Маллигана, он похож на Джерри Маллигана, и он это знает, ему уже говорили, а еще он знает, что у Маллигана теперь длинные волосы и борода, значит, он похож на Маллигана прежних времен, когда Маллиган был молодым, безбородым, в футболке и джинсах.
Вот играл бы я на баритоне, говорит он себе, баритон — это классно, ну, это классно, когда на нем играет Маллиган, но если бы на баритоне играл я, то наверняка пытался бы играть как Маллиган, так вот, чем играть на баритоне, как Маллиган, говорит он себе, лучше продолжать играть на альте, как Чарли (Паркер), поправляет себя, говорит себе, лучше продолжать пытаться играть на альте как Чарли (Паркер), звучать как, фразировать как до тех пор, пока не достанет, до тех пор, пока не захочется, нет, мне никогда не захочется, — почему мне должно захотеться, а? почему мне должно захотеться? — я люблю Чарли, мне хорошо с ним, и я не хочу меняться, мне очень хорошо и такому, каков я есть, впрочем, чтобы научиться играть так же хорошо, как он, это сколько же надо, говорит он себе, шагая по улочке, развеивая перед собой сияние этого утра, — ты так думаешь? — а ведь как красиво, как нежно, как почти тихо, повеситься можно, просто мечта, мечта розовая, местами чуть желтая, временами зеленая цвета надежды.
Вот был бы он черным, не очень высоким, с брюшком, алкоголиком, наркоманом, насмерть больным, американцем. А он всего-навсего невысокий. Он выходит на площадь имени имперского генерала.
Генерал большущий, худущий, с отсутствующим видом, как и Сесилия. Сесилия — это высокая, весьма элегантная женщина, которую Премини встретил как-то вечером у Фернана, вечером, когда играл в квинтете у Фернана. Фернан — это парень, что держит бар там, на площади, бар под бесстыдным названием «Бёрд». Фернан и сам фанат Паркера (Чарли), но не только, он очень любит еще и Колтрейна.
Премини говорит себе: Я куплю газету, затем пойду выпить кофе к Фернану, если тот уже открылся; тот открылся, жалюзи бара уже подняты.
У продавца газет, точнее, у продавщицы, ведь это дама, Премини берет газету, дает монету в десять франков, забирает сдачу, но вместо того, чтобы смыться, как это сделал бы кто угодно, он застывает перед дамой, ему хочется с дамой поговорить, хотя дама совсем не любезна, в лавке пахнет чернилами, бумагой, пылью, а впрочем, нет, ему вовсе не хочется поговорить, почему я сказал, что ему хочется поговорить? наверное, потому что мне самому хочется поговорить, нет, ему не хочется поговорить, ему хочется лишь услышать, как звучит голос дамы, ну хотя бы: Спасибо, до свидания, мсье, пусть не так: До свидания, юноша, его бы не покоробило; а тем временем секунды проходят, как минимум три, это долго, когда боишься, дама боится, не решается у него спросить, желает ли он что-то еще, она ждет, когда он уйдет, смотрит на его щеку с пластырем, говорит себе: Парень подрался, уверена, он кому-то поддал, от кого-то в ответ получил, чтобы давать и получать, главное — не упустить, есть ведь любители.
Я порезался, произносит Премини. И отклеивает пластырь. Дама морщится, закрывает глаза. Все-таки глубоко себя распорол. Ничего страшного, говорит он. И вновь приклеивает пластырь. Дама смотрит в окно, наружу, ищет взглядом что-то снаружи. Премини оборачивается, тоже смотрит наружу, туда, куда смотрит дама. От солнца блестят зрачки генерала, торчат бакенбарды, лоснятся кудри.
Что это с тобой? спрашивает Фернан. Я порезался, отвечает Премини, ожидая, что Фернан спросит: Когда что? Так и случилось. Когда что? спрашивает Фернан, ожидая, что Премини ответит: Когда брился. Так и случилось. Когда брился, отвечает Премини.
У Фернана ливанская рожа, скутер и каждый день трехдневная щетина. Из-за ленты, намотанной вокруг головы, он похож на фри-джазового альтиста. Он немного похож на Орнетта. Хотя совсем не альтист. Альт он обожает, но предпочитает тенор.
Вот и сейчас, как и в любой час, на вертушке, за барной стойкой, рядом с кофемашиной — Сваришь мне кофе? — кружит Колтрейн на старой черной пластинке с оранжевым яблоком, а Премини, усталый, голодный, аж вздрагивает, будто ему пронзает мозг, кожа исходит холодным потом, зябнут корни светлых волос, да, надо сказать, такой звук, такой драйв, это неподражаемо, он уже пробовал — Ну, как там мой кофе, сварил?
Сейчас-сейчас, говорит Фернан. Он говорит это дважды, не дважды «сейчас», а дважды «сейчас-сейчас». Сейчас-сейчас, сейчас-сейчас. Получается ритм, который напоминает Премини начало одной части какого-то квартета центрального периода Бетховена, но какого квартета? Фернан не подскажет, не подскажет и Нассуа.
Нассуа тоже здесь, этакий длинный костяк, вразвалку на барной стойке, бесполезно спрашивать у него, впрочем, спрашивать что? не напоминает ли ему это «трала-ла-ла» что-то? да и что это может ему напомнить?
Нассуа — высокий худой парень со сломанным носом и пластырем на кончиках пальцев. Когда он улыбается, это редко, у него наидобрейшая в мире улыбка, но сейчас — стоит только взглянуть на его ногу, на огромную руку, квадратную голову и глаза, что мигают при слабых долях, — нет, бесполезно спрашивать, отвлекать, чтобы узнать, он слушает ударные и контрабас, особенно контрабас, Нассуа — контрабасист.
А Фернан стучит рожком с фильтром о край мусорного бачка, говоря Премини: Утро у тебя сегодня раннее. Утро всегда раннее, подхватывает Нассуа. Да, да, да, поддерживает Фернан, я-то знаю, о чем говорю, да и Базиль тоже, правда, Базиль?
Премини не слушает, все пытается вспомнить, в каком же квартете он слышал это «сейчас-сейчас», пока не услышал, как о стальную барную стойку блюдечко стукнуло, а затем о блюдечко чашечка тукнула, а затем о край блюдечка ложечка звякнула.
Пойду спать, говорит Нассуа. Пока, произносит Фернан, кладя сахар с другого края блюдца. Пока, Базиль, говорит Нассуа. Премини кивает ему, затем с чашкой кофе и газетой садится в глубине бара.
Адвокат Вержес как тайный агент Карлоса. ООН призывает усилить контроль над рождаемостью. Элиас Канетти или провинция человека. Кто это, Канетти? Премини подумал было спросить у Фернана, но Фернан. Он немного похож на Орнетта Коулмана. Что-то записывает в блокнот — вероятно, счета, заказы, список покупок.
Французские военные больше ни дня не останутся в Руанде. Ганские голубые каски сменяют французских морпов. Премини поднимает глаза, смотрит на Фернана, зовет его, спрашивает у него: Морпы в армии это кто? Ну, не знаю, говорит Фернан, морские стрелки, морпехи, ну, не знаю, наверное, моряки, какие-то моряки. Вот я, например, говорит Премини. Фернан уже не слушает.
Шри-Ланка. Левые должны объединиться с депутатами меньшинства. Лаос. Скорбное блуждание беженцев мяо. Премини поднимает голову, нет, ничего, ничего он, конечно, не знает. Реклама «Контрекс». Партнер по похудению.
Папа римский намерен приехать в Сараево. Боснийские сербы требуют выкупа у миротворцев СООНО. Польша. Споры вокруг назначения бывшего коммуниста. Франция. Премини хочется есть. Молодой савойский приемыш не смеет попросить у Фернана круассан или что-нибудь еще, кусок хлеба, сэндвич, пусть и без масла. Отправляйте ваши пожертвования. Б. К., П. П., S. O. S. Милосердие, для дополнительной дезинформации, набирайте: 36–15 бутерброд.
Никарагуа. Победа бывшего мятежника. Революция не умерла. Заткнись. Разбита, как и всегда; поругана, как обычно; предана, это наверняка, но не мертва. Ты заткнешься, вконец? Милое дело. Так ты заткнешься? А? Ты заткнешься? (Удары дубинкой по зубам.) Все, заткнулся, можете продолжать, извините.
Параллельная дипломатия Шарля Паскуа. Нелегальный оборот радиоактивных веществ. Спорт. Первая золотая медаль гонщицы в преследовании. Что это такое, гонщица в преследовании? спрашивает Премини. Ты меня достал, отвечает Фернан, если сам не понимаешь, что читаешь, перестань читать, да и вообще, на хрена тебе эта газета?
Премини молчит, он не хочет, чтобы Фернан снова подначивал его, не хочет, чтобы Фернан сказал ему: Ну что, видишь? словно бы говоря: Ты думал, что круче других. Несколько слов об этом. Премини всегда заявлял — в отличие, например, от Нассуа, тот работает по ночам, — что сможет пробиться за счет балов, банкетов, причастий, свадеб, крестин и похорон в духе Нового Орлеана.
Музыка. Смена директора Парижской оперы. Мне плевать на Оперу, произносит Премини, мне плевать на Париж, мне плевать на этого… как его? да, на Канетти. Фернан спрашивает: Что ты сказал? Премини не отвечает и переворачивает страницу.
Театр. Шекспир и Хиросима. Экономика. Эмансипация женщины должна помочь снизить демографический рост. Здесь — всё, стоп, хватит отлынивать, хватит откладывать, надо действовать, он переворачивает, переворачивает, доходит до объявлений о найме, до этого, например, читает и говорит себе: Ну-ну, затем не говорит ничего, закрывает газету, складывает ее, встает и убирает в карман, направляется к выходу. Фернан кричит ему вслед: В воскресенье увидимся в монастыре?
Эти кроссовки на воздушной подушке, версия рэп-подошвы из ветра, Премини купил у одного типа, потому что тот вызывал жалость, ведь он, Премини, — такой, а тип был другой, наверняка где-то спер, ну, не важно. Площадь сверкает на солнце. Две машины, проезжая одна за другой, подпрыгивают на лежачем полицейском. Ох, что у меня внутри. Премини мутит. От солнца его мутит. Он задирает голову и смотрит на солнце, от которого его так мутит. Ох, моя голова. Держась за голову, он останавливается в тени статуи.
Взгляд генерала затерян вдали, но ведь вся эта даль, как бы задумался о запредельном, о далеких планетах, говоря себе: Ну а потом? неужели нет ничего? ладно, брось, нет, это значит, пустоте нет конца? one more, значит, пустоте нет нигде завершенья? значит, можно все гнать и гнать прямо вперед, а там лишь одна пустота? такое возможно?
Премини выходит из тени. Направляется к длинной ограде у озера. Площадь на самой вершине города, со стороны озера ограничена пустотой. Перед оградой, словно расселись скамейки. Он падает на одну. Под ногами угадывает пустоту, небольшую в сравнении с той, другой, и все ж пустоту, но ничего, он терпит ее, поскольку глаза смотрят вперед. Пока не опустил их, все в порядке. Он глаза и не опускает. Рассматривает пейзаж. Надо сказать, что пейзаж. Ну вот, нас не избавят от общих мест.
В этом месте мы возвышаемся над. Нет, это пейзаж, пред нами, возвышен, безмерная озера гладь, горы, и вправду красиво. Все голубое, розовое, бледно-желтое, мягко-зеленое. Все в дымке, но в дымке столь легкой, что видны слои пелены, ваты, синеющей, бледно желтеющей, кое-где зеленеющей пакли.
Он достает из заднего кармана джинсов газету, разворачивает, открывает на нужной странице, склоняется. Вот юноша, склонившийся над раскрытой газетой, молодой блондин в футболке без рукавов, склонившийся над газетой, вновь читающий объявление, размышляя.
На ту же скамейку, возле него, совсем рядом, усаживается пожилая пара, хотя другие скамейки свободны, ну и ладно, пускай. Он чувствует странный запах, поворачивает голову, смотрит на пару. У пожилой женщины на коленях сверток конической или пирамидальной формы. Она тянет за кончик ленты, развязывает бант, разворачивает сверток. Тот, раскрывшись, оказывается всего лишь обычным большим квадратом синей бумаги. В малом квадрате, только что бывшем основанием пирамиды, находится картонка с загнутыми краями. На картонке два пирожных наполеона, а третье сверху.
Пожилая женщина протягивает одно пожилому мужчине, берет другое, нет, кладет его обратно, понимая, что с пирожным в руке она не сумеет расправить большой бумажный квадрат с третьим наполеоном, лежащим посередине картонки, нет, уже сместившимся к краю и лишившим ее равновесия, хоть картон и твердый; закрепляя его несгибаемость, она кладет на скамейку возле себя, слева, заслоняя его от Премини, двумя руками, кладет развернутый сверток на скамейку, от себя слева, вновь берет наполеон, подносит ко рту, открывает рот, чуть отставляет пирожное, смотрит на кончик, сведя зрачки, закрывает рот и поворачивается к мужчине.
Тот тоже рассматривает свой наполеон, медлит и глядит на женщину. Она еще не начала есть и тоже глядит на мужчину. Они глядят друг на друга. Ну, ешь, предлагает женщина. Ну а ты? отвечает мужчина. Он усмехается и поворачивается к Премини.
Премини смотрит на пирожное, затем бросает взгляд на мужчину, сдерживается, но недолго, затем говорит: Не дадите кусочек? Спохватывается и произносит: Простите, я не хотел этого говорить, забудьте, будто я ничего не сказал, не обращайте внимания на меня, я сейчас уйду, вы сможете есть спокойно, лично я ненавижу, когда смотрят, как я ем, но я на вас даже не смотрел, только просто так повернул голову, я уже уходил, собирался уйти, и, как делают люди, намереваясь встать и уйти, он встает, я не хотел вам мешать.
Дай ему третье пирожное, произносит мужчина. Ну а как же ты? спрашивает женщина. Я, я, ну и пусть, я обойдусь, отвечает мужчина. Ты говоришь так сейчас, а потом, не унимается женщина. Говорю же тебе, дай ему, настаивает мужчина. Нет, нет, возражает Премини, оставьте себе. Да, ладно, все нормально, брось, говорит мужчина, так ты ему дашь?
Женщина смотрит на мужчину, затем на Премини, затем опять на мужчину, затем на Премини, во взгляде женщины мелькает уйма чего, уйма мыслей касательно много чего — относительно жизни, времени, дружбы, гордости и отцовской, и материнской, — все это быстро мелькает во взгляде женщины, затем она отдает красивый наполеон Премини, протягивает ему, передавая у мужчины под носом, мужчина смотрит на передаваемый наполеон, провожает его взглядом, смотрит на руку Премини, тот берет, нет, не берет, он его не возьмет, говорит он себе, нет, все же берет. Спасибо, действительно, большое спасибо, говорит Премини. И открывает рот. В тот же миг слышит голос мужчины.
Ты голоден, замечает мужчина. Да, отвечает Премини, глядя на кончик наполеона. Премини также сводит зрачки, глядя на кончик наполеона. Он открывает рот. В тот же миг вновь раздается голос мужчины.
У тебя нет работы, произносит мужчина. Вы ешьте, ешьте, отвечает Премини, на меня не смотрите, мне так неловко. Ты хотя бы ищешь? спрашивает мужчина. Я уже нашел, говорит Премини, ну если, конечно, получится, но в объявлении. Можно взглянуть? перебивает мужчина. Перестань его донимать, вмешивается женщина, ты разве не видишь, он подыхает с голоду? Ты права, соглашается мужчина. Давай есть.
Пожилая женщина широко раскрывает рот. Пожилой мужчина надкусывает свое пирожное. Премини, сминая половину своего, видит, как другая приподнимается. От выдоха из его ноздрей воспаряет облачко сахарной пудры. Отовсюду выдавливается крем. Вкусно, но до чего же. Ну и пусть. Он уминает пирожное в три счета, облизывает пальцы, вытирает о джинсы, разглядывая пейзаж: цвета изменились, дымки почти уже нет, видны горы.
Ну так что с объявлением? спрашивает его мужчина. Может, получится, отвечает Премини. Он достает газету, открывает на нужной странице, складывает вдвое, вчетверо, передает мужчине, показывая, вот, здесь, посередине. Дай мне очки, говорит мужчина.
Женщина отряхивает платье, смахивает крошки с подола, висящего между ног, Премини видит форму ног, особенно колен, представляет, как выглядит то, что выше, бедра, живот, ему неловко думать об этом, затем вдруг вспоминает о фотографии из журнала, которую видел у Сесилии, фотография голой старой женщины, очень старой — можно сказать, старухи? — блондинки с голубыми глазами, или серыми, или светло-зелеными, черно-белая фотография, очень красивая женщина, наверняка была очень красивой, сказал он себе тогда, и она показалась ему чище, чем какая-нибудь молодая, меньше растительности, почти нет, но не как у молодых, которые все выбривают, и словно светлее, это показалось ему таким искренним, это его взволновало. Ты слышишь? переспросил мужчина, дай мне мои очки.
Женщина открывает сумку, шарит. Ты отдавал мне их? Точно? Ну да, да, поищи там получше, произносит мужчина. Премини хочется поскорее свалить. Ах, вот они, говорит женщина. Передает их мужчине. Ну-ка, посмотрим. Он читает внимательно, не торопясь, поднимает голову, снимает очки.
Ассенизация, ты хотя бы знаешь, что это такое? спрашивает он. Не очень, отвечает Премини. Будешь, малыш, изо дня в день откачивать дерьмо, объясняет мужчина. Тогда его станет меньше, отвечает Премини. Мужчина внимательно смотрит на него. Для ассенизатора как раз и не надо, чтобы его было меньше, надо, чтобы оно было всегда, ну, в общем, подумай. Так оно и будет всегда, отвечает Премини. Верно, вторит мужчина, верно, и ты что, собираешься всю жизнь копаться в дерьме? Как твой брат Анри, встревает женщина. Что Анри? Почему Анри? При чем здесь Анри? Ты уж, пожалуйста, не говори мне об Анри, распаляется мужчина.
Премини хочется плакать. Он говорит: Это ведь так, временно, не буду же я заниматься этим всю жизнь, ведь я музыкант. Да ну? удивляется мужчина. И повторяет свое «да ну» разным тоном. Да ну, да ну. Да ну. Да ну! Да ну…
Ну и? спрашивает он, но вовсе не так, когда про себя: ну и хрен с ним, а вслух: ну а вообще как оно; нет, он спрашивает так, когда хочется больше узнать, короче, мужчина хочет все знать, Премини ему все и рассказывает.
Ах, Бад Пауэлл, Кенни Кларк, Сонни Ститт. А что? А ты что думал? В пятидесятом мне было сорок, а в сороковом тридцать. Смешные все же эти юноши. Они полагают, что, говорит он, глядя на женщину. И удивляются, когда им скажешь. Удивляются, как один юноша, которому однажды сказали, добавляет женщина. Да нет, я просто думал о Сонни Ститте как о точной копии Паркера, вам не понять. Он опять за свое, произносит мужчина. Он думает, я не знаю, кто такой Сонни Ститт, но Паркер играл лучше, это же был Паркер! А я, я-то кто? спрашивает Премини. Что ты сказал? спрашивает мужчина. Нет, ничего, отвечает Премини. Мне пора идти.
И идет, оставляет их там, перед озером.
Славный парень, говорит мужчина, как ты считаешь? Женщина не отвечает, созерцает пейзаж. Затем спрашивает: Ты заметил пластырь у него на щеке?
Что с вами случилось? спрашивает господин Анкер (господин Анкер — глава Г. К. А., а Г. К. А. — Генеральная компания ассенизации, а ассенизация — это понятно что), глядя на щеку с пластырем.
Премини доехал до П. З., промышленной зоны, взяв скутер Фернана. Перед тем он пришел к Фернану — снова ты? — позвонить. Перед тем как позвонить, попросил большой стакан воды, потому что ему очень хотелось пить после пирожного — Я потом тебе расскажу, сказал он. Затем позвонил. Девушка по телефону ответила, что его смогут принять в девять часов. После звонка ему вновь захотелось пить, но от страха. Он выпил снова большой стакан воды, сдерживая дыхание. И потом никак не мог отдышаться. И ждал, пока сможет перевести дух перед тем, как заговорить. Фернан ждал, пока он его переведет, видя, что он хочет что-то сказать. Переведя дух, он сказал Фернану: Мне нужен твой скутер.
Вы меня слышите? Я спрашиваю, что с вами случилось? спрашивает господин Анкер, думая: Этот малый, похоже, драчлив. Я порезался, отвечает Премини. Когда брился, добавляет он, не дожидаясь, когда у него спросят: Когда что? Это «Когда что?» он угадал на устах господина Анкера, устах на уровне его глаз — господин Анкер очень высок, — но господин Анкер не успел вставить свое «Когда что?», ибо Премини своим «Когда брился» его опередил. Собеседование начинается скверно, думает господин Анкер, этот малый, похоже, строптив.
У вас есть права на вождение грузовика? спрашивает он. В армии получил, отвечает Премини. Думаю, они недействительны, говорит господин Анкер. После армии я пересдал, добавляет Премини. Так сказали бы сразу, говорит господин Анкер. Я не сказал сразу, отвечает Премини, потому что это все меня заколебало.
При слове «заколебало» господин Анкер чуть отпрянул, поморщился. К тому же вы еще и грубы, замечает он. Почему «к тому же»? спрашивает Премини. Не почему, отвечает господин Анкер. Вы уже водили, я имею в виду, профессионально? Немного дальнобойщиком, но недолго, отвечает Премини. Хозяин меня заколебал.
Господин Анкер, вздохнув, обходит письменный стол; обойдя, садится в вертящееся кресло, делает оборот, застывает перед большим окном, что выходит к гаражу, нависает над гаражом, позволяет следить за гаражом, гараж на первом, кабинет на втором.
Премини стоит и ждет. И тоже смотрит в окно, но оттуда, где он стоит, в окне видна только крыша гаража, ему остается смотреть на господина Анкера.
От господина Анкера пахнет одеколоном, его большая ладонь поросла волосками, его ногти тюкают, тукают, стукают, постукивают по стеклянной столешнице, он посвистывает сквозь зубы, тянет все ту же ноту, тсы-тсы-тсы, его живот выступает, когда он сидит; он лыс, в лице что-то трогательное, наверное, обожает детей, если они у него есть или были, а особенно если их нет.
Ладно, говорит он. Я могу взглянуть на права?
Да, отвечает Премини.
Обволакивающим движением, по бедру к ягодице, вот так, словно в поисках кобуры, он тянется правой рукой к правому заднему карману джинсов, вынимает оттуда бумажник, открывает его, медленно достает из прозрачного отделения, обшитого кожей, свои права, небрежно их подает.
Премини, Базиль, читает господин Анкер. Откуда такая фамилия? спрашивает он. От моего отца, отвечает Премини, а если вы спросите, не досталась ли эта фамилия моему отцу от его отца, я отвечу вам: Нет, от его матери, моя бабушка была служанкой в замке под Сен-Жермен, департамент Ивлин, регион парижский, и дала себя обрюхатить отпрыску сеньора, если не самому сеньору, — видите, как гладко я изъясняюсь, ведь я учился, направление гуманитарное, диплом бакалавра, специализация музыка, — который желал загладить, но нет, сказала она, нет; вот такие дела, а теперь я ухожу, вы же совсем ку-ку, и он уходит.
Да куда же он? Куда? Подождите, подождите, окликает его господин Анкер, думая: Нет, определенно, этот малый мне нравится. Вернитесь, зовет он, думая: черт, ну и характер. Вернитесь, да вернитесь же, ну же, вы мне нравитесь, я вас беру. Как это? возвращаясь, спрашивает Премини. Ну да, а что, я принимаю вас на работу, заявляет господин Анкер. Ух ты, ну вы даете, говорит Премини, забавный вы персонаж, и потом, знаете, насчет ругательств, может показаться, будто я такой, но я ведь и сам этого не выношу. Да, я понял, это чтобы меня подколебнуть, вворачивает господин Анкер. Они хохочут. Как в конце телефильма. Все только начинается.
Вами займется Сюзанна, говорит он. Зовет Сюзанну. Сюзанна! Да, господин Анкер? «Да» Сюзанны раздается в тот же момент, когда появляется и сама Сюзанна. Красивая фигуристая брюнетка, глаза блестят. Займитесь господином Премини, произносит господин Анкер. Озадаченные глаза Сюзанны. Его оформлением на работу, уточняет господин Анкер. У-у! Вы здесь? Да, господин Анкер. Затем представите господина Премини Сержу. Вот увидите, это очаровательный юноша, обращается он к Премини, который глаз не отрывает от Сюзанны. Вы меня слушаете? Да, отвечает Премини. Он покажет вам наше хозяйство. Начнете работать с ним. Он возьмет вас в свой грузовик. Будете с ним в команде. Понятно?
В тот вечер, когда Сесилия и Премини познакомились, был очень классный драйв. Всегда трудно сказать, ну, мне всегда трудно сказать, почему драйв возникает, но если он есть, пусть даже ничего в этом не смыслишь, или особенно когда ничего в этом не смыслишь, то его слышишь, его чувствуешь, его чувствуют и музыканты, они переглядываются, они улыбаются.
Патрик-клавиши, светлые волосенки, взгляд в пустоту, сгорбленный над роялем, Нассуа-контрабас, высокий, худой, кончики пальцев заклеены пластырем, Клод-ударные играет как Элвин (Джонс), хоть ему и говорят, что такая манера не подходит для бопа, но ничего, ничего, пока все трое играют очень хорошо, они и сами удивлены, переглядываются, сдерживаются, чтобы не рассмеяться.
Та-ката, та-ката, ката, ката, та-ката, та-ката, очень быстро, они взяли темп чуть ускоренный, в таком темпе Премини-альту и Жоржу-трубе и придется сбацать тему, тему Паркера, сложную, как и все темы Паркера.
Премини над ней много работал, его беспокоит не тема, а Жорж, тот вернулся из Австралии, хотел там обосноваться, разводить кенгуру, дурацкая история, так ничего и не получилось, с дурацкими историями так всегда, никогда ничего не выходит, разве что у Шекспира, да и то, комедии — просто плачешь, а трагедии — давишься со смеху; во всяком случае, он провел там полгода и все это время не играл, правда, он немного играл после того, как вернулся, но, правда, после того, как вернулся, он уже не такой, каким был, смурной, подавленный, заразился сплином от аборигенов, да и с техникой у него так себе, еще до того, как уехать, он думал только о том, чтобы уехать, ладно, посмотрим, если Жорж облажается, это не страшно, мы ведь у Фернана среди своих, приятелей, завсегдатаев, и играем запросто, по вечерам, время от времени, фортепиано не строит, Патрик невольно играет как Монк, а сегодня вечером он играет так хорошо, Клод и Нассуа тоже; я знаю, что с ними сегодня вечером, бывают такие вечера, всю бы жизнь их слушал, дадим им сыграть еще два пассажа.
Та-ката, та-ката.
Вот. Премини смотрит на Жоржа. Кивает ему. Жорж очень напряжен. У него, как и раньше, длинные волосы и борода. Они вступают.
Без лажи, конечно же, не обошлось, ну, не сразу, первые восемь тактов они шли слаженно, в унисон, восемь следующих вполне себе сносно, Жорж уже немного терялся, а в связующем пассаже с тридцать вторыми, да еще и нашпигованном синкопами, он сдулся, Премини закончил в одиночку и завел первое соло.
Импровизировать после темы Паркера рискованно, но не надо бояться, Паркер и сам не всегда на высоте того, что сочинял, но Премини осмеливается, вступает на цыпочках — паузы, ноты, паузы, ноты, — почти так, как начиналась эта книга, затем все плотнее, энергичнее, вдвое ускоряет темп, драйвно, классно, круто, он это чувствует, он это знает, выдает потрясающе стройное соло — можно нарисовать в пространстве — и уже видит его продолжение.
В следующем пассаже он удерживает этот вдвое ускоренный темп, но нарушает ритм, начинает гулять по гармониям, брать соседние, параллельные, смазанные аккорды, легко расширяя их, искривляя их, ему хочется показать, на что он способен, он играет все сложнее, сложнее, пианисту приходится трудно, почти как Томми Фланагану, который спешил за Колтрейном в «Giant Steps», но Нассуа успевает, да еще и цепляет высокую ноту, как на виолончели, ударник Клод не отстает, попадает точно, все безупречно.
А потом вдруг все рушится на хрен, валится, рассыпается. Премини вырывается, в том смысле, как субъект одним махом вычеркивает себя, чтобы услышали, как он слышит, как он слышит себя. Он забывает о гармонии, темпе, структуре и обо всем остальном. Его сакс рычит по-звериному. Стонет, плачет, лает, ухает, фыркает, воет. Он слышит свой крик. На него отвечает еще более пронзительным криком. Клод еще держится, но остальные не знают, что делать. Такой резкий рывок к свободе пугает их. Они прерываются. Как, впрочем, и Клод. Возможно, лишь Клод один понял, что надо оставить Премини одного. Премини даже не осознает, что играет один. Он продолжает выжимать вопли из сакса. Жорж глядит на него. Лицо Премини искажено яростью. Он топает. Его голова вот-вот взорвется. И сердце. Легкие горят. У него не осталось дыхания. Он успокаивается, постепенно; как одержимый осознает постепенно, что бесполезно орать; как неистовый осознает постепенно, что ничего не поделать, осознает постепенно, что играет один, что он уже долгое время один. Он останавливается. Полная тишина.
Его глаза закрыты. Он не решается их открыть. Но открывает и западает взглядом в глаза женщины — я уже вижу, как кто-то посмеивается, но такое бывает, и вот доказательство, — сидящей за столиком прямо перед ним. Он глядит на нее. Ему кажется, что, если ничего не произойдет, он так и останется подвешенным к взгляду этой женщины. Но что-то вдруг происходит. А происходит то, что люди прерывают тишину. Стряхивая оторопь, медленно начинают хлопать. Раздается свист. Затем выкрики.
Премини оборачивается, смотрит на Патрика, пианист кивает ему, что значит: да, правильно, ты все правильно сделал, я не думал, что ты решишься, но ты решился, и это хорошо. Этого ему достаточно, Премини верит только ему, затем отстегивает сакс, кладет его на рояль и, не раздумывая, направляется к столику.
Женщина видит, как он подходит, она бездвижна, в ее поведении ничего не меняется, она какая-то особенная — это выражение бессмысленно, — она вся в сером, очень элегантная — еще одна бессмыслица, — рядом с ней маленькая, очень маленькая девушка, намного моложе ее, которую явно забавляет то, что происходит между ней и музыкантом, она смотрит на приближающегося Премини, затем снова на сидящую рядом женщину, ей забавно наблюдать, как эти двое смотрят друг на друга, Премини останавливается перед двумя женщинами — полуженщиной и женщиной с половиной — и говорит: Я присяду к вам выпить, он словно оглушен.
Мы как раз собирались вас пригласить, усмехается девушка, я и эта дама, говорит она, эта дама — моя мать, ее зовут Сесилия, а вас? Базиль, произносит Премини. Девушка хохочет. Эта пигалица, которая смеется, как дурочка, — моя дочь, вступает женщина. Вот так она и Премини познакомились, если это можно назвать знакомством.
Принесу себе выпить, говорит он, весь в поту, под пиджаком футболка липнет к коже, в тот вечер он надел пиджак, пиджак великоват, длинные полы ему идут, хотя ладони тонут в рукавах, черный цвет ткани подчеркивает бледность лица, светлый ежик волос, впалые щеки.
Он возвращается с бесплатной выпивкой, Фернан платит по сотне каждому и дает выпивать сколько угодно, считается, что в подпитии лучше играют, он возвращается, он мог бы и не вернуться, но он возвращается, это судьба.
Женщина смотрит, как он садится напротив нее, в ее взгляде есть что-то странное, что не прощает, разбирает по косточкам, оценивает, судит, кажется, видит насквозь, но этого что-то Премини не замечает, он садится, она наблюдает за тем, что он пьет, она наблюдает, как он пьет, она наблюдает за ним не отрываясь, словно он редкий экземпляр, на свободе, прирученный, приученный, приходящий пить к столу от одного только взгляда, Премини это совсем не смущает, он все еще как оглушенный, а то, что он пьет, только усугубляет.
Дочь смотрит на мать, смотрящую на Премини, смотрящего на ее мать, она спрашивает себя, что скажет он, что скажет она, дочь ждет, мать молчит, ей нечего сказать, Премини тоже, им нечего сказать друг другу, у них нет желания говорить, у них есть желание только смотреть друг на друга по причинам диаметрально противоположным, но молча, и это может длиться, может тянуться, пока непрерывно молчание, молчание можно превратно понять, молчанием можно отделаться, можно им насладиться; когда он открыл глаза, его взгляд встретил ее, его взгляд упал на нее, хотя мог упасть на другую, но упал на нее; она не отрываясь смотрела, когда он играл, назовем это игрой, он играл, а теперь не играет, ей трудно принять, что он мог играть, как играл, а теперь не играет, Премини тоже трудно это принять, а значит, даже молчание справляется плохо, справляется хуже, поскольку оно столь болтливо, что вызывает желание заговорить, пусть ради того лишь, чтобы его опровергнуть — его опровергнуть? — она наблюдает, как он уже не играет, а Премини осознает, что он уже не играет, и чувствует на себе ее взгляд, и все это длилось, пока Премини не услышал, как задрожала тарелка Клода.
В тот вечер, когда Премини, листая журнал, увидел ту фотографию у Сесилии, фотографию ню очень старой женщины, которая его так взволновала, в специальном номере ежемесячного журнала по искусству, посвященном фотографии и, в частности, ню, даже если фотография — это совсем не искусство, а ню только повод, чтобы себя им не утруждать, он пришел с коробкой пластинок Бетховена под мышкой.
Он завернул ее в оберточную бумагу, обвязал лентой, завязал бантиком, что не помешало Сесилии дергать за нее яростно, нервно, как это всегда бывает, когда спешишь узнать, или боишься расстроиться, или когда смущен, ведь подарки смущают, что за идея мне сделать подарок, говорила она, вы приводите меня в замешательство, пока Премини не сказал ей: Бантик там, с другой стороны.
Она то и дело его благодарила, не менее получаса, до аперитива, во время аперитива, после аперитива, она благодарила его так настойчиво, что Премини спросил себя: А вдруг не стоило приносить ей Бетховена? и сказал себе: Может, это ее смущает, — потом она его оставила, чтобы заняться ужином, он взял первый попавшийся на глаза журнал.
Затем пришла пигалица дочь.
Премини не ожидал увидеть ее.
Премини надеялся побыть с Сесилией наедине.
Но дочь пришла, и с этого момента она и мать не переставали добрую часть вечера, точнее, почти весь вечер, да что уж там, весь вечер — пусть с перерывами на то, чтобы поставить квартет Людвига ван — какое удовольствие, если конечно вы не предпочитаете джаз, — ему даже стало обидно, или вытащить из духовки блюдо, Премини остался на ужин, дочь тоже.
Спорить по поводу авиабилета, дочь Сесилии вернулась из Греции, с одного острова, посмотрите, она мне прислала открытку, сказала Сесилия, террасы, совершенно белые стены домов, синие крыши, но такие синие; какая же синева, красиво, произнес Премини, но Сесилия и дочь уже снова заспорили.
По поводу авиабилета, который дочь якобы оплатила дважды, агентство не переслало билет, по крайней мере, так получалось, или послало, но билет затерялся, билет ждали до самого вылета, его так и нет, тогда я купила другой, сказала дочь, мне пришлось, я ничего не могла доказать; допустим, перебила ее мать, но все же ты должна была, да я только приехала, перебила ее дочь, дай мне перевести дух.
После ужина пигалица ушла, Премини тоже. А Премини-то думал. И зря. Премини говорил себе, что Сесилия предложит остаться. Ан нет. С Бетховеном или без. Дочь вас проводит, сказала она.
Уходя, выходя, расставаясь, от Сесилии ни слова, ни взгляда. Не забудь зайти в агентство, изрекла она. Потребуй встречи с директором, слышишь? С директором. Хочешь, я пойду с тобой? Только не это, буркнула дочь. Вы где живете? Премини ей сказал где.
В машине. Кабриолет. Старый «Триумф-3». Синий, с поднятым верхом, Премини зябнет. Пигалица тут же включает радио, ищет волну, попадает на Монка. Ах, черт, это же Монк, говорит Премини. Вы слышите? Это Монк. Молчание. Он слушает. Сначала я не любил его, произносит он. Молчание. Он слушает, а затем. Однажды я видел его на концерте в Париже. Он смолкает, слушает, глядя, как проносится улица ночью, вспоминает ночной Париж, около полуночи, вспоминает Монка, затем. Делает звук громче — вы позволите? — молчит, а потом. Мы целый час просидели в зале, всё ждали его. Он пришел в стельку пьяный. Фуражка в клетку, очки «Рэй-Бен». Он не держался на табурете. Забывал о клавишах, цеплялся за рояль. Играть он не мог. Я видел его со спины, а рояль качался. Я уперся взглядом в спину ему, хотел его поддержать, не позволить упасть, и мне, смотрящему в спину ему, казалось, рояль качается. Чтобы дойти до такого, чтобы дойти до такого состояния, ему довелось хлебнуть лиха. Я сказал, он не мог играть, но он все же играл, потому что это были его темы, ему не надо было их вспоминать, они выходили сами, независимо от него, вне его, но в интерпретации необычной, пьяной. И все держалось на Чарли Роузе. Хороший тенор, Чарли Роуз. Пигалице плевать на Роуза. Вы любовник моей матери? спрашивает она. Нет, отвечает Премини. Друг? Нет, отвечает Премини. Тогда кто? Никто, отвечает Премини, это здесь. Здесь? Да, здесь.
Я зайду к вам на минутку, говорит дочь Сесилии. Мне хочется посмотреть, как там у вас. Премини хочется ответить ей: Как и раньше, как во время, как после, как вместе с, как без. Ладно, говорит он, но предупреждаю вас, что.
У Премини. А вот и прославленный сакс, восклицает дочь Сесилии, хватая альт, что раскинулся на кровати. О, тяжелый. Она ищет, куда поставить пальцы. Вот так, говорит Премини. Она дует. Он смотрит на ее большие губы. Она взяла губами мундштук саксофона, как член. Кстати, за его собственный она возьмется сразу же после. Но если эта сцена вас смущает, можно ее и убрать. Хорошо, я ее уберу. Однако она все же была. И продолжалась следующим образом.
У нее короткое платьице, без рукавов, с молнией на спине, то есть было сначала. Потом уже нет, когда легла на кровать, задрав высоко сведенные ноги. Премини взирает. В этом ракурсе как половинка персика. Но кровать слишком низкая. Он опускается на колени. Но все еще высоко. Нет, слушайте, нет, не так, так не пойдет, говорит он, так не получится, устройтесь как-нибудь по-другому или валите, ведь я ничего у вас не просил, все, с меня хватит, давайте валите.
Ой, какой же он злюка, наш маленький Базилёк, протянула пигалица, привстав. Затем, поменяв интонацию: Вот ведь дурень. Затем еще раз, поменяв интонацию: Не знаю, что моя мать в вас нашла, я нахожу вас придурковатым. Одеваясь, она рассматривает его, как бы проверяя свое утверждение. Хотя не похоже, думает она, выгибаясь, ей трудно застегнуть молнию.
Чем рассматривать, лучше бы помогли, произносит она. Премини застегивает свою, потом принимается за ее. Пигалица действительно очень мала. Ее волосы под его подбородком, пахнет приятно, подстрижены ровно, обрезаны высоко на затылке, взбиты в шар, как набалдашник, как какой-то баллон, затем челкой падают на ресницы, что ей мешает, она головой мотает, дергается точно девочка с тиком, раздражительная, гиперчувствительная, возбудимая, чересчур возбудимая, так и хочется прижать к себе эту голову, чтобы успокоить, поддержать, хочется поцеловать ее и даже хочется, чтобы она расплакалась и можно было бы слизнуть соль ее слез, а сейчас она егозит, пока Премини усердствует. Вот, говорит он, дело сделано, и разразилась буря, та, другая, настоящая, в небе, и слышно, как первые капли стучат о капоты кабриолетов.
Она расстегнута, говорит пигалица. Нет, застегнута, говорит Премини, уверяю вас. Вот, говорит он. Берет ее руку, выворачивая, заводит за спину, прикладывает ладонь. Чувствуете? спрашивает он, затем прижимает руку, поскольку она не отвечает. Вы мне делаете больно, произносит она. Высвобождается, поворачивается и с высоты своей миниатюрности бросает ему: Я говорю о крыше машины, да и машина-то не моя. Она усмехается. Это машина Филиппа, сообщает она. Вы знаете Филиппа? Нет, говорит Премини. Вы не знаете Филиппа? Нет, говорит Премини. Хотите, расскажу прикольную историю о Филиппе и его машине? Расскажете потом, говорит Премини. Итак, она не рассказывает ему, как однажды Филипп, остановившись на красный свет рядом с грузовиком, а довольствуется тем, что вспоминает об этом, улыбаясь. Премини выглядывает в окно.
Сиденья залиты водой. Премини, стоя на тротуаре, под дождем, натягивает откидной верх, удерживая его по краям. Пигалица, сидя внутри, его пристегивает. Забавно их представлять разделенными какой-то вульгарной резинкой, к тому же дырявой, у заднего окна, крест-накрест заклеенного под дождем. Вот, дело сделано. Премини наклоняется, просовывает голову внутрь машины. Сидеть вам, наверное, зябко, говорит он. Она резко включает сцепление. Премини едва успевает отпрянуть. Смотрит на нее, ухмыляясь. Задние колеса буксуют, зад синего «Триумфа-3» вихляет, включите фары, кричит ей Премини, красные фары включаются, словно она услышала, дождь усиливается, белая молния освещает всю улицу. За ней гремит гром.
Тот же вечер. Прогулка на кораблике? Она все повторяла: Прогулка на кораблике, прогулка на кораблике? Вы сказали: Прогулка на кораблике? Да, я сказал: Прогулка на кораблике, а вы не любите прогулки на кораблике?
Нет, ответила Сесилия. Ах вот как, произнес Премини, я думал доставить вам удовольствие, ну, представлял себе, я не знаю, ну, представлял себе, что вам будет приятно, ну, ладно, значит, ошибся, вообще-то, ну, короче, я стою здесь, как идиот, под дождем.
Он стоял там, как идиот, под дождем, в телефонной будке, возле дома. Он только что сплавил дочь. И тут же подумал о матери. Возможно, он прогнал дочь, потому что слишком много думал о матери. И вот бежит под дождем до телефонной будки, оттуда звонит Сесилии, и все такое, здесь угадать нетрудно, после Бетховена, что бы ей предложить? Нет, до чего ж он смешон.
У вас тоже буря? спрашивает он. Я спрашиваю потому, что она может быть здесь, у меня, но не у вас. Кстати, меня бы это не удивило. У вас никогда не бывает бури, это было бы слишком красиво. Что вы сказали? спохватывается Сесилия.
Она устроилась на кровати с Вилли Шекспиром, «Виндзорские насмешницы», весьма забавно, потом почитает «Как вам это понравится», подоткнув подушку под спину, спокойно, у лампы, прильнувшей к радиобудильнику, настроенному на «Франс Мюзик», в джазовый час, почему бы и нет? Она подумает о нем, немного, чуть-чуть, лишь чтобы осознать, что она думает о нем, а он думает о ней, это ведь совершенно безвредно, так чувствуешь себя не такой одинокой, затем вновь погрузится в «Как вам это понравится» и неминуемо натолкнется на знаменитую реплику, говоря себе: Хм, я и забыла, что это отсюда. Я спрашиваю: У вас тоже буря?
Да-да, здесь тоже, отвечает Сесилия, бушует, вы слышите? Да-да, слышу, говорит Премини, но слышу скорее, что бушует здесь, как я, по-вашему, могу слышать, что бушует у вас там? Хотя да, может бушевать и у вас, но не в то же самое время, молния у меня, гром у вас. Что? спрашивает Сесилия.
Ладно, значит, вы не хотите приехать, говорит Премини, вам явно это не доставляет удовольствия. Да нет же, это доставляет мне удовольствие, мой милый Базиль, отвечает Сесилия. Ах вот как, значит, приедете? Нет, я хочу лишь сказать, мне доставляет удовольствие то, что вы мне предлагаете это, отвечает Сесилия.
Это все начинает Премини доставать. Это доставляет ей удовольствие или не доставляет удовольствия. Если ей приятно, что я предлагаю, то ей должно быть приятно и принять мое предложение. Иначе какая-то фигня получается. Вот ведь манера. Скорее она не хочет светиться. Ее смущает, что могут подумать. Ну и пусть.
Вы хотя бы уже плавали? спрашивает он. Нет, отвечает Сесилия. Хотя да, но очень давно, мне было сколько? семнадцать, подруга постарше подбила ее провести запоздалые каникулы, в начале октября, с каким-то франко-английским клубом путешествий, судно отходит от пристани, гавань отдаляется, город, земля, одиночество в море, белый след, под ней глубина, вода, вся эта вода, повсюду, она испытывает огромное облегчение, когда встречается другое судно; к счастью, суда плывут не так быстро, и вы успеваете посмотреть, как проплываете мимо, безмолвно крикнуть: Эй, понадеяться на спасение душ и даже поймать себя на мысли, что подаете знаки, не пошевелив при этом даже мизинцем, который даже не вздрогнул, гостиница была почти пустой, абсолютное одиночество на пляже, ветер с песком, желание всунуть в себя два пальца и выть, вечера на террасе, единственный англичанин, который ей нравился, надирался пастисом «Казанис», вдрызг пьяный танцевал в одиночку, к перилам спиной, в итоге все же свалился, на следующий день уплывали обратно, ночью, приличных кушеток не было вовсе, только пластмасса, я заснула, прижавшись щекой, а проснувшись, обнаружила, что половина лица вся в прыщах, кстати, в субботу утром, невероятно, надо вызвать кого-то почистить ковер, он вроде бы чистый, но как-то я отодвинула кресло, и когда увидела цвет, я имею в виду, изначальный цвет ковра, я сказала себе, это просто невероятно, неужели у меня такая грязь, алло?
Сейчас отключится, говорит Премини, у меня больше нет монет. Ладно, давайте. Пристань, в одиннадцать. Вы слышите? Я буду вас ждать. Придете или же нет, как хотите, мне плевать. Нет, не в воскресенье. В воскресенье я в монастыре.
Ту-у-у-ту-у-у, гудит туманный горн теплохода. Тумана нет, ясно, солнечно, жарко. Одиннадцать часов утра. Лопасти теплохода бьют по воде, как лапы собаки, большой собаки, сорок метров в длину, два мотора в пятьсот лошадиных сил, остальное вывешено на ограде у входа на дебаркадер, название, год постройки, количество пассажиров — в общем, все.
Ту-у-ут, врет теплоход, еще приближаясь, весь белый, нет, труба коричневая, чуть скошена, градусов десять, над кормой реет красный флаг, нет, не пугайтесь, с белым крестом, трогательный, напоминает не помню какой австрийско-немецкий роман, где рассказывается о любви и туберкулезе, побочно о мире, прогнившем до мозга костей, рассмотрим-ка лучше теплоход, что прибывает к нам из-за деревьев.
Он приближается медленно.
Низкое глухое гуденье, как на иллюстрациях Дюфи.
Разноцветная кучка людей сидит на носу, на открытом воздухе, на солнце.
Наверху, на уровне верхней палубы, где щеголяют пассажиры первого класса, капитан, расфуфыренный словно англичанин в летнем костюме, осуществляет маневр тютелька в тютельку.
Длинное белое судно, как на картинке, подбирается к малой пристани, так, чтобы встать у трапа, чуть промахивается, еще попытка, задний ход, полегче, — вода, противясь, противореча, бурлит, — и вот, скрипя, уже подбирается, пристает к дебаркадеру.
Этот тип управляет своей махиной, надо видеть, лучше, чем я своим грузовиком, думает Премини, и сравнение его раздражает. Он подумал — грузовиком, а не музыкой. Он предпочел бы думать, сравнивая джаз и навигацию. Например, я хотел бы играть на саксе так же хорошо, как этот тип ведет свою посудину. Это правильно. С тех пор как он устроился работать, у него появилось ощущение, что он забывает джаз. Хотя это ведь всего лишь ощущение. Хотя оно ощутимо вовсе не всего лишь, и от таких ощущений в голову быстро лезут поганые мысли, и вот оно, доказательство: мысленно сравнил с грузовиком. Конечно, он может уверять себя, что поступает так ради куска хлеба, но мысль о запахе возвращается. Каждый вечер он отмывается как ненормальный, намывается как невротик, перемывается почем зря. Он спрашивает себя, чувствует ли Сесилия этот запах дерьма от него, даже в метре от, а чаще всего в двух.
Когда он приближается, она отдаляется, так уж лучше быть в метре от, это всяк лучше, чем вдали от, впрочем, не так уж это и далеко, только кажется, что далеко, а на самом деле совсем и не далеко, даже довольно близко, в добром метре от, дальше она не отходит, это даже хорошо — быть далеко и в то же время недалеко.
В сером, как обычно, вся в сером, застегнута до подбородка. Премини предпочитает платьица в цветочек с декольте, зияющим, когда девушки наклоняются. Но Сесилия — нет. Для женщины она очень высокая, очень чинная, очень элегантная, очень всё-всё, совсем не сексуальная, правда с безумным очарованием, которое идет от чего-то, чего, Премини так и не понял. Он спрашивает себя, почему она с ним. Он ниже нее. Всегда так далек от.
Как-то вечером он осмелился положить свою руку на, или, точнее, притронулся к ее левой руке. И что? Ах, да ну его на фиг. Нет уж, нет, ты скажи нам, что произошло. Ничего. Она отдернулась, как трепетный зверь, пружина, клубок нервов, кошка, которая наступает на большую осу и высоко отпрыгивает. Что дальше? Ничего, он оставил ее, ушел, у него была встреча в баре Фернана. С кем? С ударником, которого он знал по имени, понаслышке, он знал, что тот играл в знаменитом, даже очень знаменитом оркестре, встреча была важной, Фернан все устроил, поговорил с ударником, наверное, сказал ему много хорошего о Премини, потому что ударник, едва Базиль пришел, сразу, запросто, не послушав его, предложил поехать с ними в турне на шесть месяцев в Африку, это не Америка, это лучше Америки, но Премини. Что, Премини? Кто знает, что произошло. Я знаю, что произошло. Все очень просто. Просто глупо. Очень глупо. Хоть пощечин себе надавай. В его голове засела Сесилия, в правой руке он держал левую руку Сесилии, он сказал: Нет, сожалею, у меня жена, я не могу ее оставить. Да ты что, опешил Фернан. Фернан уставился на него, как он сам сейчас смотрит на Сесилию.
Ее глаза закрыты, голова чуть наклонена, откинута, она впитывает солнечное тепло, слегка прислонясь к перилам дебаркадера. Премини хочет приблизиться. Нет, бесполезно. Он все же приближается, ненамного, видит, что Сесилия вовсе не прислонялась, ее спина не касается перил, и глаза ее не закрыты. Прищурив веки, она смотрит на то, как люди сходят на берег.
Вот и наша очередь, говорит Премини. Вам не страшно? Они обращаются друг к другу на «вы», это прекрасно. Пока они будут обращаться друг к другу на «вы». Нет, отвечает Сесилия, а вам? Ну и ну, она улыбается. Немного, говорит Премини, воображая кораблекрушение, спасение, он плывет к ней, хватает ее под мышки, невольно трогает груди, как Джеймс Стюарт трогает груди Ким Новак в «Головокружении». Да, знаю, я зауряден. С чего вы взяли? спрашивает Сесилия. Ни с чего, отвечает Премини, ни с чего. Пошли? Они идут на посадку.
Он сторонится, это нетрудно. Она идет по сходням впереди него. Он следует за ней метрах в двух. Слишком близко, чтобы хорошо рассмотреть. Ему хотелось бы отойти назад, остановиться и наблюдать, как она удаляется, созерцать ее элегантность. Он медлит, одной ногой ступив на сходни, останавливается, отступает. Служащий Г. Н. К. глядит на него, Сесилия оборачивается, будто ищет запах дерьма, что несет ее кавалер, с которым она носится, — а почему? и что она в нем нашла, не считая саксофона, что болтается на животе, его голову, забитую музыкой, что идет из нутра, поднимается в голову и выходит через нутро и так далее по кругу? Вы идете? спрашивает она.
Да-да, отвечает Премини, и, отвечая свое «да-да», он попадает снова на звуковую дорожку «да-да», которая в тот день напомнила ему начало одной части одного из квартетов в посвящение Разумовскому. У него это был единственный комплект пластинок классической музыки. Он купил его подержанным из любопытства, а особенно из-за привлекательной цены. Послушал. Открыл спокойную красоту, на первый взгляд спокойную, это его потрясло, так потрясло, что он чуть не забросил любимый би-боп. Даже слушать их боялся, эти пластинки. Убрал подальше от глаз, ну это нетрудно, у него ведь так тесно, коробка большая, четыре пластинки, нет, три, ну, не важно, все равно на виду, она у него всегда на виду, он мог бы спрятать ее под кровать, но в итоге сказал себе: Подарю Сесилии.
Они все еще у вас? спрашивает он, прерываясь, протягивая билеты служащему Генеральной навигационной компании. Служащий в форме, пузатый, с физиономией, обгоревшей на солнце. Компостирует билеты, объявляя: На Лозанну, пересадка в Ивуаре, отправление в полдень. Вот, завершает он, поднимая глаза на Премини, глядя на светлый ежик бледного парня. Спасибо, говорит Премини, забирая билеты и проходя в тень внутри теплохода. У лестницы, что ведет к туалету, его ждет Сесилия.
В двух метрах от нее он останавливается и спрашивает: Пластинки Бетховена, которые я вам подарил, все еще у вас? Конечно, отвечает Сесилия с недоуменным видом, мол, что за вопрос. Вот уж правда, глупый вопрос, думает Премини, почему бы им не быть все еще у нее, даже если подарки обязывают, обременяют, да так, что порой желаешь избавиться от них, ей было бы лучше отказаться, она отказывалась, это я настоял, вы знаете, спрашивает он, что я чуть не бросил джаз из-за того, что слушал эту музыку?
Вы поступили бы неправильно, говорит Сесилия, это как если бы писатель, говорит Сесилия, прочтя какой-нибудь шедевр, говорит Сесилия, бросил бы писать, говорит Сесилия, он ведь может писать только свое, говорит Сесилия, и только он может написать то, что ему суждено написать, говорит Сесилия, и надо еще, чтобы у него было что написать, говорит Сесилия. Если это в мой адрес. Он, Премини, не видит связи, ему нечего сыграть, он ничего не сочиняет, он копирует, имитирует, наизусть воспроизводит Чарли. Все, что он знает, это то, что от игры на альте, нет, только во время игры ему хорошо, а как только он останавливается, ему становится хуже, и так было всегда.
Дети резвятся на палубе, целый лагерь, вожатые, трое-четверо парней, пытаются их обуздать. Один плакса остановился у ног Сесилии. Она кладет ему руку на макушку. Что с тобой? спрашивает она. Малыш смотрит на нее. Премини ревнует, видя взгляд ребенка, видя взгляд Сесилии. У того очки с толстенными линзами, из-за них глаза кажутся большими, как бильярдные шары. Я потерял ветровку, говорит малыш. И шмыгает носом. Там, говорит Премини. Сесилия оборачивается. На скамье одиноко лежит поясная сумочка. Вон, видишь, она там, говорит она. Где? спрашивает малыш. На скамейке, отвечает Сесилия. Малыш идет за своей ветровкой. На обратном пути останавливается. Спасибо, мадам, благодарит он. Сесилия берет его лицо в свои большие ладони, наклоняется и целует, малыш краснеет, а потом, как это водится по обыкновению, убегает.
Как подумаю, что меня вы никогда не хотели поцеловать, говорит Премини. Ах, оставьте, говорит Сесилия.
Серж, это вы приняли вызов от шале «Лё Савояр»? Мсье говорит, что звонил уже три раза. Это не Серж, это Робер, отвечает Робер.
Ах, вот как, значит, это вы, мой милый Робер, говорит Сюзанна, я не узнала ваш голос, думала, это Серж, хотя у вас разные голоса, у вас что, насморк? Нет, отвечает Робер. Тем лучше, тем лучше, говорит Сюзанна. Скажите-ка мне, мой милый Робер, это вы приняли вызов от шале «Лё Савояр»? У меня на проводе мсье, который говорит, что звонил уже три раза. Нет, отвечает Робер, это не я, это, наверное, Серж. А Серж на месте? спрашивает Сюзанна. Подождите, сейчас посмотрю, отвечает Робер. Нет, его грузовика не видать. А самого Сержа? Тоже не видно, отвечает Робер. Подождите, подождите, говорит он. Нет, это Базиль. Спросите у Базиля, просит Сюзанна.
Сюзанна слышит, как Робер кричит: Базиль! Его крик раздается в утренней тиши ангара. Из глубин телефонной мембраны она слышит даже слабый звук текущей воды, как если бы шел дождь, но текущая вода это еще не дождь. Хотя мог бы идти и дождь. Ворота гаража широко раскрыты. Сюзанна могла бы вполне услышать шум дождя, усиленный пустотой гаража. Но это не так. Сегодня утром дождь не идет. Если не идет дождь, то, значит, ясно. Но необязательно. Дождь может и не идти, однако и ясно не будет. Даже без дождя иногда бывает пасмурно. Но сегодня не так. Сегодня утром ясно. В окно своего кабинета Сюзанна смотрит на далекие горы с неопределенностью во взгляде, присущей лишь ей одной, когда она просит подождать.
Не вешайте трубку, просит она.
Я не вешаю, отвечает мужчина.
Следуют Времена года или, точнее, нет, время одно и то же, месяц август.
Базиль! кричит Робер.
Готов поспорить, он снова в своих наушниках, говорит себе Робер, идя через гараж, и действительно. Вот и он, я был готов поспорить, говорит себе Робер. Идя через гараж. Гараж не такой уж и широкий, но Робер шагает медленно — словно ленивый зверь, который, думается мне, свое имя носит от лени, — застывая на каждом шагу, пока его не окликнут соответствующим прозвищем. Так я и думал, говорит себе Робер, приближаясь к Базилю сзади.
Спина Базиля подергивается, дергаются руки Базиля, ладони Базиля, дергается и струя воды.
Дерганья водяной струи происходят из-за порций патоки, которую себе заливает в уши Премини. Кстати, у него абсолютный слух. Патока — это все то, что Чарли Паркер записал со струнным оркестром, все такое липучее, клейкое, растекается, бедный Чарли, какая скука.
Возможно, возможно.
Но, включая воду, Премини говорит себе: Я предпочел бы играть слащавую размазню, как Чарли, поправляет себя, говорит себе: Я предпочел бы пытаться играть слащавую размазню, как Чарли, чем драить этот дерьмовый насос.
Наверняка, наверняка.
Только вот, чтобы записываться на студии, нужно читать по нотам, а Премини не очень хороший читатель. Он никогда не учился читать по нотам. Он, конечно, не находил свой саксофон в мусорном баке, как Стэн Гетц, но читает, как если бы. Он запускает струю. Что до гармонии, мы это видели, он способен все сделать по слуху. А по нотам нет, никогда. Он запускает струю. Как заявляет господин Анкер, пусть мы выкачиваем грязь, гниль, ил, содержимое выгребных ям, но должны быть опрятными. Наши клиенты, говорит он, терпят нас, лишь когда мы чисты. Скажу еще лучше, думает он, еще лучше: В глазах наших клиентов наша чистота — это залог, что я говорю, залог? Да, действительно, почему он сказал «залог»? Все это зря, сказал бы он просто: Я хочу, я требую, чтобы ваши грузовики были безупречны. Грузовик Премини почти таков.
Робер хлопает его по плечу, Премини испуганно оборачивается, Робер едва успевает увернуться; осторожней, черт, говорит он. Премини ничего не слышит, видит гневные зрачки Робера, распрямляется, мощная струя бьет вверх, дождем ниспадает посреди пустого тихого гаража, красиво, как на Женевском озере, капли блестят на солнце.
Выключи, говорит Робер. Что? спрашивает Премини, выключая левой рукой звук плеера, а правой направляя струю на крыло светло-зеленого грузовика, чистого, ну, почти, вот эти следы не сходят, придется смывать вручную.
Выруби, говорит Робер.
Да-да, говорит Премини. Выключает воду. Что? спрашивает он, что такое? Это ты принимал вызов на виллу «Лё Савояр»? спрашивает Робер. Какой-то тип якобы звонил уже три раза. Нет, отвечает Премини, не я, но я могу туда съездить. Вопрос не в этом, говорит Робер, я тоже могу туда съездить. Такой лодырь, как ты, это вряд ли, отвечает Премини. Что ты сказал? спрашивает Робер, который все очень хорошо расслышал. Я сказал, такой лодырь, как ты, это вряд ли, отвечает Премини. Что ты сказал? еще раз спрашивает Робер, который уже не может оправдаться, что плохо расслышал. Не будут же они драться. Не будем же мы из-за этого драться, говорит Премини. Нет, говорит Робер, ну так что, съездишь ты? Да, говорит Премини, но не раньше двух, у меня утром встречи, закончу и съезжу.
Алло, Сюзанна? выпаливает Робер. Он запыхался, бежал, прыгая то вправо, то влево, чтобы не угодить в лужицы, лужи и целое озерцо, к телефону. Да? отзывается Сюзанна. Базиль съездит, сообщает Робер, заметьте, мог бы поехать и я, но Базиль заявил, что поедет он и будет там после обеда.
Алло, переключается Сюзанна, вы еще здесь? В сторону: Наверное, бросил трубку, хотя нет, не слышно гудков. Алло?
Да, алло, говорит мужчина. Извините меня, я только.
Ну, вот все и уладилось, говорит Сюзанна.
Хорошо, говорит мужчина. И что?
К вам приедут около двух часов, говорит Сюзанна. Напомните адрес.
НАПРОТИВ ОЗЕРА ЛЕМАН
Роскошная савойская вилла.
Оч. большая гостиная, камин.
Кухня полн. оборуд, посуд/м., стир/м., ТВ.
4 сп, 2 ван, 2 душ.
Уч-к 3 га.
Свободна в августе.
Тел.
Ворота открыты, Поль поворачивает с дороги на съезд, проезжает ворота, поднимается чуть по аллее, останавливается позади и слева от другой машины, совершенно нового бежевого «Ситроена ZX», багажник открыт, под крышкой склоненный мужчина, который даже не обернулся.
Поль выходит из машины, весь в поту, так устал, что даже не думает рассматривать этот большой дом, он снимает очки, отцепляет от них солнцезащитные стекла, кладет их в карман синей рубашки поло, серо-бежевые штаны прилипли к ягодицам, вновь надевает очки, смотрит на мужчину, согнувшегося под крышкой багажника «ZX», подходит к нему, обращается.
Я господин Сен-Сабен, говорит Поль, а вот моя. Жанна, его жена отошла, заинтересовалась парком. Мы немного запоздали, продолжает Поль, вы, наверное, господин Тарти? Мужчина выбирается из-под крышки багажника «ZX». У него какие-то особенные очки, что делают его черные глаза огромными, изумленными, а в руке большой разводной гаечный ключ.
Поль медлит, протягивает руку мужчине. Мужчина не пожимает руку Полю, обходит «ZX», открывает дверцу, давит на гудок, поднимает голову. На балконе появляется женщина. Жанна, слыша гудок, оборачивается и видит женщину, появившуюся на балконе. Я ее представляла себе не такой, говорит она себе.
Женщина держит в правой руке моющее средство «Сиф», в левой губку «Спонтекс» с красной абразивной стороной и вогнутыми боками, как раз по форме ладони: стало быть, левша. Она чуть растрепана, улыбается. Поль устало смотрит на розовый куст. Розовый куст, что растет под балконом. Розовый куст вьется вверх до самого балкона. Отупевший с дороги Поль думает, что из-за балкона куст не может расти выше. Побеги вьются по низу балкона, а потом обращаются вспять. К тому же так, под балконом, куст никогда не видит дождя. Или, точнее, он его видит, но не чувствует на себе. У него красные розы. Я заканчивала уборку в ванной, сверху кричит им госпожа Тарти, сейчас спущусь.
Жанна принимается доставать легкий багаж. Не сейчас, говорит ей Поль. Мужчина с изумленными глазами и гаечным ключом в руке неподвижно стоит и пристально рассматривает асфальтовую дорожку. Жанна опускает сумку, которую хотела достать из багажника. Мужчина внезапно оживает и быстро шагает к открытой двери, слева от розового куста. Поль идет следом и останавливается на пороге.
Мужчина в глубине гаража возится со стиральной машиной. Поль стоит в тени на пороге гаража. Мужчина высовывает голову из барабана стиральной машины. Поль оборачивается, глядит на свою машину, стоящую возле «ZX», на Жанну, смотрящую на «ZX». Я предпочитаю свою, говорит он себе. Выходит из тени, солнце все еще жарит, возвращается к Жанне. Я предпочитаю нашу, говорит он Жанне, а ты? Жанна, смотревшая на «ZX», но не видя ее, думала о другом, пожимает плечами, или вообще не думала ни о чем, изнуренная долгой дорогой.
Поль, словно только сейчас заметив, что гараж загроможден, говорит себе, ну и ладно, оставлю ее во дворе. Поставлю ее сюда, говорит уже Жанне, указывая на участок газона между домом и изгородью соседей. Жанна подходит к нему — длинная широкая юбка в цветочек, белая блузка — и, понизив голос, ему признается: Я ее представляла себе совсем иначе. Поль первый раз смотрит на виллу. По телефону у нее был старческий голос, продолжает Жанна.
По большой лестнице к ним спускается женщина их возраста, разведя в стороны руки в знак приветствия или как бы говоря: Я сожалею, или же приветствуя и говоря: Я сожалею. Жанна не прочь съязвить: вы сами занимаетесь уборкой? Госпожа Тарти, склонив голову, протягивает руку. Жанна пожимает руку, пахнущую «Сифом», что напоминает ей о ее собственной руке по утрам в субботу. Правую руку. Поль замечает: Хм, амбидекстр. Госпожа Тарти долго трясет руку Жанны, лепеча любезности. Затем руку Поля, недолго.
Хорошо доехали? Да.
Не очень жарко? Нет.
Нашли легко? Да, ну так.
Пойдемте осматривать.
Поль ненавидит осматривать, когда он измотан. И даже когда не измотан. Еще будет время все осмотреть. А когда он осмотрит все, то сразу начнет скучать. Он будет скучать, даже осматривая. Чаще всего он скучает, даже осматривая. Он уже начинает скучать. Если бы он не был так измотан, он бы уже заскучал невыносимо. Ему хочется им сказать: Осматривайте без меня, но Жанна ему говорит: Ну, пойдем?
Осмотр с гидом.
Поль тащится сзади, слушает комментарии, но не слыша, это возможно, когда измотан, решительно ни на что не глядя, ничего совершенно не видя.
Затем госпожа Тарти спрашивает: Вы, наверное, умираете от жажды. Предпочитаете, чтобы я сварила вам кофе? Поль отвечает: С удовольствием, но прежде стакан воды, большой. И поправляет себя: Если позволите. Простой или с газом? Что есть, но очень большой. Будьте как дома, говорит госпожа Тарти. Ну да, как же. Вода в холодильнике. Полю хотелось бы оказаться дома. Он дорого бы дал, чтобы. Но он и так уже очень дорого дал, чтобы оказаться здесь. Стаканы у вас здесь, слева. Здесь, подтверждает Поль. Да, подтверждает госпожа Тарти, готовя кофе в машине «Мулинекс» на двенадцать чашек.
Четыре она ставит на низкий столик напротив ветхого телевизора. Поль сразу же отметил, что он ветхий. Ему не терпится остаться одному, чтобы его испробовать. Он считает чашки, говоря себе: Нас ведь только трое.
Мужчина с выпученными глазами входит через дверь, которая выходит в коридор, который выходит на лестницу, которая ведет в гараж. Оттуда он и пришел. Ну, починил? спрашивает госпожа Тарти. Мужчина издает невнятный рык. Садись, говорит госпожа Тарти, выпьешь с нами кофе.
Чашки керамические. Поль ненавидит непрозрачность, весомость, матовый звук керамических чашек. Особенно стук, когда их ставят на блюдце. Это словно точильный камень, тяжелый камень, который надо сдвинуть, или, точнее, звук, который издает огромный камень, когда его сдвигают, если, конечно, могут.
Она бы могла, эта госпожа Тарти, подвинуть или приблизить кожаное кресло в, скажем, английском стиле, стоявшее рядом с камином. Который, кстати, не чистили. Жанна это отметила. И речи быть не может, чтобы его чистила я, думает она. Обойдемся и без огня. Хотя Поль, по вечерам, даже летом, когда идет дождь.
Госпожа Тарти разливает по чашкам крепкий кофе. Забыла. Идет за сахаром, предлагает его. Никогда, говорит Жанна. Поль говорит: Да, два. Затем, вместо того чтобы придвинуть кресло, она садится по-турецки на пол, помешивает, пьет, закуривает сигарету «Мальборо», громко дышит, оживляется, задает вопрос Полю, который закуривает свою, вместо него отвечает Жанна, она тоже берет сигарету, Поль дает ей прикурить, Жанна прерывает свой ответ, Поль смотрит на нее, Поль обожает давать прикуривать женщинам, особенно Жанне, госпожа Тарти смотрит, как Поль дает прикуривать Жанне, как ей бы хотелось, чтобы Поль, ну да ладно, она ждет, когда Жанна закончит свой ответ, но вместо нее заканчивает Поль, то есть вместо себя, как бы давая понять: Впредь не отвечай вместо меня; госпожа Тарти говорит: Да-да, и потом, ведь я, видите ли, — и с этого момента начинает рассказывать свою жизнь.
Голова Поля гудит, диван качается, последствия семи часов в дороге. И еще: с языком этой женщины что-то не так. Что-то не ладится с речью у госпожи Тарти. Глагол пропадает то здесь, то там, всплывает чуть дальше, в другой фразе, словно госпожа Тарти, говоря слишком быстро, теряет глаголы, находя их позднее, пытаясь восстановить смысл фразы, пройденной и уже давно полузабытой, смысл, который таким образом, даже в силу такого образа, но Поль уже не пытается понимать и, впрочем, осознает, что ему наплевать. Он смотрит на полурасстегнутую белую рубашку, белое нижнее белье, белые шорты, скрещенные загорелые ноги, позолоченные босоножки. Перед ним — сорокасемилетняя бессвязность в ювелирных украшениях, а рядом с ним — этот мужчина.
Мужчина-аквариум сидит неподвижно, уставившись в выключенный телевизор. Наконец воцарилась тишина. Основательная. Надо бы нарушить. Надо будет. Надо. Все, нарушена. Госпожа Тарти говорит: Надеюсь, я ничего не забыла. Супермаркет совсем рядом. Выходя, сверните налево. Затем еще раз налево. Затем первая улица направо. Потом: Ах, да, шезлонги. Робер, ты ведь искал ключ от подсобки? Мужчина-рыба что-то булькает, затем встает и начинает кружить по комнате. Никак не найти этот ключ, говорит госпожа Тарти.
А чек, когда его выписывать? спрашивает Жанна. По завершении срока? Сейчас? Предпочитаете сейчас? Вопрос приводит госпожу Тарти в полную растерянность. Она смотрит на Поля, как если бы Поль. Поль смотрит на Жанну и говорит ей: Проще всего, как бы говоря ей: Да, выпиши прямо сейчас. Нет никакой спешки, отвечает госпожа Тарти. Чтобы к этому не возвращаться, говорит Поль.
Чуть позднее колесо повернулось или, точнее, сцена, площадка сменилась, теперь здесь распоряжаются они, здесь хозяйничают они, Поль и Жанна, Жанна и Поль с верхней ступени лестницы смотрят, как те двое садятся в «ZX», мужчина так и не промолвил ни слова, госпожа Тарти усаживается на место водителя, Жанна машет ей, Полю некому махать, он смотрит на Жанну, ему хочется ей сказать пару слов по поводу мужчины, он ничего не говорит, Жанна опускает руку, смотрит на Поля и спрашивает: Постелем до или после магазина?
На следующее утро Жанна нашла на дне горшка, на полке, за стеклянной витриной, ключ от подсобки, где были закрыты шезлонги, Поль теперь сможет читать в парке.
Поль осмотрел все комнаты, часть — вчера вечером, перед тем как подняться в спальню и лечь спать, остальные — сегодня утром, до завтрака, он даже вновь просмотрел взглядом утренним те, что уже осматривал взглядом вечерним, но ни одна не вызвала у него желание там читать.
Кроме парка, других вариантов не вижу, говорил он себе, завтракая на террасе, глядя на парк в тот момент, когда Жанна, с ключом в руке, пришла и сказала: Я нашла ключ от подсобки, а на вопрос Поля: Откуда ты знаешь, что он от подсобки, Жанна сказала: Так на бирке написано, а на запрос Поля, захотевшего посмотреть на бирку, Жанна показала ему бирку, как бы говоря: Я умею читать, и сказала ему: Теперь ты сможешь читать в парке.
Да, но шезлонги закрыты в подсобке, говорил он себе до того, как Жанна пришла и сказала: Теперь сможем читать в парке, Жанна ведь тоже намеревалась устроиться в парке, чтобы читать, и поэтому стала искать ключ от подсобки.
После завтрака Поль осмотрел туалет внизу. Все хорошо. Но без вентиляции, и унитаз опорожнялся плохо. У него был выбор между душевой внизу и ванной на втором этаже; возможно, ленясь подниматься по лестнице, он принял душ. Никаких замечаний. Не считая того, что душевой поддон опорожнялся плохо за то время, что Поль вновь осматривал душевую. Бреясь, еще до того, как принять душ, он смог, насколько позволила длина провода бритвы, осмотреть ее.
Он вышел оттуда обновленным, проходя через огромную гостиную, меблированную по-английски, белые занавески в синий цветочек, обои такие же, он сказал себе: Завтра приму ванну, затем обошел барную стойку кухни, осторожно, край очень опасный, глядя на шкафы светлого дуба, различную технику, затем вышел из кухни и оказался на круглой террасе.
В центре — круглый каменный стол, вокруг каменные скамьи, дугой поставленные с таким интервалом, чтобы можно было сбежать — но кто говорит о побеге? — чтобы не перешагивать через скамьи, прислоненные к холмику, бугорку, пригорку, устроенному в стиле пейзажного парка, который содержат кое-как, лишь бы пробуждать и поддерживать в глубине омытой души неясную и приятную меланхолию.
Кстати, он охотно бы задержался перед гортензиями, но собрался сказать кое-что Жанне, к тому же держал в руках книгу. Он свернул налево, прошел вдоль деревянной стены, а все стены шале деревянные, да и шале такое же, как и все шале, затем в конце галереи, увидев кота, сказал себе: Хм, вот и кот, а кот сказал себе: Хм, вот человек, он, Поль, спустился по лестнице в парк, ну вот, его ноги уже в траве.
Жанна поставила шезлонги под липами, один возле другого. Липы, посаженные молодыми и далеко друг от друга, с возрастом сблизились и теперь соприкасаются, образуя совместную тень.
В тени приятно. Жанна намазала себя кремом, она блестит, от нее пахнет приятно. Поль, приближаясь, чувствует приятный запах женщины не у дел. Она читает какой-то немецкий роман. Он растягивается рядом с ней и открывает Бернаноса.
Сразу же, от предисловия Мальро он готов взреветь, поднимает голову, смотрит на неработающий фонтанчик, на невключенный фонарик: светло даже ночью, экий садовый салон, ножки стула вдавлены в засохшие цветы, опавшие с высоких лип. Вон, один как раз падает и кружится.
Не решаясь беспокоить Жанну, беспокоить ее, когда она читает, а читает она лишь на каникулах, озабоченный этой историей с туалетом, он все же ее беспокоит, спрашивает: Ты пользовалась душем? Да, отвечает Жанна. Ты ничего не заметила? Да, заметила, отвечает Жанна. Так вот то же самое и в туалете. Я заметила, говорит Жанна, как бы говоря: Дай же мне почитать. Думая: И зачем я поставила шезлонги один возле другого?
Накануне вечером, где-то в полвосьмого, то есть после отъезда госпожи Тарти и ее мужа часа через три, которые ушли на то, чтобы разобрать багаж и постелить постель, выбрать спальню, затем постелить, выбрать спальню, исходя из предпочтений относительно кровати, затем постелить, предпочесть ту или иную спальню, ту или иную кровать в той или иной спальне, затем постелить, чтобы не делать этого ночью, Поль и Жанна впервые услышали гудок теплохода.
Они расположились на террасе, отдыхая после поездки за продуктами, попивая «Форс-4», говоря о том и о сем, обсуждая итоги дня, выделяя два-три примечательных момента, постепенно привыкая к месту, наслаждаясь вечерним покоем.
Они оба встали, Жанна, несколько раз повторив: Что это? Поль — раздраженно ответив: Наверняка теплоход.
Оба встали, чтобы увидеть, посмотреть, удостовериться. Стоя, они могли видеть, что происходит за оградой, которая закрывает прохожим дом, а обитателям дома — дорогу, дом стоит в отдалении от дороги.
По ту сторону от дороги нечто вроде общественного парка, большая лужайка с тенью от высоких красивых деревьев, на берегу огромного озера, окруженного горами, пейзаж в духе Рильке, с дебаркадером, где дважды в день, утром около одиннадцати, вечером около полвосьмого, прибывает — так что видно между деревьев — теплоход.
Красивый, произносит Жанна.
Да, говорит ей Поль, добавляя: Лишь корабли вызывают у нас такое чувство, затем, смолкая, говоря себе: И самолеты тоже, не говоря уже о поездах и вокзалах, но все же не так, как корабли, может быть, потому что они более медленные, медленно отправляешься, медленно возвращаешься, когда возвращаешься, если вообще возвращаешься — теплоход причаливал медленно, — но поезда тоже отправляются медленно, прибывают медленно на вокзал, а вот самолеты, но самолеты летают, поезда едут, корабли плывут, мы не способны понять, какой способ передвижения доставляет нам такое, надо, чтобы поезда плыли, а самолеты ехали, вот они едут, и корабли тоже, а надо, чтобы летали, как самолеты, нет, нет, ни в коем случае, мне бы не хотелось, чтобы они летали, нет, вот что я люблю в кораблях, так это, говорит Поль.
На следующий день, пока наполнялась ванна, Поль осмотрел большую спальню на первом этаже, самую красивую из четырех, с наилучшим видом, напротив озера, также обставленную по-английски, с умиротворяющими гравюрами на стенах, ну, все зависит от того, что считать умиротворяющим, лесная чаща, сцены охоты, травля, безумный глаз лани, которую раздирают на части, такое не умиротворяет, вот разве что томные девушки, может быть, да и то.
Он принимает ванну. После чего спускает воду. Ванна опорожняется более чем медленно. Что ж, ладно, говорит он себе, не буду больше пользоваться ванной, и, не намереваясь больше ею пользоваться, согласно установке, приобретенной в результате двухэтапной муштровки, родительской и супружеской, говорит себе: Я прочищу ее, уберу за собой грязь, зная, что чем медленнее ванна опорожняется, тем больше грязи на ней остается. Он ждет, пока она опорожнится. В ожидании выходит на балкон.
Солнечно, жарко, берега озера заполонили купающиеся, женщины, мужчин мало, загорают на лужайке, дети кричат, ныряют, для пикника поставлены столы, на складном стуле сидит бабушка, по дороге проезжают машины.
Поль слушает весь этот гул. И вдруг чувствует запах. Спрашивает себя, откуда он идет. Одновременно видит там, на лужайке, как одна женщина, загорающая топлес, оборачивается, затем встает, с брезгливым видом отходит, волоча свое длинное полотенце, банное полотнище, видимо извещая остальных, призывая их в свидетели, другие загорающие встают и перемещаются поодаль.
Поль, на своем балконе, спрашивает себя, что согнало их с места. Раздумывая, опускает глаза. И видит, как из люка, у ворот виллы, извергается черноватая жижа.
Желтая вода затекает под решетку, заполняет канаву, растекается по дороге. Жара усугубляет, зловоние усиливается. Купальщицы убегают, бросая взгляды на шале. Жанна, читающая в парке, тоже почувствовала запах. Она встает, оставляет книгу на шезлонге, снимает очки, подбегает, взывая к Полю.
Я здесь, кричит ей Поль с балкона. Ты чувствуешь запах? спрашивает Жанна, задрав голову, с очками в руке. Сейчас у нее вид женщины, которая перепечатывает на машинке рукопись своего мужа, обращаясь к нему по поводу пунктуации в одном, сомнительном, на ее взгляд, месте.
Чувствую, отвечает Поль, чувствую. Откуда это, как ты думаешь? спрашивает Жанна снизу. Оттуда, отвечает Поль, указывая на люк возле ворот. Жанна со своего места не может видеть. Откуда оттуда? спрашивает она. Из люка возле ворот, отвечает Поль. По ту сторону? уточняет Жанна. Нет, отвечает Поль, по эту. Жанна спускается по лестнице, царапает руку, проходя слишком близко от розового куста, поворачивает налево, на полпути останавливается на аллее, видит, отступает, возвращается к Полю.
Поль, сверху, видит, как она возвращается. Поднимается по лестнице. Поль в растерянности. Поля всегда повергает в растерянность новая точка зрения на людей, даже очень близких, особенно очень близких. Поль никогда не рассматривал Жанну с такой точки зрения. Что это меняет? Ничего. На ней платьице в цветочек, синее в желтый и красный цветочек, цветочки разные, одни желтые, другие красные, ей идет. Полю нравится на нее смотреть в этом платье. Неизбежно это вызывает у него желание. Сейчас не время, говорит он себе. Если я заговорю с ней об этом, она мне скажет: Сейчас не время, или: Ты считаешь, что сейчас самое время? или: Ты действительно считаешь, что сейчас самое время говорить об этом? Что будем делать? спрашивает она снизу. Она встревожена. Не знаю, отвечает Поль сверху, позвоним Тарти, а что еще делать?
Поль, Жанна, госпожа Тарти были согласны. Обойдемся без телефона. Да. Телефон не нужен. Нет. Хочется покоя. Да. А с телефоном покой невозможен. Разве нет? Да. Полностью согласны. Я подумала оставить его подсоединенным, но потом представила, что еще придется высчитывать. Вы правы. Я его отсоединила. И правильно сделали. Госпожа Тарти его даже убрала перед приездом Поля и Жанны.
В итоге благодаря Жанне они обнаружили его под двумя старыми матрацами в подвале, рядом с котлом отопления. Его могли вообще не найти. Жанна догадалась. В таких вещах Жанна просто гениальна. Я знаю, где он, говорит она. И где же? говорит Поль. Жанна говорит где. Глядя на Жанну, которая говорит где, Полю смешно. У нее вид девчонки, учинившей каверзу. А еще ему смешно слышать, где спрятан телефон. Он идет за ним, говоря себе невероятно, ну нет, такого быть не может.
А вот и может. Он действительно был спрятан под старыми матрацами, рядом с котлом отопления. А тот работал. Ах, так вот что это за гул, который они слышали ночью, вот почему им было так жарко, говорит себе Поль в подвале.
Он возвращается с телефоном. Нашел? усмехается Жанна. Да, отвечает Поль. Как бы говоря: Тетка-то просто сумасшедшая. Он подсоединяет его, ухмыляясь. Розетка у ножки застекленного серванта со всякими чайниками, сахарницами, кувшинчиками. Кстати, ключ от подсобки был в одном из таких кувшинчиков.
Алло, говорит Поль, я хотел бы поговорить с госпожой Тарти. Ее нет, отвечает ему юношеский голос, странно напоминающий Полю голос самой госпожи Тарти, ну да ладно. А в чем дело? спрашивает предполагаемый молодой человек. Полю трудно избежать мысли о «Психо», сын, воспроизводящий голос матери, сын, убивший, ну, довольно. Сын, убивший, идентифицированный, ну, довольно. Сын, убивший, идентифицированный для того, чтобы мать, ну, довольно. Сын, убивший, потому что идентифицированный, ну, довольно. Мать, убившая сына, потому что, ну, довольно. Сын, убивающий себя, убивающий мать, ну, короче. Я арендатор ее дома, говорит он. Ах, произносит молодой человек, сейчас передам трубку отцу. Поль в смятении: Нет, нет, не стоит, я перезвоню. Слишком поздно. Молодой человек зовет отца. Папа! Затем передает трубку отцу. Это арендатор, изрекает он таким голосом, что Поль, нет, это явно она, говорит себе, я уверен, это она. Отец берет трубку.
Алло, раздается голос господина Тарти. Четкий, певучий. Поль ошарашен. Так, значит, вы говорите? спрашивает он. Говорю? переспрашивает господин Тарти, разумеется, говорю, почему вы спрашиваете? Ну, потому, что, когда мы виделись в прошлую субботу, мне показалось, говорит Поль. В прошлую субботу? переспрашивает господин Тарти, вы говорите — в прошлую субботу? Вы видели меня в прошлую субботу? Вы уверены? Подождите, где же это? Ну, у вас, здесь, говорит Поль, вы чинили стиральную машину.
Взрыв хохота на том конце провода, за ним следует приглушенный разговор. Господин Тарти, зажав рукой трубку, давясь от хохота, вероятно, рассказывает сыну, что Поль, увидев Робера, подумал, будто это он.
Нет, это был не я, говорит господин Тарти, это был Робер, он немой, немного слабоумный, но у него умелые руки, жена слегка эксплуатирует его, ну а кроме этого, у вас что-то конкретное? Здесь вот такое дело, говорит Поль.
Я позвоню в мэрию и перезвоню вам, решает господин Тарти. Ах, нет, я забыл, ведь телефон отсоединен, вы звоните мне из кабины? Я его подсоединил, сообщает Поль. Ах вот как? удивляется господин Тарти. Так вы его нашли? Еще один взрыв хохота. Еще один приглушенный пересказ. Поль, одновременно забавляясь и досадуя, ждет. Эти два балбеса надо мной явно потешаются, думает он. Алло, возобновляет разговор господин Тарти. Да, откликается Поль. Ну так я позвоню в мэрию и перезвоню вам, решает господин Тарти.
Он перезванивает. Я возьму, говорит Поль.
Это не к мэрии, сообщает господин Тарти, я думал, но нет, надо звонить в аварийную службу, я перезвоню вам.
Он перезванивает. Я возьму, говорит Поль.
Я попал на автоответчик, сообщает господин Тарти, слушайте, мне очень неловко, но сейчас у меня нет времени, я должен уехать, моя жена в психиатрической клинике. Меня это не удивляет, говорит Поль. Что? спрашивает господин Тарти. Извините, я не понял, где ваша жена? переспрашивает Поль. В больнице, отвечает господин Тарти. Надеюсь, ничего серьезного, говорит Поль. Нет, говорит господин Тарти, хотя, ну да ладно. Слушайте, окажите мне любезность, я дам вам номер телефона, сейчас обеденный перерыв, а после обеда постарайтесь до них дозвониться, все им объясните, скажете, что это у меня, вам есть чем писать? Чем писать, чем писать, э-э, приговаривает Поль, да, у меня есть чем писать, ну, наверное, есть, подождите секунду, не кладите трубку.
Я пойду, говорит Поль. Давно пора, говорит Жанна, я умираю с голоду. Поль встает, Жанна, сначала собиравшаяся тоже пойти, остается лежать. На ней белое платье с маленькими черными цветочками, столь многочисленными, что оно кажется черным с цветочками белыми. Она читает «Степного волка». Впрочем, «Волк» ей не очень, она разочарована. И дело не в завлекающем названии, она знает эту книгу, читала в юности. А сейчас, в супермаркете, мимоходом увидела и купила. Если подумать, это как если бы в самом неожиданном месте она встретила одну из утерянных книг своей молодости. Книга устарела, думает она. Или же она сама, но это вряд ли. Или она перепутала ее с другой книгой. Да, это возможно. Поль ее тоже перечитал. Она рассчитывает потом спросить у него, что он о ней думает. Если она отважится, потому что всякий раз, когда она отваживается, она не находит слов, чтобы высказать то, что думает, это раздражает Поля, который страдает от противоположного. Поль легко находит слова, чтобы выразить и проанализировать свою мысль, которая очень быстро представляется ему совершенно бессмысленной, а Жанну раздражает, когда она видит, как Поль себя умаляет. Она смотрит на удаляющегося Поля. Для своего возраста он еще ничего, думает она.
Он поднимается по лестнице, идет по галерее вдоль стены, отделанной коричневыми древесными спилами, поворачивает направо, огибает закругления каменных скамей, проходит перед открытым окном гостиной, спускается по главной лестнице, обходит розовый куст, выходит на покатую аллею, расширяющуюся к воротам.
Перед оградой припаркован грузовик-цистерна светло-зеленого цвета, мотор работает. Водитель, молодой мужчина со светлыми волосами ежиком, одетый в футболку и джинсы, стоит, прислонившись к ограде, с таким видом, словно ждет, когда его отпустят. Он уже был готов вновь позвонить, когда увидел появившегося Поля. Он ждет, когда тот подойдет.
Поль выходит на солнечный участок, синяя рубашка поло, бежевые брюки. Он так и не переоделся. Словно для него переодевание имеет только нравственный смысл. Или, скорее, имеет уже лишь нравственный смысл. И потом, он чувствует себя хорошо в этой одежде, хорошо в смысле комфортно, удобно. Насчет прочего, старается на себя не смотреть. Он останавливается перед оградой, смотрит на молодого человека. С какого-то времени он крайне чувствителен к молодости мужчин. Женщин тоже, но здесь сейчас мужчина. Мужчина или женщина, он чувствителен к их молодости. Да еще грузовик. Откройте ворота, говорит Премини этаким тоном, не то что бы властным, но Поль.
Настежь открывает левую створку, подпирает ее, возвращается, чтобы открыть правую. Та заперта на щеколду. Поль пытается сдвинуть пластину, ломает ноготь. Держась за палец, вспоминает рекомендации госпожи Тарти: воспользоваться отверткой. Отвертка спрятана в ямке, справа, у живой изгороди. Поль идет за отверткой, находит ее довольно быстро, возвращается, поднимает красной рукояткой пластину. Премини ухмыляется. Поль обиженно, словно оправдываясь, ему говорит: Я не живу здесь, я на каникулах, затем относит отвертку на место. Возвращается, широко открывает правую створку.
Ну, что произошло? спрашивает Премини. Поль по телефону уже три раза все объяснил. Он удивляется, что этому парню все не объяснили хотя бы один раз. И начинает сначала. Я просто, пускается в объяснения Поль, воспользовался ванной на втором этаже, и показывает пальцем вверх, на балкон, Премини смотрит на розовый куст, и когда захотел слить воду в ванне, то из люка вон там, он указывает на люк, Премини глядит на часы, стало извергаться говно. При слове «говно» Премини вздрогнул. Его удивило слово «говно» в устах этого элегантного мужчины. Удивление прошло, и он улыбнулся, тем более что Поль добавил: Хоть и знаешь, что гадок, но чтобы так. Поль обожает завоевывать расположение шутками, даже сомнительными, в особенности сомнительными. Чем сомнительнее, тем больше шансов, что вызовут антипатию. Поль и Премини усмехаются, балансируя на грани между патиями: анти- и сим-. Ладно, решает Премини, сейчас посмотрим, я заведу грузовик. Думаете, проедет? спрашивает Поль. Ну да, отвечает Премини.
Он залезает в грузовик, отжимает ручник, захлопывает дверцу, резко включает сцепление, разворачивается на дороге. Дорога сухая. На солнце следы уже высохли. Их еще видно, но уже не пахнет. Только около люка. Больше нигде. Вернулись загоральщики, загоральщицы. Поль со своего места видит их близко. Поля всегда смущает новая точка зрения. Он вспоминает себя наверху, как смотрел на них сверху, видит себя здесь, видит их отсюда, это его смущает, даже чуть беспокоит, он чувствует что-то вроде тревоги, словно слышит звонок.
Фонарь заднего хода, скрип тормозов, красный фонарь остановки. Грузовик, прямо напротив ворот, въезжает задом. Поль пятится, подавая знаки. Поль, видя сомнения Премини, подает знаки. Проходит, кричит он, проходит, едва-едва, но проходит, давайте, давайте же, я говорю вам, проходит. Премини, вообще-то ему плевать на знаки Поля, в зеркале заднего вида видит, как тот суетится, этакий бедолага, будто просит: Не оставляйте меня, не оставляйте, не уезжайте, возьмите меня с собой. Стоп, первая передача, он отъезжает, поворот колес, выправляет, подает назад, проходит, касается, подает назад, все, стоп. Гидравлика отключена, сжатый воздух выжат. Дверца. Он выпрыгивает из кабины, протискивается между передним колесом и столбом ворот. С трудом. Едва пролезает. Едва вписался, думает Поль. Премини, пройдя грузовик, предстает перед Полем.
Перед Полем переодевается. Надевает светло-зеленый комбинезон. Поль видит, как тот меняет кожу. Его смущает, как этот молодой человек меняет кожу. Словно осуществляя линьку наоборот, Премини на футболку и джинсы натягивает эту кожу, расстегнутую, как бы разодранную, и застегивает на животе. От паркеровского альтиста ничего не остается.
А кроме ванной, спрашивает он, все остальное тоже засорилось? Да, наверное, отвечает Поль, я все не осматривал, но наверное. Сейчас посмотрим, решает Премини.
Он отцепляет какой-то крюк сзади грузовика и поднимает крышку люка. Люк затоплен. На поверхности плавает. Пахнет сильно. Поль отступает. Премини стоит на месте, склонившись над. Ну вот и посмотрели, констатирует он.
Поднимается на грузовик, открывает клапаны, опускает рычаги, что-то свистит, начинает работать, насос включается, вибрирует, затем он отцепляет секции толстой гибкой трубы, собирает их, вставляет один конец в насос, погружает другой в яму, вновь поднимается на грузовик, поднимает рычаг, все начинает урчать, труба дергается от наполнения, дрожит всеми секциями, Поль представляет себе, что происходит внутри, в этом вареве, и спрашивает: Это надолго?
Что? отзывается Премини. Он не отрывает глаз от трубы, погруженной в яму. Я спрашиваю у вас, это надолго? кричит Поль ему на ухо. Шум такой, что два лица словно борются с шумом. И друг с другом. Одно кричит, чтобы быть услышанным, другое отказывается кричать, артикулируя. Две минуты, артикулирует Премини, показывая два пальца.
Поль, довольный, бежит к Жанне, чтобы предупредить ее, а кстати, почему он такой довольный? Почему я такой довольный? говорит он себе; подбегая к Жанне, чтобы ее предупредить, он доволен, словно у него такое чувство — какое чувство? — сейчас вспомню, такое чувство, как еще ребенком он извещал или ему поручали известить, но кого? и о чем? он, невинный go-between, бежал, как сейчас, и был рад прокричать, вот, именно это: За стол! — его посылали сказать остальным, что пора садиться за стол.
Ну, что? спрашивает Жанна, этот шум от грузовика? Она спокойно снимает очки. В этих очках она нравится Полю. Другая оправа, белая, нет. А эта, да, очень, она ей очень идет, с ней у нее такой вид, он целует ее и объявляет: Через минуту закончит, и сможем сесть за стол. Тем лучше, тем лучше, приговаривает Жанна, немного смущенная таким странным поцелуем. Интуитивно она чувствует, что этот пылкий поцелуй идет откуда-то. Поль туда возвращается.
Премини спрыгивает с грузовика. Он только что выключил насос. Ну, что? спрашивает Поль. Нормально, все хорошо, отвечает Премини, сейчас проведем испытания. Испытания? переспрашивает Поль, уже видя себя принужденным тужиться в совсем непривычное для него время, затем размышляя о часовой точности кишечного транзита, Швейцария ведь напротив, затем о закрепляющем эффекте шоколада, богатого магнием, а мне он необходим, думает он. Да, говорит Премини. Открывайте все краны и спускайте воду везде. Их много, говорит Поль. Все, говорит Премини, ванные. Мне известна только одна. Душевые, говорит Премини. Две, говорит Поль. Две душевые, повторяет Премини, раковины — в общем, всё, вы все открываете и все сливаете, ясно?
Поль нуждается в помощи. Бежит к Жанне, ей объясняет. Она беспрекословно закрывает свою книгу, снимает очки. Поторопись, говорит Поль. Она торопится, и он тоже. Оба бегут. Жанна берет на себя первый этаж, Поль — второй. Он открывает все краны, выходит на балкон, зовет Жанну. Она выходит из кухни. Под балконом поднимает голову. Ты все открыла? кричит ей Поль. Да, все! кричит Жанна. Хорошо. Сверху Поль машет рукой Премини. Течет? кричит он. Премини оттуда кивает, поднимает большой палец. Можно уже закрывать? кричит ему Поль. Премини склоняется над люком, затем выпрямляется и, глядя на розовый куст, несколько раз поднимает скрещенные руки.
Поль закрывает все краны, спускается, выходит через гостиную. Забытый включенным телевизор шипит, антенна лежит на крыше. Телевизор, хоть и ветхий, мог пожаловаться лишь на плохой прием из-за частых помех, создаваемых пользователями частных частот; это в основном водители грузовиков встревали со своими сальными байками посреди какого-нибудь авторско-интеллектуально-высокохудожественного фильма, в котором на самом деле авторско-интеллектуально-высокохудожественного нет совсем или недостаточно. Он встречает Жанну на террасе. Ты все закрыла? спрашивает он. Да-да! отвечает Жанна. На миг испытав искушение пойти посмотреть, каков Премини, она разворачивается и возвращается в парк. Поль возвращается к Премини.
Тот снимает свой комбинезон. Снимая, поет. И не невесть что. Поль поражен. Редко услышишь, чтобы так пели. Особенно это. Удивляет Поля то, что Премини поет тему Паркера, крайне сложную, как и все темы Паркера, поет ее чисто, на удивление точно. Это его удивляет настолько, что он ему это и говорит.
Полагаю, вам уже говорили, говорит Поль. Что? спрашивает Премини. Вы чудным образом похожи на Джерри Маллигана, говорит Поль. Мне уже говорили, отвечает Премини, думая: Между нами, лучше я был бы похож на Чарли. На Маллигана великой эпохи, продолжает Поль, эпохи «Walkin’ Shoes» и «Bernie’s Tune», знаменитого квартета с Брукмейером. С Четом Бейкером, уточняет Премини. Да, точно, соглашается Поль. Нет, это все-таки был Брукмейер. Неважно, говорит Премини. Он изменился, и сильно, говорит Поль, теперь у него борода и длинные волосы. Я знаю, говорит Премини. Я летал в Нью-Йорк и слушал его там живьем, продолжает Поль. Вы летали в Нью-Йорк, чтобы слушать его живьем? спрашивает Премини. Поль усмехается. Нет, отвечает он, я был в Нью-Йорке и пошел его слушать. Ну и? спрашивает Премини. Поль задумывается, как бы заставляя себя просить. Полю нравится внезапная мысль, внезапное удовольствие от заинтересованности этого парня. Он все еще очень хорош, отвечает он, звучание уже не такое, но. Но что? спрашивает Премини. Он играл и на альте, отвечает Поль, и это меня удивило. Ах вот как, протягивает Премини.
Он сворачивает комбинезон. Поль продолжает думать вслух. Он вспоминает, как стоял там, рядом с Маллиганом, как обратился к нему, улыбается, вспоминая его любезность, как сказал ему: Я француз, здесь проездом, а Маллиган предложил ему остаться на следующий сет.
Премини идет вдоль грузовика, залезает в кабину, вылезает, возвращается с папкой в руке и обращается к Полю: Теперь ваша роспись.
Вы музыкант? спрашивает Поль, беря синюю ручку «Бик-клик». Где подписать? Там, внизу, справа, указывает Премини: Я играю на альте. Вы играете на альте? спрашивает Поль, подписывая. Да, отвечает Премини, восхищаясь росписью Поля. Вы играете просто так, для удовольствия или? спрашивает Поль возвращая ему ручку «Бик-клик». Время от времени, отвечает Премини, на буднях в барах, по городу, а каждое воскресенье в монастыре.
ДЖАЗ В МОНАСТЫРЕ
Каждое воскресенье.
С 15.00 до 19.00.
БАЗИЛЬ ПРЕМИНИ, альт-саксофон.
ЖОРЖ ВАЛЬМОН, труба.
ЖЕРАР НАССУА, контрабас.
ПАТРИК ГРЕСС, фортепиано.
КЛОД ЛАКЛО, ударные.
От основания до вершины, гора — это сначала один вираж, затем другие, долгая серия виражей, скандируемая участками с открытым небом, видами на долину, лесами с зелеными елями и, наконец, в заключение вираж. Мы уже на вершине? спрашивает Жанна. Не совсем, отвечает Поль, но монастырь хотелось бы увидеть.
По поводу монастыря. Да, это все-таки монастырь. Ну да, монастырь. Но, в общем, довольно уродливый, неказистый. Заурядное длинное сооружение — типовое вероломство, — построенное, предположительно, совсем недавно, переделанное как-то или замаскированное под что-то, это надо видеть, обезображенное в протестантском духе. Отсюда разочарование Поля. Относительное. Но все же. Да еще все эти виражи с каким-то бельгийцем на хвосте, который подталкивал Поля к явной неосторожности. Не гони, говорит Жанна.
Номер бельгийский. Японская машина с бельгийским номером. Бельгийцы как американцы, они все делают как американцы, вот и перешли на японские машины. Моя is fantastic, сказал бы этот бельгиец Полю, если бы ехал впереди него. Этот бельгиец меня поджимает, говорит Поль. Не обращай на него внимания, говорит Жанна.
Бельгиец остановился на полпути в палаточном лагере, посреди которого был водружен бельгийский флаг. Поль заметил бельгийский флаг, сказал себе: Хм, бельгийский флаг, затем: Ну и прекрасно, теперь бельгиец от меня отстанет. Поль предположил, что бельгиец едет в свой лагерь. И был прав. Бельгиец и в самом деле отпустил его, свернув довольно резко, чтобы развернуться и задом съехать на поляну, посреди которой был разбит палаточный лагерь.
Отсюда разочарование Поля. Относительное. Относительно чего? Представления, которое обычно складывается о монастыре. Обычно как о чем-то пустом. Да, именно так. А этот наполнен. Вот что меня смущает, думает Поль. Нельзя осмотреть. Это мешает ему думать. Или, скорее, заставляет думать. О чем? Секундочку. О людях, которые в нем. Вот. Незримое присутствие этих людей. Он предполагает, что это мужчины. Назовем их мужчинами. А как еще их назвать? Женщины. Ведь, в общем, возможно, что это женщины. Или и те, и другие, немного и тех, и других, чтобы жизнь продолжалась. Это напоминает ему. Нет, не напоминает, ведь он никогда раньше об этом не думал. Позволяет ему отметить. Или, скорее, заметить, что он в двух шагах от того, чтобы подумать, или на волосок от. Вот-вот. Осторожно, говорит Жанна, ты сейчас свалишься.
Поль, размышляя об архитектурной красоте в соотнесенности с духом или душой людей, которые ею окружены, говорил себе, по сути, самое важное, был близок к тому, чтобы заключить, что, по сути, самое важное, чуть съехал к краю, к обрыву, к пропасти. Он смотрел на площадку чуть ниже, три цветные палатки, три маленькие палатки, три миленькие палатки, две синие, одна красная, этакий бивуак на высокогорье. Красивое место для лагеря, произносит он, пытаясь проявить восторженность от панорамного вида. У этих место получше, чем у бельгийцев внизу, говорит он так, будто это его хоть капельку занимает. Ирония, не иначе. Жанна, уже привыкнув, не отвечает.
Ты видел афишу? спрашивает она. Какую афишу? Там, отвечает она, на стенде. История стенда. История там, на стенде. Стенд подает историю, повествует, излагает, вкратце, факты, обстоятельства, посещения этого места великими, все начинается в веке тринадцатом. Поль понимает улыбку Жанны. Жанна улыбается, думая, будто Поль. И ведь она права. Поль подходит, читает афишу, прикрепленную кнопками к стенду.
Курьезная фамилия у альтиста, произносит он, ты не находишь? Как глагол в повелительном наклонении. Не поняла, говорит Жанна. Поль вздыхает, заранее, про себя, торжествуя: Не премини достать из своей жуткой сумки зажигалку, которая мне нужна, дабы закурить сигарету, которой ты же меня и одаришь. Достань сам, изрекает Жанна.
Поль роется в сумке Жанны. Поль обожает копаться в женском хаосе. Ковыряться в кавардаке, например, у Жанны, где уже нет секретов, но остается таинственность. Он достает зажигалку и сигареты, предлагает одну Жанне, дает ей прикурить, смотрит, как она курит, закуривает сам и говорит: Обожаю курящих женщин, на тебе я женился, потому что ты курила. А я за тебя вышла, потому что ты играл на саксофоне.
Об этом несколько слов. Они познакомились в клубе. Поль играл в квартете на теноре, играл потрясающе. Жанна пришла туда со своей сестрой. Обе сходили с ума от джаза. Ее сестра вышла замуж за ударника.
Пойду осмотрю, говорит Поль, ты пойдешь? Жанна не решается. Иди один, говорит она, я лучше здесь подожду, посижу в машине.
Поль, ступая по гравию на аллеях, проходя вдоль лужаек и клумб с фиалками, видит идущую навстречу монахиню, в первый миг думает увильнуть, останавливается, приветствует, готовится заговорить, не знает, как говорить, как приветствовать, вспоминает о фильме, нет, не «Головокружение», хотя и там, вспоминает того великого гангстера, возможно, это был Роберт Райан или, скорее, Роберт Митчем? затем слышит, как тот вместо него говорит: Здравствуйте, сестра, скажите, сестра, это, наверное, недоразумение, здесь у вас нет джаз-клуба? нет, здесь у вас, наверное, нет джаз-клуба.
Есть, есть, отвечает монахиня. Ее бледное лицо вызывает у Поля жалость. Она не загримирована, как в Голливуде. У голливудских монахинь всегда вид буржуазных неверных супруг, спешащих напялить платье. Они соглашаются наскоро сняться в роли, но никак не желают снять грим. Или же зрители, их поклонники, не желают видеть их без макияжа. Да, наверное, именно так. Впрочем, плевать. Какое мне дело? В конце концов, они имеют право желать понравиться Господу Богу. Кому? Никому, спи уже.
По воскресеньям мы предоставляем крипту молодежи, рассказывает она, это создает оживление. Поль ждет, что последует «культурной жизни», но монахиня не добавляет «культурной жизни». Крипту? спрашивает он. Идите по стрелке. Осторожно, там ступенька.
Поль не оступается — хотя бы на этот раз, — спускается по ступенькам, находит крипту, прохладу, свет, запах, тишину, в глубине пол с настилом из грубой шерсти; на настиле ударная установка, пианино, контрабас, приставленный к пианино, но больше всего, помимо стертых на две трети фресок, его умиляет скульптура, на свету, под витражным окном, меньше статуи в человеческий рост, крупнее статуэтки, ни девица, ни муж, нечто среднее между эфебом и воином, юнец, едва отнятый от груди, молокосос, что пьет кровь сами знаете кого или мечтает упиваться ею, с таким видом, будто уже хлестал ее запросто, и ради этого готовый нас искромсать на куски, короче, рыцарь, и коль ненароком вы возразите ему, мол, нет, все это, парень, сущие небылицы, короче, рыцарь на пьедестале с гравированным словом «признание».
Для человека такого, как Поль, это уже чересчур. Для него джаз мертв, с признанием полный провал, и он знает куда: тишина, на лице рыцаря свет, в лице рыцаря нежность.
Я хочу увидеть вершину, говорит Жанна. Дай мне сигарету, просит Поль. Жанна достает и себе. Им немного стыдно курить на такой высоте. Им все же сумели привить чувство стыда. Но удовольствие сильнее. Стыд не предусматривал удовольствия от курения вдвоем. В одиночку еще можно дать себя подмять. Вдвоем уже можно сопротивляться. Я не против, соглашается Поль, но здесь дорога заканчивается. Дальше надо идти пешком. Меня это не пугает, говорит Жанна, а тебя?
У Жанны неподходящая обувь, сандалии, у Поля тоже. Единственный доступный путь — этакая лощина, что круто уходит вверх, щетинясь корнями. Жанна карабкается первой, поскальзывается, съезжает обратно вниз, Поль подсаживает ее за ягодицы. Подсаживая, об этом думает. Он хотел бы больше не подсаживать, больше не думать. Но опять подсаживает. И уже не может об этом не думать.
Уф, остановка, говорит Жанна, полуобернувшись, платье задрано до бедер, ноги расставлены, согнутая в колене правая нога выше, прямая левая нога ниже, упираясь, — ну — руки в боки, запыхавшись, но так, что. Поль никогда ни у кого не видел такой одышки. Жанна не может отдышаться. Поль тоже. Страшно видеть друг друга задыхающимися. Сразу думаешь обо всех тех, кто. Задохнуться, глядя друг на друга. Искать воздух в другом. Он смотрит, как она ищет воздух в нем. Он ищет воздух в ней.
Вершина плоская, с краев поросшая низкими деревцами. Ничего не видно. Они здесь, и ничего не видно. Специально пришли сюда, чтобы увидеть, и ничего не видно. Тут позавидуешь тому, кто видит, позавидуешь, а потом и скажешь, нет-нет, они не говорят ничего и начинают искать.
Наконец в конце тропинки, идущей вдоль гребня, находят выход. От недавно спиленных елей земля мечена пнями, ноги проваливаются в опилки. Они выбирают пень достаточно широкий, чтобы усесться вдвоем. Садятся, отдыхают, созерцают пейзаж. Надо сказать, что пейзаж. Жанна улыбается, словно говоря, я была права, разве я была не права?
Они возвышаются над. Нет, это долина, пред ними, возвышена, вся в дымке, но дымка такая легкая, что они различают в озере очень яркие отблески солнца.
Без четверти восемь. Здесь хорошо.
Нет, Поль не может чувствовать себя хорошо так долго, его опять занимает мысль. Жанна сидит рядом с ним в своем сильно декольтированном платьице в цветочек. Вечернее солнце золотит ее лицо. Она не отрывает глаз от пейзажа. Он смотрит, как она смотрит на пейзаж. Он ревнует к пейзажу. Ему хотелось бы, чтобы она немного смотрела и на него. Он кладет руку на колено Жанны и позволяет своей ладони скользнуть вверх по бедру. Жанна аккуратно берет руку Поля и отводит ее. Она встает первой.
Поль идет за ней по тропинке. Из-за ее или его жеста, из-за ее жеста в ответ на его жест ему хочется сбросить ее или себя или себя вместе с ней. Покончить с этим, пока это все не кончится вместе с ним. В общем, чушь. Тут, из-за этой чуши, он спотыкается о камень, кусок скалы, выходящий на поверхность. Останавливается, смотрит, склоняется, опускается на колени, зовет Жанну: Иди сюда, посмотри. Жанна возвращается, продолжая думать о том, о чем она думала, возможно, о том же самом, о чем думал и он, как знать. Никто, ни Поль, ни кто-то еще, никогда не узнает, о чем думала Жанна. Она тоже наклоняется. Ее декольте зияет. К счастью, Поль смотрит совсем не туда. Он смотрит на камень. На камне высечены чье-то имя, фамилия, дата. Вроде бы ничего особенного, но Поль. Дата старая: 1951 год. Поль растроган. Жанна нет. Хотя, в общем-то, тоже растрогана, но лишь из-за растроганности Поля. Женщин трогает, когда мужчин трогают подобные пустяки.
На обратном пути через ущелье Поль, управляя машиной, опять спрашивает себя, почему тот тип в 1951 году испытал потребность, поскольку потребность испытывают. Он нагоняет двух велосипедистов. Трековики спускаются по склону на всей скорости. Он обгоняет первого. Хочет обогнать второго. Пробует. Не получается. Тот едет слишком быстро. И на дороге много виражей. Поль тащится за ним. Следом. И наблюдает. И чем дальше, тем больше боится. Он говорит об этом Жанне, Жанна принимает его страх на себя, реагирует, возвращает ему его страх, спрашивает, чего именно он боится, удерживается, чтобы не добавить: Ну а еще ты боишься чего? Я боюсь за него, говорит Поль, затем: Понимаешь, если я и дальше буду висеть у него на хвосте, он подумает, что я его поджимаю, подталкиваю, подгоняю, он начнет нервничать, потеряет контроль и может упасть. Так обгони его, говорит Жанна, или оставайся между ними.
Между двумя велосипедистами? я? говорит он себе, ехать затертым между велосипедистами? уж лучше сдохнуть.
Он прибавляет газу, обгоняет, затем как ни в чем не бывало, как бы говоря себе: Видишь, это совсем несложно, спрашивает себя, на чем он остановился, отвечает себе, подхватывает ход своей мысли по поводу камня с надписью, но поразмыслить не получается: вести машину или размышлять; приходится выбирать что-то одно, мысли приходят к нему, но не его — его? — его раздражает то, что приходится думать чужими мыслями, а иначе как думать? — уже сама мысль о собственной мысли вызывает у него улыбку, так уж лучше вообще не думать, он бросает это дело, довольствуется тем, что говорит себе глупости, так происходит всегда, когда ему не удается быть умным, то есть все время.
Чего ты смеешься? спрашивает Жанна. Ничего, отвечает Поль, я снова подумал о том типе и его камне, сейчас его уже наверняка нет в живых, а может, он умер тогда, в тот самый день, может, бросился в пропасть, может даже, толкнул кого-нибудь, как знать? Или просто захотел отметить свое пребывание на вершине, говорит Жанна. Не исключено, говорит Поль, но это не дает ответа на вопрос о знании. Ты меня утомил, говорит Жанна.
Дорожное молчание. По радио передают «Мисти», о нет. Только не «Мисти». Жанна любила «Мисти» когда-то. Поль тоже, но только с Жанной. А так нет. Эрролл Гарнер это да, это здорово, ну да ладно, проехали.
Скажи-ка мне, говорит Жанна. Что? спрашивает Поль. Мне хочется, чтобы в субботу мы устроили прогулку на кораблике. Прогулку на кораблике? Поль повторяет «прогулку на кораблике»: Прогулку на кораблике? Да, отвечает Жанна, надо же и нам тоже поплавать на этом кораблике. Почему «и нам тоже»? спрашивает Поль. Ладно, говорит он, но при одном условии. При каком? спрашивает Жанна. О, не пугайся, говорит Поль, после такого изнурительного дня я не предложу тебе заняться любовью сегодня вечером. Займемся любовью сегодня вечером, говорит Жанна, но при одном условии. При каком? спрашивает Поль. Я хочу, чтобы ты мне сказал, и на этот раз без уверток, какое условие ты ставишь для прогулки на кораблике, говорит Жанна, я тебя знаю. О, не пугайся, говорит Поль, я хочу только, чтобы мы снова приехали сюда в воскресенье, мне интересно узнать, что играет этот квинтет. Запросто, говорит Жанна.
Скажи-ка, произносит Поль, насчет того, чтобы сегодня вечером, ты серьезно?
В ожидании теплохода. Поль и Жанна прогуливаются по порту для прогулочных судов. Осматривают череду выстроенных буквой U маленьких суденышек в ожидании большого. Возвращаются по противоположной набережной. Непонятно, как это возможно. Возможно, смотри, это просто. Дойдя до конца правой половины U, они развернулись, просмотрели те же моторные и парусно-моторные суденышки, глядя вправо, по ходу закругления U, затем осмотрели суденышки левой половины, глядя вправо, затем развернулись и вернулись, глядя влево.
Сидящая на террасе девушка — кстати, совсем даже ничего — встает, идет к ним, глядя на Поля; Ты ее знаешь? — спрашивает Жанна; Нет, говорит Поль, — приближается, останавливается перед ними, просит у Поля сигарету, он в этот момент даже не курил, не курила и Жанна; невероятно, она использовала свой шанс просто так, наугад, она могла угадать сигаретную пачку в кармане Поля, но пачка Поля всегда в сумке Жанны, а это девушка никак не могла угадать, даже метафорически, к тому же это пачка не Поля, не только Поля, это еще и пачка Жанны; как мы знаем, Поль и Жанна используют одну и ту же пачку, ну, когда они вместе, а они вместе, можно было бы подумать, что они одиноки вместе, но нет, они не одиноки, они вместе. Поль роется в сумке Жанны, Жанна позволяет себя обыскивать, как женщина, которую обыскивают, Поль дает девушке сигарету, затем дает прикурить, потому что, естественно, у девушки нет зажигалки, у девушки для курения есть только красивая мордашка, она прикуривает долго, это Жанне не нравится, она смотрит, как Поль, улыбаясь, дает девушке прикурить; Поль скорее восприимчив к тому, что миловидная девушка подкатила к нему, даже если только, чтобы попросить сигарету, лучше так, чем ничего, он это осознает, уже не питает иллюзий, не чувствует горечи, вчера вечером по обоюдному согласию он занимался любовью.
Он останавливается на эспланаде, чтобы вытащить камешек, камешек попал в сандалию, он трясет ногой, как большой кот, ступивший в воду, сгибается вдвое, пытается вытащить его пальцем, камешек застрял под большим пальцем; его солнечные стекла выскальзывают из кармана рубашки поло, он их подбирает, обдувает, цепляет к очкам, приучает свое зрение к другим оттенкам неба, опускает взгляд, позволяет ему упасть на длинную фигуру женщины, прислонившейся к ограде дебаркадера, не обращает на нее особого внимания, да и не имеет для этого никакого основания, эта женщина не в его вкусе, в его вкусе Жанна.
Она стоит у пирса, наблюдает за сидящей семьей, их трое, все в купальных костюмах, а еще собака, черная моська, шерстяной комок, ее глаза едва видны, зато сами видят хорошо, они не отрываются от палки, отец машет палкой, собака лает, отец бросает палку, собака отказывается за ней бежать, она лает на отца, как бы говоря: Ну же тупица, только не в воду, в другую сторону, вместо собаки в воду бросается сын, обрызгивает мать, выбегает из воды с палкой в зубах, обрызгивает мать, мать ругает сына, затем отца, отец и мать ругаются, моська заискивающе льнет к матери, дрожит, лижет руки, виляет хвостом: Что рассматриваешь? спрашивает Поль. Ничего, отвечает Жанна, сколько времени? Уже подходит, отвечает Поль.
Ту-у-ту-ут, гудит вдали теплоход. Вот он я, говорит он. Его уже видно. Он приближается. Жанна побаивается на него садиться. Поль тоже. Они это подумали, выходя из портовой конторы, где славный пожилой дядька с местным акцентом продал им билеты до Лозанны туда и обратно, любезно повторив, Поль не понял, Жанна поняла, время пересадки в Ивуар. Подойдем ближе, говорит Жанна. Успеем, говорит Поль.
Жанна направляется к дебаркадеру. Поль остается в стороне. Поль терпеть не может спешить, когда ничто не торопит. Поля вообще никогда ничто не торопит. Или, скорее, Поля уже больше ничто не торопит. Или, скорее, Поля уже больше ничто никогда не поторопит. Он смотрит на шагающую Жанну. Она шагает своей неизменной походкой, неровно покачивая бедрами. Хорошо, что она надела юбку в полоску, длинный синий свитер. Юбка тоже длинная. Длина свитера частично перекрывает длину юбки, это слегка изменяет ее пропорции, удлиняет ее, утончает ее.
Она останавливается у входа на дебаркадер, солнце мешает ей, она открывает сумку, такую же красную, как и туфли, вынимает черные очки, приучает свое зрение к другим оттенкам воды, возвращается на землю, замечает, но взгляд не останавливает: невысокие блондины ей не нравятся, Поль высокий брюнет, и потом, она думает, что это уже не для ее возраста, но она неправа, она еще очень хороша, даже если пыл ее высокого брюнета ничего не доказывает, ни в чем ее не убеждает, она говорит себе: Я вызываю желание у него за неимением лучшего, но она неправа, затем, не желая мысленно возвращаться, мысленно возвращается к молодому человеку в джинсах, стоящему далеко позади высокой худощавой женщины в сером, исключительно в сером.
Поль, позади, следит за маневрированием судна. Это наводит его на мысль о Мишель, его подруге, подруге Жанны, их общей подруге, которая водит автобус. Она работает в психиатрической клинике. Организует развлекательные мероприятия психиатрической клиники. Вносит оживление в сумасшедший дом, можно сказать и так. Время от времени вывозит дебилов на прогулку. Затем он думает о девушке, которая управляет автобусом-гармошкой по маршруту, проходящему перед его домом. Дело привычки, думает он.
Жанна возвращается. Ой, вид у нее недовольный. Ну, так ты идешь? спрашивает она. Я вижу только две шлюпки, отвечает Поль. Ну и что, говорит Жанна. Ну и ничего, говорит Поль. А сколько людей берет такой теплоход? Информация на стенде сразу при входе.
Они заходят на борт, исчезают в тени. Поль замечает стенд, подходит, подробно читает. Жанна нетерпеливо ждет, повсюду бегают дети. Пойдем сядем вперед, говорит она.
Она делает несколько шагов, осторожно, как бы на ощупь, проверяя, теплоход не шевелится, не двигается, палуба устойчива, затем уверенно идет вперед, Поль за ней следом. Идя по пассажирскому салону, вдоль застекленных окон, он замечает прическу высокой женщины в сером. Он видит ее со спины.
Носовая часть прямо на солнце. Перед флагом несколько рядов кресел. Флаг реет на ветру. Ветер сильный, свежий. Теплоход отходит. Жанна и Поль сидят. Время от времени переговариваются, несколько слов о погоде, хорошая, идеальная, о воде, о теплоходе, приятно, по-детски взволнованы, они оба взволнованы, чуть беспокойны, но все хорошо, им хорошо.
Слева от Жанны пожилая женщина в комбинезоне из легкой ткани, может быть дикого шелка, и зеленых теннисках, ткань красно-оранжевая, очень красиво, обращает лицо к солнцу, подставляет лицо ветру, платиновые пряди хлопают по ее глазам, она как будто улыбается. Жанна смотрит на нее, говоря себе, она и впрямь улыбается. Ведь старая. И еще красивая, говорит себе Жанна.
Справа от Поля португальская пара с ребенком. Отец часто встает, ходит вокруг мадонны с дитем, фотографирует.
Напротив Поля и Жанны две длинные скамьи заняты двумя разлегшимися типами. Светловолосые, молодые, красивые, загорелые, оголенные до трусов, вроде бы англичане, они дремлют, наверняка накануне гуляли. Один сбитый крепыш. Другой женственно утонченный. Поль, разглядывая их, определяет: более женственный — активный. И действительно, утонченный уходит, возвращается с рожком и банкой пива, дает мороженое крепышу, открывает банку пива себе, пьет, утирает усы, ставит банку на скамью, берет фотоаппарат, идет к самому носу теплохода, под флагом разворачивается, фотографирует крепыша, Жанна и Поль в кадре.
Возвратившись и перемотав пленку — оставался еще один кадр, — он убирает фотоаппарат, смотрит на своего приятеля, словно спрашивая себя, красивее тот в жизни или на фотографии, в голой действительности или в трусах через объектив, поскольку испытал потребность позднее увидеть его на слайде, как знать; затем снова ложится, мяукая от удовольствия, под смущенным взглядом женщины в соломенной шляпке типа канотье с цветочками. Поль отмечает, что у двух маленьких девочек такие же шляпки, как и у мамы. Все трое блондинки с голубыми глазами и красивыми зубами. Поль думает о Бергман в ее расцвете. Мать немного на нее похожа. Отец явно скучает. Все время ходит туда-сюда. Возвращается, стоит, склоняется, обменивается двумя-тремя словами со своей женой, сидящей бочком на краешке скамьи, затем смотрит на двух парней. Сейчас он что-нибудь устроит, думает Поль. Жанна смотрит на Поля, словно говоря: Эти двое — это уже чересчур. Поль говорит себе: Это как с неграми, уже ничего не смеешь сказать. А впрочем, ему плевать. Мужу тоже, он опять идет слоняться. Голова крепыша уже почти лежит на коленях его жены. В общем, главная слабина крепыша в том, что он крепыш. А мужа — в том, что он трус. Жена еще растеряннее смотрит на удаляющегося мужа. Гладит по щеке одну дочку, поправляет шляпку другой, ее собственная шляпа слетает. Это должно было произойти, думает Поль. Жанна смеется. Женщина бежит за своей шляпой, ловит ее, возвращается. Не решаясь вновь сесть, стоит со шляпой в руке, смотрит на почти голое тело крепыша. Поль смотрит на смотрящую женщину, затем на узкие трусы крепыша, которые распирает, как от радости от такого прекрасного дня. Но в итоге нет, не происходит ничего. Пойдемте, девочки, говорит она.
Прибытие в Ивуар. В красивой россыпи елей виден замок. Красиво, произносит Жанна, смотри, как красиво, и эти домики, и балкончики с цветами.
Полдвенадцатого.
Теплоход на Лозанну в полдень.
При высадке, в медленно бредущей небольшой толпе, Поль вновь видит прическу женщины в сером, Жанна — светлый ежик молодого человека, который ей безразличен, каждый думая: Хм, снова она, снова он.
Для обеда еще слишком рано. Впрочем, Поль и не голоден, Жанна тоже, и так даже лучше. Будь они голодны, то все равно не успели бы пообедать. Или, правильнее, будь они голодны, все равно не успели бы пообедать. Пройдемся по городу, говорит Жанна.
На церковной площади, под звон колоколов, они издали наблюдают за выходом четы молодоженов, маленький белый конус под руку с высокой меланхоличной чертой. Затем — давай поторопимся! — быстро осматривают виварий. Под мертвым взглядом каймана, который зевает как минимум сто лет, Жанна падает в обморок, Поль отводит ее под вентилятор: Тебе лучше? спрашивает он. Да, отвечает Жанна, даже не знаю, от чего это у меня. Поль думает: От молодоженов или от каймана? Ты ведь не беременна?
В полдень они садятся на теплоход до Лозанны.
В Лозанне для обеда уже слишком поздно. Они оказываются в ужасно дорогой блинной. В счет, надо полагать, включены и воробьи, подлетающие клевать в их тарелках, прелестные птички, с лапками, перышками, клювиками, Жанна в восторге, Поль тоже, но первые пять минут. Раздраженно он поворачивает голову, кажется, узнает женщину в сером, которая сидит на террасе соседнего ресторана. На этот раз ему хочется поговорить об этом с Жанной. Его порыву требуется соучастие Жанны, но Жанна никак не может сговориться с официанткой по поводу обмена швейцарских франков. Она не понимает, что надо еще разделить на четыре. Пятьсот франков за четыре блина и бутылку сидра, кстати нормандского, это все-таки много, говорит Жанна. Поль раздражается.
Полчетвертого.
Обратный рейс в пять часов.
Осмотрим собор, предлагает Жанна. Поль думает: Лучше музей современного искусства, ну да ладно, осмотрим собор. Ты хотя бы знаешь, где он? спрашивает он. На вершине, отвечает Жанна, мы видели с теплохода.
По городу в гору. Жарко. Поль спрашивает дорогу. Это еще выше. Спрашивает еще. Еще выше. Вы пешком? Ну да. Тогда да, еще добрых двадцать минут.
Ах, наконец вершина, какая-то церковь. Увы, это не кафедральный собор. Ну ладно, посетим эту, говорит Поль. Там ремонт, говорит Жанна. И действительно, церковь окружена лесами, по которым карабкаются арабы. Поль наводит справки. Осада длится уже шесть недель. Поль думает о Крестовых походах, о крестоносцах, о полумесяце-круассане, его заносит, уносит в открытое небо. А собор? Надо подняться еще выше. Они поднимаются еще выше.
Поднявшись еще выше, они оказываются на маленькой площади, наполненной музыкой. Поль поражен окопавшейся здесь красотой. Музыка, фонтан посреди площади, лестница вокруг фонтана, все ступени заняты сидящими людьми, которые слушают музыку, некоторые сидят на бордюре, другие стоят, среди них послушники в черном, усатые сероватые лица.
Слушай, говорит Поль, в любом случае уже слишком поздно. Если мы даже его найдем, что, честно говоря, меня бы удивило, то все равно не успеем его осмотреть. Останемся здесь. Отдохнем. Посидим.
Поль и Жанна, беспокоя людей, проходят на самый верх лестницы и садятся на край фонтанной чаши, течет вода, Поль опускает в нее руки, она свежая, музыканты красивые, молодые, четверо, струнный квартет, они играют, поочередно, фрагмент из «Семи последних слов», транскрипцию какой-то фуги, затем медленную часть квартета центрального периода; как глупо, но у Поля комок в горле, это естественно, когда красота вас застает там, где вы уже не надеялись ее найти, она оказывается сильнее, она причиняет страдание.
Без четверти пять.
У нас времени, только чтобы успеть, торопит Жанна. Поль улыбается ей, как бы говоря: Я был прав, не правда ли? разве я был неправ? У глупыша на глазах слезы. Жанна целует его, как бы говоря: Да прав, прав.
По городу под гору, большими шагами, держась за руки, тянут друг друга, удерживаясь, чтобы не споткнуться, едва успевают на теплоход, но уже другой. В обратный путь устраиваются на корме, над винтом, палуба дрожит.
Палуба пуста, лишь еще одна пара занимает столик в закрытом салоне, мужчина и женщина, Поль их не видит, увидит вскоре, он сел к ним спиной, напротив Жанны, он устал, его утомило солнце.
Жанна сквозь солнечные очки наблюдает за парой, она узнала молодого блондина, на этот раз ей хочется поговорить об этом с Полем. Ее порыву требуется соучастие Поля, но Поль, которому надоело смотреть на проплывающий берег, решает пересесть, чтобы посмотреть на водный простор, темно-зеленую ширь воды, горы, вырисовывающиеся вдали, подсказывающие плавный изгиб мыса или какой-то пролив, вновь садится рядом с Жанной, смотрит на палубу.
Ты видела? спрашивает он. Что? спрашивает Жанна. Вон того парня с женщиной в сером. Да, отвечает Жанна, и что? Это он, говорит Поль. Кто он? Ну, он, говорит Поль, тот тип, что приезжал к нам устранить засорение. Нет, говорит Жанна, ты, наверное, ошибся, он на него просто похож, вот и все. Да, возможно, говорит Поль, ну ладно, но все же, ты представляешь? А если это он? И что? спрашивает Жанна. Я не представлял себе его с такой женщиной, говорит Поль. Почему? спрашивает Жанна, что в ней такого особенного? Ничего, отвечает Поль, ничего, ну, не знаю, но все же ты представляешь? А если это действительно он? Я должен пойти посмотреть. Он встает. О, нет, просит Жанна, нет, послушай, сядь, вернись.
Поль лавирует между скамьями. На полпути до закрытого салона оказывается уже довольно близко, смотрит, пристально, бесцеремонно, беззастенчиво, настойчиво, как негр, впервые увидевший белого, брюнет — блондина, узнает Премини, совершает заход, теперь он его опознал формально. Поль подходит к столику, к паре. Сесилия видит, что кто-то подходит и убирает свои руки, Премини держал ее руки в своих ладонях, Премини наконец-то удалось взять ее руки, и вот, как назло, кто-то. Он смотрит на Поля, узнает Поля. Вот это да, произносит он.
Мы на одном корабле, говорит Поль. Ну да, говорит Премини. Вы были в Лозанне? спрашивает Поль. Ну да, отвечает Премини. Вы тоже? спрашивает он. Ну да, отвечает Поль, когда я вас узнал, то решил с вами поговорить. Вижу, говорит Премини, и что хотели сказать? Я хотел у вас спросить, отвечает Поль. Что? спрашивает Премини. Вы не против, если мы приедем завтра вас послушать? спрашивает Поль. Ну нет, отвечает Премини, вы знаете, где это? Да-да, отвечает Поль, я даже вас удивлю, я знаю, как вас зовут. Премини глядит на Сесилию. Поль ревнует ко взгляду Премини. Он глядит на Сесилию. Она глядит на Премини. Он ревнует ко взгляду Сесилии. Будь он на самом деле безумным, он бы бросился между ними. Осознает, что безумие уже подойти сюда ради этого, его самого забавляет роль встрявшего чужака, роль безумца, который все видел, он видел, как Сесилия убрала руки, тут же понял, что Премини. Ему хотелось сказать: Малыш, ты влип, эта женщина не для тебя, это такая морока, и даже не для меня, особенно не для меня, а для тебя и подавно, нет, но ты на себя посмотри. Он продолжает: Базиль Премини, ведь так? Затем: Нас с женой поразило, мы задумались о происхождении вашей фамилии. Затем: Моя жена — эта дама, которая сидит там. Премини смотрит на женщину, которая сидит там, в глубине, под швейцарским флагом. А эта дама, указывает он на Сесилию — словно желая сказать: И у меня есть жена — это Сесилия, я представляю вам Сесилию. Поль глядит на Сесилию. Она глядит на него. Бр-р. Очень приятно, говорит Поль, затем: Ну, тогда до завтра.
Сесилия и Премини посетили музей современного искусства, в залах они теряли друг друга из виду, один застывая в одном, другая — в другом, вновь находили, до чего же приятно видеть, как она появляется снова, подходит к нему, он стоит перед картиной Макса Эрнста под названием «Невидимая женщина», или «Одна невидимка», или «Невидимка». Наконец-то ее увидели, произносит Премини. Сесилию это смешит.
Она забыла свой платок. Пока она об этом еще не знает. Заметит, выходя из дома. Когда она увидит, что машина опять с открытым верхом — слово «опять» подчеркнуто, — она увидит себя вновь растрепанной, с волосами взлохмаченными, как у сумасшедшей, и скажет: Черт, мой платок.
Она выходит из дома, видит кабриолет «ТR3» с открытым верхом. Ах, мой платок, говорит она дочери, подожди, я сейчас вернусь, минутку. Дочь спрашивает себя, что именно забыла мать. Она спрашивает об этом у матери. Сесилия, уже развернувшись, торопливо отмахивается и заходит в дом. Дочь соглашается: Ладно, подождем, затем смотрит на часы, думая: Если не приедем заранее, не останется сидячих мест, затем снова ходит взад и вперед, наматывает километры. У нее не хватит времени намотать даже один. Да и сто метров, вообще-то, не намотаешь. Чуть больше, чуть меньше, а ровно сто — так не бывает. Если, конечно, не наматывать специально, но в таком случае уже не ждешь ничего и никого. Или сходишь с ума, надеясь вернуть то, что не приходит или медлит прийти или вернуться.
Мать возвращается, садится или, точнее, проваливается в машину, в этих фиговинах все так низко. И так твердо. Хотя внутри чувствуешь: жизнь бьет ключом. Да, малышка? Дочь резко трогает с места. Она улыбается. Она думает о Филиппе, который, вот так отъезжая, потерял задний мост в тот день, когда. Она была с ним. Они остановились на светофоре, рядом большая фура. Водитель свешивается из окна кабины и с высоты своей махины спрашивает у него: Эй, малый, как ты заработал на английский кабриолет, небось, своей жопой? Филипп смотрит на подружку, потом на водителя, потом говорит: Нет, ртом, затем хохочет, резко газует, и бум. Эти «триумфы» всегда были хрупкими.
Сесилия решает не завязывать платок на затылке, завязывает его под подбородком. Дочь смотрит на нее, как бы говоря. И говорит. Твои жалкие ухищрения, вот что она ей говорит. Смотри на дорогу, отвечает Сесилия, заправляя прядь под платок у виска, затем глядя на себя, чтобы понять, как она выглядит, находя себя совсем даже ничего, думая: Не такая я и уродина, как она говорит, старше нее, это правда, но намного лучше нее; затем глядя на дочь, сравнивая: И за кого она себя принимает, эта выпендрежница? эта кубышка, я имею право так думать, ведь разве она сама, она церемонится? разве задумывается, что ранит меня? Вот что Сесилия думает; посмотри на себя, ты только посмотри на себя, жалкая карлица, интересно, в кого она такая?
Пигалица крутит руль резко, руки разведены в стороны, как стрелки без четверти три, вжавшись в сиденье, задрав лицо на уровне капота, ее саму едва видно, но — внимание! — она едет быстро, очень быстро, пугает прохожих, подсекает машины, выезжает из города, выезжает на скоростную, съезжает с нее. Вот она уже на горной дороге, нога вдавлена в педаль, синяя задница «TR3» почти задевает асфальт. Сесилия вся зеленая.
Филипп знает, что ты так используешь его машину? спрашивает она. Конечно, отвечает пигалица, это он предложил мне ею попользоваться. Но наверняка не таким образом, говорит Сесилия. Нет, напротив, именно таким, говорит дочь. А как армия, нормально, он привыкает? спрашивает мать. Да, да, нормально, отвечает дочь. Ты ему пишешь? спрашивает мать. Нет, отвечает дочь. А следовало бы, произносит мать, ему было бы приятно. (Весь этот диалог выкрикивается, чтобы перекрыть шум мотора, выхлопы газа и гул ветра.) Дочери надоело слышать крик матери и тоже кричать ей в ответ, она любит водить, а мать ее достает, она думала доставить ей удовольствие, отвезя к ее малышу Базилю, а той только бы.
Ты могла хотя бы отправить ему посылку, кричит она, невольно воскрешая воспоминание о своем кузене, который воевал в Алжире, он ей нравился, этот кузен, даже больше чем нравился, но между кузенами и кузинами, это ведет к дегенерации. Ты слышишь меня? кричит мать. Слышу, а на какие деньги? кричит дочь, поиздержавшаяся в отпуске. Сесилия смотрит на нее, затем вновь заводит разговор об истории с чеком. О, нет, прошу тебя, не надо опять об этом, вопит дочь, которая вспоминает об агентстве, какой стыд, она не знает, куда ей деться, так ей стыдно, она матери: Да брось ты, послушай, пойдем, ну и его на фиг, подумаешь; а мать ей: Нет, нет, и речи быть не может, вот так просто, взять и… а она матери: Ну тогда я выйду, подожду тебя на улице; а мать дочери: Разумеется, разумеется… Дочь выходит. Мать, встав у двери, цепляется за входящего клиента и говорит ему: Не ходите в это агентство, оно не возвращает деньги за билеты, которые само и теряет.
Вот твой чек, говорит Сесилия, чуть раскрасневшаяся, чуть взлохмаченная, но очень чинная, как всегда в сером; дочь смотрит на нее: Прекрасно, прекрасно, браво, ты собой довольна? А этот, что он так тащится?
Этот — это Поль.
Поль, который спрашивает себя, чего от него хочет английская машина, сигналы фар, может быть, что-то не в порядке, полуоткрытая дверца, спущенная шина, погнутый колпак колеса, задымление, выхлопная труба провисла, царапает, высекает искры, тогда бы я слышал, говорит он себе, дым бы видел, а дверца — он оборачивается — закрыта, другая тоже, или она спешит, ну тогда подождет, но нет, английская бестия не согласна, все гудит и гудит, что происходит? спрашивает Жанна.
Англичанка поджимает, отвечает Поль. Откуда ты знаешь, что англичанка? спрашивает Жанна, уже ревнуя. «Триумф», отвечает Поль, это английская машина. А-а, говорит Жанна, я думала, ты о женщине, которая ее ведет. Выглядит она по-английски, поясняет Поль, руль справа, очки-бабочки, платок на голове, да и машины с правым рулем, зарегистрированные во Франции, встречаются редко. Значит, она француженка, говорит Жанна. Не обязательно, говорит Поль. Она может запросто, продолжает Поль, запросто готовый поддержать любое предположение, пусть даже ошибочное, как, например, временный транзит, но. Опять гудки вперемешку с целой серией призывов, кротких, резких, нервных, яростных. Пропусти ее, говорит Жанна. Я готов, отвечает Поль, но как?
«Пежо» четы Сен-Сабен подъезжает к поляне, уже виден флаг, лагерь бельгийцев. Прижмись здесь, говорит Жанна. Поль прижимается. Бельгийцы, сидя на корточках вокруг костра, замечают: Хм, у нас гости, потом снова заводят свою песню: Выпьем же, выпьем. «TR3» — тр-р-ру-у-уф! — обгоняет «пежо» Поля и Жанны. Оба смотрят, как мимо них проносится высокая Сесилия, очень чинная, очки, платок на голове, неузнаваемая. Хотя. Сомнения у Поля есть. У Жанны нет. С левым рулем, говорит она. Да, согласен, соглашается Поль, а ты видела, какого роста водительница? В зеркало я не мог ее даже увидеть. Поехали, говорит Жанна.
Поль отъезжает со своими сомнениями, давит на газ, разгоняется. Что это тебя так разобрало? спрашивает Жанна.
Поль ворчит, потому что чей-то скутер занял целое парковочное место. Это скутер Фернана. Премини и Фернан приехали на скутере Фернана, Премини держался за плечи Фернана, тот вел скутер с альтом за спиной, в чемодане, прочно стиснутым между животом Премини и спиной Фернана, так что голова Премини высовывалась, если в фас, то справа от головы Фернана, а глаза Премини, глядевшего на дорогу, его глаза от ветра слезились.
Поль паркуется дальше, выключает мотор, радио замолкает, дверцы открываются, Жанна выходит, Поль тоже, дверцы хлопают почти одновременно, а потом тишина, затем шум шагов Поля и Жанны по гравию.
Долина кажется красивее, но и погода сегодня ясней. И не только долина. Горы тоже кажутся красивее. И не только горы. Монастырь тоже кажется красивее. Он тот же самый, но день другой. И не только день. У Поля, наверное, на глазах была пелена в тот день. Как и все прочие дни, но сегодня Поль уже не тот. В монастырь приезжает другой Поль, Поль, который думает о том Поле, прежнем.
И Жанна другая, Жанна ощущает неловкость, как и в тот день, но сегодня она уже не может отказаться войти.
Они идут по аллеям с гравием, вдоль лужаек, клумб с фиалками, кустов, постриженных в форме конусов, шаров.
Ты знаешь, где это? спрашивает Жанна. Пойдем по стрелке, отвечает Поль, осторожно, там ступенька. При входе обманчивая предательская ступенька.
При входе очаровательная девушка, задорная, рыжеволосая, веснушчатая, предоставляет за двадцать франков право войти, жалкий билетик с номером, отрывая от книжечки с квитанциями. В эту цену еще включен, говорит девушка. Что? спрашивает Поль. Оранжад или лимонад, на выбор.
Поль с удовольствием задержался бы, девушка так мила, ты не находишь, Жанна? Жанне не терпится.
Поль с удовольствием задержался бы, но как раз в этот момент через широко открытую дверь, из крипты, снизу вверх по лестнице, до Поля доносится звук контрабаса. Контрабас играет знакомую тему. Контрабас играет «So what». Поль говорит себе: Хм, ведь это совсем не квинтет, а секстет, ну, не знаю, они могут вполне это сыграть и квинтетом.
Контрабас говорит что-то, ритм отвечает: So what. Поль замирает как вкопанный, неспособный пошевелиться. В следующем пассаже отвечает трио, их действительно трое: альт, тенор, труба. Какой звук. Поль ошарашен, если не сказать — потрясен. Жанна толкает его в спину. Проходи, говорит она. Тихо, подожди, замолчи, послушай, ты слышишь? Когда трио отвечает, слышны также голоса людей, который шепчут, подпевают тихонько: So what. Ты слышишь? Люди, они поют. Да, слышу, ну проходи же, говорит Жанна.
Поль спускается по лестнице, медленно. По мере того как Поль спускается по ступеням, он открывает пространство крипты, музыкантов, слушателей; слушатели в основном молодые, девушки, парни, они подпевают. У Поля по коже мурашки, лоб в поту, спина оцепенела. Жанна подталкивает его. Он уперся, застыл на месте, на середине лестницы, не понимая, куда смотреть, уже не понимая, что делать — смотреть, слушать, стоять на месте, спускаться.
Премини начинает первое соло, взлетает, вырывая у слушателей, молодых людей: вау, да, давай, да-да, ух, выкрики, свист.
Жанна тоже взволнована, вот уже лет тридцать, как она не бывала в таких местах. Она толкает Поля, говорит ему очень тихо — вон там — и указывает место, место, где они могут сесть.
Они проходят, пробираясь между людьми, молодыми, здесь одна молодежь. Поль ошарашенно, чуть дрожа, смотрит на музыкантов. Премини поливает как сумасшедший. После Паркера Поль никогда не слышал ничего подобного, такой же техничности, такой же силы, такого же вдохновения. Поль, зачарованный игрой Премини, застывает. Жанна наталкивается на него, толкает его. Проходи же, говорит она. Поль сходит с места, чуть проходит вперед. Опять останавливается, снова смотрит на Премини, тот только что закончил. Публика, одна молодежь, аплодирует. Поль, все еще стоя, тоже. Премини видит Поля, стоящего впереди Жанны. Подает знак Полю. Поль кивает ему в ответ. Жанна смотрит на Премини. Такой вот, здесь, со своим инструментом, он, находит она, не лишен некоего шарма. Премини свободной рукой указывает Полю и Жанне — теперь он увидел и Жанну — место, как бы говоря: Садитесь туда. Туда — это место, где сели Сесилия и ее дочь. Туда? как бы спрашивает Поль. Да, как бы отвечает Премини.
Тенор выдает второе соло. Дочь Сесилии хлопает в ладоши, дергается, ерзает на табурете. Она видит Поля, идущего прямо на нее, спрашивает себя: Кто это? Говорит себе: А он ничего, но уже не видит музыкантов, наклоняется. Поль подходит, останавливается, кланяется, приветствует ее и ее мать. Она перестает хлопать в ладоши, смотрит на мать. Сесилия узнала Поля. Бр-р. Садитесь, говорит она Жанне. Жанна, которая ничего не услышала, наклоняется к Сесилии, улыбаясь, затем шевеля пальцами у своего уха, как бы говоря: Я ничего не слышу, — и говорит: Что? Сесилия наклоняется вперед и, глядя на Поля, кричит: Хотите сесть? Поль отвечает: Да, — садится, затем спрашивает: Как поживаете? — но никто его не слышит. Да и странно было бы. Дочь Сесилии что-то кричит, качается из стороны в сторону, в такт тенору. Жанна сидит. Сесилия смотрит на нее. Жанна смотрит на Сесилию. Сесилия и Жанна смотрят друг на дружку. Жанна словно говорит: Трудно смотреть друг на дружку, когда нельзя говорить. Сесилия словно понимает, что именно Жанна словно говорит. Она смотрит на Жанну с улыбкой, качая в такт головой. Жанна думает, что понимает, что Сесилии очень нравится джаз. Вовсе нет. Сесилии не нравится джаз. Ей лишь немножко нравится Премини, вот и все. Но. Жанна не может знать, что Премини нравится Сесилии лишь немножко, а джаз ей не нравится вовсе. Она думает, что Сесилия любит джаз. Хочется сказать ей: Я тоже люблю джаз. И. Не имея возможности донести это до ее слуха, она качает головой в такт, не отрываясь от глаз Сесилии, повернувшись спиной к секстету. Поль тоже сидит спиной к секстету. Но Поль пришел не для того, чтобы рассматривать Сесилию, рассматриваемую Жанной, и не для того, чтобы рассматривать Жанну, рассматривающую Сесилию, даже если Жанна, рассматривающая Сесилию, кажется ему здесь красивее, чем Сесилия, и что он никогда. Он разворачивается на табурете, спиной к трем женщинам — к полуженщине-дочери, к женщине — своей жене, к женщине с половиной-матери и жене этого, нет, никакой не жене, — смотрит на тенора, слушает тенора.
Темп средний, ритм ровный, все гладко, хочется двигаться, но не в пустоте, нет, здесь слишком хорошо, тело взволновано небольшими толчками, очень мягкими, вот так, и обратно, то же самое слева направо. Поль удерживается, но недолго, удовольствие его раскалывает, сверху вниз, от головы, что дрожит, через сердце, что бьется, до самой промежности, возбужденной, будто сильным желанием отлить, постепенно видно, как Поль раскачивается; надо сказать, что тенор.
Тенор играет хорошо. Да, конечно, это не Колтрейн, но играет он все же хорошо, даже очень хорошо, в стиле более классическом, чем Трейн, напоминая Полю скорее Джонни Гриффина, но только слабее, потому что по части изобретательности, безграничной импровизации никто никогда не превосходил и не превзойдет Гриффина, впрочем, в звучании Гриффина можно найти такую же мягкость, такую же жалобную зыбкость, что и у Паркера, говорит себе Поль, косясь на саксофон, вспоминая его на вес, на ощупь, рассматривая длинные пальцы музыканта на перламутровых клавишах, клапаны, блеск позолоченного металла, клейма на раструбе, как хорошо вновь увидеть все это, вспомнить все, что сопутствует этому, это хорошо и это нехорошо, от этого становится хорошо и, чем больше от этого становится хорошо… ну да ладно, не будем об этом думать, думает Поль. Тенор закончил, ему долго аплодируют, Поль тоже.
Затем очередь Жоржа, австралийца, который чуть не стал австралийцем — вы помните? — кенгуру в боксерских перчатках, он правильно сделал, что вернулся, он пришел со своей женой Софи, невысокой брюнеткой с узкими глазами и тонкими очками, изнуренной выкидышами, она, должно быть, где-то здесь, да, вот она там, рядом с Фернаном, она с ним разговаривает, а тем временем Жорж.
Жорж играет лучше, он успел позаниматься, он вступает четче, точнее, выдает нам смесь Майлза и Клиффорда Брауна, но и это неплохо, ему удается выстраивать по полфразы, но и это кажется для него естественным, его печальная от природы манера сглаживает все, — хорошо, старик, труби дальше! — его тянет делать всегда одно и то же, он всегда модулирует с высоких нот, но получается хорошо; Жорж, продолжай, ритм-секция следует за тобой.
Заклепанная тарелка идет кругом, классно звучит, Клод легко прохаживается по барабанам, контрабасист Нассуа и пианист Патрик часто переглядываются, как бы играя только друг с другом, но не показывая этого, чутко реагируют на то, что делает Жорж, два саксофониста слушают его с инструментами наготове, и Поль, слушая трубача, не отрывает глаз от тенора.
Затем соло фортепиано.
Соло контрабаса.
Ударные.
Реприза. Публика, одна молодежь, снова поет — когда духовые, отвечая контрабасу, вновь подают тему, — затем аплодирует, свистит, и вот перерыв. Премини кладет альт на пианино, перебрасывается несколькими словами с пианистом, наверняка какая-то шутка; видно, как он смеется, приятно видеть Премини смеющимся, затем направляется туда, где сидят Сесилия, ее дочь, Жанна и Поль.
Он подходит. Останавливается напротив сидящего Поля. Поль встает, протягивает ему руку, долго, по-американски, трясет его руку. Поль хотел бы что-то сказать. Поль не находит что сказать. Поль поздравляет Премини взглядом, улыбкой, сильным рукопожатием. Премини качает головой, как бы говоря: Да ладно, хватит, высвобождает свою руку, протягивает ее Жанне, склонившись над ней. Жанна принимает руку Премини, позволяет мягко пожать свою, опускает глаза под настойчивым взглядом Премини. Сесилия смотрит на Жанну, затем на Премини. Дочь смотрит на мать, затем на Поля, говорит себе: А он ничего, я бы его вздрючила. Поль смотрит на Сесилию. Поль, осознавая, что смотрит на Сесилию без согласования с Жанной, предлагает свой табурет Премини, идет искать другой для себя.
Возвращается с табуретом, оказывается позади Фернана. Фернан, склонившись над женщинами, предлагает им по капельке виски, который принес с собой. Он наливает виски в стаканчики женщинам, затем Премини, оборачивается и упирается в Поля. Поль смотрит на него. Фернан напоминает Полю одного фри-джазового альтиста. Вы тоже музыкант? спрашивает Поль сквозь гвалт голосов. Нет, отвечает Фернан, а вы? Вы из нашей компании? Да, отвечает Поль. Глоточек? предлагает Фернан. Ясное дело, соглашается Поль.
После того как всем налили, Поль смотрит вокруг, останавливая взгляд на разных лицах, страдая уже какое-то время от ненасытной потребности в лицах; после того как каждый сказал свое слово о вкусе виски, а Фернан ушел поболтать с Жоржем и Софи, уже никто не знает, что сказать, каждый смотрит вокруг, останавливая взгляд на разных лицах.
Лицо пигалицы в постоянном беспокойстве от неудобства, которое пряди создают ресницам. Дочка Сесилии не может усидеть на месте. Матери хочется сказать ей: Иди уже к своим сверстникам. Она не говорит ничего, перестает смотреть на дочь, смотрит на Премини, как бы говоря: С этими двумя, Полем и Жанной, нам не о чем говорить.
Поль хотел бы сказать Премини, как восхищен его игрой, столь близкой к игре Паркера, но, говорит он себе, сказав это, я наверняка заговорю о самом Паркере, а это может ему не понравиться, вот я, например, не выносил, когда, говоря обо мне, со мной говорили о Колтрейне, но это всегда так, не знаешь, что и сказать, а сказать можешь, только сравнив; так уж лучше молчать, но, не в силах дальше молчать, он заговаривает с Премини об игре тенора.
Мой муж тоже играет на теноре, объявляет Жанна, не посоветовавшись с Полем хотя бы взглядом. Поль не выносит, когда Жанна говорит за него. Поль, конечно, и сам об этом подумывал. И даже хотел. Хотел сказать Премини: Я тоже играл на теноре, но никогда бы не сказал, а теперь, раз все уже сказано.
Да ну? удивляется Премини. Да, да, продолжает Жанна, не давая Полю ответить. Поль бросает на Жанну гневные взгляды. Сесилия смотрит на Жанну. Ее дочь смотрит на Поля, говорит себе: А он ничего, я бы его вздрючила. Премини тоже смотрит на Поля и спрашивает у него: Вы играли просто так, для удовольствия или? Немного профессионально, отвечает Поль, скажем, полупрофессионально. Премини кивает. У меня так и не получилось зарабатывать этим на жизнь, продолжает Поль. Этим скорее зарабатывают на смерть, говорит Премини. Вот-вот, произносит Поль, это-то меня и напугало. На присутствующих повеяло холодком. Все заговорили о чем-то другом. Поль переводит дух. Каким-то чудом находит, что сказать Сесилии. Ее дочь что-то рассказывает Жанне. Жанна одним ухом слушает то, что ей тараторит пигалица, другим — то, что Поль излагает Сесилии. Премини встает.
Плывет между головами сидящих, мимоходом получает дружеские шлепки, похлопывания по спине, ну, как ты, Базиль, взгляды, которые ему бросают девушки, необычные, как девушки, так и взгляды, это приятно.
Кружа, раздавая улыбки направо-налево, хотя Премини парень простой, скорее скромный, это все же приятно, он направляется к группе беседующих стоя.
Тенор, с ремешком на синеватой шее, опираясь на статую рыцаря с таким нежным взглядом, — но всем на него плевать — беседует с Фернаном, Жоржем и Софи, Жорж наверняка рассказывает о своих приключениях в Австралии.
Премини хлопает его по плечу. Тенор оборачивается. Премини тянет его за рукав, отводит в сторону, что-то говорит. Тот слушает опустив голову, сдвинув брови, поглядывая по сторонам. Премини что-то говорит ему на ухо. Тенор кивает, затем поднимает голову. Премини отстраняется, чуть разворачиваясь, незаметно показывает пальцем на Поля, сидящего к нему спиной, затем снова обращается к тенору. Тот пожимает плечами, как бы говоря: Да, почему бы и нет? нет, меня это не задевает, да, если хочешь.
Премини возвращается тем же приятным путем, но на этот раз со странным видом. Подойдя, он хлопает Поля по плечу. Поль оборачивается. Премини спрашивает у него: Хотите немного поиграть с нами? Поль чувствует, что покраснел до ушей, он ошарашен, его охватывает паника. О, нет-нет, бормочет он, это очень любезно, но нет, я не могу, я не смогу. Сможешь, вмешивается Жанна, давай. Не вмешивайся, пожалуйста, говорит Поль, будь любезна, ладно? Жанна делает вид, что не слышит. Это очень хорошая идея, обращается она к Премини. Нет, возражает Поль, это нехорошая идея, ты только представь, это было так давно, я все забыл. Вспоминается быстро, говорит Премини, так что, да?
Несколько слов по поводу этого «да».
Если бы не Сесилия, не присутствие Сесилии, Поль, вероятно, не согласился бы. Но Сесилия была там. Она смотрела на Поля, и в ее взгляде было что-то непрощающее, и Поль, чувствуя себя рассматриваемым, повелся на взгляд Сесилии. Подняв на нее глаза, он встретил взгляд сухой, жесткий, ледяной, словно решить могла только она, Поль столкнулся с презрением Сесилии.
Он соглашается. Встает, глядя на Жанну, как бы говоря: Ну, дорогая, ты мне за это заплатишь. Сесилия смотрит на Жанну. Ее дочь смотрит на Поля, потом на Жанну, потом на Поля. Тот следует за Премини, идет с трудом, ноги дрожат, некоторым приговоренным бывает плохо, и приходится их нести.
Премини подводит его к тенору, который тут же протягивает ему руку. Поль пожимает ее, чувствуя в ней свою, взмокшую от пота. Значит, вы играете на теноре? спрашивает у него тенор. Играл, отвечает Поль. Давно? спрашивает тенор, который с первого взгляд успел оценить внушительный возраст Поля. Больше двадцати лет назад, отвечает Поль. В каком стиле? спрашивает тенор, наверняка ожидая, что Поль дрожащим голосом будет воскрешать воспоминания о Коулмене Хокинсе или Бене Уэбстере. В колтрейновском, отвечает Поль. Тенор смотрит на него, как бы говоря: Ну да, конечно.
Он идет за своим саксофоном, возвращается с ним. Поль глядит на приближающийся саксофон. Тенор подает ему ремешок. Поль надевает его. Он забыл, что это так тяжело, а может, это у него уже нет сил. Его влажные ладони чуть не выронили инструмент. Он цепляет его на ремешок, вешает себе на шею. Ремешок врезается в шею. Он выпускает его поверх воротника рубашки. Сегодня он в рубашке, белой с длинными рукавами, и синих брюках. Он сменил одежду. Как будто для него стало возможно сменить себя. Как будто по случаю вся благоразумность наконец проступила пятнами на слишком долго носимом костюме.
Он регулирует длину ремешка, вешает сакс достаточно низко — вот так — под взглядом Премини. Что с тростью? спрашивает у тенора. Жесткая, отвечает тенор. Я как раз такие люблю, говорит Поль, но что я хочу сказать. Я не заразный, говорит тенор. Я тоже, говорит Поль, но. Поехали? спрашивает Премини. Подождите, просит Поль, дайте мне все-таки немного времени.
Он берет в рот мундштук, трость влажная. Он дует, звука нет, через двадцать лет звук просто так не найдешь. Он ищет, его пальцы начинают бегать по клавишам. Сначала слышен лишь стук клапанов, перекрывающих воздух, затем извлекаются ноты, все более чистые, затем обрывки фраз, короткие штрихи, арпеджиато, хроматизмы спускающиеся, упирающиеся в предел низких нот, затем восходящие, торопливые, бросающиеся на штурм сверхвысоких, звук с легким присвистом, но, в общем, пойдет, ну, будем надеяться. Ну, поехали? спрашивает Премини.
Он подает знак Жоржу: поехали; Жорж подает знак остальным: начинаем, Патрик и Нассуа возвращаются, Клод касается тарелок, усаживаясь позади малого барабана, бьет в большой барабан, Нассуа поднимает контрабас, Патрик над клавишами разминает пальцы, а Поль? Поль, дрожа, проклиная Жанну, следует за Премини.
Голоса смолкают. О, ужас. Головы поворачиваются, замечают, что тенор уже не тот; некоторые головы говорят себе: Хм, тенор уже не тот, и спрашивают: А это кто такой? Жанна в глубине зала переживает. Она горда тем, что вновь видит Поля с «Сельмером» на животе. Она вся красная. Вид раскрасневшейся Жанны вызывает у Сесилии улыбку. Жанна не решается полностью развернуться к сцене, она тянет шею, чтобы увидеть своего Поля. Но в итоге, повернувшись спиной к Сесилии, разворачивается. Теперь уже ждут все, спрашивая себя: Кто этот новый тенор?
Это бывший саксофонист, которому за пятьдесят и который боится. Что играем? спрашивает у него Премини. Не знаю, отвечает Поль, что-нибудь простое, блюз. Какой блюз? спрашивает Премини. Простой, отвечает Поль. «Now’s the time»? предлагает Премини. Прекрасно, соглашается Поль. Жорж слышит, передает дальше, возвращается, встает рядом с Полем и Премини. Поль боится смотреть вперед, он чувствует на себе взгляд всех этих голов, здесь, прямо перед собой. Премини делает шаг вперед. Он улыбается.
Объявление вызывает радостные крики. «Now’s the time» — это тема, которая вызывает радость. И действительно, после затравки Патрика едва вступают саксофоны и труба, все собравшиеся взрываются от радости, крик, свист, одни вскакивают, подпрыгивают, вновь садятся, раскачиваются на сиденьях, хлопают в ладоши, в особенном ритме два-один-два-один, девушки щелкают пальцами, пальцами обычно очень тонкими, закусывая губу и т. д., это радость, а что, ведь как радостно это слышать, парни играют просто, хорошо, и таких парней хоть отбавляй, да и Поль был когда-то таким.
Это возвращается, медленно, постепенно, он обретает это, страх отступает, стирается, рассеивается; то, что он потерял, думал, что потерял, был убежден, что потерял, вновь обретается, ему предлагают солировать первым, он соглашается, давай, поехали, он начинает, сначала немного вязнет, но очень скоро справляется, играет все лучше и лучше, хорошо, даже совсем неплохо, это удивляет Премини, тот оборачивается, смотрит на остальных, как бы говоря им: А старик-то играет неплохо, даже хорошо, и как хорошо он играет, слишком по-колтрейновски, ну и ладно, и хорошо, и классно, действительно словно Колтрейн, та же фразировка, спасибо, Поль, спасибо за Джона (Колтрейна), здорово вновь это услышать, то самое звучание, жесткое, яростное, порывистое, отчаянное и все же сдержанное, тело едва шевелится, заметна лишь легкая дрожь, саксофон по оси тела, на лице застыла гримаса, нет, не от страдания, хотя да, от страдания, это радость страдания, дикая радость, это так просто, чем дальше, тем больше кажется, мы слышим Колтрейна, Премини не может прийти в себя, может, мне надо было играть на теноре, говорит он себе, а тем временем дочь Сесилии.
Бля, хочу танцевать, кричит дочь Сесилии. При слове «бля» Жанна чуть отстраняется. Мама, идешь? кричит дочь. Ни за что, кричит ей Сесилия. Ну и ладно. В этом драйвном гомоне пигалица вскакивает, пританцовывая, уже танцуя, склоняется к Жанне, кричит ей: Вы умеете танцевать би-боп? Умела, кричит ей Жанна. Пошли, кричит ей пигалица. Хватает ее за руку, заставляет встать, тянет за собой, Жанна дает себя увлечь, та увлекает ее туда, где, может быть, получится потанцевать, да, здесь получится, люди расступаются, освобождая пространство, она берет Жанну за талию и, посеменив на месте, чтобы поймать ритм, резко раскручивает ее, удерживая рукой.
Сожалею? Я?
Нет, сказал он.
Посвящается Сюзи одной
Для Симона Нардиса фортепиано было не то же самое, что скрипка для Энгра. Это было больше, чем скрипка для Энгра. Для него фортепиано было тем, чем для Энгра была живопись. Он бросил играть, как Энгр мог бросить писать. Было бы жаль, если бы это случилось с Энгром. Жаль, что это случилось с Симоном Нардисом.
После этого дезертирства он вернулся к прежней профессии. Предлогом служила необходимость себя прокормить. Обеспечить себе кров и уход. В смысле быть ухоженным. И, особенно, вести себя прилично. Джаз не очень-то располагает к тому, чтобы вести себя прилично. Симон Нардис был когда-то джазовым пианистом. Забытым, пропавшим из виду, вычеркнутым из джазового мира, мы находим его здесь, сейчас, накануне продленного уик-энда.
Завод, которым ему предстояло заняться, располагался на морском побережье. Никогда еще работа не приводила его в места наших детских каникул. Впервые его послали в местность одновременно промышленную и курортную. Присутствие моря имело значение. Оно сыграло свою роль в этом деле.
Работа Симона Нардиса. Я буду называть его Симоном. Для краткости. Так проще. Он был моим другом. Работа Симона заключалась в том, чтобы согревать, но не атмосферу клубов и сердца слушателей, а ангары, склады, цеха, лаборатории. Поддерживать при должной температуре — то есть в состоянии функционирования, консервации, жизни — рабочих, ценные материалы и даже животных.
Симон овладел этой профессией, когда был молоденьким пианистом-любителем и играл на жалких ярмарках и благотворительных праздниках. Он оставил ее, когда стал профессиональным музыкантом. Вновь вернулся к ней, когда перестал играть из-за проблем со здоровьем. Назовем это проблемами со здоровьем. Разумеется, все куда сложнее.
Поддерживать работу установки промышленного отопления и, особенно, ее настраивать, это тоже достаточно сложно. Никому не интересна техническая сторона дела. Но о ней все же следует что-то сказать. Именно из-за нее Симон и пропустил свой поезд в первый раз.
Возникли проблемы. Следовало их решить, на месте, очень быстро. Дело было накануне продленного уик-энда. И не терпело отлагательств. За четыре дня могли испортиться очень непрочные материалы, чувствительные к колебаниям температуры. Это стоило целого состояния.
Местный инженер не справлялся. Не находил причину сбоя. Он призвал на помощь Симона. Симон, конечно же, обожал это — приносить пользу, лететь на помощь клиентам, так работа становилась сносной. Все это так, но все же. Дело было в четверг вечером. Симон собирался на несколько дней поехать с Сюзанной, своей женой, к матери Сюзанны, своей теще, ну, обычная история.
Я приеду завтра на поезде в десять сорок, сказал он инженеру, встречайте меня, и не беспокойтесь, все наладим. Вы так думаете? спросил тот, он рисковал своим местом. Ну да, ответил Симон, наверняка какой-нибудь пустяк, надо только найти, давайте до завтра, постарайтесь отдохнуть, сказал он, зная, что тот, как человек ответственный, проведет на работе всю ночь.
На следующий день, после обеда, около шестнадцати часов, то есть приблизительно за час до того, как Симон должен был сесть на обратный поезд, так ничего и не наладилось. Причину локализовали, но установка не запускалась. Из-за термостата, который не реагировал вообще либо реагировал так себе или когда ему вздумается, передавая неправильные указания. Надо было понять почему.
Я пропущу поезд, думал Симон и, думая это, смотрел на собеседника, который смотрел на Симона и думал: Он бросит меня, ему надо на поезд. Во сколько следующий? спросил Симон. Не знаю, ответил инженер, сегодня вечером, полагаю, достаточно поздно. Ладно, сказал Симон, поеду на вечернем, разобраться же надо.
Инженер возликовал. Прекрасно, сказал он и, преисполненный благодарности, даже похлопал Симона по плечу. Радость сближает людей. Он извинился. Какое облегчение. Не знал уже, как ее выразить, свою признательность. Его дальнейшие поползновения Симон пресек. Мне нужно предупредить жену, сказал он, я могу позвонить?
Они сновали между проблемными камерами охлаждения и кабинетом инженера. Рабочий стол был завален чертежами. Инженер приподнял край огромной синей электрической схемы. Телефон здесь, произнес он и из деликатности удалился.
Он воспользовался этим, чтобы пойти в туалет. Сдерживался уже часа два. Не хотел отсутствовать. Показаться даже на миг незаинтересованным. Какая глупость. Ведь можно прекрасно продолжать размышлять перед писсуаром или зеркалом, это даже, говорят, способствует мыслительной деятельности, ну да ладно.
В это время Сюзанна была еще на работе. Сюзанна руководила. Я буду называть ее Сюзанной. Для краткости. Так проще. Она была моим другом. Жена моего друга Симона стала и моим другом. Так случается не всегда, но здесь так случилось. Бывает, что жена вашего друга видит в вас врага. Здесь так не случилось. Здесь врагом был джаз. Он чуть не погубил ее мужа.
Сюзанна руководила административно-бухгалтерской службой в филиале автомобилестроительной фирмы. Телефон зазвонил в ее кабинете. Ее там не было. Она была у начальника. Ей потребовалась его подпись. Она вышла из своего кабинета, оставив дверь открытой. Ее коллега услышал звонок. Подошел и снял трубку.
Мадам Нардис вышла, ответил он. На вопрос, надолго ли, ответил: Не знаю, затем внезапно вспомнил, что, проходя мимо, Сюзанна сказала ему: Я у начальника, но он, под грузом собственных дел, даже не поднял голову, лишь покачал ею, как бы говоря: Ладно, ладно.
Она у начальника, сказал он. Передайте ей, чтобы она мне перезвонила, попросил Симон, я сейчас дам вам номер телефона, подождите секунду. Он обернулся, чтобы спросить. Инженер еще не вернулся из туалета. Симон позвал его. Громче, чем намеревался. Вероятно, нервничая. Инженер прибежал с довольным видом, он подумал, что Симон нашел решение проблемы. Симон спросил: Какой здесь номер?
Сюзанна выходила из кабинета начальника. На пороге развернулась. С папкой бумаг, прижатой к груди. Кстати, мсье, сказала она, не рассчитывайте на меня сегодня во второй половине дня, я не смогу остаться, мне нужно встретить мужа на вокзале.
Она возвращалась в свой кабинет. Коллега окликнул ее. Встал, подошел к ней. У него в руке была какая-то бумага. Вам надо перезвонить мужу по этому номеру, сказал он. Ну-ну, подумала Сюзанна. Она заперлась в кабинете и позвонила Симону.
Только не говори мне, что ты должен остаться, сказала она, пожалуйста, не говори мне этого. Увы, да, сказал Симон, я говорю тебе это, но это ненадолго, я успею на вечерний поезд, не встречай меня: наверное, приеду очень поздно.
Во сколько? спросила Сюзанна. Не знаю, ответил Симон, здесь никто не способен мне это сказать. Симон посмотрел на инженера. Тот принял его слова на свой счет. Симон зажал трубку ладонью. Инженер понял. Ответил кивком.
Сейчас посмотрят, сказал Симон, если у тебя есть минутка, подожди, или я тебе перезвоню, как хочешь, короче; ну а вообще, как дела у тебя, все в порядке? Работы выше головы, сказала Сюзанна. Сочувствую, сказал Симон. И правильно делаешь, сказала Сюзанна. Минутку, сказал Симон, сейчас будет информация.
Двадцать два пятьдесят восемь, объявил инженер.
Я возьму такси, сказал Симон, не жди меня, ложись спать. Ладно, сказала Сюзанна, и постарайся не пропустить этот, не забудь, что у нас должна состояться поездка.
Досада так увивалась вокруг нее, но Сюзанна ее прогнала и вновь погрузилась в работу. Получается, что я смогу остаться во второй половине дня, сказала она начальнику. Он, войдя без стука, пришел обсудить с ней какой-то вопрос. Во многих вопросах она разбиралась лучше него. По правде сказать, без нее он пропал бы.
Без нее пропал бы и Симон. По крайней мере, в прошлом. Пропал бы, в смысле не выжил. Без нее он бы умер.
Когда-то давно, во время ангажемента за границей, посреди ночи, Симон позвонил ей из гостиничного номера. От голоса Симона веяло смертью. Сюзанна услышала эту опасность. Она поехала за ним. Привезла, заперла, вылечила.
Время отбытия поезда известно. Вопрос о возвращении решен. Мужчины вернулись к делу. Никому не интересна техническая сторона дела. Просто скажем, что они скоро разобрались, почему установка плохо работала. Затем нашли средство наладить ее. Все заняло часа два.
Вы, наверное, умираете с голоду, сказал инженер. Он и сам умирал с голоду. Симон посмотрел на него, не реагируя, очень устало, почти отстраненно. Они покинули завод среди последних.
Сюзанна вышла с работы самой последней. И оказалась запертой. Это случалось с ней часто. Когда я работаю, я забываю о времени, говорила она. И потом, Симон вернется позднее. Причин для беспокойства у нее не было.
Охраннику пришлось открывать дверь в вестибюле, чтобы ее освободить. До свидания, мадам Нардис, сказал он, касаясь пальцем козырька фуражки — должно быть, видел это по телевизору, этот жест американского полицейского — и хорошего вам уик-энда.
Все-таки это совсем другое дело — дышать воздухом в промышленной зоне, но на морском побережье.
Симон впитывал морской воздух, пока пересекал заводскую парковку. Вскоре ему пришлось закупориться в машине, машине инженера; так себе модель, больше всего продается во Франции, от производителя, на которого работала Сюзанна, все везде одинаковое, никуда не деться.
Такой же автомобиль был и у Сюзанны, ее служебная машина, другого цвета, но точно такая же, такой же модели. Симон подумал о ней. Было бы все-таки хорошо, если бы она смогла приехать ко мне сюда, размечтался он, мы насладились бы морем.
Внутри машины пахло ребенком. Симон обернулся. К заднему сиденью было прикреплено детское кресло. Вас, наверное, ждет жена с ребенком, сказал он. Я предупредил, что вернусь поздно, сказал инженер, я сказал ей, что буду ужинать с вами. Она вам поверила? спросил Симон. Конечно, ответил инженер. Она доверяет мне.
Тем лучше, тем лучше, подумал Симон. Лишь бы это длилось и дальше, развил он эту мысль про себя, а затем спросил: Девочка или мальчик? Девочка, ответил инженер, мне больше нравятся девочки. Хорошее совпадение, подумал Симон и сказал: Мне тоже. Если бы мой сын слышал это, подумал он, то обиделся бы.
Он вспомнил тот день, когда по возвращении из турне ему наконец представилась возможность отвести его в детский сад. Он вспоминал легкий вес малыша на своих плечах, его запах. Дети пахнут вкусно, сказал он. Не всегда, ответил инженер, рассмеявшись. Эта атмосфера автомобильных яслей согрела сердце Симона.
Он вспомнил совсем юную Сюзанну, изнуренную родами. Хорошо следи за моим сыном, сказал он ей, вновь отправляясь странствовать по дорогам. На повороте одной из них они заметили море, потом вновь поехали в глубь материка. Вот увидите, ресторан очень хороший, сказал инженер.
Само место, во всяком случае, было красивым. Этакий трактир в старинном стиле, прижавшийся к гостинице, заросшей плющом. В конце мая или начале июня, с наступлением вечера, небо еще светлое, и свет, должно быть, красиво падает на эти каменные строения. Пройти туда надо было по аллее с гравием. Сад, пышущий здоровьем.
Трактирщик — высокий полный рыжеволосый мужчина. Безлюдная столовая. Вероятно, слишком рано. Мы первые, сказал инженер. Сейчас спокойно, добавил трактирщик. Тем лучше, подумал Симон, долго ждать не придется. Пахло вкусно. Декор — дерево, одно дерево. Скатерти из миткаля в клетку, трофеи на полках, мазня на стенах.
Из колонок доносилась тихая музыка. Из хорошо скрытых колонок. Симону не удавалось определить их местоположение. Вы что-то ищете? спросил инженер. Я спрашивал себя, откуда музыка, ответил Симон. Из Бразилии. Очень смешно, подумал Симон, парень не лишен юмора, к нему вернулось хорошее настроение.
Упомянутой тихой музыкой была зацикленная подборка бразильских стандартов, самбы, босановы, Симон любил такое. Он вспомнил о тех временах, когда эта музыка заразила джаз. Он и сам попробовал себя в ней. Без особого успеха. Бразильцы делают это очень хорошо. Только они и умеют делать это действительно хорошо. Раскачивание, растянутое до крайности, с частыми запаздываниями и опережениями, зыбкие такты с нечетко сдерживаемыми, зависающими синкопами, все это принадлежит им. Симон, слушая, почувствовал, как его тело шевельнулось. Он выпил немного вина.
С момента своего дезертирства из-за проблем со здоровьем он не притрагивался ни к чему, даже к капле алкоголя. С Сюзанной они избегали мест, где была музыка. Мест, где выпивают. Часто это одни и те же места. Симон чувствовал, как через его спину проходит легчайшее, едва ощутимое колебание. Он выпил немного вина.
Инженер вздохнул. Я уже думал, мы не справимся, сказал он. Вздохнул еще раз: Благодаря вам я смогу провести нормальные выходные. Он потянулся. Я смогу — и он перечислил все, что сможет: заняться своей женой, своей дочерью, своим садом, который весной требует ухода. И потом перебрать свои марки.
Ах вот как, вы филателист, сказал Симон. И подумал о Сюзанне. Эта задержка, должно быть, вызвала у нее досаду, подумал он. Не то чтобы заядлый, сказал инженер, но марки я люблю, это правда, причем с самого детства, любовь к ним привила мне мать, она сохраняла их для меня, она получала много писем со всех концов света.
Желая выказать себя приятным собеседником, Симон подумал было спросить у него, чем его мать занималась в жизни, почему получала столько писем из разных уголков земли. Отказался. Тогда вместо этого подумал было рассказать, что и он сам, когда путешествовал, никогда не упускал возможности отправить открытку или письмо Сюзанне, зная, что она отдаст марку малышу. Отказался. Так, он бы вспомнил время, когда у него все шло хорошо. У него не было ни малейшего желания рассказывать свою жизнь.
Инженер же рассказывал свою из благодарности. Симону, который его спас. Я обязан вам жизнью. Она принадлежит вам. Вы заслуживаете того, чтобы ее знать.
Симон, слушая его, думал: Почему мы всегда так отличаемся друг от друга? Как так получается, что я всегда скучаю? Конечно, он намного моложе, но все же. А вы, спросил инженер, у вас есть какое-то увлечение, как скрипка у Энгра?
Нет, ответил Симон. Никаких скрипок. Вообще ничего? спросил инженер. Но тогда что же вы делаете на досуге? Ничего, ответил Симон, я сплю, читаю, слушаю музыку. Какую именно? спросил инженер. Когда как, ответил Симон. Он спросил себя, как долго еще продлится этот ужин. Они почти закончили.
Естественно, сказал инженер, но в общем, предпочтительно вы слушаете что? Этот парень, хоть и очень симпатичный, определенно начинает меня донимать, подумал Симон. Ну, где там этот кофе? Сейчас, немного терпения.
Неспособный хранить молчание. Слушать фоновую музыку. Или просто любоваться цветом неба, в тот момент темно-синим, почти черным, инженер вновь задал свой вопрос: Какую музыку? Симон не желал отвечать. Однако парень такой любезный. Упрекнуть его не в чем. Симон еще немного поколебался, затем, с вынужденной гримасой в стиле негра-клоуна, ответил: Джаз.
Он лгал. Он его больше не слушал. Слушал другую музыку, красивую, великую, классическую, сложную. Принялся ее слушать сразу после своего дезертирства. Свинга ему не хватало, и, за неимением свинга, он нашпиговывал себя всякими красотами. Уж лучше бы сказал правду.
Инженер сверился с часами. Инженер все еще не чувствовал себя расквитавшимся. Он все еще хотел отблагодарить. Его признательность, чтобы исчерпаться, требовала очередного жеста.
Я знаю неплохой клуб в городе, сказал он. Да ну? отозвался Симон. Да, сказал инженер, и в его взгляде мелькнула какая-то лукавинка: Вот что я вам предлагаю: пойдем туда, выпьем по стаканчику, а сразу после этого я отвезу вас на вокзал. Ну как?
Это надо обдумать, подумал Симон. И в свою очередь сверился с часами. Сейчас двадцать один пятнадцать, сказал он. Да, сказал инженер, приблизительно. А далеко ваш клуб? Ехать четверть часа, сказал инженер.
Симон принялся высчитывать: пока приедем туда, будет половина десятого. Остаемся час и уходим. Можно. Тебе хотя бы хочется? Да, сказал он себе, мне это пошло бы на пользу. И потом, Сюзанна ничего не узнает. Ладно, сказал он, но не больше часа.
Симон предположил, что выпивать придется в жалкой провинциальной дискотеке. На первый взгляд все так и выглядело.
Пока инженер в третий раз парковал свою машину на месте, которое могло вместить две такие же, его и Сюзанны, Симон рассматривал вывеску клуба.
Дельфин выпрыгивал из воды. Веселая физиономия китообразного, половина его брюха, волнистая линия моря — все было выведено одной непрерывной линией зеленого неона. И чтобы не оставалось, думал Симон, почти ощущая тошноту, морскую болезнь, из-за тряски после ужина, вперед-назад, от маневров инженера, который никак не мог припарковаться, — так вот, чтобы не оставалось ни малейшего сомнения в личности млекопитающего и цвете неона, по буквам из такого же неона можно было прочесть название «Зеленый дельфин». Пойдем? спросил немного запыхавшийся инженер.
Они пересекли улицу. Инженер сетовал на боль в руке. Я не понимаю, сказал он. Чего? спросил Симон. Почему эта машина не укомплектована усилителем рулевого управления, сказал инженер. Моя жена тоже на это жалуется, сообщил Симон. Да? воодушевился инженер. У нее такая же, сказал Симон. Войдем? спросил инженер. А разве мы здесь не для этого? подумал Симон.
Четверть часа на дорогу, пять минут на парковочные маневры, было уже 21:35. Времени нет уже ни на что, подумал он, глядя на приближающуюся дверь. Ну и пусть, зайдем. Сомневаюсь, что музыканты уже здесь. А если они уже здесь, то все равно слишком рано. Как правило, они начинают самое раннее в десять. В мое время было так. Ну, короче, ничего страшного, подождем. Если они уже здесь. А если нет, ну так послушаем пластинки. Во сколько там мой поезд? В двадцать два пятьдесят восемь? Да?
Дверь высвободила музыку с напором, яростную, поскольку запертую. Могла быть какая-нибудь патока, а был Колтрейн. Когда, едва войдя, получаешь такое прямо в рожу, это потрясает. Симон был потрясен.
Как обычно, Колтрейн проигрывал старую тему. Она едва узнавалась, эта тема. Вот Колтрейн, да, тот был узнаваем, узнаваем среди тысяч, своей манерой так омолаживать вещи, что после него, без него они уже казались мертвыми.
Пораженный Симон слушал это и, слушая, думал то, что он думал всегда: Вот что такое стиль. А у меня? спросил он себя, не имея возможности пройти дальше, столько было народу. Был ли у меня стиль? Во всяком случае, говорили, что был. Да, но между тем что говорили критики и что знал я сам. Короче, инженер шел впереди него.
Симон увидел, как тот завел переговоры с усталой красавицей, которая держала бар. «Держала» — правильное слово. У нее и в самом деле был такой вид, словно она защищала свою осажденную стойку. Симон подумал: Все забито, я уже устал, надо уходить.
Клуб в подвале открыт, сказал инженер. Музыканты приедут только в десять. Что делаем? Симон посмотрел на часы. 21:40. Затем спросил: Сколько ехать отсюда до вокзала? Десять минут, ответил инженер.
Ладно, сказал Симон, спустимся, выпьем по стаканчику, подождем музыкантов, послушаем их полчаса и уедем, как вам такое? О, мне-то годится, ответил инженер, как бы говоря: Я-то что, ведь это для вас. Тогда идем, сказал Симон.
Инженер стал прокладывать путь в толпе, которая, за неимением места у бара, пила стоя, где придется. Затем предстояло толкнуть дверь, спуститься по лестнице, толкнуть другую дверь и войти.
Вот мы и здесь, подумал Симон. Он мог бы подумать: Место приятное. Подумать, как какой угодно любитель джаза, который открывает для себя место, где играют его любимую музыку. Да, он мог бы так подумать. Но Симон был не какой угодно любитель; он был из тех, кто его играет, этот джаз, его играл, его будет играть. Тогда что же он подумал или, точнее, что он почувствовал, открывая для себя обстановку этого клуба, в красных тонах, приятных, но достаточно темных, смягченных светло-красными абажурами маленьких ламп на столиках?
Я не знаю. Он не сумел мне рассказать. Я был ошарашен, сказал он мне. Он позволил инженеру подвести себя, как инвалида, к столику. Он не смотрел вперед. Он смотрел в сторону пустой эстрады. Совсем даже не пустой. Пустой — в смысле без людей. Без него, каковой она и останется.
Зато эстрада была заполнена инструментами. Небольшая, но вся забитая инструментами. Вообще-то маленькая, всего лишь с тремя инструментами. Рояль, контрабас, ударные. Для Симона лучший состав.
Великолепный черный кабинетный рояль. Потертый контрабас с изрядно облупившимся красноватым лаком. Полная ударная установка, набор тарелок и барабанов в зеленых блестках.
Симон стоял и смотрел на рояль.
Он согласился сесть, когда инженер спросил, что он будет пить. Перед ними в ожидании стоял бармен. Персонаж в черно-белом. Выдрессированный Симон чуть не ответил: Только не алкоголь, алкоголь никогда, больше никогда, затем, спохватившись, словно пробуждаясь от промывания мозгов, заказал водку со льдом.
У инженера был довольненький вид. Я сделал все, чтобы ему угодить, подумал он. Симон ничего не говорил. Немного опьянев, даже еще до того, как выпить, он смотрел на рояль. Это от вина за ужином, сказал он себе. Не глядя на других клиентов. Десять — двенадцать соседних столиков.
Все спокойно ожидали. Почти в тишине, один шепот. Инженер смотрел на людей, затем на Симона, затем на людей, с улыбкой на лице, затем на Симона, спрашивая себя: Что бы сказать ему в ожидании выпивки?
Без десяти десять пришли три музыканта. Пришли раньше. Тем лучше, подумал Симон. Черт возьми, подумал он, какие они молодые. Вот они, сказал инженер. Вижу, подумал Симон.
Непринужденные, шутящие, перед тем как приступить. Это, по крайней мере, не изменилось. Это желание всегда перебрасываться шуточками. Которые у джазовых музыкантов извечно отличались дурным вкусом.
Итак, их было трое. Фортепианное трио. Самый прекрасный состав, по мнению Симона. Три молодых парня разной внешности. Пианист: высокий, красивый, в очках, выглядевший как американский ученый и лауреат Нобелевской премии по ядерной физике. Контрабасист: также высокий, но бесшабашный, светловолосый, коротко остриженный. Ударник: низкорослый, коренастый, жгучий брюнет с длинными монгольскими усами. Яркие музыканты.
У Симона побежали мурашки по коже, едва зазвенели тарелки, задетые усаживающимся ударником, и завибрировал настраиваемый контрабас. Затем обмен быстрыми взглядами, последняя улыбка — и начали. Они начали со старого стандарта «Green Dolphin Street», который служил им позывными начала и конца сета.
Уже сама манера раскрывать тему и в особенности импровизировать, уже то, как пианист представлял, объявлял, встраивал свое соло, сразу же выказывал его дух, произвела на Симона странное впечатление.
Я, ведущий сейчас этот рассказ, рассказывающий вам короткую историю Сюзанны и Симона, я сам художник. И не знаю, что я почувствовал бы перед картиной, которая оказалась бы совершенным подобием одной из моих картин, такое со мной никогда не случалось.
Или что почувствовал бы писатель, читая книгу, стиль которой оказался бы совершенным подобием его стиля. Не знаю. Знаю только, что Симону, это сказал он сам, стало не по себе. Я это понимаю. В какой-то момент, непонятно почему. Лишенный себя самого вот уже столько лет, он даже не осмелился подумать о лишении. Он только подумал: Если бы на его месте это играл я, я бы играл это, как он.
Он не играл очень давно. Об игре утрачиваешь всякую память. Забываешь, что, возможно, у тебя был свой стиль. Но постепенно, вслушиваясь, Симон осознал, что это он, молодой пианист, играл так, как он, Симон, играл когда-то.
У Симона, значит, был стиль, я подчеркиваю это, потому что сомнения Симона во многом предрешили его дезертирство. Стиль, который оставил следы, столь ощутимые, что они повлияли на молодых пианистов.
Да, вот еще что. Симон никогда не хотел этого признать, но его манера игры перевернула представления о фортепианной технике в джазе. Все, я закончил. А потом он дезертировал. О нем забыли. Тем более что он стеснял. Но я не забыл. Никто не знал, что с ним стало. А я знал. Мы остались друзьями. Итак, я продолжаю.
Различают две основные категории любителей джаза: спокойные и возбужденные. Инженер щелкал пальцами. Притопывал ногой. И качал головой. Симон не выносил этого. Он уже был готов его осадить. Но замялся. Инженер лез из кожи вон, чтобы доставить ему удовольствие. Он оплатил ужин, вино, он только что заплатил за водку, а дергался, потому что любил это, но еще и для соучастия, дабы таким образом до конца удовлетворить свою потребность отблагодарить. Симон сдержал себя, чтобы не обидеть его.
Парни играли хорошо. Все шло безупречно. Никогда не знаешь, почему все идет хорошо, но когда все идет хорошо, это чувствуешь. Симон знал почему. Эти трое были очень хороши, подумал он, джаз во мне больше не нуждается. От этой мысли ему захотелось уйти.
Было 22:20. Но от одной только мысли уйти не прикоснувшись к роялю ему становилось плохо. Он хотел сыграть. И в то же время чувствовал себя неспособным подражать своему подражателю, вернуться на уровень, сразу же, сейчас, этого блестящего молодого джазмена. Я слишком старый, подумал он.
Меня перегнали, вот оно что. Его сын уже перегнал его во многом. Это не имеет никакого отношения, но все же. А здесь его перегнал мальчишка, который все усвоил из его игры и теперь играл лучше него. Лучше, лучше, что значит играть лучше? подумал он. Нет, речь не об этом.
Симон сгорал от желания притронуться к этому роялю, чтобы дать услышать то неподражаемое, что есть в стиле. Другими словами, и на этом я закончу с Симоном и вопросом стиля, он хотел удостовериться, что после десяти лет полной тишины он может играть так, как никто никогда не сыграет.
В его мозгу циркулировала водка. Водка заставляла функционировать его мозг. Его мозг функционировал, как не функционировал уже минимум лет десять. Не лучше и не хуже. Иначе. Может быть, свободнее. По-другому билось и его сердце.
Он вздохнул, вздрогнул, потом задрожал. Он принял решение. Он знал, что подойдет и прикоснется к этому роялю, овладеет им. Было 22:30.
Если бы им в голову пришла удачная мысль сделать перерыв пораньше, подумал он, я хотел бы только дотронуться, я трогаю клавиши, а потом ухожу. Он дрожал. Инженер слушал, по-прежнему дергаясь, как это утомительно. Вы не устали? спросил Симон. Нет, ничего, ответил инженер, а вы? Ничего, ответил Симон. Во джазуют, да? спросил инженер. Да, согласился Симон, джазуют, но не могли бы вы? Нет, ничего.
Его измучило ожидание. Хотя и короткое. Оно длилось всего десять минут. И все же мучительное. Когда ждешь десять лет. Не зная, что ждешь. Это еще больше изводит.
Десять лет и десять минут. Он прождал десять лет и десять минут. Чтобы сдрейфить? Может быть. Уйти отсюда, подумал он, все это смешно и жалко. И что мне от этого? Но тут вмешалась случайность, назовем это так.
Музыканты сделали перерыв раньше. Так получилось. Они уже сыграли три-четыре темы, некогда входившие в репертуар Симона.
Очень быстро отыграли последние такты «On Green Dolphin Street», позывные окончания сета, затем остановились, встали и, вновь шутя, под аплодисменты направились к бару. Может быть, пойдем? спросил инженер. Было 22:40.
Симон встал. Инженер тоже. Инженер прошел вперед. Поспешим, сказал он. Дойдя до выхода, он открыл первую дверь и обернулся. Симона рядом с ним не было. Он огляделся. Увидел Симона. Тот поднимался на эстраду. Что он делает? спросил себя инженер. Симон сел за рояль. Он что, пьян? Он вообще знает, сколько времени?
Инженер вернулся, пробрался между столиками, робея, приблизился к эстраде, его можно было принять за контрабасиста или ударника. Он постучал ногтем по часам, показав их Симону: Вы опоздаете на поезд, сказал он.
Дрожащий Симон посмотрел на него сверху и ответил: Поеду на следующем. Следующего нет, сказал инженер. Есть, мсье, сказал Симон, всегда есть следующий, и вот доказательство. Какое доказательство? спросил инженер. Поезжайте домой, сказал Симон, спасибо за все. И он вытянул вперед руки. Занес их над клавишами.
Инженер не решался уйти. Он был в затруднении, и это понятно. Прямо скажем, в замешательстве. Он стоял у эстрады, на виду у посетителей. И вдруг осознал присутствие людей. Осознал остро. Он обернулся и посмотрел на них всех. Некоторые, конечно, уже спрашивали себя, что происходит. Короче, на него и Симона смотрели. Ему стало стыдно.
Так вы идете? спросил он. Симон держал руки над клавишами. Руки дрожали. Инженер испугался. Пойдемте, попросил он почти умоляюще. Езжайте домой, сказал Симон. Но, взмолился инженер. Валите, сказал Симон, вы меня стесняете.
Инженер не стал спорить. Было видно, как он развернулся и снова направился к выходу. Привкус испорченного вечера. У лестницы он обернулся в последний раз. Симон не сдвинулся с места, держа руки над клавишами. Инженер пожал плечами, словно говоря себе: В конце концов, мне-то какое дело, затем стал подниматься по лестнице.
Дойдя почти до верхней ступени, за своей спиной он услышал звуки фортепиано. Четкие звуки тянули его за пиджак. Он спустился, чтобы удостовериться. Играл Симон, начиная, пробуя начать, на ощупь.
В этот момент инженер, столь рьяно выказывавший благодарность, почувствовал досаду. Симон дарил себе то, чем он, инженер, не смог его одарить. Это все-таки благодаря мне, подумал он, перед тем как вновь подняться по лестнице.
Когда инженер поднялся в зал дискотеки, то подумал, что, может, и в самом деле. Да, сказал он себе, отправлю букет его жене. Нет, не из сада, Сесилия заведется, закажу через «Интерфлору».
Джонни Гриффин, обложка на обозрение, выдувал в одиночку под ритм Монка, сбежавшего выпить. Инженер не обратил на это никакого внимания. Джаза на сегодняшний вечер хватит. Проходя, он махнул рукой в сторону бара и сказал усталой женщине: До свиданья. Народу уже меньше. Можно и передохнуть. С сигаретой во рту, она вытирала стакан. Дым в глаза.
Затем, уже на улице.
Он с трудом выбрался с парковки. Его поджала какая-то маленькая машина, сумевшая втиснуться в зазор. Да здравствует усилитель рулевого управления. Часы на табло показывали 22:50. Поезд Симона отправлялся через восемь минут. Инженер поехал домой.
Что читаешь? спросил он, входя в спальню. Она читала лежа в их кровати. Она показала ему обложку книги. Вижу, сказал он, и как, хорошо? Неплохо, ответила она. Он наклонился и поцеловал ее. От тебя пахнет алкоголем, сказала она. Естественно, сказал он, я выпил. Он снял пиджак.
Припозднился, заметила жена. Он развязывал галстук. Ирис спит? спросил он. Да, Ирис спит, ответила жена, а ты? Что я? спросил инженер. Он вытаскивал ноги из штанин брюк.
Хорошо прошел твой ужин, спросила она, с мсье Нардисом? Очень хорошо, ответил он, раздевшись до трусов. И добавил: Я подумал, что будет правильно отвезти его выпить в «Дельфин». Он направился в ванную.
Вернулся в банном халате. Мне показалось, он любит джаз, сказал он. Ты не надеваешь пижаму? удивилась жена. Да нет, ответил он, сама видишь, а что? Ничего, сказала жена. И вздохнула. Ну и что? спросила она. Он не любит джаз? Да нет, напротив, ответил инженер, но подожди, знаешь, что он сделал? Инженер вернулся в ванную.
То, что сделал Симон, не интересовало жену инженера, я это понимаю. Ей не терпелось вернуться к книге, это я тоже понимаю, к истории вечно отсутствующего мореплавателя. Инженер вернулся из ванной. Застегивая пижаму. Этот тип странный, сказал он, знаешь, что он сделал? Нет, сказала жена, откуда мне знать? Она вновь открыла книгу. Она была уже близко к концу. Она хотела знать, вернется ли мореплаватель.
Он пропустил свой поезд, сказал инженер. Она вздохнула, вновь закрыла книгу. Не понимаю, сказала она. Чего здесь понимать, сказал инженер. Скажи сразу, что я глупа, сказала жена. Я вовсе не собирался этого говорить, сказал инженер, ты не глупа, ты невнимательна. Он лег рядом с ней и поцеловал ее. Ежевечерним легким поцелуем. Привычка. Так объясни, попросила она.
Его поезд отходил в двадцать два пятьдесят восемь. Когда музыканты ушли на перерыв, было двадцать два сорок. У нас оставалось восемнадцать минут. Мы успевали, вокзал рядом, правда, я потерял как минимум минут пять, когда выбирался с парковки. Так вот, мы встали, он и я, но он, ты даже не представляешь, вместо того чтобы пойти за мной к выходу, развернулся, поднялся на эстраду и уселся за рояль.
Он пианист? спросила жена. Да мне плевать, ответил инженер, я тебе говорю, что, вместо того чтобы сесть на поезд, он сел за рояль. Жена: И что дальше?
Симон начал играть. Не сразу. Ведь он ждал десять лет и десять минут. И ему пришлось подождать еще несколько минут. Может быть, две-три. Чтобы справиться с дрожью рук.
Надо представить себе, как эти руки дрожат над клавиатурой и Симон приблизительно каждые пятнадцать секунд убирает их за спину, затем снова показывает, предлагает, дарует роялю, как бы говоря ему: Я тебя бросил, но я вернулся.
Итак, вообразить его, пианиста, неизвестного всем, позабытого им самим, одинокого мужчину, который садится за рояль и не играет. Он дрожит. Он выглядит как сумасшедший или пьяный, что в немой сцене подражает пианисту, готовящемуся к выступлению. И все это, не будем забывать, на виду у посетителей клуба. Людей, уже спрашивающих себя, что происходит, говорящих себе: Что это за сумасшедший, он что, пьян?
Более или менее преодолев свой колотун, Симон для начала дал прозвучать двум-трем нотам, несколько скомканным, более частым, чем он хотел бы, они, так сказать, от него ускользнули.
Ремарка: испуг, страх, дрожь утончают, затачивают, заостряют, подстегивают, раззадоривают, распаляют драйв.
Симон мечтал сыграть ту красивую тему, которую его молодой коллега исполнял в начале сета, «Letter to Evan». В той же тональности. В среднем темпе.
Не в силах владеть всей клавиатурой, боясь запутаться. Он задействовал только несколько клавиш, черных, белых, на середине клавиатуры. Оставался с ними, как в безопасной зоне, руки почти одна над другой. Он попробовал. Начал. Все слушали.
Привечая издалека, он ввел тему легкими мелодичными туше, которые постепенно гармонизировал, преобразуя, ноту за нотой, аккорд в интервалах тишины, соответствующих его наметке мелодии, вместе с тем намечался и ритм. Очень скоро его охватило желание джазануть. Все слушали.
Ты слышишь, что слышу я? Это сказал Скотт, молодой контрабасист. Он обратился к Биллу, молодому пианисту. Пол, молодой ударник, стоял к ним спиной. Болтал с какой-то девицей. Наименее обольстительный из троих. А девицам нравился. Вот и думай после этого.
Все трое американцы. Их пригласила владелица клуба. Некая Дебби Паркер. Тоже американка. Осевшая во Франции. Культурная беженка. Она тоже стала моим другом. Для краткости я буду называть ее просто Дебби.
Ты слышишь, что слышу я? спросил Скотт. Билл не ответил. Скотт повторил. У этого типа, сказал он, говоря об игравшем Симоне, которого слушали все, за исключением Пола, соблазнявшего девицу. У этого типа, сказал Скотт, удивительный дар подражания.
Билл слушал. Он ответил Скотту: Что меня особенно удивляет, так это то, что ему удается воспроизвести приемы Нардиса, которые мне самому никогда не удавалось сымитировать, трюки, связанные с дыханием, с внутренним ритмом. Он собирался что-то добавить. Может быть, это он, сказал Скотт. Нет, сказал Билл, если бы это был он, я бы его узнал, и потом, что ему здесь делать?
Симон, надо заметить, сильно изменился. От упорядоченной жизни располнел. Волосы поседели, ну, те, что остались. Остальные выпали. Теперь он носил очки. Мало общего с молодым пианистом-новатором, которого два-три раза даже приглашали в американские клубы.
Основательно наметив тему, Симон, один на всем белом свете, уткнувшись лицом в клавиши, импровизировал. Руки уже не дрожали. Они постепенно овладевали всей клавиатурой, и его стиль, хорошо ли это, не знаю, выигрывал в простоте, ясности.
А вот и хозяйка, сказал Билл. На сцену выходит любовь. А с этим никогда нет покоя. Симон никогда не аккомпанировал вокалистам. Он сказал мне, что ему сразу же понравилось. Не только потому, что это была Дебби. Нет, сам жанр фортепиано и вокал. Когда-то она, Дебби, пела джаз.
Симона она не знала. Или, точнее, знала, как многие, видела, слышала его однажды вечером, и все. Тогда она, еще совсем юной девушкой, изучала музыку в университете. А на каникулах ездила по Европе.
Она увидела и услышала его однажды вечером в одном копенгагенском клубе. Два-три часа в присутствии Симона, даже если они пересеклись взглядами, — этого мало, чтобы вспомнить, даже со стилем, звучанием, касанием, фразировкой, этого мало, чтобы вспомнить. Хотя, может, этого и достаточно. Нет, если серьезно, она не могла его узнать.
Хотя, усомнилась Дебби. Она отреагировала на фигуру. Определенную манеру держаться сгорбленным над клавиатурой. Как у Глена Гульда, сказала она мне, если ты понимаешь, что я имею в виду. Я понимал. Я видел, как Симон играл. Он играл на моем «Стенвее», когда приходил. Я знал его манеру держаться за роялем.
Не поддержите его? спросила Дебби у Скотта и Пола, который не слушал, он болтал с девицей. Почти не останавливаясь, Симон, аккуратно модулируя, соскользнул к очень красивой балладе «You Have Changed».
Нет, сказал Скотт, перерыв — это перерыв. У каждого своя банка пива и свой стаканчик. У Билла бурбон. У Скотта виски. У Пола кока-кола. Билл насупился. Игра Симона выводила его из себя. Я думала, это играешь ты, сказала ему Дебби. Кажется, ее забавляло, что какой-то клиент сел за рояль во время перерыва. Это, конечно, симпатично, но. Этот играет слишком хорошо, подумала она, это ненормально, что-то там не то.
И потом, Дебби обожала балладу, которую Симон играл так хорошо. Она сама ее пела когда-то. Правда, она не пела уже давно. Ну что ж, а вот я пойду, сказала она Биллу и Скотту, помогу ему, мне хочется спеть. Она чуть отпила из стаканчика Скотта: Ты позволишь?
По-прежнему один на всем белом свете, уткнувшись в клавиатуру, Симон не видел, как она подошла. Она взяла микрофон. Все эти движения вокруг него: Да, да, сказал он, я понял, сейчас уйду, сказал он, не глядя на нее и не переставая играть, позволяя фразе течь естественным образом. Дебби склонилась к нему.
Поднеся микрофон близко к губам, подхватив на лету мелодию, она спела совсем рядом с ним: вы не изменились. Симон поднял голову, посмотрел на Дебби, затем, не переставая играть, ответил: Вы тоже. Симон никогда раньше не видел ее.
Спустя многие годы. Он был уже женат на Дебби. Симон рассказал мне, как совершенно случайно понял, почему, если можно так сказать, узнал Дебби в тот вечер и, особенно, почему эта женщина сразу же вызвала у него восторг. Многие страсти объясняются именно так.
Спустя многие годы, в поисках совсем другой вещи, документа в неясной истории наследования, он натолкнулся на фотографию, забытый портрет своей матери в юности, вылитой Дебби. Спешу добавить, что он не бросил Сюзанну, чтобы жениться на Дебби. Обстоятельства сложились так, что он оказался свободным.
Дебби пела без вибрато. Ровная линия голоса, в духе некоторых саксофонистов западного побережья. Симон открывал для себя удовольствие играть вместе с вокалом, для него. С голосом альтового тембра, почти резким. Трогательным тем, что он отказывается от любой уступки ради красивости. И это, это мне нравится, подумал Симон.
Умеряя себя. Аккомпанировать голосу — дело деликатное. Опережать его или следовать за ним. Отвечать ему. Предвосхищать акцентирование вопросом. В этом диалоге он очень старался.
Стараясь, он не мог не смотреть на нее. Смотря на нее, он не мог не видеть ее лица. И в итоге не мог не оказаться сраженным этим неожиданным явлением, замедленным временем, всем тем временем, которое следовало вновь пройти, чтобы ясно увидеть. Он забыл о клавиатуре. Он играл для нее.
Забывая слова, она импровизировала. Для него — который, в свою очередь, импровизировал — для нее — и все завершилось — для них — ликованием. Было 23:15. Его поезд ехал к Парижу.
Симону было жарко и хотелось пить. Дебби вернулась с двумя стаканами. Из двух что-то одно, сказала она. Дебби подала Симону стакан, который держала в правой руке: Или вы гениальный подражатель, или вы Нардис собственной персоной. Вы Симон Нардис?
Был им когда-то, ответил Симон. В Копенгагене, сказала Дебби. Немного повсюду, сказал Симон. А еще в Нью-Йорке, сказала Дебби. Да, а еще в Нью-Йорке, сказал Симон, ну и в других местах, я ж вам сказал, немного повсюду. А теперь здесь, сказала Дебби. Нет, сказал Симон, с этим покончено, сегодня, это просто чтобы, здесь, сегодня это было просто, чтобы посмотреть. Посмотреть что? спросила Дебби. Посмотреть, живы ли мы еще, ответил Симон, вы и я.
Ответ, в общем-то, банальный. Но Симон произнес эту фразу так, что. Дебби почувствовала себя более чем обрадованной. Побудьте еще немного, сказала она. Аккомпанируйте мне еще. Ей хотелось еще петь, с ним, быть может, для него. Симон сказал: Да, почему бы и нет, но. Но что? спросила Дебби. Мне надо позвонить, сказал Симон.
Симон и Дебби, красивая пара, об этом-то я кое-что знаю, я завидовал им, под аплодисменты прошли между столиками к бару. Там их ждали Билл и Скотт. Дебби представила им Симона.
Я вас не узнал, сказал Билл. Я тоже, сказал Скотт. Я принял вас за сверходаренного любителя, сказал Билл, да еще и дерзкого. Я тоже, сказал Скотт. Стоящий к ним спиной Пол все еще забалтывал девицу.
Мсье Нардис еще немного побудет с нами, объявила им Дебби, наш дуэт, похоже, понравился. Бил и Скотт переглянулись. С ними Дебби никогда не изъявляла желания петь. Надеюсь, вы не торопитесь, спросила она. Нет, ответил Симон, но мне надо позвонить.
Телефонная кабина находилась в зале дискотеки, на первом этаже. Лестница, связывающая клуб и дискотеку, с каждой стороны закрывалась обитой дверью. Так музыка сверху и музыка снизу друг дружке не противоречили. Хотя и та, и другая были джазовыми.
Внизу фортепианное трио. Наверху различные составы. Но всегда с саксофоном. Усталая женщина обожала саксофонистов. Оказывая явное предпочтение тенорам.
Когда Симон оказался в дискотечном зале, играл Сонни Роллинз, трио, «Вилледж Вангард», о чем свидетельствовала обложка диска. Вероятно, самый лучший его период, подумал Симон, хотя и озабоченный предстоящим телефонным разговором с Сюзанной.
Он подошел к бару. Усталая женщина указала ему пальцем на кабину. Этот тип напоминает мне кого-то, подумала она. Дверь кабины была также обита. Симон заперся. Вытащил из бумажника телефонную карточку. Аппарат только для монет. Ладно. Пришлось выйти из кабины, чтобы разменять банкноту. Усталая женщина ссыпала ему в ладонь целую пригоршню мелочи. Вы похожи на Симона Нардиса, сказала она. Да? отозвался Симон. А кто это?
Вернулся в кабину. Заперся. Кабина для голосования. Капкан для правды. Камера для карантина. Тамбур перехода из одного мира в другой, вот что такое эта обитая кабина. Возможно, гроб. Во всяком случае.
За закрытой дверью Симон был уже другим. Снова таким же, как в последние десять лет. Было 23:30. Его поезд ехал к Парижу. Он набрал свой домашний номер.
Думаю, Сюзанна спала. Я сказал это и подумал о спальне. В спальне Сюзанны и Симона висела моя картинка, не мой портрет, а одна из моих работ. Сюзанна купила ее у меня в подарок Симону на день рождения. У Сюзанны глаз был наметан. Она выбрала одну из самых красивых среди тех, которые я предпочитал. Симон был в восторге. Он хотел повесить ее над изголовьем кровати. По его мнению, это была единственная стена, пригодная для картины. Мне это показалось неосторожным. Если она упадет, то убьет вас, сказал я им. Ну да ладно. Симон отвез ее в свой новый дом.
Кстати, когда телефон зазвонил, Сюзанна, читавшая или спавшая, была не в спальне, а в гостиной, она смотрела телевизор. Она была озабочена, встревожена и заснула, лежа на диване перед включенным телевизором. В начале фильма она слушала и смотрела. Через десять минут, с выключенным зрением, только слушала. Затем отключился и слух.
И пусть она привыкла не просыпаться от телефонных звонков в фильмах, звонок собственного телефона заставил ее встрепенуться.
Она приподнялась, встала, пошатнулась, чуть квелая, на миг застыла в нерешительности, между телефоном в гостиной, который находился рядом, под рукой, и телефоном в соседней комнате.
Когда она позвонила мне и сказала, что едет к Симону, то, вероятно, от волнения рассказала мне все в подробностях. Я не понял, почему, чтобы снять трубку, она пошла в соседнюю комнату.
Это я, сказал Симон. Да ну, сказала Сюзанна, это ты? Но, подожди, сказала она, я не понимаю, ты звонишь мне из поезда? В поезде есть телефон? Но тогда, сказала она, если ты в поезде, почему ты мне звонишь? Чтобы сказать, что ты меня любишь? Ты просто прелесть!
Нет, ну, какая же я дура, я просто засыпаю на ходу, ты звонишь мне не из поезда, телефон в поезде никогда не работает. Откуда ты звонишь? Сколько времени? Одиннадцать сорок, сказал Симон.
Сюзанна перебирала карандаши, которые валялись на столе у Симона. Всякий раз, когда Сюзанна использовала этот телефон, Симон находил свои карандаши выложенными в определенном порядке. Веером или в елочку. Все кончики карандашей, шариковых и фетровых ручек были устремлены к центру. Она начала их расставлять, когда Симон начал ей объяснять.
Я его пропустил, сказал он. Как это — пропустил? спросила Сюзанна. Два раза поезд не пропускают. А вот и нет, сказал Симон, как видишь, такое бывает. Не смейся надо мной, сказала Сюзанна, расскажи лучше, что ты там вытворил.
Сюзанна ненавидела объяснения. Когда Симон объясняется, когда мужчина объясняется, это нехорошо, мужчина, шагающий прямо, не колеблясь и не оступаясь, не нуждается в объяснениях. Десять лет без этого, подумала она, это было слишком красиво, это не могло длиться вечно. Я тебя слушаю, сказала она.
Симон: Я соблазнился роялем. Сюзанна: Только роялем? У Симона был определенный голос. Этот голос Сюзанне был хорошо знаком. До своего срыва он часто говорил таким голосом. После десяти лет мирной жизни она его вновь услышала.
В голосе Симона Сюзанна слышала алкоголь, женщин, женщину, искушение, новую любовь к женщине, все это было не впервые. Ну, рассказывай, вздохнула она.
Мужчины, говорящие правду, — самые опасные. Симон всегда говорил правду. Разумеется, не всю, всю сказать невозможно, никогда. Он рассказал об ужине, о посещении клуба, о двух-трех стаканчиках. Сюзанна: Двух или трех? Трех. Трио, перерыв, рояль, певица. Ее зовут Дебби Паркер.
Пропущенный поезд, ради удовольствия, всего лишь маленькое удовольствие, и я вернусь, завтра утром, поздним утром или пополудни, я еще не знаю, я не знаю, во сколько поезд.
Она: А где ты будешь спать? Ну, в гостинице, сказал Симон. Сюзанна: Один? Послушай, сказал он, не поддевай меня, попытайся понять, мне это было только на пользу, мне это было нужно, я же не выискивал этого специально, так получилось, обстоятельства, да, конечно, я мог отказаться, ну, в общем, не беспокойся, отдыхай, я завтра тебе перезвоню, чтобы сказать.
Сюзанна повесила трубку, затем смела совершенную упорядоченность карандашей на столе Симона, не восстановив, однако, неподражаемую беспорядочность карандашей Симона, который, позабыв о своих карандашах, обо всей своей прежней жизни, вышел из телефонной кабины.
Разговор оказался некратким. И все равно у него в кармане осталась целая куча монет. Они мешали ему. Проходя мимо, он протянул их усталой женщине. Она взяла их, не понимая. У него был такой вид, будто он ей их возвращал — а она ему их одолжила — или вообще не звонил.
За ней крутилась пластинка, обложка была выставлена на обозрение. Сонни Роллинз наигрывал изысканно, вызывающая фантазия, резкие ноты, томные растекания. Его самый прекрасный период, подумал Симон, затем толкнул первую дверь, вышел на лестницу, спустился по ней; на середине, меж двух дверей, он слышал и немного Роллинза и немного фортепианное трио, американцы уже снова заиграли.
Симон направился к бару. Здесь, за второй дверью, он вновь окунулся в звук, свет, атмосферу клуба, красивое звучание трио, красный свет, запах джаза, наполнил им, словно токсичной субстанцией, легкие долгим и медленным вдохом.
Он думал найти там Дебби. Девушка, за которой ухаживал ударник Пол, теперь сидела одна. Лицом к эстраде. Она улыбалась. Она восхищалась Полом, который отрешенно, закрыв глаза, поглаживал малый барабан. Превосходная игра щеткой, подумал Симон.
Бармен сообщил ему, что Дебби ждет его там, за столиком. Налейте мне еще, сказал он. Уже налито, ответил бармен. В нем было что-то враждебное. Она ждет вас с заказом.
Симон прошел между столиками. Чуть опьяневший, он мимоходом улавливал лица, которые ему хотелось любить, его сердце вновь начало любить, и ему хотелось любить всех и сказать всем, что Дебби его любит, а он любит Дебби. Он не осмеливался на нее смотреть. Знал, что она смотрит на него. Осмелился, только когда подошел и застыл перед ней.
Это лицо, помимо своей привлекательности, нравилось ему чем-то большим, но он еще не понимал чем. Она, похоже, была так рада увидеть его снова. То, что от любовного откровения происходило в нем, возможно, происходило и в ней, как знать.
Все прошло хорошо? спросила она. Что именно? спросил Симон. Ваш звонок, сказала Дебби. Симон находил это выканье очаровательным. Ах, да, да, очень хорошо, сказал он, я предупредил жену, что вернусь только завтра. Кстати, сказал он, во сколько утренний поезд? Дебби сказала: Я никогда не езжу на поезде. Понимаю, сказал Симон, а еще мне нужно найти какую-то гостиницу.
Он не притрагивался к своему стакану. Дебби подвинула его к нему, приблизившись. Вы могли бы поехать ко мне, предложила она. Да, я мог бы, сказал Симон, но не хочу, вы мне слишком нравитесь, все закончится плохо, найдите мне лучше номер в гостинице недалеко отсюда, я без машины. Я отвезу вас на своей, предложила Дебби, если, конечно, вы согласитесь в нее сесть. Это да, сказал Симон, я не против. Его лицо изменилось. Он почувствовал это. Прикоснулся к своей щеке. Он улыбался.
Дебби встала. Займусь этим сейчас же, сказала она. Подождите меня. Вот ваш стакан, получайте удовольствие от музыки. Я ненадолго. Симон посмотрел, как она уходит, затем перевел взгляд на музыкантов. Даже увлеченный лицом, губами, голосом Дебби, он не переставал их слушать.
В довольно быстром темпе они шпарили тему «Milestone». Симон думал об этой теме, от этого не уйдешь. Он вспомнил, как и сам наяривал ту же тему.
Стиль молодого пианиста Билла, как я уже говорил, испытывал влияние стиля Симона, но, сказал мне Симон, когда драйв увлекал его, он, забывая о подражании, невольно, произвольно, изобретал свою собственную фразировку.
Все трое были действительно очень хороши. Контрабасист Скотт, налегающий на свой инструмент, удивлял Симона. Очень мелодичный и особенно очень проворный, он был способен играть так же быстро, как гитарист, не всегда точно, но изобретательно, воодушевленно, природный слух.
Цедя свой напиток, Симон подумал: Молодые музыканты играют все лучше и лучше и начинают играть все раньше. От этого, от этой мысли, он снова почувствовал, что настроение испортилось. Я уже не нужен музыке, подумал он, молодые прекрасно справляются, да и мне она уже не нужна.
Он сказал мне, что внезапно осознал следующее, и ему стало горько: Я уже не люблю джаз, уже не так, как раньше, возможно, вообще не люблю, во всяком случае, так, как нужно любить, чтобы провести в нем всю жизнь.
Речь идет именно об этом, о моей жизни. Зачем я сюда пришел? Что я хотел показать, пиратски захватив их рояль? Я могу ответить, сказал он себе. Тогда ответь. Сейчас отвечу, сказал он себе. Я жду. Да, да, сейчас. Мне хотелось узнать, закончилась ли моя жизнь. И что? Мне хотелось удостовериться, что она не закончилась. И что? Теперь я знаю, что она закончилась. В глубине души джаз — не говоря уже об остальной музыке — не вызывает у меня желания, у меня есть желание только жить, жалкое желаньице жить.
Пока Симон выедал себе душу, Дебби наверху, в баре дискотеки, занималась тем, что бронировала ему номер в гостинице «Англетер».
Усталая женщина не помнила наизусть телефонного номера. Она дала ей справочник. Роллинз в составе трио по-прежнему играл «Softly As a Morning Sunrise», другую сторону выставленной напоказ пластинки — усталая женщина ее перевернула.
Она услышала, как Дебби звонит в гостиницу. Дебби попросила ее чуть приглушить Роллинза. Затем, заткнув одно ухо, она забронировала номер для Симона. На чье имя? Что? Говорите громче, я ничего не слышу. Дебби прокричала: Симон Нардис.
Усталая женщина услышала фамилию Симона. Так я и думала, подумала она. Это он? спросила она у Дебби, когда та повесила трубку. Да, ответила Дебби. Она вернула усталой женщине телефонный аппарат и справочник.
И знаешь что? сказала она. Усталая женщина догадывалась что. Я буду с ним петь, сказала Дебби, он будет мне аккомпанировать. Да, сейчас. И к тому же он мне нравится. И, думаю, я тоже ему нравлюсь. Ну, а вообще, все в порядке? спросила она. Тебе ничего не нужно? Нет, ответила усталая женщина. Она приняла вид умиротворенной былой красавицы, затем протянула руку, чтобы вернуть Роллинзу прежнюю громкость.
Место было занято. Напротив Симона сидел какой-то юноша. Дебби, выжидая, стояла позади него. Юноша, которому было, наверное, лет восемнадцать — двадцать, не мог ее видеть. Он понял о чьем-то присутствии, когда Симон поднял глаза на нее. В глазах Симона, должно быть, читалась любовь. Юноша обернулся: Извините, я вам помешал. Он поблагодарил Симона. И удалился.
Поклонник? спросила Дебби. Нет, ответил Симон, просто любопытный, ищет ответы на некоторые вопросы. Сказал, что тоже немного играет на пианино. Начало уже хорошее. Он хотел узнать, учатся ли джазу. Я сказал, да, как и всему остальному. Он хотел узнать, существует ли какая-нибудь школа. Я сказал, нет, никакой школы. Он хотел узнать, даю ли я уроки. Я сказал, нет, никаких уроков. Тогда что? спросил он. Тогда я ответил: Слушание, только слушание, слушайте великих, берите от них все, что можно взять, затем выкручивайтесь. Посредственности отсеиваются сами.
Дебби: Думаете, он понял? Полагаю, да, ответил Симон, иначе, черт возьми, он только потеряет время, как и все, ведь все только этим и занимаются, как вы, как я: Чем еще мы здесь занимаемся, я с вами, а вы со мной?
Прелестно, сказала Дебби, вот как вы благодарите меня за то, что я забронировала вам номер в гостинице недалеко отсюда?
Я передумал, сказал Симон, я предпочитаю спать у вас. Или, скорее, нет, я не хочу спать нигде. И вообще, я не хочу спать. Вот.
Он пьян, подумала Дебби. Это правда, он был пьян. И изрядно. Выпил он немного, но даже и так немного он уже не пил давно. Он отвык, вот что.
И потом, от опьянения его охватывала печаль. А от печали он злился. От любви тоже. От любви он сразу же начинал страдать, а от страданий взрывался — на себя самого, на кого угодно.
Очень кстати, сказала Дебби. Что? спросил Симон. Что кстати? То, что вы не хотите спать, ответила Дебби, скоро наш черед. Вы по-прежнему согласны мне аккомпанировать? Не передумали?
Симону более чем надоело говорить в этой звуковой обстановке. Джазовый клуб не место для разговоров, даже о джазе, даже о любви. Молчишь и слушаешь. А если говоришь, то должен напрягать голос. Если хочешь сказать девушке: Я вас люблю, приходится кричать, это утомительно. Если, конечно, она не прочтет эти слова по твоим губам. Иначе попросит тебя повторить. А все из-за ударника. Симон ненавидел ударников. От ударников всегда много шума.
А не пойти ли нам прогуляться? предложил он, у меня башка разболелась, мне нужно на воздух, здесь душно, я уже не могу выносить такие места, не знаю, как вы справляетесь, но я уже не могу, я думал, что смогу, но оказалось.
Понятно, сказала Дебби, вы уже не хотите. Нет, сказал Симон, дело не в этом, но я устал. И добавил: Вы мне нравитесь, вопрос не в этом, даже больше того, я вас люблю и хочу вас; видите, говорю напрямую, ведь у меня не так много времени, я слишком старый, мне хочется вас поцеловать, но я слишком устал.
Ладно, сказала Дебби, оставим это. Ни в коем случае, сказал Симон, петь мы будем, а что вы хотите петь?
Песни о любви. Дебби хотела петь песни о любви. Ах, эти женщины, подумал Симон. Опять о любви, сказал он, вы только об этом и думаете? Его затрясло от резкого смеха, он закашлялся, его сердце заколотилось черт знает как.
Хорошо, пускай будут песни о любви. Но какие песни о любви? Их ведь столько. Только они и есть. Вы разве не замечали? Вот зануда, подумала Дебби. Зато есть из чего выбирать, не правда ли? признал он. Только вот я, я не знаю их все. Что вы хотите петь?
Есть одна песня, которая Дебби очень нравилась, «Опавшие листья», это французское название, или для нее, американки, «Autumn Leaves». О нет, только не это, подумал Симон. Да, извольте, сказал он. Она знала французские слова. И сама эта песня тоже. На нас так похожа. Ты любила меня, я — тебя. Мы оба вместе жили любя. Да еще под аккомпанемент этого болвана Симона, растроганного до слез.
Также в программе: «Moonlight in Vermont», «What Are You Doing the Rest of Your Life?», «Lover Man», «The Man I Love», «My Funny Valentine».
В заключении — оживление, самое интересное.
Дебби увлекла Симона в мелодию сексапильную, тривиальную, скажем даже, пошловатую, в среднем темпе, все вместе четко скандированный свинг. Получалось очень хорошо. Я забыл ее название. Симон мне говорил, но я забыл. Так глупо. Я знаю версию в исполнении, кажется, Джерри Маллигана, ну, короче, потом вспомню.
Получалось так хорошо. Я представляю себе, как Дебби терлась о рояль, очень соблазнительно, подражая манерам певиц-вамп сороковых годов. Рояль Симона, голос и тело Дебби соблазняли друг друга вместе. Публика была в восторге.
И вот тогда Пол и Скотт, ударник и контрабасист, сидевшие в баре, отдыхая и ожидая, когда это закончится, начали постепенно ощущать, как их обольщает, и их тоже, очаровывает хозяйка, а затем покоряет, затягивает то, что происходит между ней и Симоном. Надо сказать, если я правильно понял, это было нечто исключительное.
Пол отставил свой стакан, Скотт свой, затем оба направились к эстраде и незаметно. Им хотелось, чтобы было незаметно. Но публика сразу же все поняла. И зааплодировала. Они запрыгнули на эстраду.
Дебби приняла их, импровизируя приветственные слова. Скотт поднял контрабас, Пол уселся за свои барабаны, и, как профессионалы, какими они и были, без малейшего колебания на ходу запрыгнули в поезд-свинг.
Дуэт Дебби — Симон и так выступал очень сильно, но, дополненный ритмом Скотт — Пол, могу представить себе, что это было. Этакая перенасыщенность удовольствия, от чего перехватывает дыхание и тянет смеяться до слез.
И, венец всему, не без комического эффекта, привнесшего облегчение всем присутствующим, ведь удовольствие утомляет, Билл, пианист, который на досуге также пел, подыгрывая себе на пианино, подошел к Дебби, прильнул к ней и запел вместе с ней в один микрофон.
Мне хотелось, чтобы это никогда не кончалось, сказал мне Симон. После этого они пошли к своему столику, под взглядами мужчин и женщин, взглядами самыми различными, восхищенными, завистливыми, благодарными, зачарованными, надо сказать, что Симон и Дебби, я уже упомянул, составляли, что называется, красивую пару.
Мне довелось общаться с ними уже женатыми. Я был свидетелем на их свадьбе. В тот день, помню, я думал о Сюзанне. Это было не очень честно, зато по-человечески. Симон тоже о ней думал, он мне сам сказал. Она мне нравилась, эта славная Сюзи. Мы с ней ладили, понимали друг друга во многом. Бедняга. Ну, так уж получилось.
Тем временем она одиноко лежала в их кровати, было уже около полпервого, может быть, час ночи, она думала о нем.
Перед тем как поехать к нему, она позвонила мне дважды, чтобы разделить со мной свое беспокойство. Бывает беспокойное счастье. Вспышки сильного удовольствия увлекают во мрак. Это был как раз случай Симона.
Она это знала. Я тоже. Я тоже хорошо это знал. Она звонила мне, чтобы спросить, что ей делать. Она хотела поехать за ним. По-моему, это была неудачная идея. Ему надо просто проветриться, сказал я, отпусти его, он вернется. Она спросила: В каком состоянии?
Я правильно оценивал риск, как и она. Но я также знал о тоске Симона, о его подобии жизни, подобии бытия, о мертвой душе, которую он тащил за собой. Она тоже, полагаю, но для нее это было не так, это был ее муж, она занималась им, заботилась о нем, тогда как я воспринимал все это иначе, я думал о музыканте, о художнике, я думал как художник, как человек искусства, короче, думал о приоритете искусства, а все остальное было неважно. Искусство с риском для жизни, кто думает так сегодня?
Послушай, сказал ей я, если ты действительно не можешь вот так сидеть и ждать его, поезжай за ним, увидишь сама, по крайней мере, ты увидишь его и будешь спокойна.
Лучше бы я промолчал. Вероятно, она была бы еще жива. Я говорю это, но нет, я зря себя извожу, она поехала бы в любом случае. Она любила Симона, как только может любить лишь женщина. Нам этого не понять.
Я рассказал об этом Симону. Он заплакал. Я сказал себе, ну и дурак же ты, ты действительно дурак. Я говорил это о себе, а не о Симоне, хотя мне случалось думать, что и он вел себя по-дурацки. Сразу же после смерти Сюзанны он приехал ко мне в деревню. И рассказал о своей эскападе.
После этого они пошли к своему столику, под взглядами мужчин и женщин, взглядами самыми различными, восхищенными, завистливыми, благодарными, зачарованными, и, по поданному Дебби знаку, быстрому жесту, бармен снова принес водку.
Билл занял свое место за роялем. Атмосфера разрядилась. Вместе со Скоттом и Полом он погнал фа-минорный блюз, который все знали. Все запели.
Дебби запела со всеми, затем перестала, как-то странно посмотрела на Симона и заговорила. Жаль, что вы женаты, сказала она, вы могли бы остаться, мы могли бы работать вместе, мы понимаем друг друга, я вам нравлюсь, вы мне нравитесь, как все глупо.
Как есть, сказал Симон, я не могу.
Чтобы расслабиться после двух-трех скорее энергичных вещей, Билл заиграл симпатичную ритурнель «That’s All».
Едва тема была заявлена, Дебби вскочила, как захмелевшая девчонка, и закричала: О, вот эту я люблю, я ее люблю, я хочу ее спеть, затем, посмотрев на Симона с умоляющим видом, спросила: Я могу? Конечно, ответил он.
Она была очень соблазнительна. Я понимаю, почему Симон не удержался. Не так чтобы исключительно красивая, но, признаюсь, за всю свою жизнь я никогда не встречал столь очаровательной женщины. Бывало, я даже завидовал Симону. Глядя, как она поет, сказал он мне, я понял, что пропал, я подумал: Я наверняка сдамся, еще поборюсь немного и дам себе волю ее любить.
Улыбающаяся Дебби поклонилась, как дебютантка на уроке танцев. Симон, в отличие от остальных, не хлопал. Он смотрел на Дебби. И когда она возвращалась к нему, ему в голову пришла глупая, идиотская, нелепая мысль: Она моя, а затем мысль еще более идиотская, более невразумительная: Она изначально моя. Он был пьян. А значит, проницателен. Пьяными мы очень ясно видим внутри себя.
Мне хорошо, сказала она, усевшись напротив него. Не напротив него, а рядом с ним, она придвинулась к нему. Похоже, она действительно чувствовала себя отлично. На ее отличное самочувствие было приятно смотреть.
Ах, мне так хорошо, сказала она, что это меня даже гнетет, сжимает мне сердце, я задыхаюсь, так мне хочется вас поцеловать, а что, вот возьму-ка и поцелую. И, не спросив его мнения, нашла место для поцелуя, в верхней части щеки, плохо выбритой, даже вообще не бритой, в сонной испарине, возле скулы. Симон подыхал от жары. Уста, свежие губы Дебби на его щеке. Ему стало еще жарче. Сердце быстрее забилось, в страхе.
Мне нужно на воздух, сказал он, я задыхаюсь, я спекся, и потом, я пьян; может, поедем спать, а? Не дождавшись конца? спросила Дебби. Я уже не могу, ответил Симон. Они почти закончили, сказала Дебби, они останавливаются в два, затем я вас отвезу, привезу в гостиницу, если, конечно, вы еще раз не передумаете.
Четверть часа отделяла его от закрытия клуба. Полчаса от прохладной постели. Он расслабился, позволил своему телу уснуть, застыть, приткнув его к плечу Дебби, он также почувствовал, как ему хорошо, и, плывя с легкостью защищенного ребенка, вновь мысленно увидел инженера, Сюзанну на вокзальном перроне, резюме своего дня, этакую ежедневную небольшую смерть, а потом однажды видишь, как прокручивается вся жизнь, подумал он.
Дебби разбудила Симона, нежно приподняв его голову. До этого голова Симона нежно опустилась на плечо Дебби. Дебби дала ей спуститься в ложбину между плечом и шеей. Волосы Симона щекотали ей щеку.
Она прошептала ему, что пора идти. Все ушли. Усталая женщина ждала, чтобы закрыть. Симон спросил, не заснул ли он. Да, сказала Дебби. У него был вид просыпающегося ребенка. Сморщенного новорожденного. Дебби поцеловала его еще раз, затем помогла подняться. Пойдемте, сказала она.
Улица. Дверь клуба. Вывеска погасла. Резкая свежесть и влажность воздуха напомнили ему о море. Симон вспомнил, что находится у моря. Что море не спало. Что на берегу моря спал этот город. Что другие города спали без моря. Что Сюзанна спала на берегу Сены, в городе с железной башней, этаким маяком, который вертится, который присматривает, немного, за ней, особенно за отсутствующими, за возвращением отсутствующих, чтобы не дать им сорваться, прожектор на случай крушений, так хотя бы все видно.
Было бы хорошо, сказал он себе, шагая по шоссе, тротуар вызывал у него головокружение, Дебби тоже сошла с тротуара, она не хотела его отпускать, шел он неуверенно.
Было бы хорошо, сказал он себе, если бы она приехала сюда, то смогла бы насладиться морем, а по поводу ее матери, ну и пусть, пусть скажет ей, что я болен, впрочем, я действительно болен, разве нет, Дебби, ведь я болен? Съездим к ней в другой день.
Вот она, сказала Дебби. Она имела в виду машину. Я сейчас вам открою. Я могу вас отпустить? Вы можете стоять? Да-да, ответил Симон. Она разблокировала двери, затем помогла Симону устроиться.
Крошка ни в чем себе не отказывает, подумал он, раскинувшись внутри кабриолета. Эксплуатирует бедных музыкантов. Интересно, сколько она платит этим трем малым, надо будет у нее спросить. Дадите мне поводить? спросил он. Если хотите, ответила она, но до этого вы должны поспать. Вы тоже? спросил Симон. Да, я тоже, ответила Дебби, все должны поспать. Нет, возразил Симон, не все, в другом полушарии сейчас время вставать.
Автомобильная прогулка оказалась слишком короткой. И впрямь приятно, когда тебя везет женщина, которую любишь, даже если сам этого не желаешь, мозг в вате, глаза в соли, соль от сонных слез, когда зеваешь, слезы полны испарины, отражений, огоньков, фар, что присматривают за пустотой, освещают спокойствие, пустоту улиц, ни одной машины, кроме той, что везет. Тяжелый, вжатый сюда, я отсюда не сдвинусь, подумал череп Симона.
Все, приехали, объявила Дебби. Она вышла из машины, обошла ее спереди, как на ее месте сделал бы галантный мужчина. Сам же мужчина спал на своем месте, пассажирском. Дебби помогла ему выбраться из кабриолета.
Как водится, в такое время, а было приблизительно три часа ночи, предстояло разбудить ночного портье. Который дрых на стуле с подлокотниками в компании с маленьким телевизором, спрятанным под стойкой.
От экрана, настроенного слишком ярко и подсвечивающего снизу, его лицо казалось белым, контрастно оттененным и сероватым, в духе посмертных масок. А, это вы, мадам Паркер, сказал он. Симон подумал: Так-так, он ее знает.
Да, это я, сказала Дебби, я вам звонила забронировать номер на имя мсье Нардиса. Портье посмотрел на Симона. Да, это я, подумал Симон, который смотрел на портье, видя в нем лишь этакий ископаемый столб, последнее препятствие перед кроватью.
Да-да, приговаривал тип, да-да, он просыпался, не переставая приговаривать «да». Ключ дадите? спросила Дебби. Подождите, подождите, приговаривал тип, теперь он не переставал приговаривать «подождите». Симон простонал: Так мы идем? я больше не могу. Да, да, идем, сказала Дебби. Так вы дадите мне ключ?
Это был номер 12, на втором. Совсем неплохая комнатка, скорее даже хорошая, Симон поймет это на следующее утро. А в тот момент его вырубило. Он опять заснул, одетым.
Вам надо раздеться, сказала Дебби, слышите? Она похлопала его по щекам, как потерявшего сознание. Вы же не будете спать вот так, сказала она. Буду, пробурчал Симон. Нет, нет, нет, сказала Дебби, и речи быть не может; давайте, маленькое усилие, я вам помогу. Симон опять отключился. Дебби его потрясла. Подождите, сейчас я вами займусь, произнесла она, вот увидите. Смех Симона.
Почему вы смеетесь? Я думаю о Сюзанне, ответил он. Дебби: Ваша жена? Да, ответил Симон, она тоже занимается мной, она славная, вы тоже славная, мне все-таки везет, я знаком только со славными женщинами. Заткнитесь, сказала Дебби, лучше помогите мне, вы позвоните ей завтра.
Сюзанна не спала. У нее горели уши. Так, подумала она, кто-то говорит обо мне что-то плохое. Посреди ночи; это, наверное, он. Несомненно он, да, но с кем? Кому он говорит обо мне что-то плохое? Может, и никому, да и вообще, может, он один. Он думает обо мне что-то плохое в одиночку. Думает, что я ему надоела.
Да нет же, Сюзанна, он раздевается, а раздеваться, когда засыпаешь на ходу, — это долго и мучительно до тошноты. А когда кто-то вам помогает, еще дольше. Мне холодно, говорит он. Дебби может не спрашивать, сколько ему лет. Седые волосы на груди. Складки кожи.
Ложитесь под одеяло, говорит она, согреетесь. Симон говорит: Мне нужно в туалет, а еще я хочу пить. Ладно. Дебби накрывает ему плечи его пиджаком: Вот, теперь идите в туалет, выпейте стакан воды и ложитесь, я тоже уже не могу.
Симон возвращается из ванной комнаты. Дебби проследила, чтобы он лег как следует. Подоткнула ему одеяло, пожелала ему спокойной ночи, выключила свет, потом удалилась.
При спуске воды слышалось гудение. Это потому, что в ночной тишине. А еще, вероятно, из-за прокладки в кране. Надо ее поменять. Сказать консьержу. Она дождалась, когда перестанет гудеть. Гудение стало стихать, затем прекратилось. Теперь все было опять спокойно. Симон спал. Теперь я могу уйти, подумала Дебби.
Она тоже воображала себя виновной в смерти Сюзанны. Я говорю о Дебби. По правде говоря, безосновательно. Но основания всегда можно найти. Она их находила. Я у нее отобрала мужа, говорила она. Нет, отвечал ей я, ты не украла у нее Симона, ты ее заменила при нем. Доводы такого рода. Но убедить ее мне не удавалось. Она одна знала, в чем себя винить. Это знаешь всегда только ты один.
Об этом мы говорили уже потом. Она приехала с Симоном провести выходные ко мне в деревню. В какой-то момент мы остались одни. После обеда Симон пошел прогуляться по парку с Жанной, моей женой.
Мы с Дебби сели выпить еще кофе под большим зонтом во дворе, залитом солнцем. Она сказала, что тогда, вернувшись домой, — в ту ночь, вернувшись домой, сказала она, от одной только мысли, что Симон спал один в своем гостиничном номере, я не могла закрыть глаз. Я уже любила его, сказала она мне. Она очаровательна, подумал я. Симону повезло.
Она добавила: Я хотела его удержать, хотя бы на несколько дней, затем помешать ему уехать, убедить его остаться, сказать ему то, что никто ему больше не говорил, сказать ему, что его жизнь — это музыка, фортепиано, игра, а не, ну, короче. Я хотела, чтобы он был со мной. Я укоряла себя, что не увезла его к себе. Я должна была настоять. Ему хотелось этого, я знаю, впрочем, он и сам это сказал мне. Так вот, чтобы отключиться, я продолжала пить одна, думая о нем, и в конце концов заснула.
Сюзанна смогла этого добиться не напиваясь, просто измотав себя, когда уже наступило утро, умиротворяющий утренний свет в начале июня.
Симон спал плохо, мало. В несколько заходов, по часу, по два. Все это завершилось в десять часов. Он был голоден. Голод-то он чувствовал. А вот о времени ни малейшего представления. Он задумался о нем, когда пошел умываться.
Он направлялся в ванную комнату. Потирая щеку, подумал: Бритва. Проведя языком по зубам, подумал: Щетка. У него не было ни того, ни другого. Настроение испортилось. Гадкий привкус во рту. Только тюбик зубной пасты и капсула с гелем для душа. Вот засада. Зеркало? Это — да, очень большое и выполняющее свою зеркальную работу.
Симон нажал на жалкий тюбик, выдавил немного пасты на кончик пальца, потер им зубы, это лучше, чем ничего, подумал он. Мятный вкус раздразнил желудок. Я хочу есть, подумал он. Ладно, теперь в душ. По утрам мы сами с собой разговариваем.
Обычно первое, что он делает перед тем, как залезть в ванну. У себя в Париже он принимает ванну. То, что здесь душ, ничего не меняет. Душ или ванна, перед этим он снимает очки и часы.
Очков на носу не было. Это нормально. Он всегда снимает их перед сном. Часов на руке не было. Это не нормально. Он никогда не снимает их перед сном. Куда я их подевал?
Наверняка на тумбочке у изголовья кровати. Он не помнил, чтобы клал их туда. Пойдем все же посмотрим. Там часы и лежали. Вероятно, Дебби, подумал он. Она, должно быть, сняла с меня часы. Точно. А под часами оставила записку, в которой написано следующее.
Если завтра утром будет хорошая погода. Быстрый взгляд в окно. Погода была хорошая. Я пойду на пляж. Присоединяйтесь, если это вам по душе. Быстрый взгляд в душу. Не очень. Зато желудок урчал от голода. Посмотрим, когда поедим, подумал он.
В постскриптуме, длиннее, чем сама записка, Дебби добавляла: Я всегда сижу с правой стороны в укромном уголке за третьим молом после будки проката досок. Симон принял душ, оделся, спустился.
Вы можете оказать мне услугу? спросил он у молодого портье. Симон протягивал свой ключ. Не выказывая намерения его отдать. То, что он его отпустит, казалось, зависело от ответа портье. Который держал ключ за другой конец. Конечно, мсье, сказал он. Это был другой портье, не тот, что ночью. О чем идет речь?
Симон отпустил ключ. Портье повесил его на доску, затем вновь повернулся к нему: Я слушаю вас, произнес он. Я хотел бы, сказал Симон, чтобы вы справились, он подчеркнул «вились», о расписании поезда на Париж, поздним утром или пополудни, как хотите, я пойду завтракать, буду в зале для завтраков, а кстати, где он? Сразу налево, ответил портье, но в это время.
Десять тридцать. Уже не обслуживают. В глубине оставался один клиент, запоздалый. Он дочитывал газету. Симон подошел к нему. Спросил, может ли он еще надеяться, что его обслужат. Газета, немецкая ежедневная. Опустилась, дабы явить скептическую мину мужчины, который ответил Симону: Узнайте на кухне.
Своими призывами Симон добился, чтобы к окошку подошла девушка, затем добился, чтобы она приготовила ему чайный набор. Сейчас принесу, сказала она. Я сяду там, сказал Симон.
Выбрав стол наугад, сел спиной к немцу. Не надо усматривать никакого злопамятства из-за войны. Просто Симон терпеть не мог, когда на него смотрят во время еды. Особенно когда он умирает с голоду. Прощайте правила приличия. Он предчувствовал, что обожрется. Тем более что приметил в центре зала круглый сервировочный стол с целой кучей свежей выпечки.
Он пожирал уже третий круассан. Девушка принесла ему чай. С набитым ртом он поблагодарил ее, затем налил себе большую чашку чая, даже не дав ему времени настояться. Следующая будет крепче.
Все это имело некий привкус свободы. Все это, то есть нахождение вне. Среди других запахов. В непривычное время. На новом месте, которое занимает зрение. В окнах не такое небо. У чая не тот вкус. Объесться круассанами на масле. Сказать себе, как давно. Почувствовать себя довольным. Молодой портье принес ему запрошенные сведения.
У меня запрошенные вами сведения, сказал он. Рожа кирпича просит, но до чего же услужливый. Он перечитывал свои заметки. Перечитывая, спросил себя, сможет ли их прочесть Симон. Должно быть, ответил себе, нет, так как замялся и оставил при себе блокнотный листок, который Симон, протянув руку, уже изготовился взять.
Я пишу плохо, сказал портье. Чистописание — наука для ослов, сказал Симон. Нет, сказал портье, из-за орфографии. Хорошо, сказал Симон, я вас слушаю. А графология — наука для кого? спросил он себя, когда портье принялся вслух перечитывать свои заметки. Повторите, пожалуйста, попросил Симон. Я прослушал. У молодого человека это вызвало улыбку, он любезно повторил начало.
Отправление десять двенадцать. Прибытие в Париж в тринадцать ноль пять. Но этот уже уехал. Теперь уже улыбнулся Симон. Потом у вас есть тринадцать двадцать один, сказал портье, и вы прибываете в пятнадцать сорок семь. Да? сказал Симон, удивленный тем, что второй поезд быстрее. Вы уверены? Да, сказал портье, или вообще пятнадцать двадцать три, который привезет вас в Париж в восемнадцать ноль семь.
Симону было бы противно вновь увидеть Париж в 18:07. У каждого свое нелюбимое время. Для Симона это было шесть часов пополудни. Хорошо, сказал он, я посмотрю, спасибо, это очень любезно; вы оставите мне бумажку?
В кармане Симона бумажка портье встретилась с бумажкой Дебби. Кстати, спросил он, подзывая молодого человека, а где будка проката досок?
На пляже, ответил молодой человек. Я это подозревал, сказал Симон, но где именно? Там, прямо напротив, ответил молодой человек, вы пересекаете дорогу, которая идет вдоль берега, доходите до первой лестницы справа, спускаетесь на пляж, а там и будка, но, с одной стороны, сейчас отлив, а с другой стороны, ни малейшего дуновения ветра.
Ну и ладно, сказал Симон, все равно спасибо за поезд. Не за что, мсье, сказал портье. И удалился. Симон вновь увидел его чуть позже, когда захотел оплатить свой счет, перед тем, как пойти подышать свежим воздухом. Дебби его уже оплатила. Когда? спросил Симон. Утром, совсем недавно, около десяти часов, ответил портье. Симон покинул гостиницу.
Поезд в 13:21 оставлял ему время прогуляться по пляжу, увидеть Дебби, если он ее найдет, если она будет там, если будет хорошая погода, сказала она, но никогда не знаешь, как получится, а еще предупредить Сюзанну, ах, да, не забыть позвонить Сюзанне, подумал он, выходя из гостиницы.
Что нас поражает с первых же утренних шагов, даже если утро уже заканчивается, на улице, ведущей к морю? Легкость воздуха.
Разумеется, это всего лишь впечатление. Там воздух не легче, чем где-то еще. Во многом все дело в запахах или в свете, наверняка в свежести, даже на солнце в полдень, в свежести и влажности воздуха, а еще есть, конечно, небо, там, где море смыкается с ним, отсутствие любого препятствия на горизонте, но все же над ним, проплывая на запад, небольшой караван облачков.
Лишь впечатление, значит. Но впечатление возможно лишь, если душа надеется впечатлиться. Для этого надо чувствовать себя легко.
Симон чувствовал себя легко. Он переел, пять круассанов на масле, но ощущал себя с легкой душой. С ним приключалось много приятных вещей, которые не приключались уже давно. Играть на рояле, пить алкоголь, спать в гостинице, быть на море, видеть его, быть любимым целой кучей людей вчера вечером, быть просто любимым, быть влюбленным и в это верить, короче, он шел на свидание.
Не забудь позвонить Сюзанне, сказал он себе, чтобы не чувствовать себя совсем уж счастливым, было бы жаль не почувствовать себя немного виноватым, но ничего, она ничего не узнает, подумал он немного трусливо, немного стыдливо, как раз, в меру, а погода стоит прекрасная, чего уж тут.
А ничего. Море отошло далеко. Ни малейшего дуновения ветра. Куча валяющегося молодняка вокруг будки проката. Симон, в цивильном костюме, прошел дальше, спрашивая себя, неужели этой молодежи больше нечего делать, как в гидрокостюмах, спущенных до пояса, ждать ветра, больше нечего делать, как ждать море. Затем, вспомнив, что в июне занятий уже нет, подумал об учебе своего сына. Не особенно доблестной, но в общем победоносной. Это хорошо, подумал он, ведь я сам с неба звезд не хватаю, зато его мать умна и отважна, как он. Не забудь позвонить ей, сказал он себе, а потом перестань думать, ты только все испортишь.
Бояться нечего. Море здесь. Оно здесь всегда. Можешь отсутствовать, даже очень долго, возвращаешься — оно здесь. Ты меня ждало? спрашивает он. Так иди же сюда, вместо того чтобы торчать там, вдалеке, в полном одиночестве. Глупое. Ты разве меня не видишь? Я здесь. Он удержался, чтобы не замахать руками, как в детстве, и не закричать: У-у! Море, я вернулся, я здесь.
Стоя на твердыне влажного песка, пиджак нараспашку, руки в карманах, глаза, да и все лицо под легким бризом, который наконец-то начал подниматься, Симон замер перед морем.
Сначала он с ним разговаривал. Он всегда так делал, когда вновь с ним встречался. Он обращался к нему на «ты». Это подстегивало эмоцию. Эмоция пришла, но не такая сильная, как ожидалось. Раньше, чем предполагалось, он устал на него смотреть. Вероятно, потому что далекое, мелкое. Вероятно, потому что старый, усталый. Он решил пройтись.
Направо, ведь так? Он перечитал бумажку. Спросил себя, там ли Дебби. Пришла ли она. Все еще там? Лучше бы не, сказал он себе. Где это? За третьим молом? Он перечитал бумажку, держа ее в руке, пошел, как исследователь, продвигающийся, сверяясь по карте, заметил первый мол. Было 11:20.
Далеко, подумал он. Укромный уголок, сказала она. Понятно почему. Мало кто решится туда дойти. Я-то — да, но я… Ладно. Короче. Он спрятал бумажку Дебби. Нащупал бумажку с расписанием. Вновь справился. Вновь посмотрел: 13:21.
Симон подумал; у меня впереди два часа. Больше, чем надо. Слишком мало и слишком много. Ничего не произойдет. Немного поговорим. Я позвоню Сюзанне. Закажу такси. Прыгну в поезд. Большое спасибо. Я провел прекрасный вечер.
За третьим молом он не нашел никого. Симон подумал, что ошибся. Пересчитал молы. Забравшись на самую высокую скалу. Прикрыв ладонью глаза. Сам поражаясь, что одолел столь внушительное расстояние. Эту длинную кривую ленту пены.
Свежий ветер с моря леденил легкую испарину, пробираясь под полы пиджака, вызывая странное зыбкое ощущение, между теплом и холодом, легкий озноб, легкий жар.
Симон спрятался за мол и, укрывшись от ветра, прямо под солнцем, снял пиджак, расстелил его на влажном песке и сел. Затем закатал рукава рубашки и, обхватив колени, принялся созерцать море. Не избежал пресловутого ощущения вечности. И логически следующего из него влечения к смерти. Кто-то ему закрыл глаза.
Две чьи-то прохладные ладони вопрошали, как он предпочитает умереть. Не ведая или изведав? Идиот предпочел изведать. Он вернул себе зрение и, удерживая, свел вокруг своей шеи ладони или, скорее, руки, руки под стать ладоням, тонкие и прохладные, затем потянул за них и на своей спине ощутил тело женщины, затем услышал ее голос.
У меня для вас кое-что есть, сказала Дебби. Да ну? отозвался Симон. Сидя, он снял туфли, носки, затем закатал брюки. Как хорошо, подумал он, как хорошо. Вот что я вам принесла, сказала Дебби.
Симон обернулся. Она стояла у него за спиной. Одной рукой держала открытую сумку, другой протягивала ему какой-то футляр. Симон, по-прежнему сидя, вывернул шею, чтобы увидеть то, что показывала Дебби. Он встал. Что это? спросил он. Солнце в глаза. Откройте, ответила Дебби, и увидите.
Взяв в руки футляр, уменьшенную модель футляра для тенор-саксофона, Симон тут же потерял к нему интерес, он смотрел на Дебби. Мне хочется вас поцеловать, сказал он. Она засмеялась. Женщин всегда забавляет эта детская манера объявлять свои желания. Когда она смеялась, были видны ее маленькие передние зубы. Она была очень мила. Я часто завидовал Симону.
Мне плевать на этот футляр и еще больше на то, что в нем, сказал он, чуть горячась, я хочу вас поцеловать. Ну и сделал бы это, вместо того чтобы спрашивать. Получить отказ всегда лучше, чем не попытаться. Не раньше, чем вы побреетесь, сказала Дебби. Ах, так вот это что, сказал Симон.
Он открыл футляр. Значит, бритва. Не стоило, сказал он, вы с ума сошли, ну зачем вы, да и к чему? И потом, что я буду делать с электробритвой на пляже? Она на батарейках, сказала Дебби. Ладно, достаточно препираться, брейтесь, а я пока намажусь кремом.
Крем значит кожа. Кожа для загорания значит кожа оголенная. Кожа оголенная значит снимание одежды. Бреясь, Симон не осмеливался смотреть. Мне надо позвонить Сюзанне, подумал он. Бритва жужжала. Совсем ничего не брила, зато жужжала.
Водя по первой щеке. Он все еще боролся с первой щекой. Симон спросил себя, стоит ли так стараться, орудуя этой штукой, которая совсем ничего не брила. Я добьюсь только того, подумал он, что раздеру себе всю щеку. Она отдала мне эту штукенцию, подумал он, эту фигню, которой бреет себе ноги. О господи, я не хотел бы, чтобы ее ноги кололись, да ну, что за мысль, она, должно быть, делает эпиляцию.
Ну, короче: старайся, старайся, говорил он себе, ведь, несмотря ни на что, в результате стараний все же что-то сбривалось. Скажите, сказал он, не глядя на то, как она раздевается, если у меня не получится выбриться этой штукой, вы меня все же поцелуете? Запах крема для загара. Он подумал, что может взглянуть.
Красивое синее платье без рукавов лежало расправленным на ровном темно-желтом песке. Красивая фраза. Возле него чуть более длинное белое полотенце, также гладко расстеленное на песке, а на белом полотенце Дебби в черном купальнике. Не забудь позвонить Сюзанне, подумал Симон.
Кстати, сказала Дебби, я справилась по поводу расписания поездов. Я тоже, сказал Симон. Он продул решетку бритвы, положил ее в футляр, затем сел рядом с Дебби. Посмотрим, те же у вас поезда, что и у меня, сказала она, дайте мне сумку.
Дебби говорила на нашем языке с прелестным американским акцентом. До своей сумки она, бог знает почему, не могла дотянуться. Сумка подобная тем, с которыми раньше ходили в бассейн. Закрывалась сверху шнурком, продетым в позолоченные ушки. Симон передал ей сумку.
Дебби в ней покопалась, нашла то, что отметила, а еще очки; Симон предположил, что ей не столько, на сколько она выглядела.
Купальник прекрасно ей шел. Даже более того. Кажется, был сделан для нее. Даже более того. Был сделан не для нее, а на ней. Возможно, даже с ее кожей. Но поскольку это невозможно, то она, должно быть, родилась вот так, в черном купальнике.
При движении, которое она сделала, чтобы положить свою бассейную сумку, свой зашнурованный кавардак, Симон смог увидеть, что кожа морщинится складкой на бедре и складкой под мышкой. Дебби было явно не столько, на сколько она выглядела.
Следующий, сказала она, в тринадцать двадцать семь, а раз сейчас полдень, у нас остается приблизительно полтора часа. Вы уверены? спросил Симон. Он протянул руку и зашарил в кармане пиджака.
Нет, сказал он, держа в руке свою бумажку, вы ошибаетесь, следующий не в тринадцать двадцать семь, а в тринадцать двадцать одну. Тринадцать двадцать семь — это время прибытия предыдущего, который уже уехал.
Дебби и не думала мелочиться ради каких-то шести минут. О чем и сказала. А Симон подумал. Шесть минут, произнес он, это важно, поезда пропускают и из-за меньшего. Если бы я вас послушал, то опоздал бы на свой.
И потом? спросила Дебби. Потом, потом, сказал Симон. Это так серьезно? спросила Дебби. Серьезно, серьезно, нет, сказал Симон, но. Но, но, сказала Дебби. Да, да, сказал Симон. Ну да, сказала Дебби. М-да, сказал Симон. Ну да, повторила Дебби. М-да, повторил Симон. И каждый повторил это несколько раз, Дебби свое «ну да», Симон свое «м-да».
И поскольку это «ну да — м-да» оказалось драйвным, они сымпровизировали небольшой блюз. Дебби щелкала пальцами, скандируя свое «ну да». Симон отвечал ей своим «м-да». Симон рассказывал мне, что этаким манером они импровизировали по меньшей мере девяносто шесть тактов в си-бемоль. Затем оба, на последнем дыхании, расхохотались.
Хохот над одним и тем же побудил их взглянуть друг на друга. Взгляд друг на друга, хохочущих от одного и того же удовольствия, побудил их обняться. Потом, право, я как-то и не решаюсь.
Не решаюсь рассказать, что произошло потом. Спрашиваю себя, насколько рассказывать об этом обязательно. Отвечаю себе, что рассказывать о том, что относится к сексу, вообще не обязательно. Особенно я спрашиваю себя, как можно об этом рассказать непошло. Симон рассказал мне об этом непошло. Я даже сказал бы, целомудренно, со своей природной целомудренностью, в присущей ему манере быть целомудренным.
Мне хочется попробовать. Тем более что именно из-за этого Симон опять опоздал на свой поезд. Я сказал «опоздал», но нет, он на него не опоздал. На этот поезд он и не думал садиться. Из-за этого ему пришлось солгать Сюзанне. А из-за этой лжи Сюзанна поехала за ним и погибла.
Когда Симон рассказал мне эту любовную сцену, я нашел ее очаровательной, стареющие мужчина и женщина, которые, вероятно, уже никогда не испытают чувство такого рода, такое сильное, такое красивое в своей взрывчатости.
Короче, вот уже час я спрашиваю себя, как за это взяться. Так вот, я сделаю так, как делаю обычно, когда оказываюсь в затруднительном положении, — начну, но не с начала и ни с конца, а с первого попавшегося места.
Симон вздумал постирать брюки в море. Оно, кстати, уже приливало. Лабиринт скал, покрытых водорослями, уходил под воду.
Но какого черта ты вздумал стирать брюки в море? спросил я у него. Симон сказал мне: Потому что я запачкался. Как это — запачкался, спросил я у него, и с каких пор этим можно запачкаться? Симон сказал мне: Я даже не раздевался, не было времени, все было слишком поспешно, слишком срочно, слишком жгуче, ну не знаю, сказал он мне, слишком неожиданно, слишком поразительно, совсем не преднамеренно, и потом, стыдливость, ну, не знаю, то, что мы были на открытом месте, вот так, на берегу моря, я так никогда не делал и сделал это не думая, не думая, что так не делается, полагаю, что ты понимаешь.
Нет, я не понимал. Пусть я идиот, но я действительно не понимал, как он умудрился упасть в воду одетым. Я допускал, что он поскользнулся на камне, это да, это скользко, но все равно не понимал, зачем он ушел так далеко стирать свои брюки.
Симон покраснел, улыбнулся своей робкой и такой обворожительной улыбкой, я очень любил Симона, и сказал мне: Мы с Дебби, прижавшись друг к другу, целуясь как безумные, лишь раздвинули свои одежды, чтобы любовь могла пройти, а потом какое-то время лежали, не двигаясь, друг в друге. Но, сказал он, так как мы, вытянувшись, лежали на легком склоне, Дебби вернула мне все, что я ей дал, и когда мы разъединились, я хочу сказать, отстранились, чтобы замкнуться, я хочу сказать, запахнуться, я констатировал, что у меня промокло.
И что? спросил я. И что, что, ответил Симон, ты будешь смеяться, но я испугался, я подумал о Сюзанне. Я: Что ты должен ей позвонить? Нет, ответил Симон, что меня отругают, и тогда, недолго думая, я снял брюки и побежал к морю их отстирывать.
Я: И ты упал в воду? Он: Не на бегу. Ответил он смеясь, ему было смешно вспоминать обо всем этом. Когда я склонился над ямкой с водой, чтобы произвести свою постирушку, такая широкая яма со светлой водой, крабами и креветками, ну, ты понял, да, я поскользнулся на водорослях, я же был босиком, ну и вот, бултых.
А Дебби? спросил я у него. Что Дебби? спросил он у меня. И посмотрел с беспокойством. Он заблуждался. У меня не было намерения спрашивать у него, не запачкала ли любовь и Дебби тоже. Что она делала? Она смеялась, сказал мне Симон. Когда я провалился, она расхохоталась. Я услышал, хотя и был далеко. Она крикнула, а потом засмеялась. И еще больше рассмеялась, когда увидела, как я возвращаюсь.
Я: А потом? Ну, а потом я стоял голый по пояс, ответил он, рубашка была мокрой, так и стоял в трусах на солнце, говоря себе две-три вещи, точнее, четыре:
1) Я не могу вернуться в таком виде.
2) Сейчас двенадцать пятьдесят пять.
3) Пока все высохнет.
4) Поеду на следующем.
Дебби вдруг встала. Беспокоится из-за поезда, подумал я. Куда вы? спросил я у нее. Дебби ответила мне: Пойду куплю вам брюки и рубашку. Нет, сказал я ей, нет, ну что вы. Какой размер? спросила она у меня, сорок второй или сорок четвертый? Тогда я: Для рубашки или для брюк? Она: И для того, и для другого. Я: Сорок второй для рубашки, сорок четвертый для брюк, но говорю еще раз, вы не должны, я вам запрещаю. И знаешь, что она мне сказала? Она мне сказала: Заткнитесь, любимый.
Симон говорил, что смотрел ей вслед, синее платье, длинные смуглые ноги, сандалии, бассейная сумка и особенно эта решительная поступь.
У дороги она поднялась по пляжу, и когда прошла мимо телефонной кабины за дюной, Симон подумал: А я тем временем позвоню Сюзанне, воспользуюсь этим, чтобы ей позвонить. Было 13 часов.
Вы слушаете «Франс Интер», сейчас тринадцать часов. В студии с новостями. Перед тем как перейти к программе второй половины дня. Мы хотели бы. Не портить вам то, что остается еще прожить. Этим долгим уик-эндом с прекрасной погодой. А призвать вас к осторожности.
Мы только что узнали, что ужасная авария. Мы смогли связаться по телефону с Гарри Табаненом, бывшим гонщиком, дважды чемпионом мира по ралли, в настоящее время депутатом Европарламента, послушаем его.
У меня дом на юге Франции, следовательно, мне приходится ездить по французским дорогам, так вот, позвольте заметить, что французы ведут себя возмутительно.
Притормози, сказала она себе. Дебби как сумасшедшая гнала по курортным улочкам. Притормози, лапушка, сейчас не время для дорожных происшествий, ты нашла мужчину своей жизни, и он тебя ждет. Красный свет, остановись.
Она воспользовалась этим, чтобы выключить радио. Еще говорили о президенте, о ее, американском. Любовная история. Она где-то оставила свой немецкий темно-синий кабриолет с голубым капотом и вбежала в магазин.
А, мадам Паркер, как вы хороши сегодня утром, зачастила администратор, которая на пороге ждала только ее, вы как раз вовремя, я получила очень милые костюмчики, которые должны вам понравиться, не хотите взглянуть?
Позднее, ответила Дебби, снимая черные очки, очень четко, безоговорочно, уже всматриваясь в глубину помещения. Сейчас, сказала она, мне нужны брюки, размер сорок четыре. Администратор смотрит на нее. Дебби уточняет: Для мужчины. В таком случае это надо поискать с Франсиной.
Дебби поискала с Франсиной в мужском отделе. Брюки светлые, нейтральные, бежевые, легкие, летние, да, на штрипках, и рубашка, белая, нет, не с длинными рукавами, скорее с короткими, ему будет не так жарко в поезде, если он на него сядет, сказала она. Что? спросила Франсина. Нет, ничего, ответила Дебби.
Сидящий на пляже Симон дрожал. По многим причинам. Эмоция, нервы, холодная вода, временная усталость как последствие любви.
Он завернулся в большое белое полотенце Дебби, затем, так и не уняв дрожь, решился избавиться от мокрых трусов, занятый одной мыслью — позвонить Сюзанне.
Он встал, обмотал полотенце вокруг талии. Затем, чтобы высушить, положил трусы на камень. Затем пошарил в кармане, внутреннем кармане пиджака. Затем в бумажнике. Захватив телефонную карточку, направился к телефонной кабине за дюной.
Это я, сказал он, я боялся, что ты еще не вернулась с рынка. Только сейчас пришла, сказала Сюзанна. А ты? спросила она, когда приезжаешь? Я не приезжаю, ответил Симон. Как это? спросила Сюзанна. Я опять его пропустил, сказал Симон. Молчание с россыпью звуков, производимых раскладыванием овощей в лоток холодильника.
Симон: Что ты там делаешь? Сюзанна: Раскладываю продукты: не хочется, чтобы при такой жаре они испортились. Симон: Ну, так разложишь позднее, я ведь с тобой разговариваю. Сюзанна: Да, ты разговариваешь, ты сказал, что опять пропустил свой поезд. Она взорвалась: Ты издеваешься надо мной? Что там еще произошло?
Недоразумение, ответил Симон, путаница, два противоречивых источника информации: гостиничный портье, первый источник, указал отправление в тринадцать двадцать одну, а Дебби, второй источник, указала тринадцать двадцать семь, а на самом деле тринадцать двадцать семь — это прибытие предыдущего поезда, ну, знаешь, того, на который я не успел, мне следовало довериться портье из гостиницы, я доверился Дебби, и вот, когда я приперся на вокзал, на перрон в тринадцать двадцать пять, поезд уже ушел. Черт, подумал он, еще нет тринадцати двадцати пяти.
Сюзанна: Кто это? Симон: Кто кто? Сюзанна: Эта Дебби? Симон: Владелица клуба, это она разрешила мне сыграть на рояле, она еще и певица, кстати неплохая, американка, белая, мы выступили в дуэте.
Понятно, сказала Сюзанна, так вот слушай: Ты остаешься там, где ты сейчас, я еду за тобой. Прекрасно, сказал Симон, так мы вернемся вместе, вдвоем на машине, лучше это, чем ехать к твоей матери, заметь, мы можем остановиться у нее по пути, тебе надо всего лишь позвонить ей, сказать, что я болен, мы можем даже провести ночь здесь, я опять въеду в свой номер, прогуляемся здесь, а потом вернемся, ты немного побудешь у моря, что ты об этом думаешь?
Молчание. Дебби уже возвращалась. Симон: ты рассчитываешь приехать когда? Как получится, сказала Сюзанна, около шести часов вечера, если пробок не будет. В середине выходных их не должно быть, отметил Симон, но я сказал бы скорее, около семи часов, не стоит гнать, в любом случае я буду ждать тебя в гостинице.
Дебби приближалась, держа пакет с рубашкой и брюками. Быстро же она, подумал Симон. Какая гостиница? спросила Сюзанна. «Англетер», ответил Симон. Какой адрес? спросила Сюзанна. Не знаю, ответил Симон, не думаю, что их много, ты спросишь. Мне нужен адрес, ты слышишь, дай мне адрес.
Хорошо, ответил Симон, секунду. Он распахнул настежь дверь кабины и крикнул проходящей Дебби: Какой адрес гостиницы? Дебби прокричала его в ответ. Ты записываешь? спросил он. Сюзанна записала, затем спросила: А где ты сейчас? откуда ты мне звонишь?
Из засыпанной песком кабины, ответил Симон, с пляжа, а что? Ты пил? спросила Сюзанна. Нет, ответил Симон, только кофе, а что? Сюзанна: А эта Дебби сейчас с тобой? Ну да, ответил Симон, а что? Ничего, ответила Сюзанна. Я выезжаю.
Вода прибывала. Поезд 13:21 ехал к Парижу. Трусы сохли. Симон не отжал их. Сушка могла затянуться. Солнце спряталось. Облако проплывало. Дебби не подумала о трусах. Симон тоже. Но уже не было спешки. Ближайший поезд, как и предыдущие, а также последующие, уедет без Симона.
В набедренной повязке из белого полотенца, с телефонной карточкой в руке, он, расстроенный, спускался к камню, на котором сохли его трусы. Дебби снимала свое синее платье. Оно снималось сверху, упало к ногам. Пойду искупаюсь, сказала она.
Солнце возвращалось. Облако проплывало. Мне надо освежиться, сказала она. Мне понадобится полотенце. Вам холодно? Вы дрожите. Переоденьтесь. Я купила вам сухую одежду. Как все прошло? Что именно? спросил Симон. С вашей женой. Ну, более или менее, ответил он.
Симон подождал, когда Дебби будет в воде. Далеко идти ей не пришлось. Море приближалось ей навстречу. Когда ее тело наконец полностью оказалось в воде, Симон оголил свое.
Дебби плыла к открытому морю. Не заплывайте далеко, подумал он. Если жена меня бросит, то я бы предпочел, чтобы вы остались в живых, подумал он, затем развязал свою набедренную повязку, вернул ей форму полотенца, разгладив, растянул его на песке, затем сам, голышом, растянулся.
Он затосковал, когда пришлось освобождать накрахмаленную рубашку ото всех картонных обкладок и булавок. Он натянул рубашку, брюки были слишком длинные. Он закатал низ штанин. Курьезное ощущение, подумал он, натягивать брюки на голый зад. Затем пошел смотреть, на какой стадии сушка трусов. Потрогал их, все еще мокрые. Скрутил, полилась вода. Нет бы скрутить их раньше, подумал он.
Он тосковал. Трусы, пусть даже формой схожие с шортами, — все-таки не купальный костюм. Разница в материале, подумал он. Сделано не для того, чтобы в этом купаться, подумал он, грустно взирая на нижнее белье, и, взирая, повторил: Сделано не для того, и, повторяя это, подумал: Как и я сделан не для того, чтобы обманывать жену, даже если я обманывал ее часто. Как и я не был сделан для того, чтобы оставаться профессиональным пианистом. Вообще-то, я и сам не знаю, для чего был сделан.
Дебби возвращалась. Красота, подумал он, вот для чего я был сделан: восхищаться ею, любить ее и, если возможно, самому ее создавать, ее творить. Однако в джазе нет красоты. Драйв, конечно, эмоции, радость и танец в самом теле, даже ярость, грусть или веселье, но не красота, к сожалению.
Посмотрите на нее, посмотрите, какая она красивая, подумал он. Ты моя. Никогда он не думал такое о женщинах, признался он мне.
Было ли это начало чего-то? Или скорее конец чего-то? Ни то и ни другое. Это было и то, и другое. Что-то иное. Между двумя. Отсюда депрессия от ожидания в остановленном времени, пустота, в которой что-то должно решиться. Вовсе необязательно, подумал Симон, вероятно, это всего лишь ощущение. Сам себя поправил и подумал: Иллюзия.
Это было всего лишь отсутствие поезда. Одна женщина вместо другой. Во сколько следующий? спросила она, словно отвлекая взгляд Симона, прикованный к ее мокрой коже.
Запах Симона, должно быть, пропитал белое полотенце. От тебя вкусно пахнет, сказала она. Она вытирала лицо полотенцем, затем в него завернулась. Я надеваю твою шкуру, сказала она, я влезаю в твою шкуру. Симон, еще больше смущенный переходом на «ты».
Немного отсроченное «ты», казалось, напоминало, что что-то произошло. Изрекало это, удостоверяло это. И уже никаких сомнений в этом. Как в том фильме, о котором вспоминал Симон. Вечером любовники обращаются друг к другу на «вы». Мы расстаемся с ними на ночь. Утром они обращаются друг к другу на «ты». Мы понимаем, что они занимались любовью. Элегантно, целомудренно, это происходило в поезде.
Я не поеду на следующем, сказал Симон. Дебби пригладила мокрые волосы, затем легла на полотенце. Эта одежда тебе идет, сказала она. Ты услышала? спросил он. Да, ответила Дебби, я услышала, что ты остаешься со мной. Нет, сказал Симон. Сюзанна приедет к нам, приедет ко мне, а в таком случае и к тебе.
Она едет. Она скоро приедет. На машине. Она будет здесь около шести или семи часов. Она хочет, чтобы я перестал пропускать поезда. Она знает. Она почувствовала, поняла, что, если я останусь здесь, с тобой, я уже никогда не перестану пропускать поезда, что все опять начнется заново. Она боится.
Дебби спросила: Сколько сейчас времени? Симон, сидя рядом с ней, нагнулся, протянул руку к пиджаку, пошарил в кармане, достал из него часы, вверх ногами, перевернул их, затем, склонив голову, ответил: Без четверти два.
Дебби сказала: Здорово, у нас остается четыре часа, может быть, даже пять. Она выпрямилась: Поцелуй меня. Он поцеловал ее. Целуя ее, у него возникла странная мысль. От чего, не знаю, сказал он мне, возможно, от вкуса губ, соли, проглянувшего солнца, жары, остановленного времени. Какая мысль? спросил я у него.
Мысль, что эти четыре часа свободы существовали всегда, никогда не начинались, а значит, не могли и закончиться, конец без конца, в некотором смысле начало без конца. Он сказал мне, что тогда подумал о Дебби: Я любил тебя всегда.
Спросить у нее. У Дебби. Его так и тянуло это сделать. Узнать, испытывала ли она это тоже. Отказался, не осмелился. Страх услышать в ответ: Нет. У меня странное ощущение, сказала она, что я знала тебя всегда, я никогда не испытывала этого. Она очень серьезно посмотрела на море. Что будем делать, спросила она, эти четыре часа, может быть, пять?
Это «может быть, пять» ее рассмешило. Она посмотрела на Симона смеясь, затем улыбаясь. Что ты предпочитаешь? спросила она. Вода поднимается, сказал Симон, скоро дойдет сюда. А если мы — вот такое предложение — пойдем и купим мне трусы?
У меня тоже была суббота. У меня тоже была хорошая погода. В начале июня дом и парк совершенно прелестны. Когда возвращается лето, возвращаются и друзья. Зимнее путешествие совершали лишь старинные, самые верные. Симон был среди таких редких друзей. Двух-трех. Даже меньше. Одного или двух. По правде сказать, он один соглашался мерзнуть в моем большом, плохо отапливаемом доме. И именно зимой он приехал, чтобы рассказать о своей женитьбе на Дебби. Он хотел знать мое мнение.
Сюзанна также хотела знать мое мнение, когда звонила в тринадцать тридцать. Я был занят. У меня были гости. Которые начиная с июня вспоминают о моем существовании и говорят себе: А кстати, хорошо бы провести эти длинные выходные за городом. Мне приятно их видеть. Я скучаю один под снегом.
Жанна побежала к телефону, затем подошла ко мне. Я проследовал за ней в соседнюю комнату. Самую близкую, где можно уединиться. Это Сюзи, сказала она мне, кажется, нервничает. Будь любезен, поговори с ней. Я подумал: Симон все еще не вернулся, и взял трубку.
Сюзи уже звонила мне дважды по одному и тому же поводу. Эта история меня весьма тяготила. По правде сказать, меня раздирали противоречивые чувства. Я был рад за Симона, переживал за Сюзанну. Я говорил себе: Она права, и в то же время понимал Симона.
Симон умирал от тоски, это очевидно, но в то же время жизнь, которую он вел уже давно, эта жизнь инженера, посмею сказать, кажется, ему подходила.
Пресловутое призвание нас все время обманывает. Я-то об этом кое-что знаю. Думаешь, что сделан для одного. А на самом деле сделан для другого. И даже в этом нет уверенности. Вот я, например, всегда хотел быть писателем, а я художник. Ну да ладно, пропустим.
Здоровая размеренная жизнь. Он отвернулся от джаза. Подпитывался исключительно классической музыкой. Он говорил мне, что открыл в музыке то, что называл красотой, отсутствующей, по его мнению, в джазе.
Я был совершенно не согласен. Я говорил ему, что когда Чарли Паркер играет «Lover Man», или Колтрейн играет «Naima», или Орнетт Коулман играет «Lonely Woman», то я слышу именно красоту.
Симон отвечал: Нет. Он говорил: Это волнующе, даже потрясающе, но чтобы красиво, нет, такого ощущения у меня не было ни разу; красота, о которой я говорю, идет от другой восприимчивости.
Мы проговорили об этом всю ночь. Он выводил меня из себя, выбивал меня из устоявшихся представлений, и, должен признаться, это расстраивало. Его чувственность нашла другой путь, и это вызывало мою досаду. Я хотел, чтобы он оставался джазменом и никем иным. Так сказать, вместо меня. Возможно, я и сам мечтал быть музыкантом. Не художником, не писателем, а джазовым музыкантом.
Кто-то подумает, что я запутался. А я отвечу: Нет. Если бы по поводу Симона меня не раздирали противоречия и я бы не завидовал ему, как это было всегда, то я, наверное, был бы непреклоннее с Сюзанной. Дай ему немного покоя, сказал бы я, должен был бы сказать я: Дай ему передохнуть, пожить, попробовать, ему надо понять, не ошибся ли он. Вместо этого я сказал: Ты права, поезжай за ним.
Еще несколько слов в мое оправдание. Я обожаю говорить в свое оправдание. Я не мог не помнить, что без нее, без Сюзанны, без ее действий, без ее немедленной реакции, ее спасательной экспедиции десять или пятнадцать лет до этого, Симон, вероятно, умер бы в своей убогой комнатенке, мертвецки пьяный или накачанный наркотиками, он бы покончил с собой, поэтому, перед тем как повесить трубку, я повторил: Да, милая Сюзи, поезжай-ка за ним быстрее.
Как можно быстрее. Останавливаясь как можно реже. По возможности, вообще не. Так и получилось. Накануне она залила полный бак. Чтобы не подзаправляться. Машина потребляла мало, а Сюзанна использовала ее в экономном режиме. Она практиковала, как это называл Симон, таксистское вождение.
Она все же разнервничалась. Она не могла найти свою сумку для поездок. Небольшую сумку для небольших поездок. Когда она ее все-таки нашла, то не знала, что с собой взять.
Симон уехал без всего. Ему надо будет переодеться, подумала она. Если запачкается. Возьму ему брюки. Затем, вынимая из ящика с нижним бельем Симона футболку и трусы, она наткнулась на старые плавки, красные, если не ошибаюсь.
Возьму ему плавки, подумала она, если он захочет выкупаться. А я? Возьму свой купальник? Нет, я страшная. У меня нет желания выставлять напоказ свои толстые ляжки. Хотя, ладно, и пусть, все же возьму. Как знать. Если найдем укромный уголок.
Идея выкупаться с Симоном начинала ей нравиться. Его зубная щетка. Ее туалетные принадлежности. Косметика и прочее. Закрыла сумку. Подбоченившись, задумалась.
Ах да, кот. Обеспокоилась из-за Чока. Так его звали. Жами Нардис, их сын, назвал его Чокнутым, потому что совсем маленьким он был совершенно невменяемым, как и все котята, да, разумеется, но этот.
Сюзанна подсчитала, что будет отсутствовать, наверное, двое суток. Она позвонила сыну, чтобы попросить позаботиться о Чоке. Кормить его. Менять средство в лотке. Быть с ним вместе. Чок не выносил одиночества.
Нет, твой отец не вернулся. И не испытывает желания возвращаться. Ему хорошо на морском побережье. Он попросил меня приехать к нему. Я поеду. Сейчас уезжаю. Поэтому тебе и звоню.
Все это получилось несколько стремительно, но хоть раз ты же можешь посидеть с котом; в конце концов, Чок — это твой кот, ты его так назвал, а не я, ты оставил его мне, когда ушел под предлогом того, что, ну, короче.
Да, знаю, мы должны были ехать к бабушке. Я ей позвонила. Сказала, что твой отец чувствует себя нехорошо. Она поняла. К ней поедем на следующие выходные.
У тебя есть ключи?
Я оставила адрес и телефонный номер гостиницы рядом с телефоном. Как Анна?
Жами Нардис посмотрел на Анну. Мой отец опять принялся за свое, сказал он. Сын Сюзанны и Симона ушел из дома. Рассудочная жесткость. Стилистическая несовместимость. Он — это стрижка наголо, хард-рок и футболки с черепом и костями. Они — размеренная жизнь и воскресенья у бабушки, спокойствие, классическая музыка. Так дальше длиться не могло. Он ушел с гарантией ежемесячного пособия.
Он заканчивал долгое обучение. Так сказать, писал докторскую диссертацию. Стал жить с Анной. Блестящая девушка. Очень славная. Хорошенькая брюнетка, которая уже хорошо зарабатывала себе на жизнь. Анна посмотрела на Жами. Она подумала: Надеюсь, он не такой, как его отец.
С Дебби в магазине Симон разглядывал модель трусов. Франсина, продавщица мужского отдела, смотрела на его новые брюки, закатанные на щиколотках. Она подумала предложить ему экспресс-услугу по укорачиванию. Когда он закончит с трусами, подумала она. Должно подойти, сказал он себе, но с сомнением.
Я могу померить? спросил он. Конечно, ответила Франсина, кабина там. Симон заперся в ней с трусами. Через две минуты, красный как помидор, выбрался из нее без трусов. Я оставил их на себе, сказал он.
Франсина не могла сказать: У мсье очень хороший вкус. Или: Мсье это очень идет. Или же: Мсье сделал наилучший выбор. Она ничего не могла сказать. Она смотрела на Симона с пустыми руками. Затем ее озадаченность сместилась к занавеске примерочной кабины. Не ищите их, сказал Симон, они сохнут на скале.
Они уже не сохли. Они плыли. Море их унесло. И плыли они серо-белой размокшей бумагой, расплывчатые, как медуза. Было 14:10. Поезд забвения ехал к Парижу.
Море полное, неподвижное, омраченное водорослями, щепками, в цветных пятнах то там, то здесь, здесь черное, как смола, там желтое, как баллон, брошенный за борт, красное, как опрокинутый таз, словно вопрошало пустынный пляж: Что же мне делать со всем этим? Оставь так, ответствовал пляж, после вычистим.
Кабриолет Дебби, цвета немецкой лазури, ждал у дюны, элегантный, как у Флобера пара лошадей, которые, флиртуя, трутся мордами.
Оно опять поднимается или опускается? спросил Симон. Не знаю, ответила Дебби. Думаю, опускается. Симон смотрел, как плывут его трусы. На обратном пути, подумал он, могли бы заехать к бабушке. Дебби взяла его за руку.
Сюзанна ненавидела лес. Даже в тот парк, что рядом с моим деревенским домом, который уже сам по себе маленький лес, она избегала заходить, даже вместе с кем-то. Симон же, напротив, обожал. Там он прогуливался с моей женой Жанной. Сюзанна оставалась со мной. Мы болтали. Я смотрел на нее. Спрашивал себя, почему она боится и, особенно, чего именно. Вероятно, старая история, говорил я себе, давний кошмар, история маленькой девочки, потерявшейся в лесу. Спроси ее об этом, сказал я себе.
Она ответила мне, что ей отвратительно чувствовать себя пленницей, не потерявшейся, а именно плененной. Я заметил, что не находящий выхода из леса как раз и рискует остаться в плену. Разумеется, с моей стороны это не было метафорой женитьбы, но реакция Сюзанны оказалась такой. Даже когда Симон, сказала она, меня, обнимая, удерживает, я этого не выношу, я задыхаюсь, мне страшно.
Следовательно, мне мучительно думать, что милая Сюзи прожила свои последние часы пленницей леса. Она, должно быть, чувствовала самый настоящий ужас. А может быть, и нет. Может быть, она умерла сразу. В любом случае, я думаю, что прошло несколько часов до того, как ее обнаружил какой-то водитель.
Ремень безопасности, она терпеть не могла пристегиваться. Автострады, терпеть не могла по ним ездить, с них никак не выедешь, говорила она, тщетно ищешь конец в постоянном потоке течений и буйных стремнин, мчащих к неведомой бездне.
Все равно. Если бы она оставалась на автостраде, вместо того чтобы рыскать по маленьким деревенским дорогам, через поля и деревни, рощи и леса.
Все равно. Если бы она пристегнулась, ее бы не выбросило из машины, а еще и особенно если бы Симон вернулся, а не валял дурака, ну да ладно, пропустим.
Непонятно, что произошло. Я рассматриваю две гипотезы. Она, должно быть, столкнулась с типом, который думал, что он один в лесу. И гнал как сумасшедший. Пугал себя и испытывал от этого наслаждение. Она столкнулась с ним нос к носу. Он выезжал из виража. Она в него въезжала. Чтобы уклониться, она съехала с дороги. Или же она вела очень быстро, торопилась, да еще ее фобия леса, она хотела выехать из него быстрее, как можно быстрее.
А еще я говорю себе, что если бы человек, который ее обнаружил, не остановился, чтобы помочиться, то Сюзанна не знаю сколько еще времени так бы и лежала в этой лесной яме у дороги, в свежем ворохе плюща и мха, около своей машины, падение которой остановили деревья.
Обнаруживший ее человек был не один. Он позвал жену. Чтобы сказать ей, что в яме перевернутая машина. Иди посмотри. Где? Внизу. Оба спустились, чтобы посмотреть.
Нашли Сюзанну. Она казалась мертвой, но как знать. Надо известить жандармов. Я пойду, сказал он, а ты оставайся с ней. Ни за что, сказала его жена, я не хочу оставаться совсем одна в этом лесу.
И они вроде заспорили по поводу мобильного телефона. Она сказала ему: Вот видишь, если бы у тебя был мобильник, ты мог бы позвонить отсюда. А муж сказал ей: Да, но, в любом случае, я не знаю номера жандармерии, зато знаю, где она, поэтому я поеду, а ты оставайся здесь.
Это были местные жители, которые возвращались с семейного обеда. Она тебя не съест, добавил он, чтобы поддержать свою жену, а та ответила: Она и не улетучится, так что я поеду с тобой.
Или же она опаздывала. Хотя нет. Когда случилось происшествие, она была километрах в ста от Симона, а когда жандармы позвонили, было восемнадцать часов, значит.
Время на то, чтобы за ними сходить, вернуться, время, пока они все обследуют, скажем час на все, авария произошла в семнадцать часов. Значит, она не опаздывала, А значит, и не пролежала несколько часов в лесу, на прохладной земле у подножия дерева. Воображать, ошибаться, придумывать заполнять пустоты — этим занимаются историки.
Чего мне бы хотелось, так это того, чтобы она умерла, глядя на небо сквозь верхушки деревьев, в некотором смысле умиротворенная этим видением выхода. Если только в тот момент она не сожалела, что не может приехать к Симону, но нет, нет, не было ничего такого, совсем ничего, она умерла сразу.
Генетик и будущий доктор наук, рокер и нигилист Жами Нардис, сын Симона: Я только приехал к родителям. Я был с Анной. Я приехал посмотреть, все ли мать приготовила для Чока. Она была взвинчена. Из-за отца. Я хотел убедиться, что все будет в порядке. Я сомневался, сказал он, ибо Чок — кот капризный. Ест только из совершенно белой миски. Никогда не ходит в уже использованный лоток. Если эти два требования не удовлетворить, он способен разнести все в пух и прах. Что и могло произойти в предстоящие сутки.
Мы с Анной тоже должны были отсутствовать. Мы должны были поехать к родителям Анны. Я не сказал этого своей матери. Ей бы это не понравилось. Она не любит родителей Анны. Не распространяйтесь об этом. Она говорит, что они меня слишком любят. Словно я их сын. Бритый наголо, футболки с черепом и костями, им наплевать. Короче, сказал ему я.
Короче, сказал он, чтобы избавить мать от худшего, мы с Анной, поразмыслив, решили отвезти Чока к родителям Анны. Они славные. Они поняли бы. Не знаю, как отреагировал бы Чок. С ним никогда не знаешь заранее. Понравились бы ему родители Анны? Большой вопрос, я согласен. Но неважно, поскольку мы так и не поехали. Я вытащил корзину для него, и тут зазвонил телефон.
Анна не решилась ответить. Она была не у себя. Она продолжала готовить корзину для перевозки кота, трубку снял Жами.
Мсье Нардис? Голос неуверенный, осторожный. Вы не ошиблись, сказал Жами. Голос колеблющийся: Это квартира мсье Нардиса? Я же только что сказал вам, сказал Жами. Голос: Я имею честь говорить с мсье Нардисом? Собственной персоной, сказал Жами, но я спешу, вы не могли бы быстрее.
Голос: Мсье Симон Нардис? А, нет, сказал Жами, вы имеете честь говорить с его сыном, и он спешит. Голос: Ваш отец дома? Нет, сказал Жами, он в отъезде, а что, в чем, собственно, дело, да и вообще кто вы? Голос: Жандармерия.
Анна закончила готовить корзину. Она смотрела на своего друга. Спрашивала себя, что происходит. Ее взгляд вопрошал. Жами зажал трубку ладонью: Это жандармерия, сказал он. Две-три долгие секунды они с Анной смотрели друг на друга, пока голос не произнес: Вы слушаете?
Жами: Да, я здесь, отца нет, но я здесь, а что случилось? Ваша мать, сказал жандарм. Жами: Что моя мать? Она попала в аварию, сказал жандарм. Жами: Где? Жандарм уточнил место, как сообщают морские координаты. Мы вытащили машину, сказал он. Жами: Мне плевать на машину. Она на ходу, сказал жандарм. Жами: А моя мать?
Эмоциональные полюсы перевернулись. Голос жандарма становился увереннее, сильнее. Голос Жами слабел. Жандарм уже не боялся. У Жами это только начиналось. Страх перешел от жандарма к Жами.
Ее перевезли в больницу. Жандарм уточнил место, больницу, такая-то больница в таком-то месте. Жами: Она была ранена? Ответ: Да. Жами: Серьезно? Ответ: Да, достаточно. Жами: Как это — да, достаточно; что это значит? Ответ: молчание. Жами: Это серьезно? Молчание. Жами: Она что, умерла? Да, сказал жандарм.
Глаза Анны принимали самые разные выражения и формы. Она следила за разговором. Если так можно выразиться. Поскольку слышала только вопросы.
Когда Жами посмотрел на нее снова, когда он положил трубку, записав координаты больницы, переписав их набело, на этот раз разборчивым почерком, глаза Анны удвоились в объеме, увеличенные, как под лупой, слезами.
Чок при виде корзины успел спрятаться. Он ненавидел путешествия в корзине. Корзина означала каникулы или ветеринара. Нет уж. Я спрячусь.
Жами не плакал. Ему было страшно. Все мыслительные способности заблокированы, мозг на холостом ходу пропускал через себя тысячи разных решений. Остаться вот так, парализованным, было бы хорошо.
Нет. Он посмотрел на Анну. Затем на корзину. Подумал: Кот, родители Анны; затем произнес: Мне надо предупредить папу, ты предупреди своих, что мы не приедем, ты поедешь со мной? Конечно, сказала Анна. Позвони им, а я пока подумаю, сказал он и начал кружить по комнате.
Он ищет меня, подумал Чок, спрятавшийся под диван. Затем Жами вспомнил о словах матери: Я оставила адрес и телефонный номер гостиницы рядом с телефоном. Он вернулся к телефону.
Анна разговаривала со своими родителями. Он стал кружить вокруг Анны. Попытался посмотреть, нет ли каких-то бумаг на столике. Анна прервала разговор. Она говорила со своей матерью. Что ты ищешь? Ничего, ответил Жами. Он нервничал. Отошел от столика, затем закричал: Она ничего не оставила.
Он был готов ее обругать. Он делал это часто. Мать как объект для вымещения. Был очень раздражительным и грубым по отношению к ней. Он забыл, что она мертва. Не мог этого постигнуть, и от одной только мысли, что он больше не сможет выплескивать свою нервозность на нее, его обуяло неудержимое желание ударить, которое он удовлетворил, сильно пнув диван.
Затаившийся Чок отступил еще дальше. Пятясь, забился еще глубже. Его было не видно. Даже подумал, что о нем забудут, о нем и на самом деле забыли.
Анна, более спокойная, нашла решение. Жами в панике, скажем, в спешке, приподнял страничку блокнота с записью матери. И, не отрывая ее, перевернул, затем загнул под блокнот. Вот он, сказала Анна, номер гостиницы, успокойся, позвони отцу.
Было 18:15. Когда сын позвонил, Симона в гостинице не было. Он забронировал номер, тот же, № 12, предполагая принять там Сюзанну, провести в ее компании ночь, но сам в нем не находился, когда Жами ему позвонил.
На стойке обслуживания подтвердили бронь. Это был портье с дневной смены, тот, который дал Симону информацию об отправлении поездов, удивленный тем, что тот так и не уехал. В итоге он не уехал, сказал он Жами, своему сверстнику, он снова заказал этот номер и ожидает мадам Нардис.
Разговор начинался следующим образом, в рубленом, мало любезном стиле. Мсье Нардис в данный момент отсутствует. Он звонил несколько раз. Чтобы узнать, прибыла ли мадам Нардис. Мы ждем ее приблизительно в девятнадцать часов. Самое позднее, сказал мне мсье Нардис, уточнил портье. Жами спросил: А вы не знаете, где он сейчас, я его сын, это мой отец, мне очень нужно связаться с ним, это очень важно. Может быть, на пляже, сказал портье, ну, я полагаю, погода хорошая, он, возможно, наслаждается морем.
А далеко оно, это море, я хочу сказать, этот пляж, вы не могли бы за ним сходить? рискнул Жами. Нет, сожалею, я не могу отлучиться, посетовал портье, зато вот что могу сделать: попросить вам перезвонить, когда он позвонит, — он должен позвонить через полчаса, чтобы узнать, прибыла ли ваша мать, я хочу сказать, мадам Нардис, которая, предполагаю, ваша мать, оставьте ваш номер, и потом.
Незачем, ответил Жами, просто передайте ему, чтобы он срочно позвонил домой, это сообщение от его сына, я действительно его сын, что бы вы ни подумали, а мадам Нардис — моя мать.
Я не сомневался, любезно ответил портье. Жами Нардис повесил трубку, затем спросил себя, что его отец Симон Нардис, супруг его матери Сюзанны Нардис, мог делать совсем один в этом захолустье на морском побережье.
Это место не было ни захолустьем, ни дырой. Это был современный город, и там имелось все. Банки, одно казино, еще банки, три кинотеатра, то есть двадцать четыре зала, столько же фильмов, множество ресторанов, отелей, ночных клубов, даже один джазовый. Именно в него Симон как-то вечером и зашел, чтобы пропустить стаканчик и познакомиться с мадам Дебби Паркер, американкой, владелицей клуба, певицей и восхитительной женщиной.
На следующий день на пляже около четверти третьего Дебби заявила, что голодна. Симон предложил пойти пообедать. Хотя в это время сомневаюсь, что нас обслужат, сказал он. Поедем ко мне, сказала Дебби. Я не голоден, подумал Симон, пять круассанов на масле — как камень в желудке, мой нырок в холодную воду, должно быть, сказался на пищеварении, изрядный хлебок соленой и, как же я не подумал, грязной воды.
Дебби зашагала по песку. В синем платье, с бассейной сумкой на плече, она шла по пляжу. Симон проследовал за ней до машины.
Дадите мне поводить? спросил он. Если хотите, сказала Дебби, но я думала, что мы перешли на «ты». Ах да, это правда, ответил Симон, так ты мне дашь поводить? Если хочешь, ответила Дебби.
У Дебби был рояль. Симон, когда увидел его, подумал, как хорошо иметь дома рояль. Его можно трогать, ну да, гладить, м-да, смотреть на него, ну да, и даже на нем играть.
Черный инструмент занимал угол возле окна большой светлой комнаты, в целом несколько пустоватой, вмещавшей книжный шкаф, несколько безделушек и серый диван.
Симон, когда увидел рояль, подумал: Может быть, мне следовало согласиться иметь рояль у себя дома. Тогда я бы не оказался здесь, подумал он. А где бы ты оказался? Не знаю. Возможно, нигде. Во всяком случае, я бы не оказался здесь с этой женщиной, которую люблю, это бесспорно, больше чем всех женщин когда-либо, но я люблю и свою жену и жду ее. Не забудь позвонить в гостиницу, сказал он себе.
Рояль дома — это была идея Сюзанны. Она думала: Присутствие инструмента на дому — профилактика всяческих приступов и рецидивов, желания побега или ухода.
Симон сказал: Нет, у меня дома все или ничего; я действую по принципу все или ничего, как старая котельная; если уже не могу иметь все, то не хочу ничего. Вот такой он был, Симон. Он отказался от всего.
Хотя прекрасно читал ноты, был блестящим пианистом, мог бы покупать клавиры, приобщаться, заниматься, играть Баха или Бартока, Гайдна или Шуберта, Равеля или Бетховена, Моцарта или Шумана, или Дебюсси, ну не знаю, кого еще, мог бы, да, но нет. Он довольствовался тем, что слушал композиторов, которых играли другие пианисты. Все дело в этом: переложить ответственность за игру на других. Я таков, каким был всегда, говорил он мне, безответственный.
Как грустно. Ну да ладно, короче. Дебби играла каждый день на своем рояле, для себя, ради собственного удовольствия. Подыгрывая себе, пела что-нибудь вроде «Love for Sale» или «Never Let Me Go».
Симон не слушал джаз вовсе. Если бы у него дома был рояль, он наверняка играл бы джаз, и в какой-то момент ему надоело бы играть одному, он затребовал бы контрабасиста, ударника, это точно, а их Сюзанна не могла ему предоставить, тогда он пошел бы за ними туда, где они есть, он влился бы в ту пульсацию, его естественный комплемент, и, вероятно, вновь погрузился бы в ту смертельную смесь, смертельную для него и таких же, как он: ночь, джаз, алкоголь, наркотики, женщина, джаз, ночь.
На пюпитре стояли ноты. Дебби на кухне готовила французский обед. Она готовила очень хорошо. Симон убедился в этом позднее. А тогда это было так, просто закуска. Запах приправленного омлета распространялся по большой комнате. Симон импровизировал на тему «Never Let Me Go».
Такое случается. Все произошло так, словно он никогда не принимал всерьез смысл этого названия. Его пальцы гуляли по клавиатуре, любовно резвились в минорных завитках указанного произведения, затем в какой-то момент он поднял глаза на пюпитр, разобрал слова, перевел их приблизительно так: «Никогда не отпускай меня». Его сердце внезапно сжалось, Симон подумал: Не забудь позвонить в гостиницу. Который час? 15:30. Сюзанна ехала к Симону.
Не хочешь попробовать? спросила Дебби. Она ела, разгуливая по комнате, остановилась за его спиной. Нет, сказал он, спасибо, я не голоден, разве что бокал вина. Именно в этот миг, виной тому запах омлета, голос Дебби за его спиной, красота рояля, очарование мелодии, свет в комнате или, возможно, все вместе, Симон подумал, что он уже никогда не вернется домой. Но это еще ладно, это не самое страшное.
Самое страшное, сказал он мне, это желание смерти Сюзанны, смерти, которая уладила бы все, которая освободила бы всех. Он сказал мне, что думал об этом, разумеется не всерьез, но думал как о решении проблем грядущих, о разрешении конфликта уже насущного, прямо здесь, все того же.
Он сказал мне, я хотел бы, чтобы она разбилась в дороге, и я никогда не пожалел, что у меня возникла такая мысль, а когда я узнал, что она разбилась, я ее поблагодарил, да, поблагодарил, ты не можешь понять, сказал он мне.
Думаю, что могу. В какой уже раз Сюзанна показала себя невероятно щедрой, будто подумала: Если ты хочешь этого, если именно так ты думаешь обрести свое счастье, я освобождаю тебя от себя, я не существую. Но Сюзанна так не подумала. Она ехала за Симоном, чтобы увести к себе, защитить его, сохранить его, для себя, это нормально, естественно.
Нельзя сказать, что Дебби не осознавала, что назревало, или была к этому безразлична. Она ела свой омлет, прогуливалась с тарелкой по большой комнате, полной приморского света, мимоходом напевала мотив, который играл Симон, но она знала, что назревало. Не забудь позвонить ей, сказала она, и когда она будет здесь, мы расстанемся.
Нет, сказал Симон, не переставая играть, словно свое чувство мог свободнее осмыслить, не переставая играть, словно свое чувство мог выразить, музыкально сыграв; нет, сказал он, мы не расстанемся, я, вероятно, уеду с ней, но мы не расстанемся никогда, никогда, больше никогда.
Смех Дебби. Она находила его трогательным, таким трогательным со своим «никогда». Она поставила тарелку на рояль, подошла прильнуть к нему, положила руки ему на плечи и несколько раз поцеловала в голову. Никто не делал этого, кроме его матери. Сюзанна ехала к нему. Позвони в гостиницу, сказал он себе.
Первый раз он позвонил около шестнадцати часов. Он желал напомнить портье, что мадам Нардис прибудет с восемнадцати до девятнадцати часов. Вы отметили? спросил он. Да, мсье, ответил портье. А еще, добавил Симон, повторяя то, что уже говорил и что само собой разумелось: Если мадам Нардис прибудет чуть раньше, пусть ждет меня в номере, она наверняка будет очень утомлена; вы дадите ей ключ, не так ли? Разумеется, мсье, ответил портье.
Второй раз Симон позвонил около семнадцати часов. Обмен был краток. Сообщений нет? Мадам Нардис не звонила? Нет, мсье. Я перезвоню через час.
Между шестнадцатью и семнадцатью часами Дебби попыталась вновь завлечь Симона любовью. Нет, не вновь, первый раз она ничего не пыталась. Она захотела завлечь его под предлогом того, что они, вероятно, уже больше не увидятся. Обеспокоенный Симон отказывался под предлогом того, что в его возрасте дважды в день — это сверхзадача. Дебби посчитала ответ Симона не только хамовато-умилительным, но еще и ошибочным. И взялась ему доказать, что он ошибается.
Потом он захотел есть. Он затребовал омлет и для себя. Такой же, сказал он. У Дебби не осталось яиц. Досадно, сказал Симон. Сейчас схожу куплю, сказала Дебби. Да нет, сказал Симон, ладно. Тогда Дебби подумала, а затем спросила: А что ты скажешь насчет лосося? Тогда Симон: С бокалом вина, белого сухого, охлажденного, и немного укропа на рыбу, так можно? Разумеется, дорогой мой Симон, ответила Дебби, целуя его, чтобы скрасить ему ожидание.
Волна счастья ударила в грудь и опрокинула его на диван. От страха, что этот миг пройдет, он боялся задуматься. Как задерживают дыхание, так он задержал свою мысль.
Когда стало уже невмоготу, иначе мозг задохнется, когда придушенное сознание напомнило ему, что он должен позвонить, он возмутился и обругал сознание: Да, да, сказал он, я знаю, я знаю, можно и не напоминать.
Именно в этот миг Симон, чувствуя себя так хорошо, пожелал, чтобы Сюзанна не приехала. Приблизительно в это время Сюзанна разбилась.
Симон позвонил где-то в четверть седьмого. Сюзанна уже не ехала к нему. Поезд, на который он должен был сесть, уже давно прибыл в Париж. Он позвонил спустя полчаса, то есть приблизительно без четверти семь.
Портье собирался уже уходить с дежурства. У меня для вас сообщение, сказал он. Звонила мадам Нардис? спросил Симон. Нет, ответил портье, мадам Нардис не звонила, звонил ваш сын, мсье Жами Нардис, ведь это ваш сын? Алло? Вы здесь?
Дебби смотрела на Симона. Он тоже смотрел на нее. Да, сказал он, я тут, извините меня, я задумался. Итак, звонил мой сын. И что? Чего он хотел?
Не знаю, ответил портье, он просто сказал, что вам надо срочно позвонить домой. Симон: Домой ему или домой мне? Портье: Он только сказал — передайте ему, чтобы он срочно перезвонил домой, это же ясно, мне кажется, разве нет? Да, ответил Симон, спасибо.
У Симона дома в Париже тишина. Не пустота, там Анна, Жами и Чок. Тишина. Не отсутствие шума, там снизу слышен бульвар, приглушенный расстоянием в шесть этажей и тремя окнами с двойным стеклом. Тишина как безмолвие. Уже почти девятнадцать часов. Чок по-прежнему прячется под диваном, может быть, сейчас попробует вылезти. Звонит телефон.
Анна и Жами переглядываются. Во взгляде, которым они обмениваются, есть все, что они сказали себе, чтобы поддержать друг друга, все, что они подумали, не сказав, чтобы не терзать друг друга, все слова и мысли, обращенные к телефону, были нацелены только на то, чтобы услышать его звонок. И вот он звонит. И оба, переглянувшись, осознают, что терзавшая их нервозность пробивалась к вопросу, который никто из них за истекший час не отважился сформулировать ясно:
Как он, как я скажу ему это? Телефон звонил. Где-то там, в светлой комнате, обращенной окнами к морю, терял терпение Симон. Он уже был готов повесить трубку. Хочешь, я отвечу? спросила Анна. Жами с искаженным гримасой лицом ответил: Нет, лучше я. Он подошел к телефону. Когда он только снимал трубку, мелькнула мысль: А если я скрою от него правду?
Да, почему бы и нет? Только вот ложь, настоящая, красивая, как правда, для того, чтобы она удержалась, осталась и смогла все покрыть на многие поколения наперед, ее следует подготовить, продумать, иначе рано или поздно речь в ней запутается.
Жами, например, без всякой надежды мог бы сымпровизировать и сказать отцу: Оставайся там, где ты сидишь, незачем возвращаться, мама уехала с одним аргентинцем, ты ее достал, она поручила мне это тебе сказать, так вот продолжай валять дурака, бухай, играй свой джаз, мама не приедет.
Чок, высунув кончик носа, увидел, что корзину все еще не убрали. И опять шмыгнул под диван.
Алло, сказал Жами. Это я, сказал Симон, это папа, ты мне звонил, ты узнал, где я? Да, сказал Жами, мама оставила мне номер твоей гостиницы. Ах, вот как, сказал Симон, хорошо, но скажи-ка мне, почему ты звонишь, что случилось, твоя мать не приедет, почему она не звонит сама, неужели убежала со своим начальником?
Жами: Тебя бы это устроило. Это правда, сынок, заявил Симон, это бы меня устроило, хочешь, скажу тебе почему? Нет, ответил сынок. Я все равно тебе скажу, возразил отец. Я познакомился здесь с невероятной женщиной, той, о которой говорят: женщина моей жизни, и с этого момента у меня лишь одна мысль в голове — жениться на ней и потом.
И потом что? спросил Жами. И потом снова играть на фортепиано, снова выступать, снова вернуться к своей профессии, ответил Симон, понимаешь? Да, ответил Жами, понимаю, но я-то что скажу маме? Правду, ответил Симон, одну только правду. И он уже собирался добавить: Но тебе в это ввязываться и не надо, я сам ей это скажу. Он услышал звук, будто телефон упал.
Анна приняла эстафету. Она взяла телефонный аппарат, теплый, мокрый от пота, слез и соплей, Жами беспрестанно шмыгал носом. Симон подумал, у мальчика насморк. Алло, мсье Нардис, сказала Анна, это я, Анна. А, это вы, сказал Симон, здравствуйте, дорогая Анна, что вы там затеяли, почему теперь со мной разговариваете вы, он что, рассердился?
Нет, ответила Анна. Тогда что, что с ним такое, он сморкается, у него насморк? Он плачет, ответила Анна. Из-за меня? Но я ведь шутил, ну же, он прекрасно знает, что я всегда шучу. Я знаю, ответила Анна, со мной вы тоже всегда шутите, но Жами плачет не поэтому. Симон: А тогда почему, вы наконец скажете мне, что происходит?
Анна почувствовала, как ее мужество растекается, такое ощущение, будто тело опустошается, она тоже заплакала. Ей было больно. Она ответила на это, защищаясь, решив идти напролом, ну почти.
Сюзанна попала в дорожную аварию, сказала она. Меня это не удивляет, сказал Симон, она водит черт знает как, что за идея поехать за мной, а теперь, полагаю, надо вытаскивать ее машину, где она? В больнице, сказала Анна. Черт, сказал Симон, вы не могли мне сказать это раньше?
Сюзанна попала в аварию, сказал он Дебби, она в больнице. С ней что-то серьезное? спросил он у Анны.
Правда лишь чуть отклонилась. И теперь завершала свой путь. Анна метнулась в бой. Или, точнее, метнула снаряд, а потом съежилась, молясь о наименьших разрушениях. И все то время, что разделяет выстрел от попадания, как ждут взрыва, она ждала реакции Симона.
Реакция донеслась из глубины пространства, приняла форму глухих, предельно низких звуков, вроде гула буддистских гонгов, затем переходящих вверх до повторного ругательства крещендо. Вскоре Анна уловила два-три пронзительных, будто свистящих, поминаний черта. Затем все смешалось.
Приблизительно та же самая история, та же самая сцена произошла и в Париже, и на морском побережье. С одной стороны, в Париже, Анна в объятиях Жами. С другой стороны, на морском побережье, Симон в объятиях Дебби. Те же утешительные жесты. Только в одном случае, парижском, объятие легитимно. Тогда как в приморском.
Она умерла, повторял Симон в объятиях Дебби, которая тихонько укачивала его, как ребенка. Ты представляешь? повторял он. Я здесь, говорила Дебби, как говорят обычно, и крепко его обнимала.
Она была здесь, с ним, а Сюзи была там, в больничном морге, совсем одна, холодный лоб в ожидании поцелуя.
Между двумя мужчинами, отцом и сыном, было условлено выплакаться как следует в объятиях любимых, а потом созвониться. Что думаешь делать? спросила Дебби у Симона до того, как тот перезвонил сыну. Я должен туда поехать, ответил Симон, мне нужно выпить, нальешь мне? Дебби налила.
Симон признался мне, что именно в этот момент, когда он пил, из-за этого, из-за того, что он пил, его захлестнула волна признательности по отношению к Сюзи. Как ни покажется возмутительным, говорил он мне, но я благодарил ее за то, что она дала мне свободу. Невозможно быть более одиноким, подумал я. Я, разумеется, думал о Сюзи, но еще и о нем.
Я отвезу тебя, сказала Дебби. Симон позвонил Жами. Было, наверное, четверть восьмого. Точное время не имеет значения. Я все же спрашиваю себя, какой был свет в той большой комнате на морском побережье. В Париже он тоже был, вероятно, красивый. Красивый в этот час, в это время года, начало июня, для тех, кто остается в живых и способен его оценить.
Озадачились временем, когда вопрос встал о том, когда встретиться там, в больнице, где мама, сказал Жами отцу. И действительно, для двух пар протяженность пространства, дистанция была неравной. Анне и Жами предстояло сделать около четырехсот километров. Симону и Дебби — сотню. Как быть?
Симон посоветовал сыну подождать следующего дня. Жами отказался. Я лучше поеду сейчас, сказал он. Хорошо, сказал Симон, как хочешь, я тоже поеду сейчас, да, Дебби? С кем ты говоришь? спросил Жами. С Дебби, ответил Симон, она отвезет меня на своей машине, а ты все-таки повнимательней, будь осторожен, слышишь?
Симон сказал мне, что перед тем, как выехать в больницу, он подумал обо мне, глядя в большое окно. Разумеется, он был поглощен участью Сюзи, и все же у него возникла эта мысль. Он был подавлен смертью Сюзи, пьян от свободы, и все же у него возникла эта мысль. Потрясен новостью, которая свалилась перед ним, у его ног, как дар или бомба, образовавшая кратер, который он все-таки надеялся обойти, чтобы продолжить.
Жить, сказал он, и вот я смотрел в окно в ожидании Дебби, которая готовилась, ей надо было переодеться и сделать несколько звонков. И в какой-то момент посмотрел налево и увидел на последнем, мансардном, этаже дома закрытое зеленой шторой окно, которое вписывалось в серую плоскость оцинкованной крыши, а над крышей полоску синего неба с белым облаком. И, несмотря на свое счастье, омраченное скорбью, или скорбь, освещенную счастьем, что было как луч солнца в свинцовом небе, я подумал о тебе, я сказал себе: Хм, если бы я был художником.
Я готова, сказала Дебби. Можно ехать прямо сейчас, если хочешь, когда захочешь, как ты? Держишься?
Да, держался. Будет держаться. Пока держусь, подумал он. Он боялся увидеть свою Сюзи мертвой. Как будто я уже там, подумал он. Ты знаешь, где это? спросил он у Дебби. Да, она знала. Тем лучше, сказал он, потому что я. Она предложила ему повести машину. Я предпочел бы не, сказал он.
Симон уже проехался на этом «порше», когда возвращался с пляжа. Когда-то он об этом мечтал. Ну вот, теперь это свершилось. А если всерьез, когда-то он мечтал в своей жизни встретить большую любовь. Ну вот, теперь она здесь, она смотрит на него, говорит с ним, говорит ему: Поехали?
А еще вот уже лет пятнадцать, он мечтал вновь насладиться игрой на фортепиано. Ну вот, теперь это возможно. А Сюзи во всем этом? За все надо платить, сказал он мне. Его теория расплаты за все. Он часто рассказывал мне о ней.
Дебби переоделась. Оделась по-мальчишески. В штанах ее ноги казались еще длиннее. Симону стало стыдно, что он любовался ею. Вот такие дела, сказал он себе, я расплачиваюсь, я уже плачу, я буду платить, сколько потребуется, и когда-нибудь, может быть, обрету покой, может быть.
Дебби повернула ключ зажигания. Вы слушаете «Франс Интер», в студии двадцать часов, сказали по радио. Дебби его заглушила. Как глупо. Из страха, что расскажут о Сюзи. По радио, конечно, ничего бы не рассказали. О Сюзи не знал никто.
Ее никчемная авария, происшедшая в никчемном лесу — об этом не знал никто, кроме Симона и Дебби, Анны и Жами, родителей Анны и инженера, да, он позвонил, чтобы вновь поблагодарить Симона за то, что тот спас его, его выходные, его жену и его дочурку.
Он попал на Нардиса-сына. Отца нет, сказал ему Жами, он уехал к моей матери, своей жене, в больницу, она попала в аварию, она умерла.
Его жена разбилась насмерть, сказал инженер своей, ты представляешь; может быть, я виноват, как ты думаешь, может, послать ему цветы?
Было 19:45. Затем Анна и Жами уехали с котом. Да, я сказал «с котом». Произошла невероятная вещь. На самом деле произошли две невероятные вещи. Пока рассмотрим первую.
Собираясь уже выезжать, Анна и Жами увидели, как Чок вылез из-под дивана и запрыгнул в корзину. Да, он будто понял, что никогда больше не сможет увидеть Сюзи. Что единственный шанс ее увидеть предоставляется ему только через эту корзину.
Свернувшись внутри корзины, он смотрел на Анну и Жами, как бы говоря: Только без сцен, я еду с вами. От этого они опять заплакали, после чего закрыли корзину.
В двадцать часов все втроем они уже катили по кольцевому бульвару по направлению к автостраде, ведущей к морю.
Кабриолет Дебби катил вдоль моря. Пока она еще не могла удалиться от моря. Дорога шла вдоль моря. Существовал другой путь, более прямой, ведущий к территории в глубине материка и пересекающий ее, но Дебби, заботясь еще и об эстетике, подумала, пока наступал вечер и закатные цвета становились болезненно пронзительными, что прибрежная дорога подействует на Симона умиротворяюще.
И действительно, это умиротворяло. Удобно устроившись на пассажирском месте, Симон сквозь расплывчатую сетку диких растений по обочине смотрел на океан, который медленно шевелился, вынужденный все еще поблескивать под огненным диском, наверное солнцем.
Впервые Симон уезжал с моря без досады, зная, что он вернется, не на следующий год, как всякий раз под конец отпуска, а скоро, сразу же, через несколько дней, только туда и обратно.
Он вздохнул, затем, когда они отъехали от побережья, взялся всерьез оплакивать Сюзанну. Он подумал, что, возможно, у нее не было времени вспомнить обо всей своей жизни. Он вспомнил о ней за нее. Сделал это для нее и для себя. И пока Дебби ехала теперь уже в глубь материка, он открыл свое хранилище фотографий, извлек целый ворох, всевозможных размеров, и принялся их классифицировать.
Я, должно быть, в какой-то момент заснул, сказал он Дебби. Проснувшись, обеспокоился из-за кота. Спросил себя, что станет с Чоком. Согласится ли Жами взять его к себе. Будет ли согласна Анна. Иначе, подумал он.
Ты любишь кошек? Нет, ответила Дебби, терпеть их не могу, а что? Нет, ничего, сказал Симон, еще долго? Говоря это, он вспомнил, как его Жами, еще совсем маленький, в дороге все время повторял: Ну, когда же приедем?
Он был невыносимым, сказал Симон. Кто? спросила Дебби. Твой кот? Нет, ответил Симон, наш мальчишка; едва мы отъезжали, как он принимался за свое, сначала это смешило Сюзи, я вел, поглядывал на нее, как бы говоря: Он вообще когда-нибудь замолчит?
Подъезжаем, сказала Дебби. Было 21:30. Больница спала. Смелости это не придает, кажется, что беспокоишь. И потом эта духота, когда входишь. И потом этот запах, запах парника, вивария.
Дебби предложила оставить Симона одного. Ни за что, сказал Симон, нет, пожалуйста, останься со мной, если, конечно, тебе не в тягость. Да нет, сказала Дебби. Она поцеловала его.
Тетка, дежурившая в приемной, должно быть, видела, как они поцеловались. Вы родственники? спросила она.
Я ее муж, ответил Симон. Тетка кивнула, затем посмотрела на Дебби. Муж не этой дамы, сказал Симон, а мадам Сюзанны Нардис, которую вы поместили куда-то в ожидании, когда я приеду.
Войдя в пустую комнату, Симон чуть не потерял сознание. Было темно. Зажглись неоновые лампы. Симон, повернувшись к тетке, спросил у нее, почему она до этого выключала свет. Вы думали, я не приеду? Вы оставили ее в темноте? Тетка не ответила и удалилась.
Какая тишина. Неоновые лампы потрескивали. Симон чуть не осел во второй раз. Дебби сильно сжала его ладонь. Горе заставило его выпрямиться. Моя милая Сюзи, сказал он. И приложился губами к холодному лбу, после чего, ужаснувшись, отпрянул.
Двадцать два часа. Было темно. Анна и Жами находились еще только на полпути. Жами ненавидел водить ночью. Он все время повторял: Я ничего не вижу. Затем добавлял: Во сколько приедем? Он обращался к Анне, не глядя на нее. Глаза его невротически следили за фарами гипнотически. Анна ему уже не отвечала. Сначала она отвечала: Увидим, потом не отвечала ничего.
Ты не отвечаешь? Тебе наплевать? Ты спишь? Это ведь не твоя мать, вот оно что. Если бы это была твоя мать, ты бы задумывалась о времени, как я. Раньше полуночи там не будем. Я это чувствую. Слышишь? Я это чувствую. В одиннадцать, сказала Анна, или в полдвенадцатого. Жами: Думаешь, они нас впустят? Да, сказала Анна, они открыты всю ночь.
Внезапно Жами почувствовал, что сдает. Чок в своей корзине постоянно мяукал. Жами сказал: Вытащи его. Каждый знает, что жалобное мяуканье кошки похоже на плач ребенка. Это невыносимо, когда ты вымотан и измучен.
Освободи его, сказал Жами, оставь его в покое, я его знаю, он ляжет под сиденье и будет смирно лежать. Да, Чок? спросил он, не оборачиваясь.
Анна развернулась и протянула руку. Корзина стояла слишком далеко. Остановись, сказала она, мне не дотянуться. Нет, сказал Жами, не остановлюсь, отстегни ремень и дотянись, черт, ведь это несложно.
Они съехали с автострады. Им пришлось ее оставить, чтобы свернуть к городу, где находилась больница. Теперь они ехали по проселочным дорогам. Плохо обозначенным. С нечасто отмеченными поворотами. Редко указанными направлениями. Изнуренный Жами боялся сбиться с пути. Анна, перевесившись через сиденье, открыла корзину.
Едва освободившись, Чок хрипло мяукнул и, прыгнув на плечо Жами, уцепился когтями за его шею. Жами вильнул в сторону первый раз. Осторожно, крикнула Анна. Она пыталась пристегнуться. Жами, выровняв машину, старался избавиться от кота, который продолжал царапать ему шею.
Взбешенный криками, нервозностью, напряженностью ситуации, Чок сорвался с плеча Жами и прыгнул на пол, сначала в ноги, а потом под ноги. Жами, пытаясь его отогнать, вильнул в сторону второй раз. На этот раз еще дальше. Машина съехала с дороги. Ничего страшного. Там не было канавы, плоское и свободное пространство. Больше испуга, чем ущерба.
Жами вне себя открыл дверцу и вышел. Чок воспользовался этим, чтобы дать деру. Жами в свете фар увидел, как тот убегает. Иди сюда, болван, заорал он, вернись немедленно. Он попытался бежать за ним. Остановился там, где заканчивался свет от фар, было темно. В конце концов, мне наплевать, подумал он. Затем вернулся, сел в машину и от усталости заплакал: Что я скажу отцу?
Когда Симон не возвращался домой, Чок всегда спал с Сюзи. Он спал с ней на кровати. Он прижимался к ее животу, сворачивался в клубок у ее бедра. Именно так, в такой позе, его и нашли. На этот раз по радио об этом рассказали.
Вы слушаете «Франс Интер», в студии тринадцать часов. Перед тем как перейти к программе второй половины дня, небольшая история, которую я со своей стороны нахожу очень трогательной и которая, надеюсь, взволнует вас тоже и, возможно, сделает всех нас чуточку лучше.
Мы только что узнали, что кот по кличке Чок, черный окрас, красный ошейник, похоже, пробежал за одну ночь более ста километров, чтобы добраться до больничного морга, где лежала его хозяйка, погибшая в автомобильной аварии.
Итак, тем, кто должен возвращаться сегодня вечером: осторожность и еще раз осторожность. Что до пробок, то сегодня весь день простоит на красной отметке.
Моя жена Жанна, когда это услышала, была на кухне. Жанна всегда слушает радио, когда она на кухне. У нас были гости, как обычно на выходных, когда возвращаются теплые дни.
Во время обеда на свежем воздухе, благоухающем липой, под большим зонтом, между двумя птичьими трелями, Жанна спросила у меня: Кстати, а как зовут кота Сюзи?
До-мажорную гамму ждет еще немало прекрасных мелодий.
…И вскоре оказывается, что больше уже никогда ничего не сделать.
В зале только что погас свет. Сцена освещена. Можно начинать. Со стороны сада входят музыканты. Их четверо. Трое молодых людей и девушка. Две скрипки, альт и виолончель. Под аплодисменты все четверо слегка кланяются. Затем рассаживаются. Каждому свое место. По дуге. Слева направо: первая скрипка, вторая скрипка, альт, виолончель. Смокинг первой цвета слоновой кости. Двое других молодых людей облачены в черное. Девушка в длинном свободном зеленом платье. Первая скрипка и виолончель — брат и сестра. Квартет носит их имя.
К программе концерта. Александер-квартет решил включить в нее три произведения. Опус 20, № 6 Йозефа Гайдна. Далее премьера нового сочинения. Третий струнный квартет (опус 12) французского композитора Поля Седрá. И в заключение, после антракта, четырнадцатый бетховенский, опус 131.
Поль сейчас в зале. Внизу. В партере. В середине восьмого ряда. Его никто не знает. Он ничем не выделяется. Никому нет до него дела. У него в груди колотится сердце. Обстановка не совсем обычна. Стоит лето. Жара. На дворе август. Точнее, восемнадцатое августа. Публика, в целом довольно молодая, возбуждена. Огромный зал переполнен. Уйма народу. Для Поля это внове. Ни одному из его сочинений не выпадало еще бросить вызов широкой публике летних фестивалей. Цюрих, 1987 год.
Тишина не спешит. Расползается по залу. Опускается на головы. Настигает самых рассеянных. И вот уже каждый чувствует себя за нее в ответе. С рвением их, музыкантов, ею окружает. Кто-то кашляет в последний раз, и все. Можно начинать.
Пальцы прижимают струны к грифу. Замерли наготове первые ноты. Только-то смычков и дождаться. А вот и они. Подняты в путь. Начинается. Началось. Займет в общей сложности минут пятнадцать.
И пройдет за милую душу. С Гайдном все всегда в полном ажуре. Все его любят. Он любил всех. В этом, ля-мажорном, квартете четыре части. Итак, № 6 из двадцатого опуса. Аллегро ди мольто э скерцандо. Адажио, кантабиле. Менуэтто, аллегретто. Фуга а тре соджетти, аллегро.
Полю этот квартет был хорошо знаком. У него дома имелось его превосходное исполнение. Давно, правда, не слушанное. И никогда на концерте. И вот снова та же строгость, элегантность. Пресловутое классическое совершенство. Он впитывал все это в сильнейшем напряжении. До самой финальной фуги. Одной из самых прекрасных у Гайдна.
Ну, вот и все. Аплодисменты, которые называют бурными. Волна браво. Множество сверкающих глаз. Немало улыбающихся лиц. «Александеры» кланяются, склоняются в поклоне. Юная виолончелистка с обнаженными плечами прикрывает левой рукой глубокий вырез своего зеленого платья. Вместе с черными и слоновой кости партнерами снова кланяется, склоняется, выпрямляется. Затем все четверо уходят со сцены.
Поль донельзя взволнован. Собственная музыка никогда не доставляла ему подобных ощущений. Сейчас будет его очередь. И вдруг накатывает страх. Он задумывается, чего, собственно, ждать. Как публика все это воспримет. Как после музыки Гайдна она отзовется на музыку Поля Седра — живого, присутствующего в этом зале, дышащего вместе с ней?
Со времен Гайдна прошло два века. Музыкальная теория разлетелась в клочья. Мир тоже. Как меня воспримут? Какой окажут прием? Что меня ждет? Ждать ответа уже недолго.
Всего несколько минут. Короткая пауза, не антракт. Свет в зале не зажигали. Сцена по-прежнему сверкает. Музыканты вышли освежиться. Вот-вот вернутся, тут-то и увидим.
Увидели. Вернее, услышали, но и увидели тоже. Зал от музыки Поля как с цепи сорвался. Не так грубо, как удар грома. Скорее как неспешная, медлящая разразиться гроза, перед которой разносятся порывы ветра и пронзительные крики кружащих в небе черных птиц. Так и должно было случиться. Что же произошло?
Ничего особенного. И все же что-то достаточно необычное. По природе своей завсегдатаи филармонических концертов вежливы, воспитанны, терпеливы, заинтересованны, падки на новизну. Но не эти. В массе своей молодежь. Да еще на каникулах. В жару. Пришли небрежно одетыми. С друзьями. Подумывая, что хорошо будет потом, глядя, как опускается ночь, поужинать. За столиком под открытым небом. На берегу озера.
Все это так, но это не все. Все это только помогает протестовать, когда вам что-то не нравится. А это им и в самом деле не понравилось. Почему? Слишком медленно, слишком долго, тоскливо, чтобы не сказать — заунывно, и монотонно до одержимости.
Такого они не ждали. Ждали чего-то другого. Надеялись на музыку, которая помогла бы перейти от Гайдна к Бетховену. А это возможно? Как такого достигнуть? В этом вся проблема. Сделаем вывод об ошибочности программы концерта и перейдем к разъяснениям.
Квартет Поля состоял из шести частей. Все очень медленные. Наподобие адажио. Элегия. Серенада. Интермеццо. Ноктюрн. Похоронный марш. Эпилог. Они выдержали только половину. Не хватало разнообразия. Надо сказать. Главный минус в отсутствии контрастов. Пресловутых контрастов. Неторопливость — оживленность. Грусть — веселье.
После элегии, первой медленной части, которая длилась, между прочим, двенадцать минут, а это немало, они ждали чего-то живенького, что соответствовало бы классической чересполосице: медленно — быстро — медленно — быстро. Ан нет. Им предоставили право на еще одну медленную часть. Ну что ж. Потерпим.
После второй медленной части, серенады, каждый предвкушал: ну теперь-то уж точно будет что-то быстрое. Отнюдь. Началось интермеццо. Не такое длинное, но все такое же медленное и грустное. Его краткость приветствовалась, каждый предполагал, что она служит прелюдией к скорому оживлению. Следующий эпизод обязан был оказаться быстрым и веселым. Увы.
Все пошло наперекосяк, когда Александеры со товарищи приступили к ноктюрну. Четвертая кряду медленная часть. Банальны проявления толпы. Послышался голос: Хватит, произнес он, достаточно. Хватит медленного. Хватит безобразного. Хватит печали. Даешь веселье. Жизнь.
В поддержку раздался еще один голос. Другой попытался утихомирить двух первых. Все новые и новые, многочисленные, перекрывающие друг друга, и поддерживающие, и утихомиривающие. И, как зараза, как цепная реакция, галдеж охватил весь зал. И это еще не все.
Спустя какое-то время. Они, наверное, исчерпали весь запас криков, свиста. Оскорблений и прочей брани. Принялись хлопать в ладоши и топать, скандируя имя Бетховена. Его требуя: Бет-хо-вен! Бет-хо-вен! Какая жалость.
Как бы там ни было. Стоял такой гвалт. Музыкантов больше не было слышно. А ведь они продолжали играть. Сопротивлялись. Не хотели сдаваться. Сопротивлялись долгие минуты. Не поддавались. Не прекращали.
Потом поддались, перестали играть и в конце концов ушли со сцены. На глазах у Поля, автора сей драмы, Поля Седра, каковой, напоминаю вам, находился там, в зале.
Пытаюсь представить, что ему довелось пережить. Он, наверное, был уничтожен, ну конечно, но прежде всего он беспокоился за детей. Я говорю о четырех молодых людях. Он звал их детьми. Которые наверняка пережили такое впервые в жизни.
Не пройдя через подобный опыт, невозможно понять, что значит выдержать все это. Быть освистанным публикой. Изгнанным со сцены. Особенно больно Полю было за них. Он хотел быть с ними. Встал с кресла. В середине восьмого ряда. Извиняясь, стал пробираться направо. Беспокоя людей. Его пропускали, не прекращая скандировать имя Бетховена.
Не без труда отыскал путь за кулисы. Из зала туда было не попасть. По крайней мере, не прибегая к акробатике. Вспрыгнуть на сцену. С риском, что за тобой последует банда скотов. Беря под контроль помост. Затевая затем дискуссию. Современная музыка, за или против. Ну уж нет. В любом случае слабость, в которой он пребывал, не позволила бы ему это сделать. Состояние Поля.
То, что я называю его состоянием. Его болезнь. Едва не помешала ему присутствовать на репетициях. Но потом все же обошлось. Он сумел выбраться в Цюрих. Приехал, чтобы поработать с малышами. Так он их тоже называл. Неделя на разбор партитуры, чтение с листа. Доработка звукоизвлечения, динамики. Разнообразные правки. Некоторые пассажи было просто не сыграть. Так что Поль еще раз извлек пользу из этой квазимузыкальной пары: напряжение — ослабление. Или иначе: приступ — ремиссия.
За кулисами обнаружил детей. В комнате с зеркалами и подсветкой, где предполагалось приводить лица в порядок. Столкнулся и со своим. Все глубже западающая кожа хотела, казалось, спрятаться за костями. Обстановка тонула в печали.
В черном, вторая скрипка и альт восседали в углу, перекидываясь редким словом. Артур Александер и его сестра Альма, стоя лицом к зеркалу, смотрели, как плачут, прижавшись друг к другу, и, полагаю, черпали утешение в собственном отражении. О, что за зрелище: прекрасное лицо в слезах. Особенно Альмы. Глаза Артура были просто увлажнены. Он держал сестру за плечи. Рукав слоновой кости, пересекая зеленую тафту бретелек платья, порождал очень красивый контраст. Или соответствие. Или сочетание цветов.
Обессиленный Поль подавил собственную печаль и заговорил. Сделал усилие заговорить, тогда как у него было всего одно желание. Их обнять. Я в отчаянии, сказал он. Если бы вы только знали. В таком отчаянии. Так больно за вас. Я должен был предвидеть. Догадаться, что это может стать для вас катастрофой.
Артур отстранился от сестры. Нам тоже, сказал он. Нам так больно за вас. Ваш квартет великолепен. Чистый шедевр. Для нас большая честь и гордость, что нам доверили его премьеру. А теперь нам пора уходить. Складывать чемоданы. Собираться на самолет.
Нет, сказал Поль. Только не это. Возвращайтесь на сцену и сыграйте, как и предусмотрено, четырнадцатый Бетховена. Он добавил такую наивную фразу. Ту, что наворачивается на перо, когда смерть уже все утрясла. Или вот-вот это сделает. Или просто-напросто когда всплывает воспоминание о любимом человеке. То, что могло бы быть его желанием: Ему, Бетховену, доставило бы удовольствие, сказал он, если бы вы сыграли его четырнадцатый. Нет, сказал Артур. Не может быть и речи.
Вмешался альтист, которого звали Эрнстом. Вот что он сказал: Но ведь можно со всей должной яростью сыграть Большую фугу. Чтобы до этой банды кретинов дошло, что и Бетховен бывал подчас невыносимо современным.
Красивая формула, подумал Поль, но нет. Нет, сказал он, четырнадцатый. Альма, вновь взяв Артура за руку: Хорошо, сказала она, мы его сыграем. Да, сказал Поль, и при этом воспользуетесь тем, что только что произошло. Никакая боль не пропадает. Вы используете силу своих эмоций, своей печали, своей ярости, своего отчаяния. Всю эту силу. И версия, которую вы им предложите, уверен, будет великолепной и ужасной. Надеюсь, вы заставите их содрогнуться.
В зале свет. Идет антракт. У вас двадцать минут, чтобы собраться. Удачи, друзья, сказал он, стараясь не называть их детьми или малышами. Меня в зале не будет. Мне нужно на воздух.
И вот он на воздухе. Воздух не против. Будто здесь как раз для него. Теплый, им приятно дышать. Для меня одного. Никому никогда не приходит в голову, что другие дышат тем же самым воздухом. И, поскольку небо сегодня вечером на загляденье, нужно к тому же, чтобы кто-нибудь рядом с вами, совсем рядом, вместе с вами его разглядывал, если только это не ваше личное, сугубо для вас небо.
Никто не разглядывал вместе с Полем иссиня-голубые камеи, бирюзовые гаммы солнца, совершавшего здесь каждый вечер омовение в черных водах озера. Он остановился, чтобы лучше видеть всю эту красоту, чтобы вдохнуть ее в себя.
Обессиленному Полю не следовало замирать в неподвижности, витать, подняв глаза, в облаках. Небо зашаталось. Он опустил глаза, спланировал с облаков, глубоко вздохнул и подумал: Больше не могу. У меня не осталось сил. Возвращаюсь в отель. Надо немного поспать. А потом позвоню Люси.
Пока он шел туда, ему стало лучше. Большой международный отель. На верхней ступени пологой лестницы, у самого входа двое молодых парковщиков в красных жилетах. Походя им кивнул. Стоило войти в холл, как вновь накатило головокружение. Слишком уж велик этот холл. Слишком высок потолок. Бескрайний пол мощён лососевой плиткой. В глубине налево зал ресторации. Там припозднилось несколько ужинающих. Справа вдалеке, завершая вереницу салонов, неподвижная гладь бассейна, его пустынные бортики.
В голове легкое кружение. В качестве вех мраморные колонны. Прочные, можно на них опереться. Как и стойка регистрации. Бюро обслуживания и камера хранения. Вызова такси. Каждое освещает приветливая маленькая лампа. Рядом с лицом женщины в белой блузке. Или мужчины в красной куртке. Опершись рукой. Передохнуть какое-то мгновение. Поль направился к лифтам.
Нажав на кнопку. Вызвал тот, что слева. Обычно не заставлял себя ждать. А тут никак не приходил. Наверное, кто-то удерживал двери. Что-то недосказал. Кому-то, кому не надо вниз. Ему и говорит. Не забудь, что я тебе сказал. А может, кто-то поднимался к себе в номер. Выходит из лифта. Сталкивается с кем-то, кто готовится спуститься. Добрый вечер, милая. Как дела? Спасибо, хорошо. Какой чудный вечер. Не так ли?
Кабина выпустила толстого, напыщенного мужчину. Лет семьдесят. Загорел до темной карамели. Почти шоколад. Босые ноги в белых мокасинах. Белые штаны. Белая рубашка. На плечах свитер цвета морской волны. Рукава завязаны вокруг шеи. Алюминиевые волосы.
Добрый вечер, сударь, сказал мужчина. Добрый вечер, ответил Поль. Потом вошел в продушенную кабину. Туалетная вода этого типа оттуда никуда не делась. Потом повернулся и протянул палец.
Собирался нажать на цифру 6. Приближалась молодая женщина. Чуть ли не вприпрыжку. Что наводило на мысль, что она хочет воспользоваться этой кабиной.
Поль терпит. Ждет, не нажимая на кнопку. За вычетом спешки, никаких намеков на осмысленность. На ней очаровательные брюки. Очевидно, льняные. Безупречного покроя. На ногах золоченые сандалии. Под крохотным зеленым, как лужок, топом обнаженный торс. Аккуратная прическа. Волосы не короткие и не длинные, темные. Входит с гримаской. Будто говорит, что здесь воняет. Я-то тут при чем, думает Поль, потом говорит: Вам какой этаж? Она не отвечает. Нажимает сама на шесть. Мне тоже, думает Поль, в точку.
Вот только лицо. Шероховатость кожи. Накрашенные губы и особенно глаза. Глаза показались ему какими-то странными. Он ищет их в зеркале. Затравленное выражение, но это не все. Они налиты кровью. Переплакала, подумал Поль. Или перепила. Или доза. Кровь в глазах, затравленный взгляд наделяли это лицо красотой, которая утратила бы без них свое совершенство.
Современные лифты слишком быстры. Не остается времени подумать. Нет времени разгадать или изобрести несчастье и любовь, жизнь женщины. Заняться всем. Вмешаться. Озаботиться обо всем, что живет. Счесть, что это вас касается. Что все, что вы видите, вас касается. Проявить интерес к любой форме жизни. Сие не может больше ждать. Не терпит ни малейших отлагательств.
Кабина замедляется, потом, на шестом, останавливается. Открываются двери. Молодая женщина выходит, забирая направо, чтобы нырнуть по беззвучному полу в безмолвный коридор. Полю же полагается налево. И тут он решается. Одним пальцем касается предплечья женщины и произносит:
С вами, кажется, не все в порядке, говорит он. Я не ошибся? Она оборачивается и смотрит на него налитыми кровью глазами. Никакого выражения, только кровь. Каковая, впрочем, ничего не выражает — или все, как посмотреть. Поль видит здесь страх. Может быть, я его и вызываю.
Потом внезапно догадывается, понимает, предполагает, отдает себе отчет, что она слишком принаряжена. Слишком свежа, слишком наготове, чтобы откуда-то возвращаться. Скорее уж, она куда-то направляется. Но вы, может, идете с кем-то встретиться, говорит он. По мне, так это было бы лучше. Между нами говоря. Я бы чувствовал себя спокойнее. Как бы там ни было. Учтите. Если понадоблюсь. Я здесь. В номере шестьсот семь.
Он в этом номере уже неделю. И до сих пор не разобрался, как действует магнитная карта. Все же и в тот вечер ему удалось открыть дверь. Вошел, закрыл ее за собою, потом вновь открыл. Собираясь вывесить табличку. Не беспокоить. Вспомнил о данном незнакомке обещании. Оставил надпись внутри и закрыл дверь.
Теперь свет в ванной. Свет в туалете. В комнате. Всюду свет. А потом нет. Он жжет мне глаза. Просто лампа у изголовья. Та, что слева. Потуши все остальные. И вперед. Сажусь. Позволяю себе усесться на кровать. Замечаю, что только этого и ждал. Что уже несколько часов за это боролся. О чем сам забыл, но не мое тело. Теперь усесться. Вытянуться. Теперь заснуть.
Но если засну, говорит он себе. Есть риск, что надолго. Люси ляжет спать. Не стоит ее будить. Позвоню ей сейчас. Даже если. Ничего. Больше нет сил. Больше нечего сказать.
Алкоголь был ему однозначно противопоказан. Как ему сказали, он способен разве что ускорить процесс. Наверное. Но если только алкоголь способен усыпить вашу тоску. Как им не воспользоваться. Что он и делает.
Нашел все в крохотном холодильнике прямо в номере. Нет смысла звонить в поэтажную службу, которая работает днем и ночью. Лед и виски. Перед тем как позвонить Люси, Поль приготовил себе стакан. Одним большим глотком опустошил его наполовину. Отставил. Поздравил себя с непосредственным эффектом и набрал номер виллы.
Люси была у себя в комнате. У себя в постели. В красивой ночной рубашке. Легчайшего шелка. Даже в самую жару. Как сейчас. Никто не мог заставить ее спать голой.
Она слушала радио. Передачу из Цюриха. Прямую трансляцию концерта по «Франс Мюзик». Сняла трубку, не тратя времени на то, чтобы убавить звук.
Поль услышал ее «алло» на мощном музыкальном фоне. Сразу же узнал последние такты бетховенского четырнадцатого. Посмотрел на часы. С тех пор как он покинул зал, прошел час. Двадцать минут антракт. Минут сорок квартет. Совпадает. Это дети, подумал он.
Ну а дети? сказал он. Как они справились? Какие дети? сказала Люси. Наши? Да нет, сказал Поль. Мои. Александеры. Как они справились?
Чудесно, сказала Люси. Отыграли просто потрясающе. Предельно современная версия. Без фиоритур. Никакого рубато. Вибрато сведено к минимуму. Иногда даже слишком. Подожди, я убавлю звук. Нет-нет, не надо, сказал Поль. Они вот-вот кончат.
Ураган, торнадо. Гром оваций. Их встречают как триумфаторов. Просто шквал, цунами. Возвращаясь назад, злокозненная волна, пересекши половину Европы, затопляет сердце Поля. А потом «клак», и больше ничего, только «алло» Люси.
Ну а ты? сказала она. Что с тобой? Как ты это воспринял? Как выдержал? Говори. Не так уж и плохо, сказал Поль. Все в порядке. Не делай вид, будто за меня беспокоишься. Я отлично знаю, что тебе на это наплевать.
Люси: Не говори так. Мне отнюдь не наплевать. Я всю свою жизнь тебя поддерживала. Не говори так. Просто я нахожу, сегодня еще раз нашла, твою музыку чудовищно зловещей.
Поль колебался между двумя ответами: Она приурочена к случаю. Или же: Музыка всегда соответствует обстоятельствам. Он опорожнил вторую половину стакана. Чье благотворное воздействие подтвердилось. Кроме этого, мне нечего сказать, сказал он. Больше ничего.
Люси: Люди же не знали. Поль: Я-то знал. И ты тоже. Люси: Они не поняли. Поль: Это я понимаю. Но речь не о том. Да и хватит благоглупостей. Он хотел сказать — сюсюканья. Почти одно и то же.
Это не глупости, сказала Люси. Поль перебил ее на полуслове: Ты приготовилась к завтрашнему отъезду? Да, сказала она. Не беспокойся. Когда ты приедешь, меня здесь уже не будет. Но все-таки. Ты подвергаешь меня несправедливому и жестокому испытанию. Я бы даже сказала, бесполезному.
Знаю, сказал Поль. И все равно. Не хочу, чтобы ты при этом присутствовала. Так что договорились. Я хочу, я требую, чтобы, когда я приеду, тебя на вилле не было. Договорились? Да, Поль, сказала Люси. Договорились.
Спасибо, сказал Поль. За это я тебя и люблю. Я все еще люблю тебя. И желаю тебе доброй ночи. Прими две таблетки вместо одной и засыпай, спи, пожалуйста. Доброй ночи.
На мгновение он представил себе Люси в постели. Задумавшись, выключила ли она уже свет. Сможет ли заснуть. Потом поднял трубку, которую только что повесил. Глубоко вздохнул, выдохнул, изгоняя всякую мысль, и попросил бюро обслуживания.
Возникшему голосу он велел разбудить себя в восемь и приготовить большой черный кофе, а на девять заказать такси. Сколько тут до аэропорта? Голос: с четверть часа. Его самолет улетал около десяти.
Ни радио. Ни музыки. Ни чтения. Оставался водруженный на консоль телевизор. Он включил его и тут же выключил. Упрекая себя за это. Хоть изображение появилось ненадолго, оно его захватило, потом выплюнуло. Он почувствовал себя еще более одиноким. В действительно пустой пустоте. Так всегда с телевизором. Главное — его не включать. Тогда в постель. Ну да. Ложись уж лучше. Еще одна ночь в одиночестве в огромной постели. Последняя. Давай, умывайся.
Он остервенело почистил зубы. Проглотил вечернюю дозу таблеток, обильно запив их водой из стакана для зубных щеток. Лекарства не излечивали. Не тормозили время. Просто позволяли провести оставшееся чуть ли не с приятностью. Иначе говоря, по-хорошему дожидаться, пока его не доконает смерть. Как, в общем-то, и всех на свете. Да нет же.
Избегай на себя смотреть. Зеркало огромно. Свет сверху слишком неистов. Так злобно подчеркивает все выпуклости головы, превратившейся в эту груду костей. Смешно, да и только. Ну да, позубоскаль чуток.
Если бы не глаза, было бы не узнать. Только глаза. Они не изменились. Глаза оставались прежними. Разве что самую малость обесцвеченные. Те же что. Те же когда. Ему было четыре. Сделанная в школе фотография. Он усиленно в них вглядывался. Узнал себя по взгляду. Уже грустному взгляду. Мать, его исторгая, передала ему свою печаль. Плацентарное приложение. При сем прилагаю всю свою печаль. Иди спать.
Он приоткрыл окно. Дуновение или гул. Дыхание города. Составляет компанию. Потом разобрал постель. Отбросил все, что хранило тепло. После чего сидя разделся и улегся. Потом протянул руку, чтобы выключить лампу. Которую тотчас же зажег снова. Я не смогу заснуть. Знаю. Как только в темноте. Так груз на сердце.
Раз не сможет, он встал. Дошел до письменного стола. В номере имелись, конечно же, кровать и платяной шкаф, а к ним красивый письменный стол со стулом и крохотный салон. Без кресел? Почему же, две штуки. Самый что ни на есть салон.
На письменном столе лежал его старый портфель. Поль вернулся с ним на кровать. Открыл. Вынул партитуру своего квартета. Которую и принялся во весь голос перечитывать. То есть напевать. Выбирая один голос. Перескакивая на другой. Переходя от голоса к голосу. Пропевая все четыре один за другим. Наделяя звучанием, чтобы услышать все сразу. Тогда как поется только один. А три остальных теперь откликаются.
Так и заснул. Напеваючи.
Летний светло-бежевый костюм. Лен с чем-то там еще. Из тех, что легко мнутся. Нуждался в серьезной глажке. Переодеваться лень. Не грязный, не пыльный. Просто мятый. Можно было бы, как в фильмах, воспользоваться услугами прачечной отеля. Отель был достоин фильма. Роскошного фильма. Не какой-нибудь занюханный отелишко. В сумке лежали серые брюки и голубая полотняная куртка, можно было бы надеть их. Лень, или отвращение, что-либо теперь менять.
Он направился к стойке регистрации, чтобы оставить там магнитную карту от своего номера. Номер 607. Карту, что служила ключом, но была лишена его очарования.
Симпатичная девушка из дневной смены. В белой блузке. Черную юбку не видно. В белой блузке под горящей днем и ночью приветливой лампой. Модные очки и строгий шиньон, протянула руку и взяла карту.
Меня приглашали на фестиваль, сказал Поль. Так что все оплачено. Верно? И, не дожидаясь ни согласия, ни подтверждения либо одобрения, повернул было кругом, собираясь перейти к другому бюро, где надеялся уточнить насчет заказанного такси.
Девушка его окликнула. Господин Седра? Да, сказал Поль. Белая блузка: Вам все же придется кое-что оплатить. Да ну? сказал Поль. И что же? Модные очки: Ваши напитки. Какие такие напитки? Строгий шиньон: Из вашего номера. Из мини-бара. Вы разве ничего не пили? Поди вспомни, сказал Поль.
Девушку хотелось поддразнить. С учетом всех ее аспектов, воздержался. Ну да, сказал он, один-другой виски. Иногда вечером. По правде, каждым. Составьте счет. Составили. Сколько я вам должен?
Его кредитную карту касса не приняла. Расплатился наличными. Купюра и пригоршня монет. Деньги оттягивают карманы. Потом отправился к другому бюро, там молодой человек в красном жилете под приветливой лампой, казалось, только его и дожидался.
Номер шестьсот семь, сказал Поль. Как там с такси? Молодой человек справился с часами. Ни за что не опоздает, сказал он. Заказывали на девять? Да, сказал Поль. Юношеская улыбка: Девяти еще нет. Ровно в девять остановится внизу. Вот увидите. Не беспокойтесь.
Поль пошел дожидаться у выхода. Повод глотнуть утреннего воздуха. Ни облачка. Тем лучше. Сияло солнце. Просто потрясающе. Погода лучше некуда. Не так жарко, как вчера. В тени у подъезда всего лишь + 27. В девять утра. Ровно в девять.
Большущий черный «мерседес» развернулся на перекрестке и въехал в прилегающий к отелю сад. Поль подобрал сумку и, пока такси останавливалось перед пандусом, начал спускаться по ступенькам.
Несомненно, жертва галлюцинации. Такое частенько с ним случалось. Все чаще и чаще. Мозг так и норовил закусить удила. В смысле сойти с рельсов. Работать по-своему. Он увидел, как автоматически открываются дверца и багажник. Потом у него выпала сумка. Ее тут же отправили в багажник. На вопрос шофера: Вам ведь в аэропорт? Поль ответил: да. Потом нагнулся, чтобы залезть в машину. Внимание. Тревога подтверждается. Он привык.
Приступ головокружения приостановил его продвижение. Он сжал зубы. Кулаки. Скукожился всем телом и, все так же согнувшись в три погибели, зажмурившись, ждал, пока пройдет.
Прошло. Вот уже прошло. Он наконец устроился в машине. И, окончательно устроившись, сумел наконец просмаковать необычайный уют «мерседесов». Если не умру, подумал он, куплю себе такой. За какие шиши? Понятия не имею. Посмотрим. Ну да.
Бесшумно закрылась дверца. И до чего бесшумно. Поль решил, что не закрылась. Закрылась-таки. Такси устремилось с ветерком. Потом, ловко избавившись от незначительных препон. Взяло курс на аэропорт.
Во сколько у вас самолет? В десять, сказал Поль. Успеете без проблем. Разве что какая-нибудь чудовищная пробка. Или авария. Столкновение. Чего со мной никогда не случалось. Будете в срок. Еще ни разу клиент из-за меня не опаздывал. Но, добавил он. И, указывая пальцем, принялся комментировать время, которое горело на часах автомобиля.
Поль не слушал. Он слушал Фрэнка Синатру. Не то радио, не то диск. Наверняка диск. Несколько песен шли одна за другой. В первой рассказывалось о жизни одного человека. Год, когда мне стукнуло пятнадцать, выдался очень удачным, говорил он. Год, когда мне стукнуло тридцать, выдался очень удачным. И так далее. Куплет за куплетом. Каковые становились все менее и менее веселыми. Или все более и более грустными. Понятное дело.
Но ощущение в горле Поля — горячее, с привкусом морской соли — вызвала, конечно же, вторая песенка. «The Shadow of Your Smile». Представьте себе, что именно на этой мелодии Поль Седра впервые прижал к себе ту, которая стала Люси Седра.
Ну вот, сказал шофер. Приехали. Мы на месте. Вы на месте. Он выключил счетчик. Потом, объявив, что набежало ровно восемьдесят франков. Он обернулся.
Сударь! сказал он. Сударь! Эй, сударь! Приехали. Вы спите? Никакой реакции. Он вылез из машины, обогнул ее, открыл дверцу и склонился над Полем, который открыл глаза.
Что же это вы, сказал мужчина в рубашке с короткими рукавами с полосой посредине. С черными прилизанными волосами. Ну и нагнали же, честно говоря, на меня страху. Я уж думал, вы померли. Еще нет, подумал Поль. Почти что. Нет, сказал он. Успокойтесь. Это просто приступ сонливости. Со мною такое бывает. С раннего детства. Все время засыпаю. Это болезнь? В некотором роде. Сколько я вам должен? Восемьдесят. Поль в поисках сотни полез в бумажник. Шофер, не дожидаясь, отправился вынимать из багажника сумку.
В обмен на сумку Поль протянул свою сотню. Шофер покопался в кармане брюк, потом в нагрудном кармане рубашки. Умоляю, сказал Поль. Оставьте, все в порядке. Ну, спасибо, сказал таксист. Он был похож на Тино Росси. И доброго пути. Вы не на Луну? Нет, сказал Поль. С чего вы это взяли? Таксист: Вы не слушаете Синатру? Фрэнк, прекраснейший голос на свете, подхватил прямо-таки с потрясающим успехом: Fly me to The Moon. Ах да, сказал Поль. Действительно. Забавно. Увы, нет. В принципе, лечу в Париж.
Еще один, кого я больше не встречу, подумал он, минуя стеклянную стену холла. Ему даже пришла было мысль, что он уже никогда никого больше не встретит. Ошибался. Он встретил ту, которую уж никак не предполагал встретить снова. Молодую женщину с налитыми кровью глазами.
Могло прийти в голову, что речь об аллегории смерти. О воплощении не покидающей более Поля смерти. Преследует его по пятам. Везде и всюду. Ничего подобного. Всего-навсего молодая женщина, глазные яблоки которой по той или иной причине налиты кровью. Но если вы настаиваете. А если учесть ее затравленный взгляд. Она воплощает скорее жизнь. Жизнь под постоянной угрозой.
Как бы там ни было. Когда она вошла в самолет. Поль уже сидел у иллюминатора. С правой стороны. Над крылом. Всегда пустое кресло. Никто сюда не хочет. Здесь, кажется, трясет. Поль разместился тут по доброй воле. Ему нравилось смотреть на огромный реактивный двигатель. И особенно нравилось смотреть, как на спуске работают тормозные закрылки. Нижние или верхние. Не разбираюсь. Или воздушные тормоза. Вообще в этом не разбираюсь.
Словно ночь не смогла вернуть ей покой. Успокоить и поддержать. Можно подумать, здесь ничто не в силах помочь. Она шла по проходу между креслами. Вся в черном. Вышагивая медленно, методично. Пристально всех разглядывая. Одного за другим всех сидящих. Останавливая на каждом пронизанный недвусмысленным ужасом взгляд.
На мгновение Поль подумал было, что она разыскивает его. Холодная дрожь пробуравила ему череп. Но нет. Она прошлась по нему взглядом, как и по всем остальным. Всмотрелась, в свою очередь, и в него, прошла мимо и уселась в конце фюзеляжа. Возможно, она просто сумасшедшая, подумал он.
Самолет начал выруливать на взлет. Поль уже ни о чем не думал. Отдался. Мощнейшее ускорение вдавило его в кресло. Которое тут же наклонилось. Потом вновь выпрямилось. Деликатно подставляя его под спокойное свечение неба.
Приземление было не таким деликатным. Я больше отсюда не сдвинусь. Так думал Поль во время полета. Когда у него онемели все члены. Своего рода окоченение, стоило ему занять сидячее положение. И все же надо встать. Меня больше никуда не отпустят.
Он медлил пошевелиться. Мучился. Видел, как прошла молодая женщина с покрасневшими глазами. Наконец встал. Поднял руки. Вытащил с багажной полки свою сумку. Должно быть, встретился с нею в последний раз, и этот раз и вправду был последним.
Она села в такси. Лотерея очереди. Полю снова выпал роскошный «мерседес». Что привело его мозг в замешательство. Он размышлял. Не понимая, как такое могло быть. Когда такси уже катило прочь, ощущение, что он так и не вылезал из предыдущего. Я больше отсюда не сдвинусь.
Увы, еще как. Он дал свой адрес. Зря я дал ему свой адрес. Надо было сказать, чтобы ехал куда глаза глядят. Пока не скажу остановиться. Или пока у меня будет хватать денег, чтобы с вами расплатиться. Или пока у нас не кончится бензин. Только тогда вы можете. Я вам разрешаю. Выбросить меня на тротуар.
Который на бульваре был весь забит. Суета, суматоха. Полно народу. Не говоря уже о проезжей части. Черным-черно от машин. Запружена в обоих направлениях. Автобусу с раздвижной гармошкой никак не проехать. Ну и конечно, не добраться до остановки рядом с домом Поля. Все из-за черного такси. Новенький «мерседес» остановился как раз на автобусной остановке. Зажег предупредительные огни. Похоже, не очень торопится выплюнуть своего пассажира.
Из такси вылез Поль. Высокий костлявый призрак. С медлительностью старца. Захлопнулась дверца. «Мерседес» уехал. Поль пересек тротуар. Вынужденный либо рассекать, либо разделять двойной поток толпы. Противясь течению, как какой-то бесполезный остров.
Не раз и не два задетый. Он подходил все ближе, пытаясь вспомнить код входной двери. Закрыв глаза, сосредоточился. Всего-навсего две буквы и три цифры. Не менее миллиарда возможностей. Скажем, комбинаций. Набрал их на пульте. Зеленый индикатор сказал ему: Проходите. Он толкнул дверь и вошел. В общем и целом, чудовищно шумный бульвар. Закрыв дверь, заткнул ему рот. Или прогнал, оттолкнув. Заставил замолчать.
Взять, что ли, почту. Не стоит. Ее, когда приедет, заберет Люси. Она не заставит себя ждать. Забыл, когда приходит ее поезд. А вот мой через. Он посмотрел на часы. Почти через час. И вошел в лифт.
Менее чем через тридцать минут. Вышел с сумкой. Бесполезно брать с собой одежду. На вилле есть все, что мне нужно. Впрочем, если все пройдет, как обещано. Или как я обдумал. Мне ничего не понадобится.
На вокзал пошел пешком. Это совсем недалеко. Та четверть часа, что он провел, растянувшись на кровати, отдыха не принесла. Он и не надеялся отдохнуть. Обрести что-то вроде былого самочувствия. Таковое не существует. Просто хотел почувствовать себя хоть чуть-чуть неплохо. Хотя бы на четверть часа. Ну что ж, вставай, пора.
Отлогая улица, которая вела к вокзалу, была. Как это говорится? Выметена? Пусть выметена. Была выметена сильным, свежим ветром. Свежий, он освежил Поля. Напоминаю, что было жарко. Сильный, его тормозил.
Полю было плохо. Трудно идти. Больше не могу. У меня больше нет сил. Все впустую. И все же шагай. Пока ты можешь шагать, шагай. Пока ты сможешь. Ты же не оставишь нас здесь. Еще нет. Тогда шагай. Вокзал недалеко. Ты всего-навсего сядешь в поезд. Если сможешь, уляжешься. Может, заснешь.
У него и в мыслях не было, что он еще раз ее увидит. Он увидел Люси еще раз. Не в мыслях. Это была действительно она. Удар в сердце. Он собирался сесть в свой поезд. Она как раз сошла со своего. Мимолетное свидание вслепую на соседних платформах.
Блондинка в черных очках. И всегда была блондинкой. Люси самая настоящая блондинка. Летом почти все время носила черные очки. Кажется, голубые глаза более чувствительны. Летнее освещение им досаждает.
Одета во все светлое. Везла за собой чемодан цвета морской волны. Изначально свойственное ей неравномерное покачивание бедрами с годами только усилилось. Плохо сказано, но так оно и есть. Именно такие детали и трогают. Вы умиляетесь, вспоминая, что всю жизнь провели вместе. Опять плохо сказано. Следовало бы сказать получше.
Плохо сказано или нет. Поль хотел было позвать жену. Позвать. Позвать. Не оставляй меня. Меня покинула смелость. Это слишком сурово. Я не смогу. Но нет. Он удержался. Это бы все усложнило. Сделало бы, если такое возможно, положение дел еще более невыносимым. Тень твоей улыбки. Вспомни. Синатру. Он вошел в поезд.
Вагон 5. Место 42. Черный с красным интерьер. Черный как уголь. Красный как винный осадок. Дымчатое стекло. Внимание, отправляемся. Негромкий звуковой сигнал. Чрево самолета без крыльев. Подножка складывается. Три часа со скоростью сто, двести, триста в час.
Тебе неудобно на этом одиночном сиденье около окна в коридоре. Рядом свободное купе. Поезд идет без остановок до самого. Никто не явится тебя побеспокоить. Ты можешь там обосноваться. Снять обувь. Вытянуть ноги. Контролер увидит, какие у тебя красивые носки. Может, заснешь.
Со спины видны люди, шагающие по перрону на свежем воздухе, на солнцепеке. Поля среди них нет. Где он? Может, остался в поезде. Конечная станция. Все выходят. Не он. Да нет. Он тут. Вот он. Видно и его.
Тоже со спины, шагает вместе с остальными. Со спины в мятой куртке. На солнцепеке. Такой перепад температур между вагоном с кондиционером и свежим воздухом на перроне. Около десяти градусов. Поль едва не упал в обморок. Задохнулся. Нечем дышать, но все ж худо-бедно. Пройдет. Он шагает вперед.
Они переходят через пути. Здесь нет подземного перехода. Боязнь пустоты, головокружение. Параллели, которые, как и полагается, сходятся в бесконечности. Рельсы, полосы, линии. Бег добела раскаленной стали.
Он никак этого не ждал. Оказалось, его ждут. С другой стороны от путей. На противоположном перроне. У входа на маленький крытый вокзал. Табличка. Прикрепленная к груди картонка. Под подбородком у светловолосого парня. Дощечка с надписью, которая гласила: такси. «Лазурные струи». Это вы?
Да. «Лазурные струи» это я. Не помнил, чтобы заказывал машину. Охвачен обращенной в прошлое паникой. Черт, подумал он, совершенно забыл. Кто-то, должно быть, заказал для него такси. Кроме Люси некому.
Она сказала малому. Совсем молодому парнишке, который вел машину. Отвозившему ее этим же утром на вокзал: А после обеда возвращайтесь к поезду в такой-то час подобрать моего мужа. Договорились? Вы все поняли?
Поля решительно преследовала удача. Очередной «мерседес». Такой же, как два предыдущих. Или, точнее, разновидность той же модели. На сей раз с кузовом универсал. Песочного цвета. Подходит к мятой куртке. К легкому костюму. Летнему Поля. По правде говоря, они способны поспорить друг с другом в элегантности. Даже помятый, тощий как спичка, смертельно больной, Поль оставался высоким, худым, элегантным.
Отставим в сторону форму задней части и цвет ансамбля. Юный шофер, который слегка канал под хулигана. Он обрел все. Красоту, удобство. Тишину, мощь. Податливость автоматической коробки. Я говорю о коробке передач. Уточняю для тех, кто в этом ничего не понимает. Остальные и так все поняли. Так вот. Не забудем о кондиционере. Обосновавшись там, все это обрел и Поль. Милую внутреннюю атмосферу. Идеально свежую и душистую.
Он тут был ни при чем. Это я, сказал он. «Лазурные струи» это я, сказал он юному здоровяку. Судя по возрасту, только-только получил права. Лет восемнадцати, не больше. Хулиганист, это верно. Особенно глаза. Одежда туда-сюда. Белая футболка, обтягивающая туго накачанные бицепсы. Голубые джинсы в облипку. На ногах черные как зеркало ботинки. В светлом ежике волос солнечные очки.
Поехали, сказал он. Багажа нет? Незачем, сказал Поль, поехали. И пошло. Парень обосновался за рулем. Водрузил на нос очки. Запустил мотор. Если и слышен, то едва-едва. Черный ботинок на педали. Нажимает. Трогаются. Мощно и податливо. Поль чувствует, как его спина вжимается в мягкое сиденье.
«Мерседес» выбирается с привокзальной парковки. Играючи обходит все препоны. Трижды проезжает на желтый. Третий был красным. Ну да, красным, а потом устремляется по залитой солнцем светлой дороге, делящей пополам сельскую зелень.
Дорогу недавно ремонтировали. Белые полосы по центру и по обочинам и впрямь белы. Вот в чем я нуждался. Нет, в общем-то, не нуждался. Просто у меня было такое желание. Желание, которое меня давным-давно не посещало. Забытое удовольствие. Катить по теряющейся у горизонта из виду прекрасной дороге к морю. Знать, что оно тут, за этим самым горизонтом.
Вы едете слишком быстро, сказал он. Считаете, что я плохо вожу? Я этого не говорил. Просто попросил вас не так гнать. Хозяин барин. Он снял ногу с педали. Стрелка спидометра упала или, скорее, отступила внутри круга справа налево и успокоилась на 90. Так годится? Вполне, сказал Поль, спасибо.
На такой скорости юность скучает. Иногда даже засыпает. Тогда, чтобы развлечься. Приободриться. Вернувшись с вечеринки у приятелей в шесть утра. Он включил CD-плеер.
Слишком громко, сказал Поль. Вам не нравится эта музыка? Нет, думает Поль. Я этого не говорил. Просто попросил убавить звук. Она слишком ритмична? Эта музыка вообще не ритмична, сказал Поль. Она без конца молотит в одном и том же темпе. Как скот по голове своего мертвого противника. Ритмична та музыка, которая размышляет о разнообразии и сложности ритмов.
Похоже, вы в этом разбираетесь. Немного, сказал Поль. Вы музыкант? Время от времени. А на каком инструменте вы играете? На всех. На всех? Да, сказал Поль. Смотрите перед собой.
Парень подумал: понимаю, почему его жена смоталась, как только он припылил. Ничего удивительного. С виду полный зануда. Каникулы пойдут вам на пользу, сказал он. При всем к вам уважении, я бы заметил, что выглядите вы отвратительно. Я тоже, сказал Поль. Но я собираюсь отдохнуть. Не беспокойтесь. На солнце. На террасе. Буду купаться. В море. Загорю. Короче, всем этим воспользуюсь.
Вам везет, сказал парень. Я-то должен работать. Подменяю своего папашу. Он болеет. Бывает, сказал Поль. У церкви сверните направо. В этот час, да еще в разгар лета главная улица наверняка забита машинами. Знаю, сказал парень. Я здесь живу круглый год. Отлично, сказал Поль.
В конце правой полосы. Последней. После техстанции. Смотри-ка, это уже не «Шелл». Теперь это «Тотал». Показалась церковь. Из купы деревьев торчала колокольня.
На круговом разъезде такси сделало вираж. Оставляя церковь слева. Очаровательный образец, восемнадцатый век. В окружении световых пушек. Которые по ночам превращают ее в лиловый призрак. Справа супермаркет. Индустриальная зона перешла в предместья. Извилистый и чреватый инцидентами путь. Парень опять распоясался. Поля слегка трясло.
На выезде из городка. За портом. На углу капитанерии, сказал он. Сверните на прибрежную дорогу. Парень: Вы хотите сказать — на лесную? Поль: Если угодно. Прибрежная или лесная. Без разницы. Для меня эта дорога прибрежная. На всем пути слева открываются просветы. В которых видно небо и море. Песок и скалы. Пляжный участок или уголок дикого берега. Или обрыв, но согласен с вами: эта дорога идет через лес.
Проедете по ней примерно два километра и увидите прегражденный белой цепью въезд на частную дорогу. И уж наверняка заметите табличку, прибитую к стволу огромной сосны. Вреда ей это не приносит. У нее очень толстая кора. Гвоздь не доходит до древесины. Табличка гласит: «„Лазурные струи“. Частные владения. Вход запрещен».
Поль всего этого не говорил. Только собирался. Хотел и дальше указывать парнишке дорогу. Потом вспомнил, что тот знает дорогу и виллу, поскольку побывал там не далее как утром.
Он приезжал за Люси. Посадил ее в машину. Вот в эту. В эту самую. Она сидела тут. Где сижу я. На том же месте. Отвез ее на вокзал. На тот же вокзал. На котором я только что был. Осторожнее. Его мозг опять занесло. Все объясняется, вписывается, стыкуется. Лучше, хуже, но смешивается, накладывается. Мне больше не удается отделить пространство от времени. Все присутствует одновременно в одной плоскости. Своего рода сужение, замедление, паралич пространства-времени. В музыке это зовут. Его позвали:
Сударь! Сударь! Вы заснули? Просыпайтесь. Мы приехали. Значит, это она послала за мной такси. Не забудь поблагодарить, если она позвонит. Он открыл глаза: Остановитесь у начала грунтовой дороги, сказал он. Я дойду пешком. Мы уже на месте, сказал парнишка. Вот начало вашей дороги. Можете идти.
Сколько я вам должен? Нисколько. Все оплачено. Ваша жена оплатила поездку. И весьма, надо сказать, щедро. Если бы я смотрел на счетчик. Поль: Откуда вы знаете, что это моя жена? Парнишка: Она сказала, что вы ее муж. Больше мне ничего и не надо. Верно, сказал Поль, я и впрямь ее муж. Значит, я вам ничего не должен. Вы уверены?
Он был более чем уверен. К тому же спешил поскорее уехать. Наверняка свидание. Ничего удивительного. Такой же гусь, как и все. Но Поль медлил вылезать из машины. Тогда парнишка потянул ручной тормоз. Вылез из машины со своей стороны. Обогнул ее, подошел, чтобы помочь. Спасибо, сказал Поль, спасибо, не надо, все в порядке.
Белая цепь валялась на земле. Уезжая, Люси не стала ее навешивать. Как обычно. Чтобы ничего не менять. Напрасно я ей об этом талдычил. Все бесполезно. Ничего не поделать. В таких условиях. Если все оставлять нараспашку. Нечего удивляться, когда обнаружишь, что на нашей территории обосновался всякий сброд.
Целая семья вокруг скатерти в розовую клетку. Скатерть заставлена бумажными тарелками. Пластиковые стаканы. Вилки и ножи. Бумажные полотенца с утятами. Желтенькими.
Господа и дамы. Добрый день. Простите, что отвлекаю. Вы находитесь в частных владениях. Мы не знали, но мы уже почти кончили. Уже пьем кофе. Милая, передай, пожалуйста, термос. Пьем кофе и сворачиваемся, обещаю вам. Жорж, господину тоже, наверное, хочется кофе. Нет, спасибо, сказал Поль. Мне нельзя. По крайней мере, мог бы так сказать. Но нет. Под соснами, ее соснами, он ни на кого не наткнулся.
Сосны Люси. Это были в первую очередь ее сосны. Высокие и голые до самого неба. Идеально расставленные, по каплям изливали нежную, молочную ясность, своего рода молочный, с примесью мяты свет.
Смотри перед собой. Куда ставишь ногу. Дыши. Шагай. Не могу больше. Нет сил. Задыхаюсь. Все равно шагай. Ты почти пришел. Сделай усилие. Да, еще одно. Крохотное. Смелее. Тебе осталось пройти чуть-чуть по дороге.
Широкая дорога. Вроде аллеи. По ней может проехать машина. Желто-коричневая почва. Земля и песок. Припорошенная сухой хвоей, которая похрустывает под ногами. Все приятно пропахло смолою. Леденцами от кашля. Старое доброе время, когда кроме горла у меня ничего не болело. Он споткнулся о выбившийся на поверхность корень. Дорога ими испещрена.
Хватит уже брести, открывай виллу. Люси знала, что ты приедешь. Не стала закрывать ставни. Только окна и заперла двери. А потом сможешь улечься, где захочешь. На террасе. Почему бы и нет. Или у себя в комнате. Или на софе в салоне. Или на диване под окном. У тебя есть выбор.
Он нашел ключи на обычном месте. В стеночке у гаража. Под кирпичом. Или, скорее, за. В шестом ряду, считая снизу. Третий справа кирпич. Невозможно догадаться, что здесь находятся ключи. Кирпич выщерблен и, когда вставлен в стену, из нее не выступает. Гладкая стена. Надежный тайник. Ключи всегда прятали здесь. Очень хорошо. Ну и?
Ничего. Просто наплыв воспоминаний. Тогда еще были живы отец и мать. Родители Люси. Зимой они жили в Париже. Всю долгую зиму. С октября по май. Люси и Поль этим пользовались. Им нравился так называемый мертвый сезон. Холод. Ненастье. С ветром. Высокие приливы и завывавшие всю ночь бури. В тепле и холе, прижавшись в постели друг к другу. Были молоды. Только-только поженились. Приезжали смотреть на море. Оно ждало их.
Достаточно было войти на виллу. Открыть наружные застекленные двери. Оно было за ними. Что и сделал Поль. Вошел. Все открыл. Везде.
Море это океан, теперь его хорошо слышно. Во всей его звуковой мощи. Неистовство света делает этот грохот еще более оглушительным. Нет, это не грохот. И он не оглушает. Это шум волн при высоком приливе. Высоких валов, растущих под напором ветра. Они падают. Рушатся, чтобы стать тем, чем и являются. Большими сгустками моря. Безо всякого изящества плющатся о песок. Ничего необычного. Все дело в чувствах Поля. Ставших слишком чувствительными. Особенно слух и зрение.
Ему в глаза полыхнуло солнце. Со всей силы. В этот час оно стоит прямо над морем. Стоило ему открыть застекленную дверь. Но тут же морской воздух, воздух простора. Запах, сильная, свежая теплота. Какое наслаждение дышать подобным воздухом. Он напоминает вам, какое наслаждение вообще дышать.
Наслаждение и видеть. Краски пляжа. Но в данный миг его глазам больно. И он отворачивается от солнца и делает несколько шагов внутрь комнаты. Подходит к софе, стягивает с себя куртку. Бросает ее на софу и натыкается взглядом на низенький столик. Письмо для него. Словечко от Люси.
Усевшись на софу, Поль вскрывает конверт, не преминув бросить перед собой пару взглядов. Первый на маленькое белое облачко, которое только что появилось в голубом небе, откадрированном дверным стеклом. Второй на пианино. Пианино оставлено открытым. На пюпитре ноты. «Интермеццо» Брамса со сделанными рукой Люси пометками.
Люси была замечательной пианисткой. Именно она впервые исполнила и записала все три фортепианные сонаты, сочиненные ее мужем.
Среди прочих волнующих вещей. Милых и нежных. Слов любви. Интимных имен и речей, которые нас не касаются. Вот что она ему говорила:
Холодильник полон. Доставь мне удовольствие. Попробуй поесть. Уверена, что уже бог знает сколько времени ты не проглотил ни кусочка. Я записала концерт по радио. Если захочешь послушать. Кассета перемотана. Я оставила ее в плеере. Не оставляй меня так. Позвони. Скажи, что с тобой. В каком ты состоянии. Она зачеркивает последние фразы. Не хочет, чтобы Поль видел эти зачеркнутые фразы. Комкает листок. Его отбрасывает. Берет другой. Начинает заново и, дойдя до зачеркнутого места, говорит: Позвони мне, если захочешь. Скажи, как ты там.
Она была готова уйти. Сложила листок. Вложила его в белый конверт, который положила на низенький столик. Пора. И в этот момент услышала клаксон такси.
Поль вновь сложил записку Люси. Засунул ее обратно в конверт. Положил на стол и поднялся. Свет утратил свою мучительность. Теперь он казался скорее заманчивым. Полю хотелось выглянуть наружу. Туда переместиться. Подойдя к стеклянной двери.
Он перешагнул через порог, поставил ногу на залитую солнцем террасу. Продуваемую ветром, который приносил всевозможные запахи и вдобавок детские крики. Запахи крема от солнца, водорослей, йода, горячих пирожков с яблоками. Пронзительные крики, как крики ласточек, когда надвигается гроза. И она надвигалась. Мало-помалу погода менялась. К крохотному белому облачку, только что одному-одинешенькому под взглядом Поля, присоединились и другие, теперь они все вместе дефилировали вдали.
Цветник с голубыми гортензиями, особенно великолепными в этом году, почти целиком занимал левую часть террасы, впрочем просторной и отгороженной белым забором. Поль подошел, чтобы до них дотронуться. Поласкать их бархат. Гроздья цветов вровень с ним. Все же осталось немного места и для нескольких аронников и скопления тростника.
Правая половина была отведена для трапез. Для отдыха. Состояла из садового салона. Круглый стол и стул. Большой зонт из сурового полотна. Два шезлонга с синими матрасами в белую полоску или наоборот.
Между шезлонгами на земле валялась забытая книжка. Прямо на перемешанной с песком скошенной траве. Так, незакрытая и отложенная, открытая и переплетом вверх. Судя по названию, речь в ней шла о какой-то достопамятной вечеринке в ночном клубе.
Книгу забыла Люси. Она не убирала. Ничего не сложила. Зная, что приедет Поль. Все так и оставила. Прерванное чтение. Распростертое. Текстом к земле. Только его она и забыла.
Разделяя террасу пополам, к белой калитке вела мощеная аллея. Калитка выходила на лестницу, которая спускалась на пляж. Поль не стал ее открывать. Он замер перед, потом сместился вдоль забора. Он только-то и хотел поглядеть на синие с белым волны, кричащих на берегу детишек, болтающих родителей.
Уже и не припомню, кто из писателей сказал, что у распростертых или даже не распростертых, а сидящих или возлежащих на пляже людей такой вид, будто они дожидаются смерти. Каковая, возможно, должна явиться из моря. Поль об этом не думал. По крайней мере, вот так. Думаешь совсем по-другому, когда для тебя самого это уже даже и не вопрос времени.
Он предоставил своему взгляду шарить по искривленному пространству декорации. От одной оконечности пляжа до другой.
Добравшись до крайней правой точки. Там, где начинается дикий берег. Его глаза остановились на светло-сером пятне. Выделяющемся на влажном темно-желтом песке. Около черной скалы. Великолепное сочетание цветов. Случайность или же простое стремление к красоте.
Отнюдь не случайность. Отнюдь не стремление к красоте. Просто там находилось. Там забытое. И не просто какое-то серое. Весьма незаурядное светло-серое. Возможно, даже единственное. У Люси был особый дар откапывать редкостные оттенки. У Поля заколотилось сердце. Пеньюар или купальный халат. Люси. Я в этом уверен. Она купалась перед отъездом. Выходя из воды, наверное опаздывая, а может, из-за людей, из-за изобилия людей, да к тому же было так жарко, она забыла свое одеяние.
Выйти на его поиски. Его подобрать. Принести назад. Было ли это столь важно? Для Поля — да. Вот почему при мысли о том, чтобы открыть калитку, у него так сильно заколотилось сердце. Спуститься по лестнице. Шагать во всей одежде по песку. Дать себя увидеть, разглядывать, заметить, допросить взглядом. Одетым с иголочки среди сидящих или возлежащих на пляже почти голыми людей. И все же он туда пойдет. Он решился.
Он отворяет калитку. Вступает на лестницу. Начинает спускаться. Ступенек не так уж много. Ноги Поля немощны. Дрожат. На последней, наполовину ушедшей в песок ступеньке сидят двое.
Они свояки. Скрестив руки на голой груди, обсуждают работу. Информатику и продолжительность рабочего дня. Скука смертная. Поспешно оборачиваются, когда их жены.
Они сестры. На песке. Сидя чуть ниже, груди наголо, обсуждают безработицу и ясли. Нянек и детские сады, детские пособия. Дети у них на глазах швыряют песок друг другу в волосы, в глаза, и Поль.
Он остановился за загорелыми спинами парней. Не может пройти. Уже дважды извинился. Прошу прощения. Парни его не слышат. Тогда Поль наклоняется и касается теплого плеча левого из них. Тот оборачивается и поднимает глаза. Вопрошая Поля. Я бы хотел пройти, говорит Поль, если вы позволите.
Парни смотрят друг на друга. Потом на Поля. Потом отстраняются, спрашивая себя, какого черта принесло на пляж такого типа, аристократичного, такого изысканного, полностью, с иголочки одетого, в обуви. Не ломайте голову, ребята. Это вам не по зубам. Расступитесь. Это все, о чем вас просят.
Стоит Полю пройти. Вновь рядом друг с другом. Беседу пока не возобновляют. Заинтригованы. Быть может, растеряны. Да, вполне возможно. Прикидывают, что этот человек, человек такого сорта, в прошлом должен был. Да, может быть. Смотрят, как Поль удаляется. На его спину. Белую рубашку. Мятые брюки. Туфли, которые утопают в песке.
Поль медленно скатывался по пляжу под уклон. Спускался к воде. Из-за зыбкого песка, неистового ветра, его непоправимой слабости продвижение было неловким, неуклюжим, неуверенным, нерешительным, невнятным. Зато его желание, желание воссоединиться с тканью, с цветом, редкостным светло-серым, было искренним, стойким.
Выбравшись на прибрежный песок. Песок грубый. У самой воды. На излете во́лны облизывали носки его туфель. Он шагал вдоль пенистой линии. До самой черной скалы. На темно-желтом песке раскинулся светло-серый купальный халат. Сброшенный тут существом, несомненно влюбленным в случайность и красоту.
Нагнулся, чтобы его поднять. Поднял, потом поднес к лицу и глубоко вдохнул его запах. Ничем не пахло. Пахло солнцем. Пропитанная солнцем ткань. Жаркий запах, который мало-помалу. Поль вдохнул его еще три раза. Три раза очень глубоко. Что мало-помалу проявило присутствие отсутствующей женщины. Отсутствие его жены.
Она выходит из воды. Запыхалась. Очень долго плавала. Она из тех женщин, что плавают далеко и подолгу. Худощавая, высокая, с нее так и течет вода. Атлетичная? Да нет, не особенно. По правде говоря, совсем нет. Ничего от чемпионки. Длинные ноги, тонкие руки, она красива. Ничего общего с симпатичными девушками. Это красивая женщина.
Подчас еще и течения. Когда плаваешь в открытом море. Случается, тебя сносит. Отгороженные друг от друга перемычками, все пляжные участки схожи друг с другом. Силуэты вилл на заднем плане почти одни и те же. Единственный способ удостовериться, что ты не потерялся. Наилучший. Попытаться узнать своих бывших соседей.
С пловчихой никого по соседству не было. Машину она оставила на дороге. За дюной и направилась в купальном халате редкостного серого цвета прямо к воде. Сбросила этот самый халат. Положила его на желтый песок около черной скалы. А потом видели, как она с разбегу нырнула в волны. Кто видел? Одна дама.
Она приглаживает влажные волосы. Не колеблясь плавает с головой под водой. Встряхивает руками, стряхивая с них капли воды. Дергает себя за нос. Высмаркивает попавшую туда соленую воду. Ее купальный халат исчез, но она уверена, что вылезла на берег на нужном пляже.
Подтягивая купальник, который не совсем прикрывает ягодицы. Ей это не нравится. Цельный черный купальник. Она размышляет. Оглядывает людей. Ищет. Вот эта дама, например. Вот там, справа. Недалеко от воды, чтобы было посвежее. Пловчиха ее вспоминает. В свое время не обратила на нее никакого внимания. Но все же остановила взгляд, перед тем как броситься в воду. Надо ее расспросить. Она подходит. Останавливается перед ней. Здоровается. Извиняется за беспокойство. Та занята.
Это полная дама, восседающая под пляжным зонтом размером с зонтик. Она вяжет пуловер своему старшему сыну. Как раз заканчивает перед. Кончает ряд. Ну, вот. Кладет вязанье на колени. Приглаживает его ладонью. Слегка расправляет. Чтобы посмотреть, что получилось. Что получится. Совсем неплохо. Очень даже хорошо. Мой мальчик будет очень красивеньким в моем красивеньком свитерке.
Она ерзает на складном стуле, устраиваясь поудобнее. Поднимает на пловчиху глаза и говорит: Я слышала вас, но не могла ответить. Очень тонкая работа. Малейшая ошибка и. Мне не хотелось начинать заново. Вы сами вяжете?
Когда-то умела, говорит пловчиха, но. Да, говорит дама, вопрос не в этом, словом, насколько я понимаю, вы хотите меня о чем-то спросить? Купальщица: Да, в общем, вот. Я оставила на песке купальный халат, вон там, сбоку, у скалы. Пошла купаться, возвращаюсь, а его нет. Вы ничего не видели?
Видела, говорит дама. Все. Я все видела. Сначала вас. Как вы пришли в своем сером халате. Красивого серого цвета. Мне он показался шикарным, хочу сказать — элегантным. Видела, как вы его сняли и положили на песок рядом со скалой. Подумала, ну и красивая же женщина, и видела, как вы в своем черном купальнике с разбегу бросились в волны. Вас долго не было.
Да, наверное, говорит пловчиха, ну а после, потом вы что видели?
Мужчину, говорит дама. Приличного мужчину. Мне показалось, что это приличный человек. Высокий, худой мужчина. Пожалуй, даже слишком. Во всяком случае, очень элегантный. Он был одет. С иголочки. Я подумала, что он вам очень подходит. Сразу не среагировала. Решила, это ваш муж. Пришел на поиски халата, который вы забыли. В конце концов, почему бы и нет. Я вполне могла не заметить, как вы выходите из воды. Мне надо приглядывать за детьми. Да еще вязание.
Понятно, говорит купальщица. Ну а дальше? Что он сделал?
Ничего особенного. Или нет. У него был странный вид. Он плохо держался на ногах. На мгновение мне подумалось, не пьян ли он в стельку. Ну, такое, в общем-то, случается, тут нет ничего зазорного. Больше всего меня смутило, что, подобрав ваш халат, он прижал его к лицу и на какое-то время так и остался, вдыхая его запах. Тут я подумала, что он, чего доброго, болен. Но болен в том смысле. Ну, вы понимаете.
Не очень, говорит пловчиха, ну да ладно, неважно. А дальше? Что он сделал?
Ничего особенного. Взял халат под мышку и, сохраняя достоинство, удалился восвояси. Восвояси? Куда это? К себе. Куда это к себе? На виллу. Какую виллу? Ту, что вон там. Как раз позади вас. Купальщица обернулась.
М-да, придется туда сходить. Если хочу получить халат обратно. Могла бы его ему оставить, но слишком им дорожу. Поспешу. В любом случае спасибо.
Дама: Думаю, это приличный человек. Не нервничайте. Это наверняка недоразумение. Этот мужчина не вор.
Недоразумение или нет, в любом случае это нервирует. Вор, нет, конечно же, нет, но все равно нервирует. Придется идти звонить в дом этого типа, которого я даже не знаю. И все из-за того. Ну да ладно, сказала она себе. Нужно идти. Ничего не поделаешь.
Да и куда звонить? Не вижу. Придется подняться по лестнице. Какая досада, да и неловко, но делать нечего. Приходится идти. Так говорила она себе, вышагивая по песку. Поднимаясь по пляжу под взглядами. В своем мокром черном купальнике. Начало прятаться солнце. Облака постепенно перестраивались в атакующие порядки. Погода менялась.
На первой, наполовину утонувшей в песке ступеньке, скрестив руки на голой груди, сидели двое мужчин. И болтали. Болтовня оборвалась, когда они увидели, что эта красивая женщина, полавировав среди обитателей пляжа, идет теперь прямо на них.
Недурна, подумал тот, что слева. Даже хороша. Даже очень хороша. Ты видишь, что я вижу? Да, сказал он соседу. Да, сказал тот, идет с нами поговорить. Думаешь? С виду нервничает. Можно подумать, сейчас нам всыпет. Надо же, так и есть. Ты прав. Но за что. Нет, мне кажется, у нее какие-то неприятности. Она ищет помощи. Кого-то сильного. У нее взгляд девушки, которая просит о помощи. Хочет спросить, не сумеем ли мы ей помочь. Говорю тебе. Вот увидишь. Приготовься встать. Не слишком быстро. Пусть что-нибудь скажет.
Извините, пожалуйста, господа, сказала она, мне бы хотелось пройти. Простите, что беспокою.
Ничего-ничего. Это всего-навсего третий раз. Совсем недавно возвратился тот тип с ее халатом на руке и вновь нас побеспокоил. Это было во второй раз. Только для этого. А теперь вот она.
Наверняка его жена. Получше, чем он. Не находишь? По внешности можно сказать, что он ее не заслуживает. Нет, сказал другой, я так не считаю. Она моложе его, это видно, но, на мой взгляд, он не хуже. Я бы даже сказал, что они очень подходят друг другу. Совсем не то, что мы с нашими сестрами. Посмотри на них. Ну разве не милашки?
Оба рассмеялись, а потом обернулись, чтобы не упустить задницу пловчихи. Уже почти на самом верху лестницы. Сочли, что она немного плосковата, но в рамках целого очень-очень ничего. Один из них даже подумал. Не знаю который. Что Полю еще как повезло иметь под рукою такую женщину.
Она босиком прошла по террасе. Вдоль по делящей ее пополам мощеной аллее. По темно-серым широким плоским камням. Возможно, сланец. Нежный и теплый под подошвами ее загорелых ног. Ногти не покрыты лаком. Не накрашены ярко-красным. Белы, кое-где розоваты. Смутно румянится кровь. Протравлены солью. Между еще влажными пальцами песок.
Для нас недавно голубые гортензии были слева. Для нее они справа. Под падающим с меняющегося неба светом их голубизна углубилась. Она их видит. Как видит налево садовый салон. Большой зонт из сурового полотна. Видит даже оставленную лицом к земле между двух шезлонгов книгу. Она видит все это, но эмоция. Исполненная смущения боязнь. Какое-то беспокойство лишает ее удовольствия помедлить. Она идет дальше. И в конце аллеи настежь распахнута та самая высокая стеклянная дверь.
Уж лучше бы была закрыта. В закрытую дверь можно постучать. Куда стучать, если она открыта? По дверной раме. Не вижу других вариантов. Согнутым указательным пальцем. Постучала по деревянному косяку. Забавный результат. Еле слышные звуки. Самой не разобрать. Только почувствовала боль в пальце.
Пока не осмеливалась. Решилась. Перешагнула через порог. Поставила ногу внутрь. Повернулась вокруг своей оси налево и постучала по плитке. Так-то лучше.
Так-то лучше, и при мысли, что ее услышали, ее охватил страх. Правая нога и половина тела находились внутри. Не дело. Отступила за порог и принялась ждать. Мгновение-другое. Совсем недолго.
Ладно. Дальше ждать бесполезно. Ясно, что никто не услышал. Я знаю, что мне остается делать. Подать голос. Позвать. Спросить, слышит ли меня кто-нибудь. Есть ли тут кто. Она позвала:
Сударь! Сударь! Вы меня слышите? Сударь! Вы здесь? Сочла свои призывы чересчур личными. В конце концов, я его не знаю. Остановилась на чем-то нейтральном, в высшей степени неопределенном: Есть тут кто-нибудь? Дважды: Есть тут кто-нибудь?
Ну да. И незачем так кричать. Конечно, там кто-то есть. Что вы себе воображаете? Там был Поль. То, что от него осталось. Который размышлял, не стоит ли сделать это сегодня или завтра. Или стоит еще немного подождать. Отсрочка истекала. Она даже определенно истекла. Поскольку. Поскольку что? Перекрыто на неделю. Может быть, на две. То время, которое ему было. Как говорится, предоставлено. То время, которое ему пообещали. Ну и. Чуть больше, чуть меньше. Завтра будет видно. Могу ли я еще держаться на ногах. Раз уж я держусь на ногах. Заведомо хочу еще воспользоваться. Чем? Сегодняшним днем.
Он был в своей комнате на этаже. Нет, в комнате его не было. На этаже, но не в комнате. В ванной. Высыпал песок, набившийся в туфли. Красивые летние туфли. Каблуки. Он увидел это, когда перевернул их, чтобы вытряхнуть. Начали стаптываться. Нужно будет отнести к сапожнику. Было бы обидно выкидывать. Мне они так нравятся. Мне в них удобно. А вот и закапало.
Ему пришлось приложить огромные усилия, чтобы подняться по лестнице. Он мог бы сделать это, вытряхнуть песок, и внизу, в салоне. На ковер под софой, но нет. Люси не переносила подобную неопрятность. В любом случае он должен был взобраться по этой чертовой лестнице. Чтобы попасть в ванную. Мечтал повесить там, на обычное место, халат Люси. Мог бы, конечно, положить его внизу на софу цвета маренго. Редкостный серый на серовато-черном. Было бы красиво, но нет. Люси не переносила бросать одежду где попало.
Он таки взобрался и воспользовался этим, чтобы избавиться от набившегося в туфли песка. И в носки. И между пальцами. Ополоснул ноги прохладной водой. До чего приятно. Напоминаю, что было очень жарко. Становилось все душнее и душнее. Дело клонилось к грозе. Или было в нем. В трудностях с дыханием. Наверное, но не только. Барометр падал.
И вот, закрутив кран с холодной водой. Ликвидируя тем самым звук дождя. Падения капель в раковину душа. Их всплески. Он услышал сверху, как внизу разносится нелепый зов: Есть тут кто-нибудь?
Он вышел из ванной. Босиком. Спустился по лестнице. Цепляясь за перила. Вновь услышал тот же крик, требующий кого-нибудь. Нет ли тут кого-нибудь. Что для него переводилось как: Вы тут? Да, да, сказал он, я тут. Одну минуту. Спускаюсь.
Внизу у лестницы колонна. Ничего не поддерживает. Просто для красоты. Поль на нее оперся. С удовольствием уселся бы на софу, но здесь была женщина. А когда кого-то принимаешь, вряд ли уместно первым делом садиться. По крайней мере, если ты не король. Поль не был королем хоть чего-то. Даже ничего. Вообще не был королем.
И посему он остался стоять. Опершись о колонну. Разглядывая эту высокую красивую женщину в купальнике. Вписанную в рамку стеклянной двери на фоне переменчивого неба. Был очарован ее видом. Но все же постарался быть нелюбезным. Никогда не знаешь. Или наоборот, знаешь. Сразу же знаешь.
Что вы здесь делаете? сказал он. Ну и манеры. Кто вам позволил войти? Никто, сказала пловчиха. Впрочем, я и не входила. Сами посмотрите. Моей ноги в доме не было. Я просто постучала. И, так как вы не слышали, позвала.
Поль: Вы, как-никак, все же на террасе. Это частные владения. Вам это известно? Ну да ладно, сказал он. Вы пришли сюда без приглашения и позвали. Кого? Зачем? Простите. У меня нет сил стоять. Я должен сесть.
Он повалился на софу. Естественно, почувствовал смущение, что сидит перед стоящей вдали от него женщиной. Попросил ее войти: Входите, прошу вас. Потом подойти и сесть рядом с ним: Нам будет легче разговаривать. Пловчиха подошла, но садиться отказалась.
Я пришла не для разговоров, сказала она. Да, сказал Поль, ну да, а, кстати, зачем вы пришли? Как ни крути, вы пришли слишком поздно. Купальщица: Вы его выбросили? Выбросил что? сказал Поль. Пловчиха: У вас его уже нет? Чего? сказал Поль. Чего у меня уже нет? Купальщица: Моего халата. Поль: Какого халата? Она: Того, который вы, явно не нарочно, прихватили на пляже.
Ах, вот оно что, сказал Поль. Вот, значит, что. Она пришла не из-за меня. Да нет же, милочка, мне очень жаль. Но это одежда моей жены. Она: Верится с трудом. С большим трудом. Не сомневаюсь, что у вашей жены есть такой же. Хотя и в это нелегко поверить. Где она его купила? Поль вздохнул. Обязан ли я отвечать? подумал он. Где, в самом деле, могла купить Люси эту гадость? Наобум:
Думаю, в «Тамсен и Григ», сказал он. Она всегда у них одевается. Купальщица: Я тоже. Ну, не всегда. Но давно. Уже некоторое время. С некоторых пор. Ее глаза подергиваются мечтательной дымкой. Голос замирает. Чего доброго, она вот-вот отключится. О чем она думает?
Сопротивляясь, вновь обретая темп, разгоняясь: В любом случае это мой халат, сказала она. И я могу это доказать. У меня есть свидетель. Да ну? сказал Поль. Говори же, подумал он. Пока ты говоришь, ты остаешься здесь. И пока ты здесь, я волен думать, что ты здесь из-за меня. Впрочем, я уже люблю тебя. Слишком поздно, но я уже люблю ее. Какая разница почему. Повышенная чувствительность. Повышенное то, пониженное се. Униженное сердце. Назовем это как угодно. Шестым чувством. Чувством неотложности. Как бы там ни было. От этого может стать плохо. Наверняка. От этого станет плохо. Но мне-то и без того плохо. Не пытайся уклониться. Нет ничего прекрасней этого плохо. Продолжай разговаривать.
Свидетель, сказал он. Какой такой свидетель? Пловчиха: Дама. Мать семейства. Достойная доверия. Она видела, как я положила халат на берегу у скалы, прежде чем идти купаться. Потом видела вас, вы подошли, подобрали его и унесли. Что вам еще нужно? Неужели вы думаете, что я бы осмелилась проникнуть сюда и предстать перед вами в полуголом виде, если бы оставалась хоть тень сомнений?
Вы правильно сделали, сказал Поль, затем: Особенно что пришли не откладывая. Она: Почему вы так говорите? Потому что в принципе я должен быть уже мертв. Она: Кто вам сказал? Он: Врачи. Она: Когда они это сказали? Он: Чуть больше трех месяцев тому назад. Она: И сколько времени посулили? Он: Догадайтесь. Она: Ну да, конечно, очевидно, извините, я дура. Он: Ну да, то есть нет, давайте покороче, сантименты здесь ни к чему. Скажите, как вас зовут, и уходите.
Купальщица: Меня зовут Дебора Нардис. Поль: А ваш акцент? Откуда он? Она: Из глуши, из Небраски. Он: Отлично. А теперь поспешите. Вас, наверное, ждут. Муж? Она: Да, но. Он: Но что? Она: А мой халат?
Ах да, сказал Поль, простите, совсем забыл. Сейчас его принесу. Хотя вряд ли. Я слишком устал. Прошу вас, сходите за ним сами. Вы не против? Он в ванной. Поднимаетесь по лестнице. Поворачиваете по коридору налево. Первая дверь направо.
Она начала подниматься по лестнице. Ему так хотелось. Обернуться. Чтобы на нее посмотреть. На ее ноги. На красивую спину. Не дал себе воли. Сдержался: Нашли? Да, прокричала она. Забрала.
Спустилась с. Остановилась рядом. Явно хотела ему сказать. Что-то добавить. Безутешные слова. А может, утешения. Не знаю, что именно. Терпение и смелость. Или еще не все потеряно. Что-то в таком духе. Или ничто никогда не потеряно.
Ну вот, а теперь идите, сказал Поль. И поспешите. Похоже, будет дождь. Она исчезла так же, как и явилась. На ее месте в рамке стеклянной двери Поль видел, как с берега подступает широкая, плоская пелена тумана.
Он встал с софы, чтобы, пользуясь моментом, дойти до террасы. Пользуйся моментом, подумал он. И чтобы встать, и чтобы идти. Софа — это прекрасно, но все же. Когда-то же надо с нее сняться. Пусть ты даже стар и устал. И к тому же болен. И все у тебя болит.
Все-таки себя из софы вытянул и начал медленно цеплять шаг за шагом. Экономней, говорил сам себе. День не кончился. Если ты хочешь им еще воспользоваться. Какой прекрасный выдался денек. Смогу я сказать себе вечером. А пока вперед.
Шаги следовали один за другим. Он почувствовал себя лучше. Заново осваиваясь со стоячим положением, с ходьбой. Замер на пороге террасы. Отсюда было лучше видно, что происходит на небе. На море надвигалась тьма. Опускалось ложное подобие ночи. Из глубины тумана его всеми цветами радуги расцветила вспышка, словно пламя взрыва в военном небе.
Отдыхающие складывали свои пожитки. Пляж опустел. Скоро станет пустыней. Люди спасались бегством. Поль представил себе, как пловчиха в своем сером халате катит обратно к мужу. Муж не муж, а она моя. Теперь она моя. Не преувеличивай. Дай сказать. Он размышлял, не оглянулась ли она, когда уходила, на виллу. То есть на меня. И стала моею. Пусть всего на мгновение. А мгновение для меня это теперь, не правда ли, все время.
Он не увидел своей купальщицы. Только вообразил, как она оборачивается, чтобы взглянуть на виллу, перед тем как исчезнуть за дюнами. Увидел другую. Другого рода. Другого силуэта. Как и следовало ожидать. Которая не купалась. Провела всю вторую половину дня за вязанием, приглядывая за малышами и всем остальным.
Полная, стало быть, дама. Хозяйка в доме. Дородная, с тонюсенькими конечностями. Траченная пятью беременностями. Сжимая в правой руке свернутое вязанье. Уже успела одеться.
Стояла в длинной красной футболке и звала. Один из малышей, все еще в воде, отказывался оттуда выходить: Мы уходим. Выходи скорее. Сейчас пойдет дождь. Ну и что, прокричал ей малыш, я и так весь мокрый. И Поль услышал взрыв смеха.
Хорошо, малыш, сказал он, отлично. Я бы и сам мог так ответить. Впрочем, ты или я, ты и я, это почти одно и то же. Моя мать, твоя, каникулы на море, все это почти одно и то же. Совпадает. Это был я. Я тоже так ответил. Тоже не хотел уходить. И сверху начало капать.
Нет, Поль, не расхаживай. Сохраняй спокойствие. Лучше пойди ляг. Ох, оставь меня в покое. Я чувствую себя лучше. Не таким усталым. Держусь на ногах. Хочу пойти на пляж. Особенно хочу почувствовать на своей шкуре, как все эти часы зноя, часы духоты обернутся дождем. Хочу почувствовать его на своей шкуре. Мне нужно это, чтобы в него поверить.
Он вышел на террасу. Пока еще очень и очень редкие, тяжелые и теплые капли ударялись о ткань зонта, о плоские камни аллеи. Это порождало неведомые ритмы, глухие или глубокие звуки, но, Поль, ударные, нет. Объяснять это было бы слишком долго. Впрочем, это никого и не интересовало. Надвинулась ложная ночь. Он вернулся обратно. Зашел в салон. Зажег все лампы. Он хотел оставить за собой свет. Страшно возвращаться в темный дом.
Зажег две большие парные лампы. Две вазы в голубых тонах в китайском стиле с прилаженными абажурами в виде просторных усеченных конусов. Предметы взирали друг на друга с противоположных концов софы. Превосходно перемежая цвета. Голубой фарфор. Слоновая кость абажуров. Маренго софы. Низенький столик с оттенками толченого кирпича.
Потом вновь вышел на террасу, пересек ее. Отворил калитку. Спустился на пляж. Туман сгущался. Уже целиком покрыл весь пляж.
Любопытное впечатление. Он познает и его. В десяти метрах не видно ни зги. Идти туда, пересекать это. Такое впечатление, будто толкаешь перед собой невидимое. Нечто невидимое, которое смыкается за тобой. Он шел один. В своем собственном пузыре. В своего рода прозрачной клетке. Никого не встретил. Кроме разве что влюбленной парочки, прикорнувшей под желтым зонтом.
Они были молоды. Даже очень молоды. С виду счастливы. Что здесь вдвоем. Что любят друг друга. Что остались, когда все остальные сбежали. Взгляд, направленный в никуда. Или на одну и ту же мысль. Или отсутствие мысли. Наверное, это именно оно. Это и есть блаженство.
Влажный воздух воспламенил их загорелую кожу. Провирировал бронзу загара в красную медь. Казался счастливым и светочувствительный зонт, превратившись из солнечного в дождевой. Его желтый цвет стал куда лучезарнее.
Поль прошел, и они его не заметили. Ушел дальше в туман. Наполненный солнцем песок сохранял какую-то теплоту. До самого конца пляжа. Там он повернул назад. Шел бы дальше — опять оказался бы среди главных сил вновь нацепивших одежду купальщиков, лишенных песка, праздных, слоняющихся под перестук танцующих мачт среди портовых развлечений.
Его рубашка начала намокать. Песок тоже. Налипать на ноги. Когда он возвращался, юные возлюбленные оставались все там же. На сей раз целовались. Он остановился, чтобы посмотреть. Растроганный, умиленный, но прежде всего нескромный. Тут же почувствовал стыд. В сущности, невелик грех. Главное не в этом.
Главное в том, что зрелище этой юной любви в извечном обличье породило в мозгу Поля более чем неожиданное размышление. Во всяком случае, он его не ждал. Столь недостойное настоящего творца. Буде такой существует.
Вглядываясь в любовь двух этих подростков. Жадно в них вглядываясь. Не зачарованный, как раз в меру. Он понял, почему цюрихская публика возненавидела его музыку.
Они возненавидели мою музыку, думал он, потому что она говорила не о них, а только о себе. Даже не обо мне, по правде говоря, а о себе. Не говорила ни о любви, ни о красоте. Ни о красоте любви. Ни о любви к красоте. Вот, в общих чертах, то, что он подумал. Оставляю судить вам. Другим. На мой взгляд, все это чересчур наивно, но я готов простить. Действительно. Самое меньшее, что можно сказать, так это что у него есть извинения. У него они были. Кто может понять, о чем думаешь, находясь там? Где он находился.
Он вновь зашагал к вилле. Дошел. Был, так сказать, доволен, скажем, успокоен, обнаружив, что она ярко освещена. С трудом, однако же, вскарабкался по ведущей с пляжа маленькой лестнице, короткой, но крутой. При входе на террасу пришлось остановиться и перевести дыхание. Потом прошел через нее, перешагнул порог. Зашел в салон.
Влажная рубашка. Местами просто мокрая. Неприятно, когда касается кожи. Рубашки наверху, в шкафу в моей комнате. Снова забиты песком ноги. Надо бы их ополоснуть. Душ наверху, в ванной.
Нет сил. Не хватает смелости взобраться по лестнице. Я схитрил. Слишком много прошел. Так и останусь. В этой рубашке. Высохнет. Не буду мыть ноги. Высохнут. Ложная ночь рассеивается. Истинная не замедлит наступить. Нам остается всего пара светлых часов. Еще печет заходящее солнце. Высохнет. Никогда, слышите, никогда я не поднимусь вновь по этой лестнице.
По поводу лестницы. Он вновь подумал о силуэте своей пловчихи, в который не осмелился вглядеться, когда она повернулась к нему спиной, собираясь подняться по лестнице. Вспомнил о признании в любви, которое не осмелился произнести.
И мысль о последней любви препроводила его к первой. Юнцы. Их медная кожа под желтым полотном. Долгий поцелуй. Мысль, размышление о любви и красоте. Присутствующих в моей музыке, но изложенных на невразумительном языке. Вот в чем истина. Опять все болит. Кружится голова. Уворачивается от меня.
И, по поводу любви, первой или последней, не замедлила встрять и Люси. Не первая для него, но одна из самых первых. В любом случае, самая долгая. Все еще живая. Очень нежная. Откуда и решение, жестокость, отстранить ее от того, что должно последовать. Пощадить, навязав молчание, отсутствие, Париж, когда он. Он вновь вспомнил содержание оставленного ею письма. Холодильник, запись концерта.
Холодильник полон. Мне на это плевать. Я не голоден. Я хочу пить. Возвращается тоска. Эта мерзость снова готова меня изничтожить. Сделаю себе большой виски с уймой льда. Потом улягусь на диване рядом со стереосистемой. До этого, само собой, включу запись. Да, изволь сделать все в правильном порядке. Чтобы не пришлось лишний раз вставать.
Вы слушаете «Франс Мюзик». Сейчас двадцать часов. Время связаться напрямую с Цюрихом, с Мартиной Херманн, которая представит нам заключительный концерт Двадцать пятого фестиваля струнных квартетов.
Мартина Херманн: Наверное, у меня есть время сказать вам несколько слов о тех произведениях и композиторах, которые прозвучат, к нашему глубочайшему удовольствию, сегодня вечером. Мы хорошо знаем Гайдна и Бетховена. Куда меньше, совсем мало, а кое-кто и вообще не знает Поля Седра, мировую премьеру третьего квартета которого вы вскоре услышите.
Начнем с Йозефа Гайдна. Но нет, увы, у меня нет времени. Вы наверняка слышите аплодисменты. Которыми встречают появление на сцене юных музыкантов из Александер-квартета. Наступает тишина. Я замолкаю. Передаю вас музыке. Приятного вечера.
Поль так и заснул. Слушая Гайдна. Потом самого себя. Думая: Это хорошо, это истинно, это очень интересно, но, в таком случае, почему же так невыносимо. А кроме того, впервые за долгое время, не задаваясь вопросом, не окажется ли эта ночь последней.
Еще будут дни. Никто не знает сколько. По крайней мере один. Этот. Другое, новое сегодня. Оно начиналось. Уже началось. Очень даже началось. Одиннадцать часов утра. В хорошую погоду самый светлый, самый милый, самый приятный час. Погода была хорошей.
Все разыгрывалось между четырьмя или пятью цветами. Собиралось разыграться. Возможно, шестью. Надо будет сосчитать. Синий, цвета морской волны, кузов. Молочно-голубое небо. Серая дорога. Темно-коричневые стволы деревьев. Зеленые листья. Хотелось бы еще белое облачко. Вот и оно. Она заметила его из-за руля. Машина была открыта. Сочла его очаровательным. С трудом вписалась из-за этого в поворот перед съездом к вилле.
Обычно. Чтобы не беспокоить шумом мотора. Посетители оставляли машины у начала аллеи и дальше шли пешком. Даже почтальон. Но не она.
Она спешила. Обдумывала все это целое утро. Никак не могла решиться. Не осмеливалась. Боялась. И я ее понимаю. Когда еще, в общем-то, молодой и живой человек заявляет вам, что вот-вот умрет. Быть может, не сегодня, но завтра уж наверняка. Очень трудно. Говоришь себе, что нужно что-то сделать. Помочь, почему бы и нет, проверить, поверить в ошибку, надеяться. В любом случае не уклоняться. Короче, навестить. И теперь навязчивая идея, что опоздаешь.
Она распахнула низенькую дверцу. Выпрыгнула из машины. Сняла белую цепь. Влезла обратно в машину. Проехала. Остановилась. Вылезла из машины. Повесила цепь на место. Вновь влезла в машину и включила сцепление. Резковато. Ведущие колеса впились в дорожный грунт. Оставляя на нем красивые отпечатки.
У дома имелась насыпная площадка. Там она и припарковала свой синий «морган». Вылезла. Одетая довольно легко. Цве́та засохшей, но светлой крови. Скажем, разбавленной. Подходящего к ее веснушкам. Коротким рыжеватым волосам. Направилась к черному ходу.
Поискала звонок. Не нашла. Отступив на шаг, посмотрела направо, налево. Его не обнаружив, постучала. Несколько раз. Не дождавшись ответа, дернула за ручку. Дверь была не заперта. Она вошла и стала звать. Звала с первого же шага по коридору.
Есть тут кто-нибудь? В коридор выходило несколько крохотных помещений. Кухня, закуток для стирки, туалет, гардероб, вестибюль. Есть тут кто-нибудь? Сочла свои призывы слишком безличными. Она же знала хозяина дома. Таким образом, могла себе позволить. Сударь! Вы здесь? Можно войти? Вестибюль выходил в другой коридор, который вел к просторному салону.
Все было распахнуто настежь. С моря доносился очень даже живой гул. На него она и направилась. Вдоль по коридору. Не переставая вполголоса звать. Между страхом и желанием знать. Босые ноги в светлых мокасинах. Вошла в салон. Замерла рядом с колонной, вокруг которой закручивалась лестница.
Прямо перед ней, наполненная голубым небом, распахнута во всю ширь стеклянная дверь. Справа софа или канапе цвета маренго под охраной двух больших китайщин. Слева, в глубине огромного помещения, часть, которую можно было бы назвать пятиугольной. С оконным проемом в форме эркера. Под проемом, рядом с невыключенной стереосистемой, ампирный диван. Схожий с тем, что у мадам Рекамье. А на диване Поль.
Сердце пловчихи, казалось, застопорилось. Я говорю, казалось. Не более чем впечатление. У нее был выбор, два решения. Сбежать или приблизиться. Она приблизилась. Храбрая малышка. В смелости ей не откажешь. Наклонилась над Полем. Сочла, что он прекрасен. Это нормально. Болезнь наделила его красотой. Благодаря ей и стало прекрасным это исполненное мира и покоя лицо, кожа да кости. Но это по-честному.
Главное в очередной раз не в этом. Чуть пониже. Она ощупывала взглядом неподвижную грудную клетку. Которая внезапно приподнялась. Он дышит. И вместо того чтобы расплакаться. Чего ей хотелось. Ей бы стало легче. Хотя ее подмывало разбудить Поля, похлопав его по руке, потом по щеке. Она ничего этого не сделала. Повернулась к пианино. Она заметила его еще раньше. Вы совершенно правы. Еще вчера. Любопытствуя, не он ли на нем играет.
Она-то, во всяком случае, играла на нем весьма прилично. И, стараясь не шуметь, к нему подошла. Уселась за клавиатуру. Оглядела раскрытые на пюпитре ноты. На глазок, в общем-то правильно, оценила, что это не кто иной, как Брамс. Ну нет. Слишком сложно. А кроме того, немного его, этого Брамса, зная. Не хотела будить Поля тяжеловесной меланхолией. Для него, да и для себя хотела чего-то повеселее.
Она ласково разбудила его мелодией, которую лично я обожаю. К сожалению, письмо не дает нам возможности что-либо услышать. Если бы мог, я бы вам ее напел. Но те, кто ее знает, ее узна́ют. Речь о Bye Bye Blackbird. Начала с очаровательного вступления в восемь тактов, потом, одновременно ее напевая, сыграла мелодию.
Поль проснулся: Люси? Это ты? Ты здесь? Я же тебе говорил. Нет, это я, сказала купальщица. Я пришла узнать, что у вас нового.
Узнать, что у вас нового. Когда речь идет об умирающем, в формулировке есть нечто безумное. Несомненно. Но могла ли она сказать по-другому? Я пришла посмотреть, не умерли ли вы. Уже или еще нет?
Поль только что произнес ее имя. Думал о Люси. Себя упрекал. Тем сильнее, что она ему очень нравилась. Принять присутствие этой женщины, когда Люси оставалась заточена в Париже без каких-либо новостей о нем. Опять начинается. Без каких таких новостей? Умер ли он или еще нет? Сделал ли уже это? Или отступился? Стоит позвонить, и я все пойму. Если не ответит, буду знать, в чем дело. В этот час он, вероятно, уже не способен передвигаться.
Купальщица: Как вы себя чувствуете? Поль: Как тот, кому никак не добраться до конца. Ну да все же получше. Проспал, должно быть, часов двенадцать. Я это чувствую. Хочу встать. В сторону, самому себе, в мыслях, он добавил: Когда я вас вижу, мне хочется встать. Мне уже совсем не хочется со всем кончать. И еще менее себя ограничивать. Я хочу пить, сказал он.
Свесил правую руку до полу. Ищущая рука наткнулась на пустой стакан. Крепко сжал его пальцами, потом протянул пловчихе: Раз уж вы здесь, сказал он. Вас не затруднит налить в него виски с пригоршней льда? Сначала лед. На дно. Сверху виски. Не наоборот. Понимаете? Это очень важно.
Купальщица улыбалась. Глядя на него. В такой-то час? сказала она. Он: Ну и что? Она: Что, что. Мне казалось, что вы собираетесь встать. Он: Ну и что? Она: Что, что. Это вам не поможет. Он: Да нет, милочка, ошибаетесь, напротив. Теперь, когда я уже. Так сказать. Не вполне жив. Алкоголь оказывает на меня обратное воздействие. Снимает головокружение и придает, конечно искусственно, временно, те силы, которых у меня уже нет. Как бы допинг, ну да, вот именно. Не говоря уже о том, что унимает тоску. Ну да это верно и вообще для всех, кто жив. Премиленько, кстати, вы сегодня оделись.
По-прежнему улыбаясь, она вздохнула. В таком случае, сказала она. Подхватывая протянутый стакан. Займусь этим. Да. Я знаю, где кухня. Она вовремя забрала у него стакан. У Поля заболела рука. На сей раз он не отказал себе в восхищении ее изяществом, когда она удалялась. Ступни перемещались как у балерины. Длинные ноги, совсем рядом друг с другом. И легкое, но отчетливое вращательное покачивание бедрами. Грациозно распространяющееся по спине к затылку.
В ожидании своего виски. Он выпрямился и без чрезмерных усилий сумел сесть на диване. На краю. Ногами наружу. Поставив их на пол. От которого отражался солнечный свет. Поль бросил ему вызов, не отводя взгляда. Потом, подивившись, что ничто не болит, задумался, хороший ли это знак. А если нет, то знак какого рода.
Его пловчиха вернулась со стаканом. Поль почти пришел к мысли, что с удовольствием прогулялся бы. Тем или иным образом. Вот так. Каприз.
Спасибо, сказал он, пригубив, затем, после долгого глотка: А как вы сюда добирались? На машине? Она: Ну конечно. А что? Он: Я бы с удовольствием проехался. Погода чудесная. Я себя чувствую лучше. Не возьмете ли вы меня с собой на прогулку? Она: С удовольствием. Он: Беда в том, что. Я грязен. Воняю. Не брит. Вас это не смущает? Она: Никоим образом. Он: Тогда пойдемте.
Она помогла ему встать с дивана. Предложила руку, и вот они уже направляются к выходу. Взгляните на них. Когда я вижу, как они идут вот так бок о бок, держась за руки. Трудно удержаться от мысли, что они составляют, как говорится, красивую пару.
Что ни говори, все-таки глупо провести всю свою жизнь с одной женщиной и только теперь заметить, что создан для того, чтобы разгуливать под ручку с другой. Подумал ли он так? Почувствовал ли? Вне всякого сомнения. Но было то не что иное, как все то же старое желание жить. Не начинать заново. Просто продолжать.
Они оставили все настежь. Нечего красть, заявил Поль, и к тому же. Да, и к тому же. Не на годы же уходим.
Она помогла ему устроиться в машине. Над ними подрагивали на ветру сосны. Иногда даже посвистывали под шквалистым порывом. Сосновая хвоя свистит, когда сильно дует ветер.
Потом она завела мотор, сделала полукруг и выехала по грунтовой дороге. В конце пришлось остановиться, чтобы снять цепь. Какой смысл вешать ее обратно, сказал Поль. Отлично, сказала она. Затем вернулась за руль, переключилась на первую скорость и тронулась с места. Ведя синий, морской волны, «морган» по залитой солнцем серой дороге. В обрамлении коричневых с зеленью деревьев под молочно-голубым небом.
Едва они успели отъехать. На вилле зазвонил телефон.
Париж. Одиннадцать часов сорок пять минут. Шестой этаж красивого жилого дома. Три окна выходят на бульвар. Люси Седра снимает трубку и набирает номер виллы. Никто не отвечает. Она упорствует. Все равно не отвечает. Она подозревает самое плохое. Так принято говорить.
Она не может вообразить, что Поль способен отправиться на прогулку. Один или в сопровождении. В сопровождении кого? Она думает, что он сдержал слово. Если больше не отвечает, значит, сделал то, что решил.
Ему обещали мучительный конец. Он хотел знать. Ему ответили. И теперь он знал. И, зная, не хотел смирно дожидаться. Вполне понятно. Она поняла.
Тем не менее обиделась, что он ее отстранил. Ее, жену, спутницу всей его жизни. Ей предстояло перенести не только эту утрату. Но и жестокое испытание. Не быть рядом с ним.
Но она поняла и это. Никому не нравится, что за ним наблюдают, когда все из рук вон плохо. Ненавистно быть предметом жалости. И особенно ужасно видеть, как из-за вас страдает другой, которого вы любите.
В любом случае. Теперь она чувствовала, что вольна действовать. Вновь сняла трубку и позвонила в АТК, Атлантическую таксомоторную компанию. Напыщенные социальные соображения, скрывающие за собой существование одного-единственного экипажа. Все же «мерседеса» с кузовом универсал. И старого больного держателя лицензии, которого подменял его сын. Молодой довольно развязный парень. Хулиганистый, но вежливый.
Сын был за рулем. Ответил отец. Алло? Алло? Да? Да, сказала Люси. Добрый день. Мне нужна машина к поезду в пятнадцать сорок пять. Это очень важно. Очень срочно. Это возможно?
Конечно, ответил старик. На какое имя? Мадам Седра. Куда? Вилла «Лазурные струи». Ясно, сказал старик. Вот, все в порядке. Зарегистрировано. Мадам Седра. Пятнадцать сорок пять. «Лазурные струи». Можете на меня рассчитывать. Машина будет вас ждать.
Но не поезд. Он отходил через четверть часа. Она жила рядом с вокзалом, и тем не менее. В обрез. Только бегом. Она побежала. Набросила куртку, подхватила у дверей сумку и побежала.
Недолго. Не привыкла. Быстро запыхалась. Закололо в боку. Отсутствие тренировки. Ничего удивительного. Люси не из тех, кто бегает трусцой, оставляя в кильватере запах крема от старения. У нее и без того хватало забот.
Но не было билета. Она вскочила в поезд без. Вбегая на перрон, подняла голову. Расписание отправлений гласило: 12:15. Платформа 8. Часы показывали 12:13. На билет нет времени. Заплачу в поезде. Вскакиваю внутрь.
Поль пребывал в восхищении. Ему никогда не приходилось сидеть в машине с откидным верхом. Настоящей, спортивной. С мощным, шумным мотором и хорошенькой дамой за рулем. Не доводилось ездить в открытой машине. И, следовательно, ощущать, как пробегает по черепу встречный ветер. Вольный ветер, согретый ясным августовским солнцем. Нежный бриз, полный запахов, собранных среди верхушек сосен. Не только. Вровень с землей пожинаешь уйму запахов. Растений вперемешку. Диких, душистых и прочих. Всевозможных цветов.
Его прогуливали на природе. Он хорошо себя чувствовал. Нигде или почти нигде не болело. Немного онемели члены. Похоже на окоченение, но ничего страшного. Только вот пловчиха почти тут же объявила, что должна.
Я должна сделать крюк и заехать к себе, сказала она. Нужно предупредить мужа. Чтобы не беспокоился. Я не говорила ему, что собираюсь вас проведать. Когда я уходила, он спал. Возможно, ему понадобится машина. Он будет рад вас видеть. Я рассказала ему о вас вчера вечером. Вы увидите, он очень мил.
Не сомневаюсь, подумал Поль. Я тоже мил. Но не уверен, что он это оценит. Да и я, впрочем, тоже. Уж слишком хорошо, надо полагать, сложилось. Она и я. Такое не могло продолжаться. Наверняка так оно и есть. Но в конце концов. Не будем жаловаться. Так уж получилось. У нее есть муж. У меня Люси. Ну и ладно. Не будем сопротивляться. Езжай к мужу. Поехали. Она: Вам это неприятно. Он: Отнюдь.
По правде говоря, ему было наплевать. И так хорошо. Там, где он был. В этой машине. Откинув затылок на подголовник. Глазами в проплывающем среди деревьев небе. Без особого риска можно предположить, что вот так ему и хотелось бы все кончить. Здесь, рядом с этой женщиной.
Зная, что вот-вот они окажутся уже не одни. Он уже не отрывался. Повернул голову и не отрываясь ее рассматривал. Красивый профиль. Нос чуть с горбинкой, ну да ей это идет. Маленькое деликатное ушко. Четко очерченное. Мочка украшена крохотным синим камешком. В целом все очень изящно. Посадка головы. Гордая или величественная.
По поводу изысканности. Сельский дом, в котором отдыхали пловчиха с мужем. По сравнению с домом Люси. В совершенно ином стиле, но не менее симпатичный.
Миновав черный портал. Проезжаешь по посыпанной гравием аллее. Она пересекает усеянный цветами сад. Оставляешь машину у самой террасы. Справа есть гараж, но ведь надо будет ехать дальше. В принципе. Просто заехали.
Поднимаешь голову. Видишь увитый плющом островерхий фронтон. Два окна на втором этаже словно огромные голубые глаза. В стеклах отражается небо. Это придает им выражение разглядывающего вас лица.
Муж видел, как они въезжают в имение. Смотрел, как останавливаются у подножия террасы. Он там обосновался и сам. В легком летнем халате. Завтракая на солнце. Уже закончил. Читал газету. Опустил ее, заслышав машину. Заново читать не начинал. Наблюдал за ними, не собирающимися вылезать из кабриолета. На лице ни следа рассерженности. В кофейнике осталось немного кофе. Круассан с маслом на белом блюдечке. Варенье в банке. Заблудившаяся в ней оса.
Поль: Я, пожалуй, останусь в машине. Она: Да нет, идемте. Пошли, нечего ломаться. Поздороваетесь. Я представлю вас мужу. Вот увидите. Он очень мил. Смотрите, он вам улыбается. Вижу, сказал Поль. И вправду, выглядит очень милым. Но я опять чувствую себя. Чуть-чуть усталым. Пройдет, сказала пловчиха. Пойдемте. Я вам помогу.
Она вылезла из машины. Обогнула ее. Открыла дверцу. Поль взял протянутую руку. Подчинился. Она помогла ему выйти из кабриолета.
Муж встал навстречу Полю. Был поражен его запредельной худобой. Посмотрел на жену. Неожиданно серьезно. Словно говоря ей: Этот человек не держится на ногах. Или едва. С чего тебе взбрело в голову привозить его сюда? Она осталась глуха к этому взгляду. Казалось, не поняла. Смотрела на мужа, будто говоря: Посмотри, кто к нам пожаловал. Удовлетворенно: Это господин, о котором я тебе рассказывала. Я его навещала. И взяла с собой. Идемте, я вас познакомлю, сказала она Полю. Быстро, думает Поль. Нужно. Мне необходимо присесть.
Дорогой, сказала она мужу. Позволь представить тебе. Потом, поворачиваясь к Полю: Так глупо, но я даже не знаю вашего имени. Седра, сказал Поль. Поль Седра. Он протянул руку мужу. Тот ее пожал. Вздрогнул. Никогда не прикасался к руке, настолько напоминающей скелет. Рад вас видеть, сказал он. А я Симон. Очень приятно, сказал Поль. И повалился в кресло. Глубокое сиденье с подлокотниками. Плетеный тростник, белая лакировка. Вокруг стола таких стояло четыре.
Зонт был спущен. Муж любил солнце. Он вновь уселся в то же кресло, что и раньше. Его жена расположилась в третьем. Вернув своему телу ту естественную грацию, которую мы за ним не раз наблюдали.
Неспособный разговаривать, Поль пожирал глазами круассан с маслом на белом блюдечке. Никаких вкусовых ощущений. Ничего не брал в рот уже несколько дней. Не в состоянии что-либо проглотить.
И по мере того, как разглядывал круассан. Он вспоминал его вкус. И мало-помалу тот начал вызывать у него желание. Не желание есть. Желание снова ощутить во рту этот вкус.
Так текли секунды, и никто, казалось, не выказывал желания говорить. Купальщица попыталась было начать: Господин Седра, сказала она. Она собиралась сказать, что Полю захотелось прокатиться на машине: Господин Седра, сказала она.
Седра, Седра, пробормотал ее муж. Подождите-ка. Затем, обращаясь к Полю: Ваше имя мне о чем-то говорит. Возможно, сказал Поль. Хотя и странно. Никто меня не знает. Улыбка купальщицы.
Подумал, что Поль шутит, и муж. Запротестовал: Да нет же, сказал он, не смейтесь. Поль не смеялся. Улыбалась только жена. Довольная, что мужчины разговорились.
Я не шучу, сказал ее муж. Уверен, что видел где-то ваше имя. На краю стола балансировала газета. Свалилась под порывом ветра. Он нагнулся, чтобы ее поднять. Поднял и. Словно в наказание. Тыльной стороной ладони. Шлепнул по бумаге: Так и есть, сказал он, выпрямляясь: Вот оно. Кончиками ногтей вновь прищелкнул бумагу: Вот где я видел ваше имя. Поль всматривался в круассан.
Муж развернул над ним свою газету и принялся стремительно ее перелистывать сразу в двух направлениях. Туда и обратно. И еще раз обратно. И все его не находил. Остановился на странице «Искусство и зрелища» или «Культура». Живопись, нет. Литература, тоже нет. Музыка, да.
Ага, вот, сказал он, это здесь. Цюрих. Двадцать пятый фестиваль струнных квартетов. Нашел. Подождите. Вот. Я не ошибся. Цитирую: «Поль Седра. Скандальный гений или шарлатан?»
Чего стоит уже заголовок. Красноречиво свидетельствует о глупости журналиста. Автор статьи и не думал отвечать на собственный вопрос. Он старался, скорее, выставить себя напоказ и не мог нарадоваться протестам публики.
Наконец-то, писал он. Наконец-то нашлась публика, которая сказала «нет». Наконец-то нашлась публика, которая отвергла безобразное. Ничего об этом так называемом безобразном. Ничего об одиночестве. Ничего о неизбежной эволюции музыкального языка.
Пловчиха: Так вы, оказывается, композитор? Что? сказал Поль. С трудом: Извините, я не расслышал. Она: Я сказала: Так вы, оказывается, композитор? Был им, сказал Поль. Она: И еще будете. Впрочем, мы и сами музыканты. Не так ли, дорогой?
Дорогой, обеспокоенный состоянием Поля, раздумывал, куда клонит жена. Для отвода глаз кивнул. Да, сказал он, так и есть, мы тоже музыканты. Рассчитывая на то, что Поль скажет: а, да. Ан нет. Поль не сказал: а, да. Он рассматривал круассан.
За отсутствием лучшего муж продолжал: Моя жена певица, а я пианист, сказал он. Мы играем джаз, словно говоря, что это второстепенный жанр, но Поль его не слушал. У моей жены в городе ночной клуб. «Зеленый дельфин». Не знаю, слышали ли вы про него. Поль не слышал. Это так утомляет. Не для моего возраста.
Вот опять пришлось лечь в четыре утра. Поэтому-то я так поздно и завтракаю. Может быть, немножко кофе? Поль, казалось, пробудился: А почему бы и нет? сказал он. Всегда можно попробовать. Но мне бы хотелось скорее. Куснуть круассан с маслом. У вас на столе.
Ну конечно, сказал муж. Дорогая, сказал он, подай господину Седра круассан. А вот кофе как раз, боюсь, остыл до безобразия. Сойдет, сказал Поль, сойдет. Меня интересует круассан.
Пловчиха посоветовалась взглядом с мужем. Тот кивком подтвердил, да. Давай. Не бойся. Зачем ему перечить? Она протянула руку к центру стола. Подняла белое блюдце. Потом, повернувшись к Полю, передала ему круассан с маслом. Я люблю вас, пробормотал Поль. После чего. Явно довольный, что сказал это. Зажав его двумя пальцами. Взял круассан. Поднес к губам. Открыл пошире рот. Сунул туда круассан и потерял сознание.
Муж потерял терпение. Если по правде, взорвавшись, он заорал: Ну что тебя дернуло притащить его сюда? Ты что, не могла оставить его спокойно умирать у него дома? Обязательно надо было впутаться?
Она: Я не виновата. Он вдруг захотел, чтобы я взяла его на прогулку. Хотел проехаться на машине. На природе. Он: Ну и что? Разве ты обязана подчиняться его капризам? Она: Вот ты как, каприз. Это был не каприз. Скорее последняя воля. Или точнее: последнее желание. Последнее маленькое удовольствие.
Он: Ну да. Как всегда, причина. Ты, случайно, в него слегка не влюбилась? Она: А ты? Ты меня, случайно, к нему слегка не ревнуешь? Он: Ни капельки. Помоги лучше его приподнять. И главное, вынь у него изо рта круассан. А то меня сейчас вытошнит.
Поль осел на сторону. Его удержал подлокотник. Иначе бы он упал. Открыл глаза: Прошу прощения, сказал он, потом. Будьте любезны. Отвезите меня обратно. На виллу. Пожалуйста. Сейчас-сейчас, сказала пловчиха. Идем, это уже мужу.
Он: Нет. Без меня. Я не пойду. Она: Почему это? Он: Я не одет. Посмотри на меня. Я не намерен появляться там в таком виде. На нем ничего, кроме легкой материи. Халат в восточном, весьма дальне восточном стиле. Какое-то подражание кимоно.
Она: Сейчас лето. Каникулы. Жара. Все ходят чуть ли не нагишом. Так что прошу тебя. Не дури нам голову. Пошли. А на ногах тапочки на веревочной подошве. С белым холщовым верхом. Не слишком приспособленные для ходьбы. Особенно такие сношенные. Со сбитой пяткой. Словно вообще без пятки. Он несколько раз терял одну из них. Между террасой и машиной. Потом от машины до внутренности виллы. Ну а халат. Тот постоянно распахивался. Он оставил его нараспашку. Так что были видны его зеленые шорты. Как купальник. Да, вот так.
Каждый из них закинул себе на шею руку Поля. По-братски деля его вес. Хорошо еще, что, напоминаю вам, Поль был ужасающе худ. И не переставал благодарить: Спасибо, друзья, спасибо.
Потом наступил момент, когда его надо было погрузить в машину. На переднее, конечно же, сиденье. В кабриолете сзади просто нет места. В настоящем, спортивном. Впритык на ребенка. Спереди, значит, в середину.
Между пловчихой, которая вновь села за руль, и. Муж навалился на Поля. И сподобился очередной благодарности.
Оставалась проблема. Ног. Длинных ног Поля. Никто не знал, что с ними делать. Не было и речи, чтобы закинуть их налево, в гущу педалей. Как и в центр, на консоль, из-за ручки скоростей. Пришлось разместить их в пустом пространстве справа, вместе с голыми ногами мужа. Ну и хватит, давайте дальше. В путь.
По дороге Поль несколько раз отключался, потом приходил в себя. Он не страдал. По меньшей мере в этом пункте врачи ошибались. Хотя. Возможно, все было еще впереди. Поль, быть может, все-таки не подошел к концу вплотную.
Выбор наяды пал на этот путь. Кабриолет въехал на обустроенную эспланаду, под которой раскинулись развлекательные заведения порта. Прилив подступал все выше. Раскачивались парусники. Слышалось бряцание канатов об алюминиевые мачты. Все в целом порождало ритмы доступной только черным сложности. Даже Поль не рискнул бы переложить их на нотный стан. Я, впрочем, уже упоминал, что ударные не слишком его интересовали.
Он открыл глаза и, поди знай почему, протянул руку и, поди знай почему, повернул зеркало заднего вида, пытаясь уловить в нем еще зримую часть самого себя. Полосу вверху лица. Глаза, возможно, его. Брови, которые он загнал до отказа вверх, изображая изумление, потом, нахмурившись, до отказа вниз, подражая недовольству. Ну а потом глаза, которые позволяли ему всем этим забавляться. Он их закрыл.
Наяда наблюдала за его ужимками. Когда он закончил то, что могло показаться ей разве что кокетливым посещением самого себя. Выражаясь куртуазно. Выправила зеркало. Оно ей было нужно.
Знала, как ехать дальше. Мы тоже. Не будем медлить, выезжая на лесную дорогу. Или прибрежную. По которой нам придется преодолеть примерно два километра. Пока не окажемся перед въездом. Слева от нас. Где табличка предупредит: «„Лазурные струи“. Частные владения. Вход запрещен».
Машина остановилась на насыпной площадке позади дома. Извлечь из нее Поля оказалось отнюдь не такой сложной задачей, как могло бы показаться. К нему вернулось немного сил. Он помогал им себе помогать. Все двери оставались открытыми. Вошли.
Поль настоял, чтобы его сгрузили на диван. Добравшись до большого салона. Софа цвета маренго была куда ближе. И не менее удобна. Даже более, но Поль настоял.
Удовольствие, что можешь наконец улечься. Блаженство. Породило. Вызвало появление на лице Поля улыбки. Склонившейся над ним пловчихе пришлось выпрямиться и повернуться к мужу. Ей надо было ему кое-что сказать. Почувствовала, как рука Поля сжимает ей предплечье. И склонилась над ним.
Поль сказал: Хочется, чтоб вы спели мне колыбельную. Она: Какую колыбельную? Он: Ту самую, что вы пели утром, когда меня разбудили. Она: А, понятно. Да-да, сейчас. С удовольствием.
Она выпрямилась. Повернулась к мужу. Подошла и в упор пробормотала: Он хочет, чтобы я спела ему «Bye Bye Blackbird». Он: Ты ее пела ему сегодня утром? Она: Да. Он: Почему? Она: Какая разница почему. Я тебя умоляю. Сделай усилие. Подыграй мне. Садись за пианино. И понежнее. Он же хочет колыбельную.
Муж подчинился. В белых тряпичных тапочках и восточном халате. Подошел к пианино. Уселся перед клавиатурой. Щелкнул раз-другой суставами пальцев. Бросил взгляд на стоявшие перед глазами ноты. Вздохнул, потом. Зная наизусть гармонии того, что Поль назвал колыбельной. Сымпровизировал вступление в ритме медленного, более чем медленного вальса.
Обернувшись и не прекращая играть. Играл очень тихо. Посмотрел на жену. В ожидании ее голоса. Он дожидался, она запела.
Путешествие на сем не закончилось. На этом направлении всегда одна и та же история. Три четверти пути покрываются с рекордной скоростью. Последняя же в режиме омнибуса. Бессмысленные остановки в несуществующих городках. В которых никто никогда не садится и не выходит. Ну и что? Куда ты хочешь добраться? Никуда. Ты права. Никакого значения. Люси больше незачем спешить. Она боялась добраться. Давно опустила шторку. Видела все лишь сквозь завесу серовато-бежевого тумана.
Она оказалась одна в четырехместном купе. Могла бы лечь и вздремнуть. Могла бы. На столике стакан. Бутылка с водой. Пачка сигарет. Голубая биковская зажигалка. Выкурила всего одну сигарету. Не в купе. Вагон же для некурящих. Пошла курить в вагон-ресторан.
Все-таки нет. В вагоне-ресторане выпила чашечку кофе и купила бутылку воды. И, лишь выпив свой достаточно горячий кофе, отправилась выкурить сигарету в вагон для курящих. Следующий вагон. И вступила в задымленное пространство со страхом на сердце.
На сей раз страх не имел ничего общего с представлением, с образом мертвого Поля, одинешенького на вилле. Или все общее. Скорее уж. Со страхом именно таким его и увидеть. Этот страх перекрывал все остальные. Всех их поддерживал. Навязывал состояние тотального страха, из-за которого она оказалась настолько чувствительной к тому, что увидела в вагоне-ресторане.
Еще более пугало присутствие этих двух мужчин из-за того, что вагон-ресторан был пуст. Войдя туда, Люси решила, что они вот-вот набросятся друг на друга. Сцепятся и забьют друг друга до смерти. Подозрительные, свирепые с виду типы. Два дикаря, которые издали наблюдали друг за другом, друг на друга, собственно, не глядя. Но на все это. Люси было наплевать. Что и страшило. Страшило до самого прибытия. Чего она не хотела. Чтобы при этом присутствовала сидевшая за кассой ресторана молоденькая девушка.
Девушка, кажется, не беспокоилась. Улыбнулась Люси. Вернула ей сдачу, и Люси подумала: Все дело во мне. Сама вбила себе в голову. Просто потрясена. Она все еще думала об этом, когда поезд благополучно остановился. Она приехала.
Вышла на перрон. Пала, как и муж, жертвой жуткого перепада температур. Разница градусов десять, не меньше. Между вагоном с кондиционером и солнцепеком снаружи. В куда лучшем состоянии, нежели Поль. Можно даже сказать, в полном здравии. Все шло гладко. До сих пор везло. С ней было все в порядке. Да и смерть Поль взял на себя. Наконец напрямую. Вот так. И ничего тут не поделаешь. Нужно с этим смириться. Или нет. Люси с этим не смирилась.
Как бы там ни было. Лучше мужа перенесла температурный удар. Ни удушья, ни головокружения. Быстро приноровилась дышать прогретым воздухом. И, смешавшись с прочими путешественниками, направилась по залитому среди прекрасной сельской зелени солнцем перрону.
Подземного перехода здесь не было. Пришлось переправляться через пути. Со страхом, тем же страхом, что и всегда, она попирала опасность. Рельсы, сверкающие, убегающие, зовут вас, увлекают за собой. В глубине которых что-то отражается. Возможно, истинная пустота. Не говоря уже о шальном поезде, который может возникнуть в любой момент. Но нет. Этого нет и не бывает. Есть только я. И не иначе. Устала. Очень. Слишком. А это только начало.
Все это или почти все стерлось, когда она увидела у входа на крытый вокзал молодого парня с поднятой на вытянутых руках табличкой: «Лазурные струи».
Это я, сказала она, останавливаясь перед ним. Знаю, сказал парень, я вас узнал. Люси: Тогда почему вы размахиваете этой нелепой табличкой? Чтобы на нас обратили внимание? Могли бы просто меня подкараулить. Высмотреть, когда я появлюсь. Узнать. Верно, сказал парень. Сердитесь? Нет, сказала Люси. Багажа нет? Нет, сказала Люси. Тогда пошли.
Парень галантно распахнул перед ней дверцу и подождал, не закрывая, пока Люси с удобством расположится на заднем сиденье «мерседеса». Если бы она носила юбку. Воспользовался бы этим, чтобы исследовать ее ноги. И, нет сомнений, нашел бы их все еще очень и очень привлекательными. Для женщины ее возраста. Она была в брюках редкого серого цвета. Подходящий к нему миниатюрный топ. Тоже серый. Того же оттенка, что и кожа сандалий.
После чего мастерски выбрался из забитого машинами паркинга. Потом из наводненных машинами улиц. Красные огни светофоров, которые он проскочил на желтый. И вскоре смог вывести громоздкий универсал на шоссе. Царство света. Бесшумности, напора и мощи. Отгороженные сельские ландшафты постоянно открывались дальше, ближе к морю.
«Мерседес» некоторое время ехал по шоссе. Парень заговорил с Люси примерно так: Вот тут слегка, сказал он. Наблюдаю за вами в зеркале. И чем больше гляжу. Вы все еще сердитесь. Тем больше прихожу к выводу, что вы в моем вкусе. Мы так похожи. Блондины с голубыми глазами. Да-да, знаю, что вы сейчас скажете. Что вы мне в матери годитесь. Ну и что? Это ничего не значит. Наоборот. Так даже лучше. Что может быть сильнее такой любви.
Люси: Смотрите на дорогу. И, если можно, поднажмите. А то тащимся.
Он: Вы спешите? Да, сказала она. Словом, нет, словом, да. Словом, короче. Знайте себе жмите на газ.
Он: Вы возвращаетесь к нему? Ну да, я, конечно, осел. Он же все еще там. Вы, стало быть, к нему возвращаетесь. Помирились? Люси: В некотором роде.
Жаль, сказал он. Как было бы здорово все это продолжить. Ухаживать за вами. Катал бы вас на своем моторе. По всему взморью. И даже дальше. Вдоль дикого берега. И уверен. Очень скоро. Влюбился бы в вас. Ну, то есть совсем. Навсегда.
До чего же давно. Никто не говорил ей о любви. Вот так. Так откровенно, свежо. Напрямую, по-юношески, так внезапно. Так бесцеремонно. Так или как-то еще. Уже давно. Честно говоря, это случилось в первый раз. И не отделаться от мысли, что в последний. Дважды такие признания не выпадают. Люси, надо думать, едва не расплакалась.
У церкви сверните направо, сказала она. В конце дороги виднелись ворота кладбища. Над которыми церковь в купе деревьев. Торчащая колокольня. И она уже было собиралась дать очередные указания. Продолжать советовать. Да вспомнила, что парень знает все это, потому что. Ну да, так и есть, потому что.
Итак, порт, лесная, она же прибрежная, дорога, съезд на частную грунтовку. Высадите меня здесь. Доберусь пешком. Знаю, сказал он, я знаю.
Идеально расставленные сосны по каплям изливали нежную ясность. Молочный, с примесью мяты, свет. Пахло леденцами от кашля. Под ветром шумели верхушки. Подчас даже свистели. Под подошвами серых сандалий похрустывала сухая хвоя.
Она добралась по дороге. Дошла до насыпной площадки. Вилла стояла открытой настежь. Рокот океана при высоком приливе и крики детей в волнах. Не могла услышать. Только когда вошла внутрь и двинулась по коридору, до нее донеслись звуки фортепиано.
Все ее существо охватила безумная, безудержная, невыносимая надежда. Она чуть не потеряла сознание. Помешала, поддержала, удержала ее на ногах радость. Радость. Он жив. Она засмеялась. Какое же это счастье, смеяться. Жив. Спасибо.
Ответственный редактор
Литературные редакторы
Художественный редактор
Корректор
Верстка
Подписано в печать 03.02.2022.
Формат издания 60 × 90 1/16. Печать офсетная. Тираж 3000 экз. Заказ № 00460/22.
ООО «Поляндрия Ноу Эйдж».
197342, Санкт-Петербург, ул. Белоостровская, д. 6, лит. А, офис 422.
www.polyandria.ru, e-mail: noage@polyandria.ru
Отпечатано в соответствии с предоставленными материалами в ООО «ИПК Парето-Принт», 170546, Тверская область, Промышленная зона Боровлево-1, комплекс № 3А,