Жан-Мари Камиль Герен (22.12.1872–09.06.1961)

Леон Шарль Альбер Кальмет (12.07.1863–29.10.1933)

Судьбоносным для всего человечества оказался милый подарок на день рождения, который Эмми Фрац преподнесла своему супругу – обычному сельскому врачу по имени Роберт Кох.

Идеи о том, что заболевания можно разделить на инфекционные, то есть заразные, и неинфекционные, давно уже витали в научной среде. Большое значение имели опыты другого великого ученого – Луи Пастера. Но вот в неизвестного доктора из немецкой глубинки никто не верил. А уж он в 80‒90‐е годы XIX века наворотил дел! Сначала доказал, что сибирскую язву вызывают бактерии. Затем изучил механизм развития сепсиса, выделяя культуры различных бактерий и прививая их лабораторным животным. К этому времени труды Коха уже оценили, и у него уже была своя лаборатория и штат толковых сотрудников. Были созданы и внедрены питательные среды для культивации различных микроорганизмов.

Изучая туберкулез, Кох проявил необходимые ученому творческий подход и терпение, и ему удалось обнаружить возбудителя болезни – то, что теперь во всем мире называют бациллой Коха или, в просторечии, палочкой Коха, а на научном языке – микобактерией. В процессе работы были установлены два интересных свойства микобактерий: во‐первых, они растут медленнее, чем другие, и требуют специального состава питательной среды, а во‐вторых, они отталкивают обычный краситель, поэтому над окраской тоже пришлось попотеть.

24 марта 1882 года Роберт Кох объявил во всеуслышание, что причина развития туберкулеза найдена. После ему удалось выделить бактерию не только из тканей морских свинок, на которых он проводил эксперименты, но и в мокроте больного человека, что объяснило воздушно-капельный путь передачи и «наследственный» характер инфекции (стало быть, инфекция передавалась от матери к ребенку не через утробу, а по воздуху). Но впереди всё еще лежал длинный путь борьбы с инфекцией. Сам Кох предлагал лечить туберкулез вытяжкой из культуры микобактерий, чтобы стимулировать иммунитет. Успехом эти эксперименты не увенчались, однако много лет спустя после доработки метода вытяжка культуры – или туберкулин – всё же стала использоваться для диагностики заболевания с помощью пробы Манту.

В 1919 году французские микробиолог Альбер Кальметт и ветеринарный врач Камиль Герен сообщили, что создали вакцинный штамм микобактерии туберкулеза. Штамм был назван бациллой Кальметта – Герена (BCG, Bacilles Calmette – Guerin), то есть вакциной БЦЖ.

Впервые вакцина БЦЖ была введена новорожденному ребенку в 1921 г. Постепенно она получила широкое применение.

Первое время после изобретения БЦЖ вводили перорально – в виде капель в рот. И вот какая история случилась в 1930 году в Германии. В течение первых десяти дней жизни 251 ребенок, родившийся в округе г. Любек, получил по три дозы вакцины БЦЖ перорально. В результате 207 детей заболели туберкулезом, причем 71 из них умер в течение 2‒5 месяцев после вакцинации. Но 135 детей полностью выздоровели самостоятельно (антибиотиков тогда еще не было), а 44 ребенка вообще не заболели – остались здоровыми, несмотря на получение такой же дозы той же самой вакцины, что и другие новорожденные. Дальнейшее расследование показало, что вакцинный штамм БЦЖ содержал также вирулентную, то есть не ослабленную М. tuberculosis. Тем не менее половина детей показала частичную, а некоторые – полную устойчивость к туберкулезной инфекции.

Изобретатель вакцины Альбер Кальметт участвовал в судебном процессе в Любеке, но был оправдан. Одним из доказательств его невиновности был тот факт, что вакцину той же партии из института Пастера направляли и в другие страны, где вакцинация прошла благополучно. Наказание понесли те врачи, которые допустили загрязнение вакцины уже на месте. Впрочем, репутация Кальметта всё равно сильно пострадала, да и вакцинаторское движение в целом – тоже.

Несмотря на трагичность ситуации, этот «эксперимент» принес пользу в изучении патогенеза туберкулеза, так как продемонстрировал различную восприимчивость к инфекции, про которую в те времена знали мало.

К счастью, этот эпизод не закрыл вакцине БЦЖ дорогу в мир, и впоследствии она спасла многие миллионы детских жизней.

В середине 1950‐х в СССР вакцинация новорожденных стала всеобщей и обязательной (поскольку в послевоенные годы смертность детей от туберкулеза была колоссальной), а позже стали применять более эффективный внутрикожный метод введения вакцины.

В 1943 г. Зальман Ваксман совместно с Альбертом Шацем получил стрептомицин – первый противомикробный препарат, который оказывал бактериостатическое действие на микобактерии туберкулеза. К концу XX века спектр препаратов, применяемых в сфере фтизиатрии, значительно расширился. Туберкулез стали лечить не одним, а несколькими препаратами, а курс лечения стал более длительным – это позволяет уничтожить максимальное количество изворотливых микобактерий, которые умеют «засыпать» в организме и прятаться от иммунитета, а еще растут очень-очень медленно. Однако вслед за совершенствованием противотуберкулезной терапии стали эволюционировать и микобактерии: в итоге появилась новая проблема, имя которой – лекарственная устойчивость. Это настоящий бич современного мира, причина, по которой нам до сих пор не удается окончательно победить туберкулез. Многие лекарства не срабатывают, и лечение становится более длительным и трудным.

В контексте заразности заболевания хочется рассказать еще об одном историческом эксперименте, а именно о трудах Ричарда Райли. Вопреки распространенному мифу, туберкулез передается именно по воздуху. Не через книги, не через одежду, не через прикосновение к грязным поручням в общественном транспорте и не через посуду, из которой поел больной. Более того, чтобы возбудитель туберкулеза (микобактерия) попал в ваш организм, ему нужно оседлать капельку определенного, очень маленького диаметра. Если вы ее вдохнете и она попадет именно в легкие, она сможет прижиться там, если ваша иммунная система даст сбой. Более крупные частицы могут осесть в носу, и наиболее везучие из них, не будучи смыты слизью, могут проникнуть в лимфатические узлы носоглотки. Так микобактерии могут поселиться в теле, но развитие легочной формы при данном сценарии будет маловероятно (то же будет, если мы проглотим бактерию, только в таком случае, помимо лимфатического барьера, бактерию встретит еще и желудочный сок). Из необоснованных страхов людей на эту тему можно собрать целую коллекцию. Ребенок потрогал стены при посещении диспансера или облизал ботинок – он заразился? На подушке в вагоне поезда была кровь – уж не чахотка ли? Как жить в квартире после больного туберкулезом? Опасно ли целовать покойного при прощании? А копать грядки по соседству с домом больного? Ведь микобактерии живут в земле несколько месяцев! Но правда в том, что передать инфекцию может только человек человеку при непосредственном контакте. Либо если вы попадаете в плохо проветриваемое помещение вскоре после больного. Исследование этого вопроса проводилось еще в 1950‐х годах Ричардом Райли. Тогда оно было революционным, и благодаря его результатам американский подход к инфекционному контролю и организации здравоохранения в области туберкулеза был сильно изменен.

Георг Хансен. Наследник цесаревич Николай Александрович с невестой, принцессой Дагмарой. 1864. Копенгаген

Что же выяснил мистер Райли в ходе своих экспериментов? Туберкулез передается по воздуху. Для того чтобы заболеть, нужен длительный контакт с большим количеством бактерий, витающих в воздухе. Если удалять бактерии из воздуха (например, путем УФ-облучения), то заражения не происходит. Как проводился эксперимент? Воздух из больничных палат подавался в камеры, где содержались морские свинки. Используя различные системы вентиляции, ученый пришел к выводу, что ключевая роль в заражении принадлежит именно мелким частицам – droplet nuclei 1‒5 микрон в диаметре. Более крупные частицы просто оседали на полу клеток, при этом животные бегали по нему и принимали пищу, обсемененную каплями.

Разумеется, животные имели дело лишь с воздухом и не пользовались с больными общими вещами. Но именно так было показано, какие условия необходимы для заболевания. Была рассчитана даже доза бактерий в воздухе, достаточная для заражения, а также сроки, через которые – после начала лечения – воздух, исходящий из палаты больного, перестает быть опасным (всего 3‒4 недели). Изученный механизм передачи туберкулеза позволил качественно наладить систему инфекционного контроля: очистку воздуха, защиту органов дыхания с помощью респираторов, а также изоляцию больных. Направив все усилия на контроль воздуха, а не на дезинфекцию поверхностей, ученые добились впечатляющих результатов. И сейчас принципы Райли используют при контроле воздуха в ковид-госпиталях.

Он пишет другу: «Могу сказать, что я предчувствую счастье. Теперь я у берега; Бог даст, отдохну и укреплюсь зимою в Италии; затем свадьба, а потом новая жизнь, семейный очаг, служба и работа… Пора… Жизнь бродяги надоела… В Схевенингене всё черные мысли лезли в голову. В Дании они ушли и сменились розовыми. Не ошибусь, если скажу, что моя невеста их мне дала. С тех пор я живу мечтами будущего… Мне рисуется наша доля и наша общая жизнь труда и совершенствования».

Благотворительный плакат 1913 года. «День белой ромашки» в Новгороде, сбор средств для борьбы с туберкулезом легких

Великие княжны Анастасия, Татьяна, Мария и Ольга с братом Алексеем на традиционном благотворительном празднике «Белый цветок» в Ливадии, 1912

Спустя некоторое время Никсу начинают беспокоить сильные боли в спине, которым поначалу никто не придавал большого значения, связывая их со старой травмой (в начале своей военной карьеры юный Никса свалился с лошади). Это сейчас спина заболела – побежал в ближайшую клинику на МРТ, полежал под странные звуки – и вуаля! А где в Италии XIX века найти хоть плохонький томограф? Задача не для одного мудреца. Это мы сейчас понимаем, что бактерии туберкулеза поселились у князя в позвонках и стали их разрушать. Такое и ныне нередко случается, но выявить эти изменения сейчас, 150 лет спустя, стало куда проще. За время своего вояжа по Италии цесаревич похудел и стал быстро утомляться. На родину он вернуться уже не смог и оставался в Ницце до самой своей смерти.

А. Ф. Тютчева вспоминает: «Великий князь-наследник проболел всю зиму, доктора нашли у него ревматизм в спине, но ревматизм такой странный, что не поддавался никаким лекарствам и привел наследника к полному упадку сил. В начале шестой недели Великого поста болезнь, вследствие переохлаждения, внезапно приняла другой характер. Так называемые невралгические боли перекинулись на голову, великого князя начало постоянно тошнить, что часто сопровождалось жестокой рвотой. Всю зиму он плохо спал, теперь же у него постоянная бессонница. Это отсутствие сна и всякого питания привели к страшной нервной раздражительности».

Беда Халлберг в 1937 году. Первый майский цветок празднует 30 лет

Верный диагноз поставили лишь спустя полгода после начала симптомов. Предпринять ничего толком не успели, только вызвали родственников – родителей, братьев Владимира и Александра и датскую королеву с Дагмарой. В их присутствии Никса мучительно погибал, обнаруживая, по свидетельствам очевидцев, все признаки туберкулезного менингита – возбуждение, бред, неукротимую рвоту, параличи. Менингит – поражение оболочек головного мозга – одна из самых грозных форм туберкулеза, даже в эру антибиотиков нередко завершающаяся печально. По всей видимости, такой финал стал следствием длительно текущего туберкулеза костей, когда произошла генерализация процесса и палочки туберкулеза стали распространяться фактически по всему организму.

Дагмаре было тогда 17 лет, вся царская семья была очень к ней расположена и заинтересована в ее союзе с наследником. Монаршие родственники с обеих сторон стали подталкивать их с великим князем Александром к женитьбе.

По другой версии оба – и Александр, и Дагмара – так горячо любили Никсу, что его гибель и ужас этой потери сблизили их духовно. Так или иначе, спустя полгода после смерти Николая произошла новая помолвка. Дагмара стала императрицей Марией Фёдоровной. Старшего сына Александр III назвал в честь любимого брата – Николаем, и впоследствии тот стал императором Николаем Вторым.

«Покупайте рождественские марки. Защитите свой дом от туберкулеза». Национальная туберкулезная ассоциация США. 1924–1926

Мать Никсы, Мария Александровна, пережила сына на 15 лет и также скончалась от туберкулеза. Ее здоровье с самого приезда в Россию подтачивал суровый климат, к которому она так и не смогла адаптироваться, потому и проводила зимние месяцы в теплых краях. Смерть сына стала сильнейшим ударом, от которого она, по свидетельствам очевидцев, так и не смогла оправиться. Сильнейшим, но не последним. С мужем, императором Александром II, Мария Александровна прожила 39 лет, и в последние годы своей жизни она жестоко страдала и от регулярных покушений на его жизнь, и от того, что ее супруг уже вполне открыто жил на две семьи. Императрица много лет находилась под наблюдением врачей, лечилась на курортах и медленно угасала.

Но вернемся к молодым наследникам. Если история Никсы Романова была случаем неверного и запоздалого диагноза, то следующая история – цесаревича Георгия – скорее демонстрирует нам бессилие медицины тех времен, даже если диагноз удавалось поставить своевременно. И в том, и в другом случае в распоряжении царской семьи было всё лучшее: умнейшие врачи, прекрасный климат, отличное питание. Они были окружены дворцовой роскошью и нежным вниманием семьи, и всё же коварная болезнь взяла верх над молодыми, сильными, любившими жизнь мужчинами.

Георгий, младший брат Николая Второго, заболел в 1890 году в кругосветном путешествии. Эпизоды лихорадки бывали у него и раньше, но им, конечно, не придавали значения (почитайте любые мемуары того времени – в 95 % из них вы обязательно встретите упоминания непонятно откуда взявшейся лихорадки).

Поводом для обращения к консилиуму врачей стал ушиб грудной клетки: цесаревич упал с трапа корабля (по другой версии, сильно простудился). То есть, по большому счету, изменения в легких были обнаружены совершенно случайно – и даже сейчас такое не редкость. Так или иначе, доктора обнаружили поражение верхней доли правого легкого, бронхиальное дыхание и созвучную крепитацию (специфические похрустывания, заметные при прослушивании врачом грудной клетки с помощью стетоскопа), рекомендовали климатическое лечение. Цесаревич Георгий перепробовал Алжир, Сицилию, Крым, Грузию…

В 1891 году ему был поставлен диагноз – туберкулез. В мокроте цесаревича обнаружили бациллы Коха, сделал это прозектор известной вам Мариинской больницы, что находится на улице Достоевского, в которой и по сей день продолжают лечить туберкулез.

Недалеко от Боржоми цесаревич проходил лечение в роскошном дворце, где, однако, постоянно держали нараспашку окна (такого рода экстремальное закаливание было одним из самых распространенных методов лечения чахотки в те времена). Там его посетил известный врач Захарьин с коллегами – он-то и выступил против ужасных сквозняков и отсутствия какого-либо лечения. Оное было наконец назначено – креозот, тресковый жир (м-м-м), кумыс. При этом Георгий продолжал путешествовать и даже посещал военные маневры в рамках службы родине, хотя был уже значительно истощен.

Во время очередного вояжа в 1895 году в Дании цесаревичу стало хуже: у него открылось легочное кровотечение – типичное осложнение чахотки, которым сопровождается разрушение легкого. Вновь консилиум врачей, вновь запрет на активный образ жизни, переезды, верховую езду и катание на велосипеде. Так цесаревич еще 4 года почти безвылазно проживал в Аббас-Тумане (Грузия). Очередное кровотечение настигло его во время катания на трехколесном бензиновом велосипеде – биографы очень подробно отразили почти каждую минуту этого дня. Позже врачи отмечали, как рискованно было в его состоянии трястись по горным дорогам, но, конечно, ввиду особого статуса пациента никто не мог прямо запретить ему подобные развлечения.

Следы крови отмечались на дороге на протяжении целых 75 метров. То кровотечение стало для цесаревича последним. При вскрытии в обоих его легких были обнаружены гигантские каверны, и в целом состояние внутренних органов цесаревича было весьма плачевным.

Имевшиеся методы лечения хоть и были спорными, но всё же ничего лучшего на тот момент медицина предложить не могла даже члену царской семьи. Методы были неплохими, но носили не более чем общеукрепляющий характер, ибо о конкретных препаратах, воздействующих на бактерии, тогда, конечно, еще не догадывались.

Все эти события в царской семье способствовали распространению представлений о туберкулезе и в будущем помогли в борьбе с ним.

В наши дни Международный день борьбы с туберкулезом приурочен ко дню открытия Робертом Кохом туберкулезной бациллы (24 марта) и также зовется Днем Белого цветка (или Белой ромашки). В начале XX века фиксированной даты, как сейчас, не было – такие дни проводились по нескольку раз в год в рамках акций.

Царская семья не только разрешала организовывать благотворительные Дни Белой ромашки, но и принимала в них самое живое участие. Императрица Александра Фёдоровна вместе со своими дочерьми – великими княжнами Ольгой, Татьяной, Марией и Анастасией – изготавливала поделки, которые потом продавали на благотворительных базарах в Ялте, а вырученные деньги (десятки тысяч золотых рублей) жертвовали на борьбу с туберкулезом.

Анна Вырубова, близкая подруга Александры Фёдоровны, писала в своих воспоминаниях: «Императрица организовала четыре больших базара в пользу туберкулезных в 1911, 1912, 1913 и 1914 гг.; они принесли массу денег. Она сама работала, рисовала и вышивала для базара и, несмотря на свое некрепкое здоровье, весь день стояла у киоска, окруженная огромной толпой народа. Полиции было приказано пропускать всех, и люди давили друг друга, чтобы получить что-нибудь из рук Государыни или дотронуться до ее плеча, платья; она не уставала передавать вещи, которые буквально вырывали из ее рук. Маленький Алексей Николаевич стоял возле нее на прилавке, протягивая ручки с вещами восторженной толпе. В день Белого цветка Императрица отправлялась в Ялту в шарабанчике с корзинами белых цветков; дети сопровождали ее пешком. Восторгу населения не было предела. Народ, в то время не тронутый революционной пропагандой, обожал Их Величества, и это невозможно забыть».

Однако традиция продавать бумажные цветы в благотворительных целях была в России позаимствована, и история эта требует отдельного рассказа.

Интересно, что различные благотворительные акции в помощь больным чахоткой, такие как рождественские виньетки или продажа бумажных цветов, зарождались в странах, где ныне туберкулез почти победили, – в Дании, Норвегии, Швеции, Финляндии.

Но когда-то, на рубеже XIX и XX столетий, туберкулез был настоящим бичом этих и многих других европейских стран. Связано это было с индустриализацией – ее темпы опережали возможности крупных городов обеспечивать людям, приехавшим на заработки, достойный уровень жизни и медицины. В итоге от туберкулеза погибал каждый четвертый житель трудоспособного возраста.

Бéда Халлберг (1869‒1945) из Гётеборга (Швеция) была женой владельца табачной лавки. С молодости она интересовалась благотворительностью и прошла путь от волонтерки на благотворительных базарах до директора крупнейшей национальной организации по борьбе с туберкулезом.

Используя свой опыт работы на базарах и волонтерства в нуждающихся семьях, Беда поняла, что средств, собираемых таким образом, явно не хватает на помощь чахоточным и что здесь нужна отдельная благотворительная программа.

Поначалу это был просто комитет из нескольких женщин, которые мастерили бумажные цветы, крепили их на булавки и продавали в городе по 50 центов.

Изначально цветок был синим, по-шведски он назывался Majblomma, дословно «майский цветок» (информации о том, имеет ли он под собой реальный цветочный прототип, не удалось найти).

Акция имела большой успех (так, 1 мая 1907 года было продано 139 000 цветков), и постепенно Беде удалось привлечь к ней внимание видных общественных деятелей.

Инициативу Беды Халлберг из Гётеборга переняли во многих шведских городах, а затем и в других странах. С 1909 года Беда стала членом Международного союза по борьбе с туберкулезом, участвовала в конгрессах и активно продвигала свою идею.

Так бумажный цветок, который крепили на платье или лацкан пиджака, стал международным символом борьбы с чахоткой.

Однако наибольшую популярность и масштабы эта акция снискала в Российской империи, а синий цветочек превратился в ромашку.

Беда прожила долгую насыщенную жизнь, получила несколько государственных и европейских наград, а в Гётеборге ее именем названы гимназия, аллея и трамвай.

Еще одним скандинавским благотворительным проектом, родившимся чуть раньше майских цветов и также обретшим славу и популярность по всему миру, стали рождественские виньетки. Это непочтовые марки, которые наклеиваются на письма не для того, чтобы оплатить почтовый сбор, а для того, чтобы привлечь внимание к какой-то медицинской или гуманитарной проблеме и, конечно, собрать средства в пользу пострадавших.

Исторически сложилось так, что виньетки чаще всего использовались именно в акциях по борьбе с туберкулезом. А придумал их датчанин Эйнар Холбёлль в 1904 году. Проект оказался чрезвычайно популярным: продавая виньетки по 0,02 кроны за штуку, участники всего за 6 лет собрали средства на строительство туберкулезного санатория. Позже опыт датчан переняли и другие страны.

Наибольшее распространение рождественская виньетка получила в США, где была развернута соответствующая государственная программа, имевшая большой успех, а в конечном итоге виньетку передали американскому обществу пульмонологов в качестве собственного товарного знака.

Большая часть виньеток украшена символом борьбы с туберкулезом – лотарингским красным крестом с двумя перекладинами.

Эта история интересна тем, что именно Вильгельм Конрад Рентген, имея прибор, сконструированный почти за 40 лет до его великого открытия, сумел сделать верные выводы, не остановился на достигнутом, как многие ученые до него, и, не имея ни малейшего отношения к медицине, сумел каким-то особым чутьем найти применение своему открытию, природу которого на тот момент он сам еще не понимал.

В середине XIX века многие ученые примерно в одно время занимались конструированием трубок, из которых выкачивали воздух и пропускали через них электрические заряды. Одним из первых на этом поприще был немец Иоганн Хитторф, а чуть позже, в 1870‐х годах, его дело подхватил английский физик Вильям Крукс: трубка именно его конструкции оказалась наиболее распространена в то время. Устройство было максимально простым – 2 электрода, катод и анод в вакууме. Подача напряжения на электроды вызывала движение электронов от катода к аноду, поэтому лучи, как мы сейчас знаем, назвали катодными. Еще в то время Крукс предполагал, что эти самые лучи есть следствие движения электронов, но его современники-физики не приняли эту гипотезу и просто продолжали различные эксперименты с трубкой. В 1880 году, работая с этим типом трубки, ученые Голдстейн и Томпсон заметили, что защищенные экраны начинают светиться после включения трубки, даже находясь на значительном расстоянии от нее, но большого внимания этому феномену не придали.

Так вот, наш герой – Вильгельм Конрад Рентген, красавец-мужчина с окладистой бородой. По природе своей человек скромный, сторонящийся толпы, немногословный, работоспособный. Про таких говорят «себе на уме». В общем, типичный физик до мозга костей в нашем нынешнем понимании. Его ученик, русский физик Абрам Иоффе, охарактеризовал своего учителя так: «Редко можно было видеть улыбку на лице Рентгена. Но я видел, с какой трогательной заботливостью он относился к своей больной жене, как разглаживались его морщины, когда его увлекал научный вопрос, когда мы ходили на лыжах или слетали на салазках с гор». Если не заострять внимание на тонкостях и перипетиях его биографии, о которой известно и написано достаточно много, можно просто констатировать, что к 1880 году немецкий ученый стал уже достаточно видной фигурой в физике, успев после учебы в Цюрихе поработать в Вюрцбурге, Страсбурге и в Гессенском университете. Уже в 1875 году Рентген становится действительным профессором физики, а в 1888‐м возвращается в Вюрцбургский университет. Именно там и будет сделано открытие, которое принесет Рентгену мировую славу. Между прочим, за год до него Рентген был избран на должность ректора университета.

Можно подумать, что путь к великому открытию был непростым и тернистым, что на протяжении более чем двадцати лет ученый только и занимался поисками способа заглянуть в нутро человека. На самом деле никаких таких целей Рентген перед собой не ставил, а его судьбоносные для медицины выводы шли, скорее, от обратного. Спектр интересов физика был достаточно большим. До открытия своего всемирно известного метода Рентген занимался вопросами сжимаемости воды, электрическими свойствами различных материалов, поляризации света. Кроме того, в середине 1880‐х годов он стал работать с газовыми трубками Крукса.

Несмотря на занимаемый им высокий пост ректора, ученый не оставил практические эксперименты. Однако административная работа отнимала много времени, поэтому любимыми экспериментами приходилось заниматься поздними вечерами. По наиболее распространенной версии, 8 ноября 1895 г. (этот день сегодня отмечается ежегодно как профессиональный праздник всех специалистов лучевой диагностики) Рентген, уходя за полночь из своей лаборатории, выключил свет и вдруг увидел, что в комнате осталось слабое свечение. Шторы были плотно закрыты, да и на дворе была ночь. Любивший порядок Рентген решил разобраться, в чем же дело. Оказалось, свечение исходило от пластины, покрытой синеродистым барием. Осмотрев катодную трубку, с которой он недавно работал, ученый обнаружил, что просто забыл ее выключить, и снял с нее напряжение, после чего свечение пропало. Он повторил включение и выключение трубки – свечение появлялось, только когда на трубку подавали напряжение. При этом трубка находилась в плотном чехле, а пластины были завернуты в бумагу. К тому времени уже было известно, что это препятствует распространению катодных лучей. И тут голова профессора заработала на полную катушку: у него родилось предположение о том, что свечение вызывает какой-то новый вид лучей, природа которых на тот момент оставалась неизвестной. Впоследствии этот непонятный вид излучения получил название «Х-лучи» – по аналогии с неизвестными в математике (в западной практике до сих пор используется именно такое название – Х-ray, у нас же принято называть лучи по имени первооткрывателя – рентгеновскими).

Фотография руки жены Рентгена. 22 декабря 1895

Так начался эксперимент профессора, занявший, по разным данным, от недели до месяца. Оставив всякие «мирские заботы», Рентген засел в своей лаборатории, лишь изредка покидая ее и проводя бесконечные эксперименты с трубкой и чувствительными пластинами. Особенно недовольна была супруга физика, Анна Берта Рентген: муж почти перестал появляться дома, а виделись они, только когда верная жена приносила увлеченному работой Рентгену обед. Сам ученый тем временем продолжал эксперименты с трубкой, перебирая разные препятствия для еще неизвестных лучей: бумага (даже целая книга), стекло, дерево – почти ничего из этого не останавливало свечение пластины, и лишь самые плотные материалы несколько ослабляли его Проводя те же опыты с металлической трубкой, Рентген случайно обнаружил, что его державшие трубку пальцы тоже отражаются на пластине. Ученый стал работать в этом направлении.

Вместо ответов на расспросы супруги о том, что же такого интересного он делает в своей лаборатории, Рентген сперва отмалчивался и держал свои эксперименты в секрете, что еще больше расстраивало Анну, однако позже именно она стала первым человеком, который не только узнал про открытие физика, но и опробовал его метод в деле. 22 декабря взволнованный Рентген зовет жену в лабораторию, укладывает ее руку на фотографическую пластину, просит посидеть неподвижно 6 минут (сейчас выполнение рентгеновского снимка занимает доли секунды), включает трубку и начинает ждать. После физик проявляет пленку и демонстрирует первый в мире позитивный снимок кисти своей супруги – тот самый, нечеткий, с огромным кольцом, подписью Hand mit Ringen[6] и синим штампом физического института Вюрцбургского университета, такой дорогой сердцу каждого современного рентгенолога. К радости Анны Берты, после демонстрации снимка активные эксперименты закончились и ученый вернулся к повседневной жизни.

Уже в конце 1895 года в научном журнале была спешно опубликована статья, в которой физик описал свое открытие: «…все тела прозрачны для этих лучей, хотя и в весьма различной степени» (собственно, весь принцип нынешнего применения рентгеновских снимков в медицине и основан на том, что одни ткани хорошо задерживают лучи, а другие – пропускают их в различной мере, и в результате мы получаем типичное рентгеновское изображение, например грудной клетки). Первую лекцию, посвященную открытию доселе неведомых лучей, ученый дает в своем университете 2 января 1896 г. (Ох уж эти неутомимые ученые! И как они жили без январских праздников?) И в качестве прекрасной иллюстрации своего доклада делает уже более качественный снимок кисти анатома Альберта фон Колликера, чем приводит того в неописуемый восторг. Через пару дней об открытии немецкого физика пишут в газетах Die Presse и London Chronicle. А уже 20 января того же года появляется сообщение о том, что в Нью-Гемпшире впервые пациенту диагностировали перелом руки с помощью нового метода Рентгена! Новости на эту тему распространялись с ошеломительной для того времени скоростью.

На тему своего открытия сам Рентген написал всего 2 статьи и больше до конца своих дней к теме работы с катодной трубкой так и не возвращался. Но и этого хватило, чтобы волна интереса к теме получения изображений костей и к самой личности Рентгена захлестнула ученого с головой, и вскоре об открытии немецкого профессора узнал почти весь мир. Сам наш герой, который работал над этой темой из чисто научного интереса, а не ради известности и, как сказали бы сейчас, хайпа, никак не ожидал такого эффекта: шумиха вокруг его личности тяготила профессора и отвлекала его от дальнейших занятий физикой и отдыха (он любил походы по горам и охоту). Как и многие гении, Рентген сторонился публичных выступлений и предпочитал красным ковровым дорожкам и пышным приемам спокойные научные изыскания в одиночестве. Профессора расстраивал и тот факт, что наряду с быстрым практическим применением в медицине Х-лучи планировали применять различные нечистые на руку предприниматели – и с их помощью разглядывать, например, театральных актрис сквозь платья – и раздавали такие заказы известным ученым того времени, благо мода на подобные «поделки» быстро прошла. Однако еще некоторое время мировая общественность боялась Х-лучей как средства возможного проникновения к самым сокровенным тайнам их тела и другим интимным подробностям, что стало еще одним поводом для нападок на нашего героя (хотя уже в тот момент было понятно, что мягкие ткани плохо различимы на снимках, но как объяснить это бушующей толпе, жаждущей новостей?).

Между прочим, природа Х-лучей была не до конца ясна еще на протяжении 10 с лишним лет после их открытия – до тех пор, пока немецкий физик Макс фон Лау (в будущем, кстати, тоже нобелевский лауреат) в 1912 г. не поставил точку в этом споре, доказав, что рентгеновские лучи имеют электромагнитную природу и возникают в веществе анода при торможении электронов. При этом есть свидетельства, согласно которым сам Вильгельм Рентген долгое время с большим скепсисом относился к результатам исследований природы его лучей и не доверял даже своим соотечественникам.

Мировая общественность по достоинству оценила открытие Вильгельма Конрада Рентгена, и в 1901 году профессора удостоили Нобелевской премии по физике – но и тут, проявив природную скромность, награду профессор отдал Вюрцбургскому университету и продолжил заниматься научной деятельностью. Как известно, он даже отказался от оформления патента на свое изобретение, который сулил ему немалые дивиденды и абсолютно безбедное существование до конца дней. Он считал, что открытие Х-лучей принадлежит всему человечеству. А дивиденды бы, между прочим, пригодились: уже во время Первой мировой войны Рентген с супругой живут небогато, от переезда в США профессор, проживающий в находящейся на военном положении стране, отказывается, а после поражения Германии Рентген живет лишь на небольшую зарплату и помощь от своих коллег-физиков со всего мира.

В общем, детище немецкого физика отправилось по миру широким шагом. Во всех странах мира, включая Россию, уже с 1896 года рентгеновские лучи стали применяться в диагностических медицинских целях – в первую очередь для диагностики болезней и травм костей. Но очень быстро стало понятно, что Х-лучи можно использовать и для выявления других заболеваний, в том числе поражений легких. Уже через 6 лет после открытия Рентгена, в 1901 году, свет увидела большая монография австрийского ученого Гвидо Хольцкнехта, посвященная диагностике рака легких. Не заставили себя ждать и первые публикации, связанные с диагностикой туберкулеза легких. Кстати, сам Хольцкнехт стал одной из первых жертв тех самых «рентгеновых лучей»: об их биологическом воздействии на ткани еще практически ничего не было известно, поэтому многие рентгенологи того времени и их помощники облучались достаточно сильно и часто, особенно в области верхних конечностей, на которых в результате возникали лучевые ожоги, пигментация и рак кожи, а у некоторых в итоге развивалась лучевая болезнь.

…Примерно так и случилась «дружба» Роберта Коха и Вильгельма Рентгена Конрада. Однако дружба вышла своеобразная: два великих открытия «скрестили» уже совсем другие люди, и, несмотря на одну страну проживания и фактически одинаковый возраст ученых, нет никаких свидетельств тому, что они когда-либо встречались лично. То бишь никаких совместных обедов с баварскими колбасками и пивом…

Классик отечественной фтизиатрии Владимир Львович Эйнис в 1937 г. писал, что «внедрение этого метода в клинику оправдало самые смелые надежды» и что «метод … помогает нам с особой яркостью разбираться в затруднительных с точки зрения диагноза случаях». Примерно к 1930‐м годам рентгенологические признаки туберкулеза легких были уже хорошо изучены, и мало что изменилось в этом плане после внедрения в широкую практику КТ – в этом вопросе чахотка остается крайне консервативной болезнью: несмотря на значительную изменчивость самой бактерии в отношении устойчивости к антибиотикам, непосредственно изменения в легких на рентгенограммах продолжают встречаться всё в том же виде, что наблюдали первые рентгенологи.

Статистически у большинства пациентов туберкулез действительно развивается постепенно (или, как говорят врачи, «подостро»), зачастую не мешая человеку выполнять привычные обязанности. Но бывает и иная ситуация – когда в легких (и не только!) образуется множество очень мелких очагов, не больше просяного зерна: это так называемый милиарный туберкулез. В отличие от других форм, он протекает очень бурно и с высокой температурой, а вот кожные пробы могут быть, наоборот, отрицательными, наводя исследователя на ложный след. В таком случае мы увидим на рентгеновских снимках очень большое количество мелких очажков, которыми усеяны все легочные поля, – но это только вершина айсберга! Такие бугорки появляются и в мозговых оболочках, и в печени, и в селезенке, в кишечнике, и так далее – в общем, почти везде. Эту форму туберкулеза ранее называли скоротечной чахоткой, и именно с ней будут связаны многие драматичные истории в этой книге, герои которых годами страдали типичным туберкулезом, но погибали из-за вспышки буквально в считаные дни или недели.

Именно эти очаги и полости рентгенологи во всем мире продолжают искать, проводя исследования больных с подозрением на туберкулез, какой бы метод они ни использовали – традиционную рентгенографию или уже КТ. Открытие немецкого физика пришлось очень кстати развивающейся медицинской науке, и теперь рентгенография навсегда прочно вошла в практику фтизиатров, став одним из «китов» диагностики туберкулеза.

Рентгеновские лучи используются и при флюорографическом исследовании. Его смысл в регулярном выполнении «фотографий» легких (обычно – раз в один-два года) здорового человека – вернее, человека без жалоб и симптомов. А уж здоров он или нет – как раз и покажет флюорография (не забывайте, что туберкулез коварен и может длительно развиваться, не давая о себе знать).

Эрих Мария Ремарк родился в маленьком немецком городке Оснабрюк, в небогатой семье книжного переплетчика. Учился в семинарии на педагога, участвовал в Первой мировой войне, был ранен. После войны сменил множество занятий – работал учителем, бухгалтером, продавцом надгробных памятников, воскресным органистом в часовне при госпитале для душевнобольных, давал уроки игры на фортепиано… и наконец подобрался к литературному поприщу, став редактором журнала Echo Continental. Переезд из провинции в Берлин в 1924 году сильно изменил его жизнь. Здесь он начинает тяготеть к «красивой жизни», постоянно посещает рестораны, театры, клубы… Активно употребляет алкоголь, что, безусловно, нашло отражение в его романах: все его главные герои, включая нежных дам, просто чудовищно много пьют. Что ж, не будем их осуждать – так было принято. Здесь, в Берлине, Ремарк знакомится с юной танцовщицей по имени Илзе Ютта Замбона (и это еще не полное ее имя).

Они поженились и продолжили вести так полюбившийся Ремарку богемный образ жизни, однако спустя четыре года брак распался из-за обоюдных измен. Позже биографы единогласно присвоят Илзе Ютте звание прототипа Патриции Хольман из «Трех товарищей» по той причине, что она была так же нежна, хрупка и белокожа – и так же страдала туберкулезом. Справедливости ради нужно сказать, что период жизни с Илзе вовсе не был творческим пиком Ремарка. В те годы он создал и опубликовал три произведения – «Приют грез», «Гэм» и «Станция на горизонте», – которые к разряду лучших творений писателя точно не отнесешь. Первый значительный роман Ремарка – «На Западном фронте без перемен» – увидел свет уже после развода и быстро принес автору известность. Все книги Ремарка, действие которых разворачивается в разные годы ХХ века, повествуют, по сути, об одном и том же – о любви, о жажде жизни, о человеке в условиях бедствий и катастроф, о поиске себя.

Лечащий врач Пат Хольман из «Трех товарищей» точно описывает заболевание, об удивительных свойствах которого вы еще не раз прочитаете в этой книге:

«– При этой болезни ничего нельзя предвидеть. Год назад мне казалось, будто процесс остановился, наступила инкапсуляция, и можно было предположить, что очаг закрылся. И так же, как недавно процесс неожиданно возобновился, он может столь же неожиданно приостановиться. Я это говорю неспроста – болезнь действительно такова. Я сам был свидетелем удивительных исцелений.

– И ухудшений?

Он посмотрел на меня:

– Бывало, конечно, и так».

И теперь, когда существует лечение антибиотиками, всё развивается по тому же сценарию: под действием лекарств может произойти инкапсуляция, а после – рецидив, особенно если пациент прекратил лечение раньше срока. Можно вообще не лечиться и уповать на барсучий жир – временное заживление произойдет, а затем недуг вспыхнет снова. И дело тут будет вряд ли в «натурпродукте», а именно в собственных иммунных силах организма, которые способны на многое. Но многолетнее изучение туберкулеза в доантибактериальную эру и после изобретения противотуберкулезных препаратов показало, что без них иммунитету справиться сложно.

Но вернемся к Илзе Ютте. Если у Пат была «большая» форма туберкулеза, с двусторонним поражением и кавернами (один из самых драматических моментов в книге – описание легочного кровотечения у девушки), то у ее прототипа была, судя по всему, так называемая «вялотекущая чахотка». О лечении супруги Ремарка почти ничего не известно. Известно лишь, что она пережила его на 5 лет (а ведь он умер в весьма почтенном возрасте – в 72 года).

Любопытно, что, несмотря на брачные неурядицы молодых лет, Ремарк всю жизнь поддерживал Илзе. Он выплачивал ей пожизненное пособие, хотя у них не было детей, и завещал ей крупную сумму перед смертью. А еще в 1938 году, когда Германия была охвачена нацизмом, Ремарк и Замбона снова поженились – так он помог ей выбраться в Швейцарию, а затем в США. Второй брак был фиктивным, но расторгли они его лишь спустя 20 лет.

Другая чахоточная героиня, Лилиан Дюнкерк из книги «Жизнь взаймы», не имела четкой связи с какой-либо реальной женщиной-прототипом. Этот послевоенный роман о любви девушки, рискующей своим здоровьем ради сиюминутного счастья, и гонщика, рискующего жизнью ради скорости, поначалу окрестили легким, бульварным чтивом (ничего себе легкое чтиво!). Упрекали Ремарка и за вторичность сюжета (ведь чахотка и быстрые машины уже были в «Трех товарищах»). Представляете, что сказали бы строгие критики, если бы туберкулез и впрямь встречался в каждом романе писателя, как теперь можно подумать, начитавшись мнений в интернете.

Героиня «Жизни взаймы» (в оригинале – «Небеса не выбирают фаворитов») больна и понимает это. Она безрассудно скупает платья Баленсиаги. На эти деньги можно было бы спокойно жить в санатории как минимум пару лет… Фатализм, выбор. Вот каково место туберкулеза в этом не бульварном романе.

«– Вы прекрасно выбрали, – сказала старшая продавщица. – Эти вещи никогда не выйдут из моды; вы сможете носить их много лет.

“Много лет”, – подумала Лилиан и сказала, улыбаясь:

– Мне они нужны только на этот год…»

К сожалению, чахотка тоже не выходит из моды уже много лет, зато лечение ее бесплатно, так что можно не отказывать себе в удовольствии «приобрести наряд». И, если слушаться врача и не прерывать терапию, результат точно будет лучше, чем у Лилиан.

Через 7 лет после той поездки Чехов впервые ложится в клинику профессора Остроумова. И мы видим, какие «чудо-средства» могла предложить медицина того времени тяжелобольному. Записи в истории болезни сделаны врачом Максимом Масловым: «Испытывает огромную наклонность к зябкости, потливости и плохому сну. Количество красных кровяных телец уменьшено вдвое по сравнению со здоровым человеком… Влажные и булькающие хрипы прослушиваются с обеих сторон – как над ключицами, так и под последними, а также слышны остро и громко над углом левой лопатки, над правой – глухота… Из-за болей в груди назначены влажные компрессы, натирания, смазывания йодной тинктурой (sic!), внутрь – кодеин, морфий. При сильных потах – атропин. Лёд на грудь прописан три раза в сутки по одному часу…» Возможно, именно понимая, что от его болезни нет спасения, доктор Чехов столько лет сторонился врачей?

Последние годы его жизни были вполне счастливыми. Во-первых, он активно участвовал в работе театра над постановкой его пьес. А во‐вторых, полюбил ведущую актрису МХТ Ольгу Леонардовну Книппер. Она задала тон чеховским героиням на десятки лет вперед, тонко чувствуя образы, которые хотел передать писатель. Так как Чехов уже серьезно болел, жить ему приходилось преимущественно в теплых краях, в Ялте. Свадебное путешествие писатель с женой провели в туберкулезном санатории в Башкирии, где они возлагали большие надежды на кумысолечение.

В дальнейшем их совместная жизнь продолжалась в основном в письмах. Злые языки поговаривали, что Ольга Леонардовна эгоистично бросила умирающего мужа ради сцены. Иная версия гласит, что Чехов сам запрещал ей переезжать к нему, поскольку хотел, чтобы она реализовала свой потенциал в театре, в его пьесах. Он говорил, что они – идеальные супруги, так как не мешают друг другу заниматься любимым делом. Традиция лечить чахотку в Европе сохранялась: удивительно, как часто стремились туда тяжелые пациенты, для которых долгая и трудная дорога была губительна, полагая, что целебный воздух и вода немецких, швейцарских или чешских курортов что-то изменит. Так Чехов оказался в Баденвайлере, к счастью, вместе с Ольгой Леонардовной. А на родину он вернулся через некоторое время уже в вагоне для устриц, оборудованном холодильником.

Вообще Кафка был не слишком приспособлен к реальной жизни: торговое ремесло отца, Германа Кафки, вызывало у Франца отвращение, да и с невестой Фелицией, работавшей в магазине пластинок, у него тоже было мало общего. По всей видимости, он использовал ее для реализации своих романтических стремлений; их роман остался в большей степени на страницах писем, которые позже были изданы в качестве отдельного произведения. Письма Фелиции к Кафке затерялись. Их помолвка была расторгнута писателем – формально из-за легочного кровотечения и необходимости проходить лечение, а в действительности из-за неготовности Кафки вместо эпистолярной невесты получить настоящую супругу. Так он описывает в одном из последних писем к Фелиции в 1917 году свое запутанное состояние и внутреннюю борьбу: «Дело в том, что в глубине души я считаю свою болезнь вовсе не туберкулезом или, по меньшей мере, не в первую очередь туберкулезом, а просто моим полным банкротством. Я-то думал, всё и дальше будет идти как шло – а оно не идет. И кровь эта вовсе не из моих легких, она из колотых ран, от кинжальных ударов, вернее, от решающего удара одного из этих гладиаторов. Ибо он, этот гладиатор, обрел в моем туберкулезе подмогу…»

Позже в письмах к Милене Есенской Кафка описывает тот эпизод с кровотечением совсем иначе. Видно, что факт болезни им уже полностью принят, что он уважает и даже лелеет ее как часть себя: «…серьезное заболевание легких (более или менее поврежденные легкие сейчас у половины Западной Европы), знакомое мне самому вот уже три года, принесло мне больше блага, чем зла. Года три назад это началось у меня посреди ночи – пошла горлом кровь. Я встал с постели (и это вместо того, чтобы остаться лежать, как я узнал позже из предписаний), случившееся меня взбудоражило, как всё новое, но, конечно, немного и перепугало; я подошел к окну, высунулся наружу, потом прошел к умывальнику, походил по комнате, сел на кровать – кровь не переставала. Но при этом я вовсе не был несчастен – ибо через некоторое время я почему-то ясно вдруг осознал, что после трех, да нет, четырех лет бессонницы я впервые – если, конечно, перестанет идти кровь – смогу заснуть. Вскоре всё прекратилось (и с тех пор не возвращалось), так что остаток ночи я спал спокойно».

Журналистка Милена Есенская была очередной эпистолярной возлюбленной Кафки (их письма также опубликованы). В отличие от Фелиции, Милена была для Кафки достойным собеседником: энергичная, образованная и эпатажная, она вовлеклась в его игру в «роман в письмах» на несколько лет, а лично встречались они лишь дважды.

При жизни Кафка печатался очень мало, в основном потому, что сам был недоволен результатами своих трудов. В 1924 году у Кафки стремительно прогрессирует туберкулез гортани, он почти не может принимать пищу, но работает до последнего. Срочно готовится к печати его сборник «Голодарь» (это символично, хотя заглавный рассказ был опубликован за два года до этих событий – он повествует о голодающем профессионально артисте в цирковой клетке). Рассказы и романы Кафки сложны для понимания и потому имеют множество интерпретаций. И все-таки попробуйте разглядеть в этом фантасмагоричном клубке человека – слабого, талантливого, по-своему жаждущего любви, живущего вопреки всему, хотя жизнь его давно уже стала неотделима от физических страданий.

У Чуковского было четверо детей, но в «детскую тему» он погрузился лишь незадолго до рождения младшей дочери Марии (Муры), а самые известные его стихи и поэмы увидели свет, когда ей было три года.

«Мойдодыр», «Тараканище», «Муха-Цокотуха» – произведения, разумеется, не просто детские: они полны и политической сатиры, за что Чуковский неоднократно подвергался жесткой критике «официальных» литераторов. Эти гонения кончились отречением автора от своих лучших произведений в 1929 году.

Так или иначе, его сказки и стихи гениальны, а музой писателя была Мура – талантливая девочка с живым воображением, лучший друг и слушатель отца, и тоже поэтесса.

Впрочем, стать настоящей поэтессой ей было не суждено. В том же 1929 году, в девять лет, она заболела генерализованным туберкулезом (в дневниках упоминается поражение костей ног и глаз). После долгого обследования решено было отвезти девочку в санаторий в Алупку, ведь других методов лечения, кроме питания и климата, тогда еще не было.

Отец горестно описывает положение дел в санатории: «Лежит сиротою, на сквозняке в большой комнате, с зеленым лицом, вся испуганная. Температура почти не снижается. Вчера в 5 час. 38, 1. Ей делают по утрам по три укола в рану – чтобы выпустить гной, это так больно, что она при одном воспоминании меняется в лице и плачет. Воспитательниц в санатории 18. Все они живут впроголодь – получают так называемый “голодный паек”. И, естественно, они отсюда бегут. Вообще рабочих рук вдвое меньше, чем надо. Бедная Мура попала в самый развал санатория».

На самом деле этот костный санаторий, выстоявший в голод и войну, даже на тот момент считался образцовым во всей стране, им руководил известный врач Пётр Изергин.

Вот еще заметки Чуковского о санатории: «Да они и вправду цыгане: живут табором, на воздухе, чуть ли не в шатрах и, как это ни странно, кочуют. Их кровати перемещаются на открытой площадке, под тентом, и лежат они на сквозняке нагишом, а рядом с площадкой есть здание, или, вернее, коробка из тонкой фанеры с широчайшими, вечно раскрытыми окнами, куда их переносят лишь глубокою осенью, лишь в особо холодные дни. Даже в ноябре они с утра до вечера живут на ветру, только к ночи переселяются в свой коробочный дом».

Действительно, метод лечения солнцем и воздухом был очень распространен в санаториях, и в архивах можно найти фотографии даже более поздних времен, после Второй мировой войны, на которых совсем маленькие дети, закутанные в специальные спальники, лежат на кроватях посреди пушистого снега.

В 1929 году Чуковский публично отрекся от своих сказок: «Я писал плохие сказки. Я признаю, что мои сказки не годятся для строительства социалистического строя. Я понял, что всякий, кто уклоняется сейчас от участия в коллективной работе по созданию нового быта, есть или преступник, или труп. Поэтому теперь я не могу писать ни о каких “крокодилах”, мне хочется разрабатывать новые темы, волнующие новых читателей. В числе книг, которые я наметил для своей “пятилетки”, первое место занимает теперь “Весёлая колхозия” [Не создана. – Прим. авт.]».

Через тридцать лет Чуковский запишет в дневнике: «После своей подлости я чувствовал себя неспособным писать что-либо для детей». После этого он действительно создал только две сказки: «Одолеем Бармалея» и «Бибигон».

Но, возможно, дело было вовсе не в угрызениях совести, а в том, что Мура ушла из жизни, и писателю не для кого было больше по-настоящему творить… Через тридцать лет после смерти Муры в СССР начнут массово прививать детей против туберкулеза, и они почти перестанут болеть такими формами туберкулеза, от которой погибла Мура. Технически вакцина БЦЖ появилась в стране еще в 1925 году (ее передал профессору Л.А. Тарасевичу создатель вакцины А. Кальметт), но она проходила дополнительные испытания и долгое время не была доступна населению.

Это стихотворение Мура написала незадолго до смерти:

На дальнейшую учебу в университете у Эрика не было средств, и он отправился служить в полиции в колониальную Бирму. В 1930‐х годах Блэр делает первые шаги на поприще публицистики и документальной прозы, а в 1938‐м участвует в гражданской войне в Испании. Псевдоним Оруэлл появляется случайно, без глубокого подтекста – это название одной английской реки. Еще задолго до создания антиутопий «Скотный двор» и «1984» основной линией прозы Оруэлла стала критика режимов, ограничивающих свободу человека. Он был настоящим патриотом, в то же время создававшим остросоциальные тексты для будущего мира. И действительно, события его романов нередко примеряют к реальной истории. «Англия спит глубоким, безмятежным сном. Иногда на меня находит страх – я боюсь, что пробуждение наступит внезапно, от взрыва бомб», – тревожился Оруэлл о родине.

В конце 1947 года Оруэлл был госпитализирован в санаторий под Глазго в связи с обнаруженным у него туберкулезом легких.

Врачи санатория предлагали Оруэллу стандартное лечение: постельный режим (печатную машинку – под замок!), прогулки, коллапсотерапию. Революционным событием для больных туберкулезом стал ввоз в Великобританию нового препарата – стрептомицина (первый антибиотик, изобретенный специально для лечения туберкулеза).

Однако была проблема: лекарства завезли всего 50 кг на всю страну. В связи с дефицитом прописывали его лишь ограниченному количеству больных в рамках клинических исследований. Джордж Оруэлл не мог быть включен в исследование по возрасту – ему тогда было уже 44 года. Тем не менее его друзья и врачи урегулировали вопрос с получением стрептомицина на уровне самого министра здравоохранения (!), поскольку пациент был известным писателем, автором «Скотного двора». Живя в США, Оруэлл получал бы препарат по рецепту и без препятствий.

Итак, стрептомицин добыт и лечение начато. Продержался Оруэлл всего 50 дней, после чего препарат пришлось отменить. Несмотря на хороший эффект в отношении туберкулеза, пациента мучили тяжелые побочные реакции – выраженный дерматит, стоматит, из-за которого он испытывал постоянную боль и не мог нормально принимать пищу, выпадение волос. Оруэлл отмечал, что это скорее способ потопить корабль, чем выгнать с него крыс. От лекарства отказались. Плохая переносимость противотуберкулезных препаратов и сегодня нередко встает на пути к успешному выздоровлению. Многие пациенты страдают от токсического воздействия лекарств на печень и почки, аллергии, болей в суставах, потери слуха и зрения. Современная медицина пытается найти выход, чтобы сделать лечение менее токсичным и не таким долгим. Для того чтобы помочь пациентам перенести побочные эффекты, приходится назначать вспомогательные препараты.

Выписавшись из санатория, Оруэлл перестал бороться с болезнью. Он отправился на безлюдный остров, поселился на ферме, где не было ни радио, ни телефона. Работал неистово над «1984» в 1948 году. Из-за депрессии, связанной с туберкулезом и его трудным лечением, он называл новый роман испорченным. Книга между тем обрела всемирную известность и до сих пор шокирует читателей вымышленным сюжетом, в котором легко найти признаки реально существовавших тоталитарных режимов. Оруэлл писал остро о страшных вещах, чтобы предостеречь людей от повторения подобного: полиция мыслей, министерство любви, причиняющее боль, министерство мира, разжигающее войны, роботы-писатели, производящие порнографическую литературу для отвлечения масс… Роман был окончен, а болезнь продолжалась.

В 1949 писателю стало хуже, врачи попытались назначить ПАСК (ныне устаревший противотуберкулезный препарат). Его прием сопровождался сильной тошнотой и совсем не помогал. Нынче лечение туберкулеза подразумевает прием как минимум четырех противотуберкулезных лекарств одновременно, а во времена Оруэлла этот принцип еще не был освоен, и была надежда на то, что больного можно вылечить каким-то одним лекарством.

Болезнь была уже сильно запущена, и в качестве «терапии отчаяния» врачи решили еще раз попробовать стрептомицин. С первой же дозы у писателя развилась выраженная аллергия. В начале 1950 года Джордж Оруэлл скончался в возрасте 46 лет. В последние месяцы жизни его очень поддерживала Соня Браунелл, на которой он женился буквально за 3 месяца до смерти. Став знаменитой и состоятельной вдовой, Соня долгое время занималась литературным наследием писателя, редактировала и издавала рукописи, а также создала его архив в университетском колледже Лондона. Вероятно, в этом и заключалась причина столь странной женитьбы, при том что все понимали, что жизнь Оруэлла подходит к концу. Он хотел вверить судьбу своих произведений в надежные руки.

Вспоминает свою жизнь в туберкулезном санатории Холден Колфилд из книги Дж. Сэлинджера «Над пропастью во ржи». В романах Ф. М. Достоевского и Л.Н. Толстого мы также неоднократно встречаем чахотку. В одной из лучших книг о судьбе врача – «Цитадели» А. Кронина – главный герой занимается лечением силикотуберкулеза у шахтеров, а в другом романе писателя, «Памятник крестоносцу», герой погибает от туберкулезного истощения. Однако нельзя сказать, что эти прекрасные книги повествуют именно о туберкулезе, о борьбе человека с этой болезнью. И всё же есть на свете два романа, которые с поразительной точностью описывают не только быт туберкулезных санаториев, но и внутренний мир больных.

«Скажи смерти нет» Димфны Кьюсак – с таким точным, правдивым, жестким описанием туберкулеза в литературе мы еще не сталкивались.

Что творится в душе у человека, который узнает свой диагноз? О чем он думает, когда понимает, что лечение неэффективно? Как он воспринимает свой новый больничный мир и широкий мир за окном, в котором ему уже нет места? Какое облегчение испытывают близкие люди пациента, когда им удается пристроить его в санаторий и хоть немного отдохнуть от тяжких обязанностей сиделки? Как ведут себя люди, узнавшие, что в их доме поселился больной? Как жестока бывает по отношению к больным система государственного здравоохранения с учетом бедности, неустроенности и социального неравенства?

События книги разворачиваются в Австралии в середине 40‐х годов XX века. Методы лечения тогда были весьма специфическими. Жесткий постельный режим с гигиеническими процедурами прямо в кровати, иногда – запрет разговаривать, короткие курсы стрептомицина лишь самым запущенным больным, каждому второму – пневмоторакс[7]. И всё же глобально ничего не изменилось даже в XXI веке, поэтому книга остается чтением на все времена. Всё такая же несъедобная больничная пища, невыносимые соседи по палате, грубый медперсонал, двуличные доктора; всё так же трудно сегодня попасть в хорошую клинику и получить должное лечение и уход. А вообще это книга о любви, огромной любви.

В биографии Димфны Кьюсак мы не нашли упоминаний о том, что она сама или кто-то из ее родных болели туберкулезом. Еще интереснее то, что роман она писала в 1951 году, будучи уже 5 лет как прикованной к постели. То есть психологию лежачего больного она понимала хорошо, но откуда она знала всё о туберкулезе, словно изнутри? В этом виден высокий писательский профессионализм. Да, старина Кох рекомендует. Но запаситесь сразу носовыми платками, и побольше.

Еще одна книга, которую невозможно не упомянуть, – «Волшебная гора» Томаса Манна: это настоящая энциклопедия о жизни в туберкулезном санатории, но читать ее советуем лишь сильным духом – это объемный труд, наполненный к тому же многостраничными философскими отступлениями.

Так или иначе, психология больного, процесс принятия болезни и его противоположность – погружение в болезнь, разделение на своих и чужих (санаторий и мир вне его стен), особенный быт и атмосфера туберкулезных лечебниц – всё это здесь присутствует. И, что важно, роман основан на реальных событиях, поскольку многие детали были взяты Томасом Манном из дневников и писем его жены, проходившей лечение в одном из санаториев швейцарского Давоса, ставшем прототипом санатория «Берггоф» на Волшебной горе. Впрочем, он навещал ее и видел всё своими глазами. В завершение предлагаем вам одну цитату из романа – посмотрите, как изящно и профессионально здесь описана суть заболевания, которую мы пытались разъяснить на десятке страниц во второй главе.

«Он слушал о собственном его, Ганса Касторпа, скромном, но затяжном случае, о раздражающем действии бацилл на клетки бронхов и легочных альвеол, об образовании бугорков-туберкул и возникновении дурманящих растворимых токсинов, о распаде клеток и казеозном процессе, который может обернуться по-всякому, то ли приведет к обызвествлению и прорастанию соединительной тканью, что приостановит болезнь, то ли разовьется дальше, размягчая всё новые участки и образуя каверны, пока окончательно не разрушит легкие. Он услышал о скоротечной, галопирующей форме этого процесса, которая за два-три месяца или даже несколько недель приводит к exitus'y, услышал о пневмотомии, с величайшим искусством производимой гофратом, о резекции легких, – эту операцию завтра или послезавтра предполагают сделать недавно прибывшей тяжелобольной, очаровательной или некогда очаровательной шотландке, страдающей гангреной легких…»

Пауль Томас Манн (06.06.1875–12.08.1955)

Воистину, романы лучше учебников по медицине.

По описанию современников, Рохас принадлежал как раз к тому типу людей, которые часто бывают склонны к туберкулезу, – бледный, худой, меланхоличный. Большинство биографов склоняются к тому, что по натуре Рохас был человеком страстным, но скрытным – он держал дистанцию с коллегами и друзьями, когда учился и творил. Как и многие художники Монмартра того времени, Рохас работал без устали в весьма аскетичных условиях. В то же время головокружительная парижская богемная жизнь не могла обойти Рохаса стороной: из его писем мы узнаём, что он с удовольствием посещал танцы и любил выпить вина. Он не был успешен в финансовом отношении – стипендии едва хватало на жизнь, а популярностью среди частных заказчиков он не пользовался.

Исследователи, опираясь на представление о меланхоличном характере художника, пишут, что в Париже он чувствовал себя чужим: поначалу мешал языковой барьер, да и разлука с матерью, к которой он был очень привязан, не давала ему покоя. Несмотря на эти обстоятельства, Рохас желал остаться в Париже и лишь через 7 лет покинул его (хотя первоначально планировал пробыть здесь несколько месяцев, а основное обучение пройти в Риме). Отъезд Рохаса из Парижа в Каракас был связан с прекращением выплаты стипендии от венесуэльского правительства – так президент Бланко хотел стимулировать возвращение художников на родину для ее прославления. Вот только в Венесуэле Рохас ничего более создать уже не успел.

То, как давно он болел, как давно узнал, что у него туберкулез, остается загадкой. Но тема чахотки действительно перекликается со многими полотнами Рохаса. Взять уже упомянутую нами La Miseria – в различных переводах «Бедность», «Страдание» или «Мучение». Рохас изображает темный, страшный мир, суженный до размеров жалкой комнатушки. Женщина на кровати – полураздетая, грязная, судя по всему, уже отстрадавшая… Ее муж – тот остался жить, одинокий, нуждающийся. Возможно, и его постигнет участь жены – щеки его впали, черты заострены. К теме болезни и смерти Рохас возвращается не раз: с ней связаны картины «Больной скрипач», «Первое и последнее причастие». Да и тема нищеты также занимает в его работах важное место («Выселение», «Нищий»). Героев своих картин он встречает, очевидно, в той реальности, что окружает его самого. Страшные события, которые показывает Рохас, затрагивают совсем юных людей, как и чахотка. Этим объясняется и отсутствие частных заказов: бедняки никогда не закажут портрет, но именно они интересуют художника прежде всего. В то же время Рохас работал и с запросами общества – художники всегда стремились выставлять свои работы в Салоне, где их могло оценивать авторитетное жюри, и, по мнению Рохаса, именно такие остросоциальные темы могли произвести наиболее сильное впечатление как на жюри, так и на простых посетителей.

За 13 лет активного творчества стиль и сюжеты Рохаса несколько раз меняются: мы видим и классические портреты современников, позирующих в креслах, и натюрморты, и совершенно потусторонние, религиозно-фантастические сюжеты – Данте и Беатриче, Чистилище. Словно предчувствуя или даже зная, что его творческий путь не будет долгим, Рохас стремится попробовать себя во всем и во что бы то ни стало снискать славу.

В 1890 году Кристобаль Рохас едет в Венесуэлу – пишет, что хочет набраться сил в объятиях матери и закончить следующую работу для представления в Салоне. Но болезнь распоряжается иначе. В том же году художника не стало.

Болезнь коснулась Амедео еще в детстве: предположительно в 11 лет он перенес плеврит, в 16 произошел рецидив. Однако и после этого эпизода художник провел 20 лет жизни в интенсивном творчестве, неизвестным образом сочетавшемся с тяжелой болезнью. Сложно представить такую выносливость: в наши дни больные, которым по разным причинам не помогает лечение, погибают гораздо быстрее. В последние годы он будто бы намеренно уничтожал себя, будучи зависимым от наркотиков и алкоголя, продолжая голодать и без устали писать картины. Наследие Модильяни составило около 350 работ, и некоторые из них после смерти выставлялись на аукционе «Сотбис» за рекордно высокие суммы. При жизни Модильяни оставлял свои холсты в счет уплаты за квартиру, причем хозяева жилплощади отнюдь не считали их счастливым приобретением. Жизнь впроголодь и вредные привычки усугубляли его болезнь, и вновь мы задумываемся о том, сколько прожил бы художник, если бы мог позволить себе хорошие условия и лечение в дорогих туберкулезных санаториях, сколько создал бы он, будучи сытым и всемирно известным.

Размышляя о влиянии туберкулеза на творчество художника, стоит упомянуть и эротический контекст. Действительно, большинство работ Модильяни – портреты женщин, причем это были реальные женщины – как профессиональные натурщицы, так и простые девушки. За свою недолгую жизнь художник имел связи с десятками женщин, и многие из них сопровождались отражением объектов его романтических интересов на холсте. Ряд работ в стиле ню также подчеркивает интерес художника к женщине как к сексуальному объекту. Считается, что больные туберкулезом имеют повышенное либидо за счет токсинов бактерии, возбуждающих и отравляющих нервную систему. Возможно, и эта особенность Модильяни была связана не только с внешними данными (он был невозможным красавцем – или вы не согласны?) и природной любвеобильностью, но и с влиянием болезни. Первая и единственная прижизненная выставка Модильяни в 1917 году произвела фурор, не обошлось и без скандала с участием полиции: дело в том, что все двадцать представленных картин были портретами обнаженных женщин, весьма реалистичных и страстных, далеких от классической мраморной наготы древнегреческих героинь и холодной красоты моделей Ренессанса.

Еще одним важным аспектом направления творчества Модильяни, на который повлияла болезнь, был переход от скульптуры к живописи. Мы знаем Модильяни как художника-экспрессиониста, однако до 1916 года он мыслил себя скорее скульптором. Значительное влияние на его работы в камне оказало увлечение египетской и шумерской культурами, а позже африканскими масками: удлиненные черты, свойственные африканским женщинам, были привнесены в портреты изящных француженок. А работу с резьбой по камню пришлось прекратить, по мнению некоторых биографов, из-за плачевного состояния легких Модильяни, так как ему приходилось весь день дышать каменной пылью.

Нервное напряжение и меланхолия, пронизывающие всё творчество Модильяни, в жизни обернулись ужасной катастрофой. Спутница последних трех лет жизни Амедео, его большая любовь – начинающая художница Жанна Эбютерн – покончила с собой днем позже его смерти, оставив сиротой годовалую дочку и забрав с собой второго, нерожденного ребенка. Упоминается, что Модильяни сам толкнул Жанну на этот шаг: будучи уже в бреду туберкулезного менингита, он предложил своей любимой не оставаться одной, а воссоединиться с ним в загробном мире.

Сам Эдвард вытягивает счастливый билет: не до конца ясно, болел ли будущий художник туберкулезом (ведь изоляции от больных сестры и матери не было никакой) или лишь сильный страх заболеть превратился в мрачные фантазии, отраженные на его полотнах. Сью Придо в биографии «Мунк: за криком» приводит диалог Мунка с отцом, где говорится о кровохарканье и ожидании скорой кончины. Так или иначе, ему суждено было прожить долгую и очень трудную жизнь, оставив после себя тысячи произведений искусства – всю боль своей судьбы Мунк выплескивал на бумагу и холст, и в итоге оказался одним из самых плодовитых европейских художников. Чахотка, ставшая причиной гибели его родных, обратилась для него во всепоглощающий страх смерти. Ирония заключалась в том, что, пребывая в постоянном и сильном страхе, исследуя смерть и глубоко раскрывая ее ужас в своих картинах, сам Мунк прожил более 80 лет. Причем первая половина его жизни проходила отнюдь не в тихом творческом оазисе и уединении мастерской – напротив, он жил «на износ» и постоянно испытывал огромное нервное напряжение. Его отношения с женщинами граничили с безумием, его творчество вызывало резкую критику, а выставки – скандалы. Кроме того, Мунк злоупотреблял алкоголем и лечился в психиатрических клиниках. Он отдавал себе отчет в том, что именно несчастья были для него основным источником вдохновения: «Без страха и болезней моя жизнь была бы лодкой без руля».

Одно из самых известных произведений Мунка – «Больная девочка» – посвящено сестре Софии. Она ушла в 1877 году, когда ей было всего 15 лет, а Эдварду – 13. Спустя 9 лет, будучи совсем молодым, но подающим надежды студентом Королевской академии художеств в Осло (Кристиании), Мунк пишет ее портрет – это портрет обессиленной болезнью молодой девушки в кресле, размытый, ускользающий образ памяти. Рядом с больной склонилась другая женщина, как бы заранее оплакивая ее, горестно сжимая руки. Картина категорически не одобряется критиками из-за своей бледности и как бы незаконченности, однако именно в этом, судя по всему, и заключается замысел художника: болезнь и смерть неизбежны, а жизнь утекает сквозь пальцы, как песок.

Позже Мунк увлекается мистикой и оккультизмом и обращается к роковым, куда менее нежным образам – «Вампир», «Крик», «Автопортрет в аду». Краски сгущаются, цветовые гаммы становятся всё более кровавыми, нередко на его картинах начинают встречаться и болезненно зелёные лица. Не стала ли эта бледность на картинах импринтингом болезни его матери и сестры? Темы страсти в отношениях между людьми и эмоциональной неуравновешенности наряду со страхом смерти занимают бóльшую часть его полотен. Впрочем, к зрелости художника подобные сюжеты исчерпали себя, остались позади и отношения с роковыми норвежскими красавицами. Во второй половине своего творческого пути Мунк пишет больше пейзажей, а героями его портретов становятся рабочие и крестьяне, пришедшие на смену представителям богемы. В 1916 году Мунк поселяется на вилле Экле близ Осло, увлекается сельским хозяйством – посадками и разведением домашней птицы. Всё это дарит ему некоторое умиротворение, но он всё же продолжает активно творить. На вилле Мунк проводит весь остаток своей жизни. Впереди у него еще два серьезных испытания: в 1930 году у художника случается кровоизлияние в глаз, повлекшее за собой частичную слепоту, и работать становится труднее, а в 1940‐м в Норвегию входят нацисты. Поначалу благосклонные к главному национальному художнику немецкие власти очень скоро сменяют милость на гнев и объявляют Мунка представителем дегенеративного искусства. Играет свою роль здесь и отказ Мунка сотрудничать с нацистами и выполнять их заказы. Оставшиеся три года Мунк живет в постоянном страхе уничтожения своих картин. Известно, что на второй этаж виллы Мунк не допускал даже близких друзей. После его смерти в 1944 году там было обнаружено 1008 живописных полотен, 4443 рисунка, 15 391 гравюра, 378 литографий, 188 офортов, 148 резных деревянных досок, 143 литографических камня, 155 медных пластин, бесчисленное множество фотографий и все его дневники. Все свои произведения Эдвард Мунк завещал городу Осло, и в 1963 году в столице Норвегии открылся Музей Мунка, где хранится ныне всё, что было найдено в его доме.

Николай Александрович Ярошенко родился в Полтаве в семье военного и вообще-то, по задумке родителя, должен был стать артиллеристом, а не художником. И таки стал им. Потакая воле отца, Николай окончил Полтавский кадетский корпус, а затем и Артиллерийскую академию с отличием, получил назначение на патронный завод в Санкт-Петербурге и прослужил там более 20 лет.

Ярошенко является, наверное, одним из немногих примеров художника, которого собственное ремесло не захватывало с головой как всепоглощающая страсть, а позволяло не скитаться, работая на износ, и жить нормальной и разнообразной жизнью, иметь работу, дом и семью. Можно было бы сказать, что живопись была для Ярошенко хобби, однако для хобби его успехи были слишком выдающимися.

Итак, тяга к живописи была у молодого человека всё же достаточно сильной, и параллельно с военной карьерой он смог обучаться в Академии художеств. Здесь Ярошенко не только развил свой талант, но и сблизился с известным художником Иваном Крамским, и эта встреча оказалась поистине судьбоносной для русской живописи.

Иван Николаевич Крамской был одним из главных идеологов общества передвижников – организации, вобравшей в себя самый цвет российских живописцев конца XIX века. Основная цель общества была просветительской: передвижные выставки, путешествовавшие по городам и весям, позволяли жителям провинции знакомиться с высоким искусством и развивали в русском человеке любовь к культурным ценностям и привычку соприкасаться с прекрасным. Товарищество передвижных художественных выставок было создано в 1870 году, а уже в 1874‐м Ярошенко участвовал в четвертой из них и незамедлительно был избран в правление Товарищества. Позже Крамского называли разумом общества передвижников, а Ярошенко – его совестью. После смерти Крамского Ярошенко более 10 лет продолжал развивать его идеи и организовывать работу Товарищества. В передвижных выставках в разные годы участвовали прекрасные русские художники – И.Е. Репин, В.И. Суриков, А.К. Саврасов, И.И. Шишкин, В.М. Васнецов, В.Д. Поленов, И.И. Левитан и многие другие.

Николай Ярошенко. Курсистка. 1883

Николай Александрович Ярошенко был неравнодушен к Кавказу, его даже в шутку называли «портретистом гор». В горах же, в Кисловодске, приобрел он и «Белую виллу» – место, где он и его супруга окружали гостеприимным теплом многих талантливых людей того времени: здесь бывали Рахманинов, Репин, Станиславский, Менделеев, Шаляпин. Дача «Белая вилла» была создана по эскизам самого художника и постоянно обрастала пристройками – видимо, чтобы удобнее было разместить большое количество гостей. Ярошенко вышел в отставку в чине генерал-майора по состоянию здоровья и только тогда смог полностью посвятить себя живописи. Он много путешествовал, любил и много писал Кавказские горы, ездил в Италию, Палестину и Сирию.

Смерть Николая Александровича, как и жизнь его, была, по сути, счастливой – то было отнюдь не медленное безнадежное угасание от чахотки. Любовь к горам и путешествиям по странам с мягким и теплым климатом, а также успешная карьера и сложившаяся семейная жизнь сыграли большую роль в победе над туберкулезом, которым он страдал, впрочем, много лет. Ярошенко скоропостижно скончался на своей Белой даче от сердечного приступа в возрасте 51 года.

Однако в историю Ярошенко вошел всё же не своими горными пейзажами, а глубокими психологическими портретами – это и хорошо вам известные портреты художника Н.Н. Ге и актрисы П.А. Стрепетовой, и живые и трогательные «Курсистка» и «Студент», и светящееся полотно «Кочегар», и трагические бытовые сюжеты – «Похороны первенца» и «Всюду жизнь».

После смерти Николая Александровича его вдова Мария планировала создать на «Белой вилле» галерею с картинами и рисовальные классы. Проект потерпел неудачу. Реализовать его удалось лишь в 1918 году при помощи художника и друга семьи Михаила Нестерова. Музей и библиотека при нем были открыты, но ненадолго: в 1919 году их разграбила казачья банда. Вновь музей Ярошенко в Кисловодске был открыт лишь в 1962 году.

После смерти первой жены от туберкулеза Эббот замкнулся в себе, прослыл чудаком и оказался во власти ипохондрических мыслей о том, что они с детьми закончат так же, как Кэти. У него был огромный дом в Дублине (Нью-Гэмпшир), по которому, как говорят, свободно бродили ласки и суслики, летали совы (любовь к животным у художника достигала весьма крупных размеров; может быть, она служила для него источником вдохновения). Сам дом постепенно превратился в подобие санатория: работал Эбботт утром, а днем часами гулял с детьми в горах, полагаясь на целебный горный воздух. Спала вся семья, включая новую супругу Тейера, большую часть времени на воздухе, под ковриками из медвежьих шкур. Сон на улице в туберкулезных санаториях практиковался многие годы как радикальная форма закаливания и укрепления иммунной системы, а также очищения дыхательной системы от бактерий.

Искусствовед Элизабет Ли в своей статье «Терапевтическая красота» (2004), говоря о Тейере, упоминает и довольно нелепые средства защиты от туберкулеза.

Во-первых, он изобрел «ловушку для дыхания» – некую вариацию защитной маски, но только для сна, чтобы бациллы не попадали на подушку человека и тому не приходилось снова ими дышать (с позиций современного учения о путях передачи инфекции такое устройство скорее вредило здоровью, чем предохраняло от чего-либо). А во‐вторых, Ли ссылается на друга семьи Фолкнера и пишет о том, что Тейер носил медицинское нижнее белье, разработанное врачом Густавом Йегером. Он утверждал, что белье из 100 % чистой неокрашенной шерсти предотвращало задержку «вредных испарений» тела, что делало потребителей более бодрыми и здоровыми. О важности правильного теплообмена много говорят и сейчас, термобелье для горных лыж и прочих зимних утех до сил пор делают из шерсти мериносов, однако доктор Йегер полагал, что шерсть защищает от таких болезней, как холера, тиф, дизентерия и туберкулез, поэтому Тейер с удовольствием пользовался такими «доспехами».

Возможно, в фантазиях о вечной жизни, стремясь противостоять постоянно изматывающему его страху за собственное здоровье, Тейер часто изображал своих детей в образе ангелов (довольно болезненных, с бледной прозрачной кожей и горящими глазами). И именно эти творения наряду с военным камуфляжем (какой контраст!) сделали Тейера знаменитым.

Эббот Хэндерсон Тейер. Крылатая фигура. 1889

Помогло то ли закаливание, то ли священная сила искусства, но Мэри, Глэдис и Джеральд остались здоровы и прожили успешную жизнь. Сам Эбботт скончался в 1921 году, и тоже не от чахотки.

Удивительно, но в каждом стиле живописи найдется своя «икона», связанная с чахоткой.

Эпоха Возрождения – Сандро Боттичелли и его Венера. В те времена, в отличие от более поздних реалий, женщины не работали натурщицами, чтобы прокормить себя. Быть изображенной на картине считалось престижным и достойным. Симонетта Веспуччи, девушка из очень богатой и влиятельной семьи, много раз служила для Боттичелли моделью. Он изображал ее Венерой, Флорой, Мадонной, нимфой… Ее образ прочно слился с нашим представлением об эпохе Ренессанса, и ничто в ее внешности, на самом деле, не напоминает о тяжелой болезни, кроме разве что опущенного, «запавшего» левого плеча Венеры… Но ведь и оно по-своему красиво?

Боттичелли пережил свою музу на 34 года и был захоронен в ее гробнице.

Золотой голландский век – Рембрандт ван Рейн: за 8 лет жизни с Саскией ван Эйленбюрх он изображает ее на множестве полотен. Пожалуй, примером хрупкой ускользающей красоты эта женщина служить никак не может, да и красавицей мы бы сейчас ее не назвали. С большинства картин на нас глядит довольное лицо с оплывшим овалом и мелкими чертами. Но один из первых (и самых известных) ее портретов действительно нежен и трогателен – художник изображает беременную Саскию в образе Флоры, богини весны. Нежный румянец, прозрачная кожа, предчувствие новой жизни и незнание своей скорой смерти. Саскии пришлось пережить смерть троих своих детей, а рождение четвертого окончательно истощило ее силы – спустя 9 месяцев она умерла от туберкулеза. Незадолго до смерти эта зажиточная дама из высшего света мстительно распорядилась своим наследством так, чтобы лишить средств к существованию своего сына в том случае, если вдовец Рембрандт женится во второй раз. Много несчастий выпало на долю Рембрандта и после гибели Саскии, но это не сломило гения.

Русский классицизм – Владимир Боровиковский и еще одно живописное «клише», еще одна знатная дама, Мария Лопухина. Нежный, тонкокожий типаж, воздушное платье с голубым поясом, прелестные кудри – всё это знакомо даже тем, кто не сильно разбирается в живописи. Как и Симонетта Веспуччи, в возрасте 23 лет она скончалась от чахотки; портрет был написан задолго до этого, а после смерти оказался окружен недоброй славой. Отец Марии, Иван Толстой, был известным мистиком и масоном. Высшее общество развлекалось порой самыми мрачными способами: так, была выдумана легенда о том, будто душа умершей переселилась в портрет и забирает жизни юных девушек, на него поглядевших. Впрочем, имена конкретных жертв портрета остались неизвестны, а со слухами было покончено после выставления картины в 1880 году в Третьяковской галерее, где она находится и по сей день.

Серебряный век – Константин Сомов и «Дама в голубом». Этому не самому известному художнику удалось создать чистый, глубокий, трагический образ, а писал он его с Елизаветы Мартыновой, которая уже к моменту начала работы над картиной была серьезно больна. Создание портрета длилось три года и прерывалось поездками художника в Париж и Елизаветы на лечение. Подруга Мартыновой М. Ямщикова писала об этой картине: «Что сделал художник с этим лицом, с этими когда-то сияющими торжеством глазами? Как сумел вытащить на свет глубоко запрятанную боль и печаль, горечь неудовлетворенности? Как сумел передать это нежное и вместе с тем болезненное выражение губ и глаз?» Портрет поначалу был холодно принят экспертами из Третьяковской галереи, которая в те времена была насыщена передвижниками с их более реалистичными работами. Склонить руководство к приобретению картины удалось лишь Валентину Серову. Сама Мартынова писала Сомову: «Вы не должны и не имеете права продать мой портрет. Я позировала Вам для Вас, для чистого искусства, а не для того, чтобы Вы получили за мою грусть в глазах, за мою душу и страдания деньги… Я не хочу этого! Оставьте портрет у себя, сожгите его, если Вам так жаль отдать его мне, подарите его даром в галерею…» Однако художник нуждался в деньгах, и картина всё же была продана. Случилось это в 1903 году, а спустя несколько месяцев Елизавета Мартынова умерла.

Однажды Элизабет позировала для знаменитой «Офелии» Д. Э. Милле. По многу часов она лежала в ванне с водой. Милле подогревал воду лампами, но однажды что-то сломалось, и Лиззи пришлось долгое время пролежать в ледяной воде, после чего ее чахотка обострилась. Отец девушки даже заставил художника оплатить счет за лечение. А лечение было своеобразным: тогда ей впервые назначили лауданум – спиртовую настойку опиума.

Вскоре Элизабет поправилась, продолжила работать и встретила у Милле в мастерской Данте Габриэля Россетти. Случилась роковая любовь. Россетти был одержим красотой девушки и рисовал только ее. Они стали жить вместе; впрочем, их союз не был безоблачным. Габриэль продолжал встречаться с другими музами, а Элизабет увлекалась лауданумом. Ее мучили боли в грудной клетке, проблемы с пищеварением и, по всей видимости, психическое расстройство. Она сама много рисовала, писала стихи, но прославили ее лишь картины Россетти. Спустя 8 лет Элизабет Сиддал сильно заболела, и Россетти решил на ней жениться, когда та поправится. В 1860 году они всё же поженились, но их первенец появился на свет мертвым. Элизабет впала в тяжелую депрессию, и однажды ее нашли бездыханной с бутылочкой лауданума на столе.

Россетти был так потрясен смертью жены, что, поскольку сам был поэтом, поклялся в память о ней никогда не писать стихов, а имеющиеся положил в ее могилу. Впрочем, уже через несколько лет он попросит разрешения властей на вскрытие гроба, достанет стихи и даже опубликует. Критики примут сборник холодно.

Последний портрет Лиззи (написанный уже после ее смерти) – это Блаженная Беата, которой голубь приносит цветок мака.

Камиль Рокеплан. Портрет Альфонсины Марии Дюплесси (Дама с камелиями), сидящей на балконе театра. 1845

Одна из самых популярных историй любви, о которой часто судачат в прессе, – это Шопен и Жорж Санд. Они были полными противоположностями: он – хрупкий и даже женственный, она – высокого роста, в мужских костюмах, с трубкой… Он – меланхоличный романтик, она – решительна до напористости. Похоже, именно ей принадлежала идея вывезти Шопена в теплый климат – в Испанию, на Майорку. Из писем Жорж Санд мы узнаём, что Шопен сталкивался с самой настоящей стигматизацией своего заболевания. По предположению Л. Дворецкого[11], в Испании к чахотке относились как к инфекционному, то есть заразному, заболеванию задолго до открытия Р. Кохом возбудителя туберкулеза. Поэтому, когда Шопен с Санд прибыли на Майорку, чтобы поправить его здоровье, они столкнулись со значительными трудностями при поиске жилья. Санд пишет о хозяине усадьбы, где они сперва поселились, а позже были выселены, когда состояние Шопена стало очевидным: «Он обязал нас оплатить побелку и повторную штукатурку всего особняка, назвав это мерами по уничтожению заразы, оставшейся в доме после больного катаром. Тем не менее худо оказалось не без добра: уж до такой степени невтерпеж было нашему хозяину избавиться от всех принадлежностей, коих могла дотрагиваться наша рука, что он согласился продать нам сразу всё сдаваемое нам в аренду старое белье». После этого события многие хозяева стали отказывать им из-за болезненного вида, кашля и кровохарканья композитора, и в конце концов Шопен, Санд и ее дети нашли пристанище в монастыре. Климат оказался таким же недружественным, как и население. Зима на Майорке была ветреной и дождливой. К тому же Шопену досталась келья, с его слов, напоминающая гроб. Состояние его, разумеется, ухудшилось. Решено было уезжать, но и это оказалось не так-то просто сделать. Из-за слухов о болезни Шопена, распространившихся по острову, путешественников отказывались брать на борт, к тому же и вид его говорил сам за себя. Фортепиано Шопена, обладавшее необычайным звуком, так и осталось на Майорке – возникли трудности с таможней, – а сохранилось в целости оно, вероятно, потому, что местные жители опасались к нему прикасаться.

Позже в кельях монастыря в Вальдемоссе был открыт музей, а то фортепиано стало его главным экспонатом. Надо сказать, что даже сейчас, в XXI веке, отношение к вещам больных остается противоречивым. С одной стороны, давно доказано, что туберкулез передается сугубо воздушно-капельным путем (то есть при прямом контакте), а с другой – люди продолжают избавляться от вещей в домах, где когда-то жил больной туберкулезом, и даже бросают свое имущество в больницах, опасаясь его забирать. Многие медицинские работники подкрепляют эти убеждения больных, запрещая делить с больным вещи общего пользования, что негативно сказывается на способности людей признать и принять болезнь.

Конец Шопена был печален: Жорж Санд покинула его, и для смены обстановки он выбрал еще более неудачный климат, чем на Майорке, – уехал концертировать в Лондон. А умирать позднее вернулся в Париж. Биографы давно пытаются разрешить вопрос, что стояло за последней волей композитора похоронить его сердце в Варшаве. Страх быть похороненным заживо? Патриотизм? Понимание, что всё тело перевезти в Варшаву, да и получить разрешение на захоронение будет трудно? Так или иначе, вскрытие действительно было произведено, и сестра Шопена Людвика, последние дни ухаживавшая за ним, законсервировала его сердце и тайно увезла орган в Варшаву. Спустя 30 лет сердце композитора было в качестве реликвии замуровано в колонну собора Святого Креста в Варшаве. Однако причина отдельного захоронения сердца – не единственное, что волнует биографов. Долгое время не утихают споры о том, от туберкулеза умер Шопен или от другого тяжелого заболевания – муковисцидоза. Споры эти бывали настолько жаркими, что неоднократно ставился вопрос об эксгумации сердца для выполнения анализа ДНК. 14 апреля 2014 года небольшая группа исследователей всё же решилась «изучить сердце гения», однако делать выводы пришлось лишь по фотографиям, поскольку министр культуры Польши Богдан Здроевский, который принял участие в осмотре, отказал во вскрытии сосуда с сердцем: «Мы в Польше часто говорим, что Шопен умер от тоски по родине. Дополнительная информация, которая могла бы быть получена о его смерти, не может служить достаточным основанием, чтобы нарушить покой и целость сердца гения».

Огюст Шарпантьё. Портрет Жорж Санд. 1838

И мы с министром совершенно согласны.

Григ прожил долгую и плодотворную жизнь, без сомнения, преодолевая себя, ибо историй про бесконечные поездки на воды и в санатории вы в его биографии не найдете: путешествовал он лишь с целью нести музыку миру и поддерживать свой статус прославленного музыканта гастролями. Вот уж действительно – характер нордический. Но вернемся к началу.

Ему было всего десять, когда он написал свое первое музыкальное произведение – сочинение для фортепиано. Ему было двадцать, когда они с группой друзей организовали Копенгагенское музыкальное общество Euterpe. Обучаясь в Лейпцигской консерватории, он перенес туберкулез, некоторое время находился дома на восстановлении, но затем снова погрузился в водоворот музыки. В 22 года он попробовал себя в качестве дирижера, чтобы представить публике две части своей единственной симфонии. В 24 он предпринял попытку основать первую норвежскую музыкальную академию, а четыре года спустя основал Музыкальное и концертное общество (Музыкальная ассоциация Христиании, ныне Филармония Осло).

Счастливым событием в жизни Грига и в его музыкальной карьере стало знакомство с кузиной Ниной Хагеруп в Копенгагене. Он – начинающий композитор, она – талантливая певица. Но… Многочисленная семья оказывается против близкородственного брака: можно предположить, что опасения были связаны прежде всего с неспособностью произвести на свет здоровых детей. Но любовь есть любовь. А с дочерью Эдварда и Нины случается иная беда – в младенчестве она погибает от менингита (туберкулезного или нет, мы не знаем, – вполне возможно, что познания врачей на рубеже XIX и XX веков были весьма ограничены).

Питер Северин Крёйер. Эдвард Григ в сопровождении жены. Ок. 1899

После этого несчастья Григ с удвоенным рвением погружается в творчество. Именно в этот период он пишет «Норвежские танцы», «Пер Гюнта», основывает филармонию в Осло и получает уверенное признание на родине, удостаиваясь пожизненной стипендии от правительства, а также много гастролирует по Европе, где его тоже уже ценят.

Григ оставался деятельным творцом до старости, но задыхался всё больше. Причиной его ухода стала эмфизема, которая развилась из-за того, что туберкулез «выключил» одно легкое в молодости.

Любовь к своему народу и духовная близость с женой сделали его гением малых музыкальных форм – танцев, песен, романсов. Симфоний у него нет, концерт лишь один. И вот что он писал на исходе жизни: «Не думаю, чтобы к сочинению песен у меня было больше таланта, чем к другим жанрам музыки. Как же случилось, что именно песням принадлежит такая важная роль в моем творчестве? Да просто потому, что я, как и все другие смертные, один раз в жизни был гениальным. Моим гением была любовь. Я полюбил молодую девушку с изумительным голосом и столь же изумительным исполнительским талантом. Она стала моей женой и… единственной настоящей исполнительницей моих песен…» Романтично, не правда ли?

В туберкулезных больницах дети лежат подолгу, поэтому туда приходят учителя. Приходил в санаторий, куда поместили Ринго, и учитель музыки. Он приносил музыкальные инструменты с собой, и, как вы понимаете, это были не скрипки и не флейты, а что попроще – бубны, маракасы, барабаны… Детям был предписан строгий постельный режим, поэтому убивать скуку можно было только в пределах кровати. Мальчик увлекся игрой на барабане и с тех пор редко расставался с барабанными палочками (уж не знаю, что думали об этом его соседи по палате и врачи). Возможно, его соседи также не расставались с какими-то музыкальными инструментами – может, уже хотели даже сколотить группу вроде «Чахотка-band», – но жизнь распорядилась иначе.

Ну, а потом вы и сами знаете, как всё было. Встретились четыре талантливых английских парня, стали сочинять, играть, петь – желтая субмарина, Мишель, сержант Пеппер… У вас на даче наверняка до сих пор стоит пара пластинок «Мелодии» Апрелевского завода, на этикетке которых гордо красуется – «Ансамбль БИТЛЗ». Хорошо, что Джон Леннон не просил у будущих участников группы результаты флюорографии, а то неизвестно, как бы там всё повернулось!

Спустя многие годы Ринго публично рассказывает о своем заболевании: «Меня отправили в теплицу за городом… просто в эту огромную теплицу, где вместо цветов посадили всех нас, детей, и дали нам для разнообразия подышать приличным воздухом и дали нам стрептомицин. И через год я вышел оттуда».

Сейчас Ринго Старру 83, он веган, выглядит супермолодо и с 1953 больше не болеет туберкулезом. Это еще раз доказывает: туберкулез можно победить!

Талант актрисы у Сары тоже открылся при неудобных обстоятельствах: мать рано решила выдать девочку замуж, а та разыграла невероятно патетическую сцену отказа с уходом в монастырь. Один из покровителей, наблюдавший за этой семейной сценой, посоветовал Юдифи немедленно отдать дочь в актрисы и принял живое участие в реализации плана. В 18 лет Сара уже играла в «Комеди Франсез». И хотя первые ее роли не были тепло восприняты ни публикой, ни режиссерами, дальнейшее упорство помогло ей занять видное место в театральном искусстве Парижа. Эта женщина была невероятно ярка в обществе, и не только из-за таланта и красоты – ее повсюду сопровождали скандалы, головокружительный успех у мужчин и необычные увлечения.

В конце 1860‐х скульптор Ролан Матье-Менье предложил уже известной актрисе позировать для бюста. Она согласилась, а во время работы давала настолько точные и ценные советы мастеру, что пораженный скульптор посоветовал модели самой попробовать себя в искусстве ваяния. Так у двадцатипятилетней актрисы появилось новое увлечение: она изучала анатомию человека, лепила и наконец стала ваять из камня.

Свои произведения Сара в течение 20 лет показывала на парижских выставках и претендовала на премии, а еще скульптурная мастерская стала для женщины тихой гаванью, в которой можно было укрыться от шквала интриг и прочих событий ее неординарной жизни.

А тот самый гроб из детства стал талисманом Сары Бернар, получив мировую известность: она всюду возила его с собой на гастроли, репетировала в нем, спала и позировала в нем фотографам. Гроб снова стал оберегом, когда у Сары поселилась ее младшая сводная сестра Реджина – актриса уступила сестре свою кровать, а сама разместилась в гробу. Реджина в скором времени скончалась от туберкулеза, а Сара наблюдала ее уход, что нанесло ей психическую травму и еще больше подогрело ее интерес к загробному миру. Она посещала Парижскую школу анатомии, морг, у себя дома хранила скелет и череп – подарок Виктора Гюго, знавшего о пристрастиях актрисы. Как будто заключив тайную сделку со смертью, Сара Бернар дожила до 78 лет – туберкулез больше ее не трогал. Память о великой актрисе и гении нуарного пиара теперь хранят названные в ее честь сорт розового пиона и кратер на Венере.

Похороны Бернар были тщательно срежиссированы ею самой, путь процессии был усыпан камелиями – любимыми цветами актрисы. Думаю, вы уже догадались, что «Дама с камелиями» была одной из любимых ее ролей. Здесь всё ей было близко – и куртизанки, и туберкулез, и цветы.

Воспоминания Хаяо о матери мы видим в фильме «Мой сосед Тоторо»: две маленькие девочки живут с отцом в деревне, а их мать лежит в больнице. Старшая сестра в возрасте всего десяти лет ловко управляется с хозяйством, а младшая приводит из леса добрых духов, и в них, особенно в самом добром гиганте Тоторо, девочки находят ту поддержку, которой им недостает в отсутствие мамы. Духи помогают детям повидать маму в больнице, а позже наступает счастливое выздоровление – совсем как в семье Миядзаки.

Более явно и драматично туберкулез предстает перед зрителем в одном из последних фильмов режиссера – «Ветер крепчает» (2013). Здесь тоже много автобиографичного. Тема конструирования военных самолетов не отпускала Хаяо Миядзаки всю жизнь. И хотя главный герой фильма, авиаконструктор Дзиро, показан нам в качестве положительного персонажа, на протяжении повествования всё же чувствуются тяжкие мысли касательно того, что человек создает своими руками смертоносное оружие (как и отец самого режиссера). Героиня фильма Наоко болеет туберкулезом, но бежит из больницы, чтобы обрести настоящее счастье с Дзиро, а позже, предчувствуя скорый конец, словно Мими из «Богемы», покидает его. Тут и капли крови на мольберте при кашле – типичный симптом туберкулеза, когда в легких появляются распады. Она не хочет угасать в присутствии любимого, не хочет для него этой тяжелой ноши. «Ветер крепчает – значит, жить пытайся!»[13] Дзиро и Наоко пытаются жить, но далеко не всё им по силам.

В 1945 году с участием Вивьен Ли было сыграно 78 спектаклей по пьесе «На волосок от гибели» Уайлдера. В процессе работы она часто чувствовала недомогание, коллеги отмечали ее бледность, утомленный вид и приступы кашля. Врачи диагностировали туберкулез правого легкого и рекомендовали лечение в санаториях Швейцарии или Шотландии. Они давали неутешительные прогнозы: полгода жизни, если больная продолжит в том же духе. Вивьен, уже знакомая с атмосферой психиатрических лечебниц, ехать отказалась. В итоге она прошла шестинедельный курс лечения в больнице университетского колледжа Лондона, а затем почти год провела в шикарном особняке – аббатстве Нотли, которое купил для нее муж Лоуренс Оливье, – под тщательным присмотром сиделки, с еженедельными визитами врача. Пить и курить Вивьен не перестала, но дала себе передышку, а неуемную энергию тратила на обустройство дома. Через некоторое время врачи объявили об исцелении Ли от туберкулеза и она вернулась к работе.

В аббатстве было довольно холодно и сыро (вид на Темзу давал о себе знать), Вивьен ходила по дому в шубе и перчатках. Откровенно говоря, климат старушки Англии плохо подходит для больных туберкулезом. Оливье, волновавшийся о хрупком здоровье жены, вывез ее следующей зимой на Ривьеру.

Об излечении Ли от туберкулеза известно довольно мало. Некоторые биографы связывают ухудшение состояния ее психики с приемом изониазида, что, скорее всего, является не более чем выдумкой: основной курс лечения Вивьен проходила в 1945‒1946 годах, а изониазид был введен в употребление только в начале 1950‐х.

1960‐е годы ознаменовались для Вивьен разводом с Лоуренсом Оливье после 20 лет брака, новыми отношениями с актером Джоном Меривейлом и некоторым застоем в работе. Она по-прежнему играла на сцене, но в кино уже практически не снималась. В 1966 году, когда Ли работала над постановкой «Иванов» по Чехову, ее состояние стало ухудшаться. Трагическое совпадение? Ее героиня Анна в пьесе умирает как раз от туберкулеза. После гастролей Вивьен сильно похудела и ослабла, вернулась домой. Случилось кровотечение. Врачи на рентгеновских снимках увидели огромную каверну и распространение процесса на оба легких. Актриса спокойно перенесла известие, ведь она знала, что однажды уже победила туберкулез. Она лечилась дома, Меривейл и друзья поддерживали ее как могли, но, оставаясь без присмотра, она снова игнорировала назначения врача и нарушала режим.

Вивьен Ли скончалась 7 июля 1967 года – ее нашли в спальне с признаками отека легких. Ей было 53 года. Но ее тонкая талия, горящие глаза и искрометный девиз Скарлетт «Я подумаю об этом завтра» воспитали упорство и вкус к красоте и роскоши у девушек многих поколений.

А заболел еще никому не известный школьник в 15 лет в голодной послевоенной Москве. Война для подростка – серьезное испытание, ведь нужно расти, развиваться, создавать себя как личность, а вокруг всё полыхает, и нормальной жизни, без войны, ты видел так мало! Многие дети войны погибали от туберкулеза просто из-за недоедания. Вакцина и антибиотики, уже созданные для борьбы с туберкулезом, еще не были широко доступны. Андрей – из семьи известного советского поэта Арсения Тарковского и Марии Вишняковой. В детстве он всерьез увлекается музыкой и подает большие надежды. Послевоенная жизнь трудна и проходит в бедности. В 1947 году ему выдают пальто по ордеру, в первый же день обновку крадут в школе, он сильно замерзает по дороге домой и заболевает тем же вечером. Туберкулез и теперь нередко ведет себя похожим образом, на удивление коварно: будучи хронической, медленно развивающейся инфекцией, он может проявиться в один день, как пневмония или другое острое заболевание. По всей видимости, это происходит при достижении человеческим организмом некой критической точки, когда сопротивляться болезни больше нет сил.

Итак, Андрей Тарковский в больнице с туберкулезом. В воспоминаниях его сверстницы Татьяны Высоцкой рисуется невыносимо романтическая картина: больница находилась в старинном особняке Москвы с большими залами и деревянной верандой, где темноволосый мальчик с проницательным взглядом по вечерам играл на рояле. Играл он в свободное время, но Высоцкая отмечает, что если основными методами лечения туберкулеза у детей тогда были усиленное 5‐разовое питание и «поддувание»[15], то вспомогательными были уроки пения для активной работы легких. Проводились в больнице и шахматные турниры, и культурно-исторические викторины. Сейчас, несмотря на то что в детских туберкулезных больницах, где лежат месяцами и даже годами, имеются и воспитатели, и педагоги, трудно представить себе такую богатую культурную программу. Но и этого талантливому человеку кажется мало: Андрею приходит в голову мысль поставить спектакль, именно детский, и показать его в отделении детей раннего возраста (многие малыши – лежачие, и им недоступны привычные радости детства, прогулки и шалости). Он выбирает «Кошкин дом», и, по сути, это первый режиссерский опыт Андрея Тарковского. Юные актеры сами мастерили костюмы из подручных материалов, много репетировали, пели.

Дети охотно примеряли на себя роли актеров, а для кого-то постановка стала единственным актерским опытом – тяжелая болезнь забрала многих очень быстро. После «Кошкиного дома» Тарковский ставит в туберкулезной больнице еще несколько спектаклей, в том числе оперу Римского-Корсакова «Майская ночь».

Проведя в больнице около года, Андрей вернулся домой, а в школе попал в один класс с Андреем Вознесенским, своим другом и товарищем по футбольной команде. Идеи о том, чтобы стать профессиональным музыкантом, после больницы были оставлены: Андреем завладело желание получить актерское образование. По совету отца он поступил в Институт востоковедения, откуда его отчислили за неуспеваемость. Он теперь уже не подающий надежды подросток-эрудит, а стиляга и бездельник. Родители находят ему место в геологической партии в Сибири, где Тарковский, похоже, переосмысляет свою жизнь и укрепляется в желании посвятить себя киноискусству. По возвращении он поступает во ВГИК, и с дипломной работы «Каток и скрипка» начинается головокружительный успех режиссера. Каждый его фильм тепло принимается публикой (разумеется, не всякой) и оценивается по достоинству, однако его трудные, возможно, чрезмерно философские для советской киноиндустрии картины создают большие трудности в отношениях творца с Госкино. Итогом этих трудностей становится эмиграция Тарковского в 1982 году в Италию (лучшие его фильмы – «Иваново детство», «Андрей Рублёв», «Сталкер», «Солярис», «Зеркало» – были на тот момент уже сняты).

На съемках картины «Жертвоприношение» в 1986 году Тарковский заболевает. У него подозревают, кстати, возобновление туберкулеза, но, к сожалению, эта версия оказывается ошибочной – режиссер умирает от рака легкого. В СССР во время болезни Тарковского снимают запрет на демонстрацию его фильмов в кинотеатрах (ранее он считался диссидентом). Ретроспективы Тарковского и по сей день можно встретить в столичных (и не только) кинотеатрах.

Другое дело – санатории. Эта форма лечения сразу всплывает в голове у любого человека, который не имеет никакого отношения к туберкулезу, но хотя бы не прогуливал школьный курс литературы. Куда едут поправить здоровье русские интеллигенты, писатели, куда везут своих жен «со слабыми легкими»? Конечно, на воды, в санаторий. Ах, эти прекрасные виды гор Швейцарии… А какой воздух! Хорошо, если средства имеешь, а коли билетов и ассигнаций в твоем кармане поменьше, а имение заложено – тут уж ничего не поделаешь, «дым Отечества нам сладок»: едешь на наш дорогой юг, на черноморское побережье. К чему я это всё? В отсутствие эффективного лечения, направленного на искоренение микобактерий, как и возможности хирургическим путем удалить источник инфекции, поддержка естественных сил организма долгое время оставалась единственным способом, которым можно было помочь пациентам (стоит признать, что актуальность его не потеряна и по сей день). Различные бальнеологические приятности – солнце, морской воздух, сосновый бор и полезные продукты вроде кумыса – всё это и сейчас остается в моде, да и подышать где-нибудь на взморье или пнуть шишку на прогулке по лесу с корабельными соснами – удовольствие! А что в вашем городе: извозчики своими телегами гремят, пробки на Скотопрогонной улице из тарантасов, пыль страшная, свечной заводик на окраине города коптит так, что сил нет, и кашель пробирает до самого сердца – от такого человеку с больными легкими надо бежать, бежать туда, где его заключит в объятия мать-природа и можно будет наконец вдохнуть полной грудью! Поэтому все подобные лечебные санатории издавна строили за пределами городов – поближе к побережьям или в горах, где климат максимально способствует выздоровлению, либо просто где-нибудь в лесистой местности. Цели спрятать туберкулезных больных с глаз подальше не было, это всё же не лепрозории (несмотря на единое семейство бактерий), где изоляция от общества – обязательное условие жизни больного. Было очень важно максимально использовать силы природы для исцеления. А теперь давайте взглянем, какие архитектурные жемчужины спрятаны в лесах и на горах.

Лечебница была рассчитана всего на 15‒20 больных, и в коммерческом отношении доктор Дитман не преуспел. Уже через три года санаторий оказался под угрозой закрытия из-за финансовых трудностей. Однако в дело вмешался император Александр III. К судьбе туберкулезной лечебницы он был неравнодушен, поскольку именно от этого недуга некогда скончался его любимый брат Николай, а к моменту основания лечебницы тяжело болел туберкулезом его сын Георгий (да-да, та самая история с бензиновым велосипедом). Император выкупил «Халилу» у Дитмана, и так появилась «Императорская санатория “Халила”». Чтобы поступить на лечение, пациенты подавали прошение в Императорскую канцелярию. Лечение было платным, но были предусмотрены и бесплатные места для малоимущих. Необходимо было предоставить медицинское свидетельство, чтобы подтвердить наличие диагноза, а чтобы подтвердить недостаток средств на оплату лечения, – свидетельство о бедности из полиции.

Лечение воздухом проводилось по методикам, разработанным в более старых европейских санаториях: больным полагалось как можно больше времени проводить на свежем воздухе, для прогулок были разработаны маршруты со специальными столбиками, у которых следовало делать остановки, чтобы отдышаться (настоящий трекинг а-ля чахотка!). Лежачих больных вывозили на балконы, ночью окна также старались держать открытыми. Все эти меры были призваны очищать легкие от бацилл и закаливать организм. В санатории также применялись ингаляции различными антисептическими веществами (карболовой кислотой, танином, эвкалиптовым маслом) и использовался аппарат Вальденбурга для дыхания сжиженным воздухом (по сути, прообраз кислородного баллона). Другим эффективным средством было «систематическое откармливание», оно также применялось во всех санаториях и однозначно позволяло укрепить здоровье и продлить жизнь больным туберкулезом, но для лучшего понимания того, что именно понималось под усиленным питанием, мы приведем меню санатория (лицам с непереносимостью лактозы читать с осторожностью!): «В “Халиле” больных кормят девять раз в день. Собственно пищу (два завтрака, обед и ужин) они получают четыре раза в день, а в промежутках им предлагается пять стаканов молока, которое специально для них доставляется с ближайшей мызы, где, конечно, молочное хозяйство ведется безукоризненно и под постоянным надзором администрации заведения. Больные встают в 7 1/2‒8 часов утра, причем им тут же, еще в постели, преподносят стакан молока. Через час после того они получают завтрак, в состав которого входят молоко, чай, кофе, какао, хлеб, масло, яйца, холодное жаркое. Через полчаса после завтрака – новая порция молока. Еще через два часа второй, более сытный завтрак, в который входят горячие блюда, мясо, рыба, что-нибудь мучное; тут больным дают вино или коньяк, а в заключение чай. Через 2 1/2 часа новое поение молоком. Через три часа обед из трех горячих блюд – супа, жаркого и сладкого с красным или испанским вином; после обеда – кофе, а через два часа опять молоко. Через час после того, т. е. около 9 часов вечера, больные ужинают, кушая холодное жаркое, ветчину, хлеб, яйца, масло, молоко, чай, и, наконец, в 10 часов вечера выпивают последний стакан молока»[16].

Если не считать ежедневного приема алкоголя, который сегодня несколько удивлял бы в рамках меню лечебного учреждения, то современные принципы построения диеты больных туберкулезом остались прежними: рекомендуется питаться дробно и употреблять большое количество мяса, рыбы, масла и яиц.

В начале XX века санаторий расширился и превратился в настоящий больничный городок со своей аптекой, телеграфом, электростанцией и подсобным хозяйством. Лечение стало бесплатным для всех. В 1917 году Финляндия обрела независимость, и «Халила» перешла в финское ведомство. Но с 1920 года (и это очень интересный пример в истории медицины), согласно мирному договору РСФСР с Финляндией, на половине коек «Халилы» могли размещаться жители Петрограда.

После советско-финской войны с 1940 г. «Халила» стала Ленинградским туберкулезным санаторием, а позже была переименована в «Сосновый бор». Санаторий прекрасно функционирует до сих пор, хотя настолько усиленным систематическим откармливанием, как в дореволюционные времена, здесь уже не занимаются.

По иронии судьбы первый владелец «Халилы», Владимир фон Дитман, сам, к сожалению, скончался от чахотки в 1904 году. Лечение он сперва проходил на итальянской Ривьере, затем в башкирской кумысолечебнице, а в собственном детище для него то ли не нашлось места, то ли больной сам не пожелал туда возвращаться.

Лечебные свойства кумыса известны давно и давно служат поводом для многих научных работ, но истина так и не открыта по сей день, и обывателю до сих пор неясно, чем кумыс в плане лечения принципиально отличается от кефира. Он легко усваивается, содержит много витаминов, белка, очень питателен. Всё это благотворно влияет на способность иммунной системы бороться с инфекцией. Но фанаты кумыса – местные жители и даже приезжие – говорят о какой-то особой магии этого напитка. Вот как красиво пишет о кумысе С.Т. Аксаков: «Весною, как только черноземная степь покроется свежей, ароматной, сочной растительностью, а кобылицы, отощавшие за зиму, нагуляют жир, во всех кошарах начинается приготовление кумыса. – И все, кто может пить, от грудного младенца до дряхлого старика, пьют допьяна целительный, благодатный, богатырский напиток, и дивно исчезают недуги холодной зимы и даже старости, полнотой одеваются осунувшиеся лица, румянцем покрываются бледные щеки». Спустя век вблизи города Белебея (Башкортостан) внучка писателя основала кумысолечебницу (санаторий действует по сей день и всё так же носит его имя).

Итак, повенчавшись в 1901 году с Ольгой Леонардовной Книппер, Чехов едет в свадебное путешествие в Андреевскую кумысолечебницу Уфимской губернии. Санаторий этот был открыт за год до приезда писателя и не имел ничего общего ни с роскошью графских усадеб, ни с функционализмом северных лечебниц.

Вот что известно о быте Андреевской лечебницы из записок Ольги Книппер: «Мы с Антоном Павловичем поместились в небольшом деревянном домике (скорее беседке) на две крошечных комнатки-кабинки. В каждой было по одному столу, стулу и кровати. Причем, как оказалось, подушки и постельное белье мы должны были привезти с собой, так как казенного инвентаря там не полагалось. Мне пришлось на другой же день ехать в Уфу и покупать подушки, простыни, наволочки и пр. мелочи. Кровать для Антона Павловича была очень коротка, он, как известно, был высокого роста. Для того чтобы ему было удобней спать, я каждый вечер подставляла к кровати табуретку, на которую он и просовывал свои ноги сквозь спинку кровати».

Чехов пишет из санатория своей сестре М.П. Чеховой: «Здесь, в Уфимской губернии, скучно, неинтересно; пью кумыс, который, по-видимому, переношу хорошо. Это кислый, похожий на квас напиток. Публика здесь серая, скучная… Здоровье мое сносно, даже пока хорошо: кашель уменьшился, почти нет его». Судя по всему (на радость семье и поклонникам писателя) эффект от лечения всё же был.

Спустя 10 лет после открытия лечебницы доктор В.Н. Золотницкий в «Путеводителе по кумысолечебным местам» (1910) описывает Андреевскую лечебницу так: «Медицинский персонал составляют два врача (врач-директор и его ассистент), студент-медик или медичка и две фельдшерицы. На них лежит наблюдение за больными, контроль над приготовлением кумыса, пищи и т. п., санитарный надзор за гигиеническим содержанием и дезинфекцией помещений и вещей санатории, за мытьем посуды, стиркой белья и мн. др. Каждый легочный больной должен иметь при поступлении или приобрести за особую плату в санатории карманную плевательницу и аккуратно ею пользоваться, иначе рискует лишиться места в санатории. Для врачебной службы имеется большой дом (в 10 комнат). Здесь приемные врачей, лярингоскопический (sic!) кабинет, лаборатория для микроскопических и химических исследований, аптека, перевязочная, две лазаретные комнаты и т. д.».

На кумысе Чехов продержался всего два месяца: несмотря на прогулки по живописным местам и рыбную ловлю, которой он увлекся поначалу, вскоре писатель окончательно заскучал и решил возвращаться. Состояние его действительно улучшилось, и, несмотря на сильно запущенный процесс, он прожил еще три года, поправляя здоровье в еще одном санаторном краю – крымской Ялте.

Андреевскому санаторию было присвоено имя А.П. Чехова, и проработал он аж до 2009 года. Домик, где жил Чехов во время лечения, сохранился и даже получил статус объекта культурного наследия.

В начале XVIII века тогда еще малоизвестное и ничем не выдающееся село было подарено государем Петром I за верную службу воеводе Иллариону Воронцову, но тот не успел начать строительство усадьбы, хоть и владел селом более 10 лет: за избыточную любовь к казенным деньгам (читай – казнокрадство) Илларион впал в немилость, да и всё имущество у нашего героя отобрали. Затем ставшие бесхозными земли в 1760‐х годах были дарованы Петром III генерал-майору Михаилу Измайлову. В честь супруги последнего Марии Нарышкиной село получило второе название – Марьино (хотя и встречается оно реже, чем Быково). Именно при Измайлове в 1770‐е годы в Быкове началась работа над усадьбой. Пользуясь служебным положением, генерал мог приглашать к себе лучших зодчих того времени, задействованных в работе над московским Кремлем, – Василия Баженова, а затем и Матвея Казакова. Началось строительство главного усадебного дома, павильона и флигелей, а также разработка парка. А уже в 1775 году в усадьбу заезжала сама Екатерина II. В настоящее время неизвестно, как выглядела усадьба в то время, так как впоследствии ее перестраивали.

По иронии судьбы через большое количество родственников и близких связей Быково в 1819 году переходит во владение Ирины Воронцовой – родственницы того самого Воронцова, которому Пётр I дарил село (круг замкнулся), но реально делами с 1840‐х годов стал заниматься ее сын, Иван Воронцов-Дашков. Усадьба находилась в упадке. Иван решает, что проект будет делать не отечественный архитектор, как в первый раз, а зарубежный, – и нанимает Бернара Симона из Швейцарии (ох, знал бы заморский гость, что строит будущий советский туберкулезный санаторий, – сбежал бы, только пятки бы сверкали). По проекту архитектора весь усадебный ансамбль получает нынешний вид. Тогда же появляются семейный герб Воронцовых-Дашковых на фасаде, знаменитая круглая лестница в холле и деревянная резьба на стенах. Эти элементы до сих пор не утрачены, несмотря на частую смену владельцев. Но советская власть будет реквизировать усадьбу уже не у Воронцовых: к 1917 году ей уже более 30 лет владеет семья Ильиных, которые приобрели усадьбу у предыдущих владельцев.

С 1918 года чего только не происходило в усадьбе. Тут и беспризорников учили до войны, и подрывников во время нее… Наконец после войны усадьбу передают в ведение здравоохранения и размещают на ее территории больных туберкулезом. Но не в самом усадебном доме жили пациенты, наслаждаясь деревянной резьбой на стенах из ореха и вазонами, – для них были построены небольшие деревянные корпуса, который и по сей день стоят на территории. Зато на процедуры в главный корпус они наведывались регулярно. Здесь же находилась и администрация (не в деревянных же избушках ее размещать!). По некоторым данным, усадьбу сперва даже передали в ведение 4‐го управления Минздрава – того самого, которое оказывало помощь номенклатурным советским работникам всех уровней (вот уж действительно чахотке все звания покорны). А уже в 1970‐е годы санаторий отдают под больных костным туберкулезом – ныне редкой формой недуга. Просуществовал санаторий до 2010‐х годов, когда его покинул последний выздоравливающий. Парк при усадьбе достаточно долгое время в период новейшей истории был открыт – и ведь не боялись окрестные жители в нем гулять. А палочка Коха уже в наше время использовалась в качестве красивой байки для журналистов: мол, еще 25 лет в дом заходить нельзя, там бактерии, так что мы вам ничего не покажем. Сейчас усадебный дом пустует, но есть надежда на то, что впоследствии усадьба всё же будет восстановлена совместными силами, не без помощи волонтеров и неравнодушных людей, – ведь остался брошенным один из лучших в отношении сохранности памятников Подмосковья!

А если проехать еще пару часов по трассе М5 от Москвы после посещения Быково, то с дороги зоркому путнику уже в Рязанской области предстанет настоящий замок на пригорке с расположенным перед ним большим прудом. Но, как вы уже могли догадаться, живет там вовсе не королевская семья: это ныне активно функционирующий, в отличие от своего подмосковного «собрата», туберкулезный санаторий «Кирицы».

Дервиз… Эта словно бы «стремительная» фамилия немецкого происхождения (фон-дер-Визе из Гамбурга) прямо-таки ассоциируется с напористостью русского капитализма XIX века, а также хорошо знакома любителям железных дорог. Ее носил человек с хваткой настоящего предпринимателя, который в свое время верно понял большие перспективы своего дела. Итак, Павел Григорьевич фон Дервиз, отец будущего владельца усадьбы Кирицы, после службы на нескольких должностях в различных департаментах, после Крымской войны (1853‒1856 гг.) получает назначение в Комитет железных дорог. Именно при его непосредственном участии строится и открывается для эксплуатации Московско-Рязанская железная дорога, а чуть позже наш герой участвует в концессии по постройке железной дороги Курского направления – это сулит Павлу Григорьевичу значительные дивиденды. По финансовой части у Дервизов всё складывается как нельзя лучше, но на семью обрушивается несчастье: старшие дети, Владимир и Варвара, заболевают – наверное, даже не стоит говорить, чем именно, вы уже сами догадались. (Мы не специально, честное словно, хотя ирония судьбы с этой чахоткой порой такая необычная!) Дабы сменить климат на более теплый, по рекомендации врачей Павел Григорьевич перевозит детей в Ниццу и строит там великолепную виллу. К сожалению, это не помогает: первым уходит из жизни Владимир, а позже – и Варвара (от костного туберкулеза). Для Павла фон Дервиза это, разумеется, становится сильным потрясением. «Впечатленный» болезнью своих детей и безуспешными попытками их лечения за границей, он решает пожертвовать 400 тысяч рублей на строительство образцовой детской больницы (и вовсе не туберкулезной – до сих пор эта больница вот уже более чем 140 лет выполняет функции многопрофильного стационара), которую возводят недалеко от реки Яуза в нынешнем московском районе Сокольники. 15 июля 1876 года, в день памяти равноапостольного Великого князя Владимира, состоялось открытие и освящение больницы, в которой 100 из 180 коек предназначались для малоимущих – то есть лечение было бесплатным. Павел Григорьевич завещал похоронить своих детей и себя самого в склепе при больнице. Об этом свидетельствует памятная табличка на храме при нынешней детской больнице Святого Владимира – вы сами можете погулять по территории и посмотреть на старую кирпичную архитектуру и заодно посетить храм.

Скончался Павел Григорьевич в 1881 году: как пишут, так и не дождавшись возвращения тела своей дочери Варвары из Германии, – «не выдержало сердце». У него были еще два сына – Павел и Сергей. Павел Павлович, отслуживший в гусарском полку, решил на землях своего покойного отца в Старожилове, недалеко от Кириц, основать конезавод (считается, что лошади стали главным интересом его жизни после службы). Павел активно включился в работу, и после основания в 1897 году завод стал приносить своему владельцу хорошую прибыль. Про усадебный дом наследник также не забыл: всё выстроено в едином архитектурном стиле, и в итоге ансамбль скорее напоминает крепость Кёнигсберга, чем русскую провинциальную усадьбу (тем и интересен). И до сих пор детище Павла фон Дервиза продолжает жить: здесь держат лошадей, хотя некоторые здания конезавода заброшены, а используемые требуют реставрации и ремонта. Хотя красотой своей и этот замок завораживает не меньше Кириц (если соберетесь осматривать санаторий, не поленитесь сделать небольшой крюк и до Старожилова – вам понравится!).

А что же сталось с другим братом, Сергеем? Несмотря на общих родителей и схожесть ряда интересов, это были разные по характеру и подходу к делу люди. Сергей Павлович учился в консерватории, затем пошел по юридической стезе и состоял в качестве юриста на службе, был держателем отцовских железнодорожных акций, унаследовал много земель в Рязанской губернии… Однажды, побывав по делам в Кирицах Рязанской губернии, он остался очень доволен местным пейзажем, напоминавшим ему европейские виды. В Кирицах были расположены усадебный дом и зеркальный завод купца Смольянинова. К тому моменту отечественное зеркальное дело уже плохо выдерживало конкуренцию с зарубежными фабрикантами и потому большой прибыли владельцу не приносило. Сергей Павлович покупает у фабриканта земли вместе со строениями, решает кардинально поменять вид – приказывает разобрать и дом, и фабрику, вызывает молодого архитектора Фёдора Шехтеля. По сути, работа у фон Дервизов становится первым самостоятельным и успешным проектом Шехтеля (Старожилово – тоже его рук дело, судя по всему, архитектор работал над такими разными фантастическими зданиями параллельно). В это время архитектор пишет своему другу Антону Чехову: «Работаю я очень много, впрочем, одно это меня и удовлетворяет, и делает более или менее счастливым; я уверен, что без работы я был бы никуда не годен – как часы, не заводимые аккуратно и постоянно». Это уже потом многих фабрикантов и других известных русских деятелей заинтересовал молодой архитектор со своими русским стилем и элементами готики – Морозовых, Рябушинских, а пока что Фёдор трудится в Рязанских угодьях фон Дервизов.

К началу ХХ века в Кирицах вырос настоящий дворец и целый усадебный комплекс – эффектными были и расположение на верхней части каскадного парка, и широкая лестница, и разные гроты, фонтаны, ворота, мосты, множественные башенки с прорезями, фигуры кентавров, орлов. Во всем ансамбле архитектор совместил много стилей – готику, псевдоготику, русский, мавританский… Сергей Павлович был занятым человеком, постоянно перемещался между Европой и Петербургом, где находился его собственный дом, а лето он любил проводить именно в Кирицах. Однако недолго изобилие деталей усадьбы и парка радует глаз наследника: в 1905 году происходит первая русская революция. Почуяв «тревожные звоночки», Сергей Павлович более не посещает Кирицы, распродает всю российскую недвижимость, а через пару лет окончательно переезжает с семьей в Канны. В 1914 году от догадайтесь сами какой болезни умирает дочь Сергея Павловича, Марина. Возможно, тут имел место какой-то наследственный дефект противотуберкулезного иммунитета у Дервизов – иначе объяснить подобную коллизию сложно, хотя в рамках нашей книги такое количество совпадений в одной семье завораживает.

В 1918 году, как можно понять, усадьбу отобрали у владельца и национализировали. Почти сразу в помещениях усадьбы разместили училище, откуда выпускали специалистов по работе с лесом и мелиораторов. А уже в 1934 году все здания и территорию бывшей усадьбы отдают Наркомздраву, после чего здесь и организовывают туберкулезный санаторий – да не простой, а костный для детей. Есть даже сведения о том, что Сергей Павлович специально просил Фёдора Шехтеля делать на территории пандусы, памятуя, видимо, о своей погибшей от туберкулеза сестре Варваре, которая могла передвигаться только в инвалидном кресле. Красивая байка это или нет – уже сложно проверить. Но пандусы, мол, они очень пригодились. Во времена СССР санаторий имел всесоюзное значение, а сейчас в нем лечатся дети от 2 до 18 лет не только с костным туберкулезом, но и с туберкулезом глаз, мочеполовой системы и лимфатических узлов. Со времени открытия санатория произошли архитектурные утраты – например, пропали знаменитые кентавры и более не используется часть парка. Тем не менее центральный дом усадьбы поддерживается в очень хорошем состоянии и периодически реставрируется. Жаль, что посмотреть на всё это великолепие вблизи достаточно сложно – территория закрытая, поэтому наблюдать приходится исключительно издалека. Интересно, предполагал ли Сергей Петрович хоть на секундочку, что строит туберкулезный санаторий для будущей советской власти? А знали ли основатели этого санатория, что у строителя усадьбы брат и сестра, да и собственный ребенок погибли от туберкулеза? Может, именно это и повлияло на выбор места? Вряд ли, на самом деле. Просто еще одна превратность судьбы под руководством тихого «дирижёра» – палочки Коха.

Одно из главных творений Алвара Аалто, знаменитого финского архитектора, не только полностью отвечало эстетическим запросам, но и было очень удобным, то есть функциональным, для оздоровления. С финской педантичностью продумано было всё до мелочей. Архитектор заботился не только о том, чтобы здание было грамотно устроено с медицинской точки зрения (он сам называл его «медицинским инструментом»), но и о психологическом комфорте больных. Если вам приходилось бывать в больницах, вы можете припомнить, что наибольшую тревогу, страх и уныние навевают именно белые стены, а ведь именно «в четырех стенах», исключая время прогулок и «развлечений» в виде походов на рентген и в процедурный кабинет, больным приходится проводить большую часть времени. Светлые стены необходимы в таких учреждениях – на них проще увидеть грязь и провести уборку, но вот в санатории Аалто потолки были покрашены в приятный глазу зеленый цвет, настраивающий на спокойный лад, да и мебель тоже была цветной. Прикроватные лампы были расположены так, чтобы свет не бил в глаза соседу по палате. Сколько заботы! Каждая палата на двоих выходила на балкон, с удобным доступом, чтобы можно было ежедневно выдвигать туда кровати лежачих пациентов в солнечные часы. Более активные пациенты могли подниматься на крышу, где была расположена терраса для отдыха и лечения солнцем. Для выздоравливающих был предусмотрен пешеходный маршрут по лесу. Если не было желания или возможности выходить на балкон или террасу, солнце всё равно достигало цели – палаты были очень светлыми из-за больших окон.

Аалто сам занимался проектированием и здания, и интерьера. Предметы мебели были не только красивы и удобны, но и отвечали гигиеническим требованиям: шкафы подвешены на стены, чтобы было легче протирать пол, а раковины имели особую форму с чуть загнутыми краями, чтобы при умывании капли воды, смешанные с бактериями изо рта пациента, сильно не разбрызгивались. Более того, конструкция раковины подавляла шум воды, и у каждого пациента в двухместной палате раковина была своя. Кресло Paimio проекта Аалто оказалось настолько стильным и удобным, что выпускается до сих пор. Но задумывалось оно именно как способствующее выздоровлению, и расположиться в нем можно было так, что дыхание было свободным и глубоким. Эти кресла использовались в специальных общих комнатах для медитации и релаксации, которые Аалто не забыл включить в проект санатория, понимая, какое важное значение для пациентов имеет благоприятный эмоциональный настрой.

Кстати, это мы по привычке говорим «палата», а сам архитектор проектировал комнаты. Комнаты для уютной спокойной жизни и исцеления.