Чёрные кроссовки обколупанными носами упирались в песок, спина – в прохладную железную перекладину. Пахло сиренью. Ветер шелестел листьями берёз. Я чуть покачивался.

Скрип, скрип – это качели. Все четыре года, что я здесь учился, они скрипят. И зимой, и в летние каникулы.

На моих коленях кирпич. Ладно, не кирпич. Но очень похоже. По цвету, по крайней мере.

Откроешь гладкую коричневую обложку – увидишь надпись: «Диме от бабушки. Запомни: знание – сила!»

Я не знаю, как насчёт силы, но тяжесть та ещё. Третий день таскал его в рюкзаке, а дальше слова «абстракционизм» так и не продвинулся.

Бабушка мне его по почте отправила, когда узнала, что я всё-таки поступил. Я поблагодарил по телефону:

– Бабушка, спасибо, но почему словарь? Я на физмат поступил – зачем мне абстракционизм с беллетристикой?

– Димочка, во-первых, русский ты при поступлении едва сдал. А во-вторых, знания лишними не бывают. Читай по три страницы в день – глядишь, в сентябре не стыдно будет в глаза смотреть учителю русского.

Бывает у вас так: весь день хочешь мороженого, а вечером – раз, приходит мама и приносит целый брикет? Или попадаешь в какое-то место и понимаешь, что здесь уже был?

У меня так случается. Не так часто, как мне хочется, но бывает. Может, я немного волшебник?

Первого сентября я стоял во дворе своей новой школы и пытался шевелить пальцами внутри тесных ботинок.

В воздухе парили шарики, музыка и приподнятое настроение. Причём самое приподнятое – у родителей пятиклашек. У старшеклассников мне оно показалось приопущенным. Даже табличка с надписью: «10 β» была чуть ниже остальных.

Я смотрел на это и понимал, что уже был здесь во сне: видел улетающую в небо связку сине-белых шаров, обнимался с кем-то большим и мягким и вон ту девчонку – с объёмной светлой косой до пояса – тоже видел.

Стоп. Её я видел на самом деле. Не во сне – на поступлении.

Я сидел за предпоследней партой у стены. Она – на соседнем ряду. На фоне окна, за которым виднелось стильно-серое питерское небо. А когда из-за туч внезапно ударило солнце, девчонка отвернулась от него, и я увидел её длинные ресницы. И мне очень захотелось, чтобы она повернулась ко мне и шепнула: «Удачи!»

И она тогда правда обернулась. Но ничего не сказала.

Девочка с длинной косой подошла к табличке с надписью: «5 α». Значит, будем учиться в одном классе. Интересно, как её зовут? Я люблю смотреть на незнакомых людей и думать, какие имена им подходят. Может, она Света? Или Оля? А может, у неё редкое имя: Ангелина или Маша?

Из школы вышел самый важный на празднике человек. Точнее, зверь. Вернее, птица. Огромная сова с жёлтыми глазами, мягкими крыльями, в шапочке, которую носят учёные. Символ школы.

Птица шла по школьному двору и пританцовывала под песню «Волшебство – это просто». Её похлопывали по крыльям учителя. С совой фотографировались школьники. Её, как родную, радостно обнимали родители пятиклашек.

Я загадал: если я правда волшебник, пусть сова обнимет меня. Сова – символ мудрости.

Сова была у Гарри Поттера. Совы не могут ошибаться.

Я спрятался на линейке во второй ряд. К микрофону вышел директор. В таком же синем галстуке с совой, как у меня.

Это они здорово придумали: фирменный галстук. Почти как шарфы в Хогвартсе. Только девчонки вместо галстуков носят синие платки на шее. На углу платка – та же птица с круглыми глазами. Смотрит, наблюдает. Вот бы ещё всё на уроках запоминала и на контрольных подсказывала!

Директор говорил, как нам повезло: мы поступили в замечательный лицей. Я его не слушал – смотрел на пышную косу прямо перед собой, на школьный платок под ней, и в голову лезли совсем дурацкие мысли.

О том, что в доисторические времена с девчонками знакомиться было проще: дубиной по башке – и в свою пещеру. Когда очнётся, поймёт, что тут сухо, огонь разведён, шкура мягкая. И ты улыбаешься нечищеными зубами и кусок мамонта протягиваешь: «Это тебе, жарь!» Куча аргументов за то, чтобы подружиться.

Вы не подумайте, я не влюбчивый. За всю жизнь влюблялся всего четыре раза. Два из них – в детском саду, это можно не считать.

Линейка закончилась. Сова уже трижды протанцевала мимо, но так и не обняла меня. Я сначала расстроился. А потом подумал: если я сам сову обниму это будет считаться или нет?

С одной стороны, это не очень честно. Но с другой – волшебство без участия волшебника невозможно. Заклинания сами себя не произносят.

Когда мы начали расходиться по кабинетам, сова стояла у крыльца и со всеми раскланивалась.

Я немного задержался: полюбовался на её жёлтые глаза и медаль с номером школы, но вспомнил, что даже не знаю, куда идти, и помчался догонять класс.

В вестибюле было целое столпотворение. Кипящий суп из старшеклассников, которые обычно в другом корпусе учатся. Старшеклассники были перемешаны с семиклассниками и шестиклассниками. Растерянные пятиклашки, которые только сегодня стали альфиками и бетиками, оглядывались в поисках ориентира.

Нас принесло к лестнице.

– Ольга! Оля! Куда идём? – крикнула рядом со мной девчонка с разноцветным рюкзаком-ёжиком. Так громко, что у меня в ухе зазвенело.

Девочка с пышной косой была уже на ступеньках. Она оглянулась:

– В триста пятый! На третий этаж.

Я угадал её имя! Наверное, я правда волшебник. Только мои волшебные способности ещё не раскрыты.

Я остановился на секунду, а потом развернулся навстречу потоку входящих людей. Вклиниваясь в их течение, расталкивая, разгребая, протискиваясь, слегка помятый, выбрался на крыльцо.

Сова всё ещё была в почти пустом дворе.

Я с разбега врезался в её мягкий живот, прижался лицом к тёплому плюшевому меху с запахом лаванды. Сова вздрогнула и обняла меня крыльями. Крепко-крепко.

И тут я понял: я – точно волшебник. Только волшебству иногда помогать надо.

– Опять эти мерзкие пятиклашки! – сказал Попов и встал впереди меня.

Это я потом узнал, что он Попов. Тогда он для меня был просто старшеклассником. Длинным и наглым.

Мало того что сам без очереди влез в очередь в столовой, так ещё и друзей пропускал. Их штук пять набралось! Так я не только параграф по истории прочитать не успею – поесть не получится. Положу на поднос салат из капусты, борщ красный дымящийся и пюре с курицей, а тут – бац! – и звонок.

Если бы нас толпа была, мы бы с шестью старшеклассниками справились. Но были только я и Лёва Ладушкин, поэтому мы молчали. Но, когда влез седьмой старшеклассник, я возмутился. Попов повернулся и сказал:

– Цыц, малявка!

Тогда я решил ненавидеть Попова. Лёва меня поддержал, и после пятого урока мы подстерегли Попова за углом рекреации на третьем этаже и обстреляли жёваными бумажками.

Попов был не один, а с другом. Они пытались нас поймать, но куда им. Нас-то пятеро. С нами пошёл Боря – он рад любой заварушке, Илья Колесников, мой друг, и Саша с Тарасом.

Саша с Тарасом не стреляли, но убегать им всё равно пришлось, потому что Попов за ними погнался.

Через два дня Попов появился в нашем корпусе снова. У них расписание такое: два дня в нашем корпусе, остальные – в старшем. К тому времени мы целую военную операцию разработали. На каждом этаже появлялись три или четыре пятиклассника, кричали: «Попов – гад!» – и убегали. В разные стороны.

К третьей перемене Попов был красный и лохматый. От его взгляда двигались диваны, и мы решили пока ему на глаза не попадаться. Но попались.

Точнее, попался Тарас, хотя он в нашей войне не участвовал. Попов схватил его за ворот, и мне показалось, что сейчас серый пиджак останется в руках годзиллы Попова, а Тарас вылетит из него на пол.

И тогда я налетел на Попова. Я умею налетать. Вскочил ему на спину и вцепился в уши. Попов от неожиданности выпустил пиджак вместе с Тарасом и стал стряхивать меня. Но тут подоспели ещё наши. А трое пятиклашек – это банда.

На следующей неделе Попов от нас шарахался. Один раз даже развернулся и на другую лестницу пошёл. И тогда мы решили, что это победа. И радовались до четверга.

В четверг я сидел после уроков на программировании – доделывал домашнюю работу, и у меня никак не получалось переместить эти дурацкие часы. Точнее, они перемещались, но гасли на секунду, а потом начинали отсчёт снова. А надо было, чтобы стрелки продолжали двигаться, словно часы кто-то бережно перенёс из правой части экрана в левую.

Я уже минут двадцать тупо смотрел на программу, когда краем глаза заметил: в кабинет кто-то вошёл. Я оглянулся и понял: мне конец. Это был Попов.

Я съехал вниз по сиденью стула. Под столом было пыльно, в углу валялся смятый фантик, над головой угрожающе свисала коллекция жвачек. К ножкам стула подошли ноги в громадных ботинках. Я замер. Ноги тоже. «Давай, иди дальше!» – подумал я.

Нос зачесался изнутри и решил чихнуть. Я его зажал рукой. Стул со скрежетом отъехал в сторону, на него взгромоздилось длинное тело Попова. Его колени почти упёрлись в мой нос. Я шарахнулся назад и стукнулся о подстольные жвачки. В голове громыхнуло. Это был грохот провала. Колени отодвинулись, ко мне свесилось перевёрнутое лицо Попова.

Попов увидел меня, усмехнулся и сказал:

– Ты не ту команду написал. Надо «MOVE», а у тебя «DROVE». Ты заново всё отрисовываешь.

Оказалось, Попов соображает в программировании. Он мне тему за пять минут рассказал – я её прослушал на уроке, потому что своего персонажа для комикса рисовал. Я не говорил, что мы с ребятами общий комикс рисуем? Значит, расскажу потом. А ещё оказалось, что Попова Глеб зовут.

Больше мы с Поповым не враждуем. Ни один пятиклассник.

Видишь конфету? У Маринки был день рождения, она всем по две раздавала: «мини-Сникерс» и «мини-Марс».

Я «Марс» съел, а «Сникерс» сейчас отнесу своему другу Глебу Попову. Я помню: он на этой перемене всегда обедает. Потому что эта перемена в столовой только для старшеклассников.

Взрослые совершенно не умеют воспитывать. Особенно те, кто уверен, что делает это правильно.

Бабушка всё время рассказывает, какой папа был молодец, когда был мальчиком. И плаванием он занимался, и фигурки из дерева вырезал – такие уж они чудесные были, жаль только, что выкинула. Говорит, разносторонней личностью был папа, и ты, Дмитрий, не отставай – развивайся в разных направлениях.

Раз в год я готов эту процедуру выдержать. Но с тех пор, как я в лицей поступил, бабушка решила помогать мне. И воспитывает каждый вечер. Из другого города. По телефону.

После её лекции смотрю в зеркало: разве есть во мне что-то особенное? Глаза голубые. Не пронзительно-голубые, как у сказочных героев, а так, обыкновенно голубые. Нос и не курносый, и не картошкой – самый обыкновенный нос. Волосы, если их причесать, тоже так себе волосы. Так что лучше их не причёсывать, тогда они торчат во все стороны и превращаются в выдающиеся. Хоть что-то.

А недавно я всё-таки нашёл свою отличительную черту. Не сразу, правда. Любая личность во время роста проходит через проблемы и потери. Правда, в моём случае всё наоборот было: сначала потери, а уже из-за них проблемы.

Потерял я проездной. С кем не бывает? С тем, у кого его нет, правильно. Сунул руку в карман – нет проездного.

Потерял и потерял. Думал, где-то в моей комнате лежит. Нет, кто-то нашёл его и не поленился – в школу написал: «Найдены документы на имя ученика пятого альфа Парапланова Дмитрия, забрать можно по адресу…»

Думаете, всё хорошо? Хорошо, да не очень. Потому что через два дня я его снова потерял.

Бабушка телефонная много чего сказала по этому поводу.

– И в кого ты, Дмитрий, такой уродился? – начала она. – Посмотри на свою сестру. Катя уже девять лет с проездным. Ни разу не потеряла!

Я после первых пяти минут этой беседы трубку радиотелефона на стол положил, игрушку на смартфоне открыл и пошёл с технокотом гулять по лабиринтам, не забывая добавлять «да, бабушка» и «понял, бабушка» после каждого убитого монстра.

Сестра заглянула в дверной проём:

– Дим, будешь обедать? Я разогрею.

Я показал ей трубку. Она понимающе кивнула:

– Бабушка? Понятно. Значит, через полчаса. Я покачал головой:

– Через час, наверное.

Вечером мама выслушала про мою потерю и сказала странным голосом: «А ты, Дима, оказывается, умеешь своего добиваться. С первого раза не получилось – справился со второго. Молодец, упорный».

И таким тоном она это сказала, что я долго думал: это шутка такая дурацкая или она всерьёз меня упорным считает?

А потом решил, что всерьёз: мать же родная, уж если она надо мной издеваться будет, как жить дальше? Значит, это она меня так поддерживает. Не очень умело, но всё-таки.

И я решил, что ей сюрприз устрою. Заодно и бабушке покажу, что нашёл отличительную черту своего характера.

Два вечера я упорно сидел за учебниками. Даже технокота не трогал, хотя он мяукал жалобным голосом из глубин моей памяти и смотрел с укором с экрана смартфона.

Наступил третий вечер. Я ждал маму с работы и всматривался в темноту за окном. Фонари весело подмигивали, дождь постукивал в нетерпении, а мама всё не шла.

Наконец замок в двери радостно защёлкал. Я бросился в прихожую:

– Мама, отгадай, что я сегодня сделал?

– Ещё что-то потерял? – Мама раскрыла зонт.

Я поморщился от холодных брызг, но всё равно улыбался:

– Нет, конечно. Я получил «четвёрку» по английскому и «пятёрку» по литературе. Правда, со второго раза. С первого не получилось, там «двойки» были. Но я же у тебя упорный! Ты сама так сказала.

Мама две секунды смотрела непонимающими глазами, а потом рассмеялась, прижала меня к мокрому плащу и взъерошила мои волосы. И они снова стали выдающимися.

Ну не сделал я вчера историю. Ни за что не поверю, что у вас такого не было.

В школу я пришёл рано. Начал портфель расстёгивать, чтобы тему пролистать, но тут подскочил Боря.

– Давай, – говорит, – новую видеоигру покажу.

В школе играть на телефоне нельзя: сразу отберут и к завучу отправят. Сначала телефон, а после уроков – ученика. Знаете, как неприятно стоять у завуча в кабинете, когда тебя воспитывают? Я вот знаю. Поэтому сказал Боре, что не буду видеоигру смотреть. А чтобы он не подумал, что трушу, добавил, что к проверочной по истории не подготовился.

– Да это раз плюнуть, – сказал Борис. – За пять минут расскажу.

Я бы ему не поверил, но читать учебник совсем не хотелось.

Мы сели на красный, почти кожаный диван в уголке рекреации. Диван мягкий, с утра на нём спать хочется. Боря листал учебник и тыкал пальцем в картинки. А я всё-всё запоминал. Ещё и поспать успел немного, но это только потому, что во сне лучше учится.

Видеоигру мы так и не посмотрели. Зато на проверочной я всё написал. Весь лист с двух сторон.

На следующем уроке Алёна Николаевна разбирала наши работы. Люблю её слушать. Она интересно рассказывает. О том, как на археологические раскопки ездила. И с чёрными археологами встречалась. Это не негры-археологи, а бандиты, которые прикидываются археологами, чтобы забрать всё самое ценное.

Я как представлю этих чёрных-чёрных бандитов чёрной-чёрной ночью на чёрном-чёрном джипе и Алёну Николаевну рядом, мне жутко становится. Стоит она, невысокая, худенькая, на развалинах в шляпе широкополой, которая от солнца защищает, в одной руке лопатка для раскопок, в другой – осколок древней вазы. И так улыбается, что бандиты подойти к ней не смеют. Я-то точно знаю, что не смеют: она всегда так улыбается, когда думает, кого к доске вызвать.

Вот и в этот раз она улыбнулась и назвала мою фамилию. Улыбка у неё красивая, про такую на литературе говорят «лучезарная». Но мне от её лучей что-то плохо стало.

– Расскажи-ка мне, Парапланов, – сказала Алёна Николаевна, когда я к доске вышел, – про слонов-каннибалов, которых ты в самостоятельной описал.

Посмотрел я на карты на стенах, на гипсовые бюсты римских цезарей на шкафах с книгами, потом на Бориса. Боря смотрел на учебник истории, словно там обложка ожила.

– Это такие слоны были, – сказал я. – Их один полководец натренировал, чтобы они боевыми стали. Они врезались в строй врага, ломали колесницы и головы пехотинцам откусывали. Их за это называли слонами-каннибалами.

Ребята почему-то захихикали. А Боря стал пялиться в окно так, словно туда Человек-паук время от времени заглядывает.

– Так, – вздохнула Алёна Николаевна. – А что ты можешь рассказать про царя Персии?

– Это про какого, – уточняю я. – Про Дария или про Ксерокса?

Тут ребята засмеялись, хотя я ничего смешного не сказал.

– Как второго царя звали? – спросила Алёна Николаевна.

– Ксерокс, – отвечаю уверенно. – Он всегда молниеносно одерживал победы, поэтому в честь него копировальный аппарат назвали. Он тоже молниеносно всё делает.

Полкласса под столами лежало от смеха. Только Боря сидел красный и не смеялся.

Я огорчился: похоже, «двойка» обеспечена. Но тут же обрадовался, потому что вспомнил, какая часть самостоятельной у меня замечательно написана. Мы это в прошлом году по истории мировых религий проходили.

– Алёна Николаевна, – говорю, – но про принца Гаутаму у меня всё правильно!

– Эх, Парапланов, – вздохнула Алёна Николаевна, и её улыбка погасла, – то слонов полководца Ганнибала превращаешь в слонов-каннибалов, то из могущественного царя Ксеркса копировальный аппарат делаешь. Не заслужил он такого, не заслужил.

– Но Гаутама, – напомнил я.

– Что Гаутама? Написал ты про него верно, молодец. Только надо было рассказать один из мифов Древнего Китая.

– Ну да, – говорю. – Так и есть.

– Немножко перепутал. Миф о Гаутаме родом из Индии.

– Но они же рядом! – Это я по географии помню. – Может, эта легенда из Китая в Индию переползла. Она же древняя. А что там было, в древности, никто не помнит.

Алёна Николаевна только головой покачала. И в журнале что-то поставила. Я надеюсь, что «три», но боюсь, что нет.

А улыбка у неё всё равно очаровательная.

– Засекай время! – В руках Ильи Колесникова мелькают пятна. Полкласса смотрит на его пальцы. Это как фокус. Он у Ильи всегда получается. Но не всегда за время, на которое он рассчитывает.

– Есть! – Вверх взмыла рука с собранным кубиком.

– Пятьдесят две секунды, – сообщил Боря.

Илья помрачнел. Ещё бы: рекорд класса – тридцать девять секунд, личный рекорд Ильи – сорок семь.

Кто первый принёс в школу кубик Рубика, не помню. Но заболел им почти весь класс. Лёва на литературе под столом собирает, на истории бумажкой с формулой шуршит. Веня в столовую кубик таскает, он у него блестит и колбасой пахнет.

Оказалось, кубик три на три – ерунда. Научиться его собирать проще, чем тридцать слов по английскому выучить. Именно по столько нам задают каждый раз – развивают, стараются. Кубик пять на пять тоже не очень сложно. Труднее всего собирать четыре на четыре.

Сидим мы как-то с Ильёй Колесниковым на нашем любимом диване – красном, с порезом на боку. Илья учит меня собирать кубик четыре на четыре. Илья очень умный. Он когда хочет, решает всё первый в классе. Когда хочет, к доске в одних носках выходит, без ботинок.

Сидим мы, крутим кубик скоростной: щёлк-щёлк-щёлк, – несколько раз в секунду. Рядом Вика села. Смотрит так, словно мы конфеты едим, а ей не даём. И говорит:

– Подумаешь, кубик Рубика. А я слова на ходу могу переворачивать.

– Это как, – заинтересовался Илья, не поднимая головы, – задом наперёд, что ли, произносить?

– Нет, менять смысл на противоположный. Например, – Вика задумалась, подняла голову вверх. – Вместо «белый потолок» говоришь «чёрный пол». Вот что я сейчас скажу: «Мы, девочки, умные»?

– Сама ты дурочка, – обиделся Илья.

Вика, не отрывая взгляда от кубика, сообщила:

– Я и стихи могу переворачивать. Вот смотрите:

– Прикольно, – сказал я.

А Илья прищурился:

– Ты «совсем» пропустила.

И снова: щёлк-щёлк-щёлк – собрал! И мне протягивает:

– Попробуй!

Я ещё не до конца понял, как его собирать, и говорю:

– Нет, я лучше Фонарёву научу три на три собирать.

А она, вредина, глаза прищурила и фыркнула:

– Меня ваши игрушки не интересуют!

Илье перевертыши понравились. Он две перемены так разговаривал, к третьей совсем разучился по-человечески говорить.

Идёт по коридору директор, все ему «здравствуйте» говорят, а Илья – «до свидания!». И головой кивает. Хорошо, нас много в коридоре, Николай Николаевич не услышал. Но Илья всё равно влип, только чуть позднее.

Вика с Ильёй перевертышами про английский разговаривали. Илья быстро мозг приучил переворачивать, а Вика чуть подтормаживала.

– Кто вам сделано по французскому?

– Стихотворение «Твой необычный ужин» не надо было петь.

– Ты её вспомнила забыть! – горестно вздохнул мой друг, раскрыл тетрадь и стал учить тему «Мой обычный завтрак».

Вика была довольна, словно кубик Рубика собирать научилась. Она надеялась, что рубикомания закончилась и настала эпоха перевёртышей. Мне её улыбочка так не понравилась, что я демонстративно перед ней кубик стал крутить. Свой, три на три. Она делала вид, что не замечает.

Тогда я стал листочком с формулой сборки ей в тетрадку тыкать:

– А что это у тебя тут написано так неразборчиво? – спрашиваю.

Она сначала не поняла, а потом формулу увидела, покраснела и превратилась в чудовище. Ростом выше стала и раздулась на две парты. Листочек ни в чём не повинный с формулой сборки кубика скомкала и в дверь кинула. Как раз Лилия Геннадьевна в класс входила.

Вот только перед Лилией Геннадьевной Жанка вбежала. Она и поймала бумажку. Лбом. Точно в середину – спортсменка, залюбуешься!

Жанка хотела заорать, но увидела совиные глаза красной Вики и передумала. Вика в меня пальцем ткнула. И полетела моя бумажечка ко мне, как бумеранг австралийский.

«Хороший момент для боя!» – подумал я. Но уже английский начался. Поэтому я бумажку Вике в рюкзак подложил. Пусть дома побесится. Вот бы посмотреть: у неё от злости потолок рухнет или всего лишь стол пополам треснет?

Илья умный, но не гений. Поэтому на английском тему нормально рассказал. А потом была литература.

Софья Викторовна у нас тоже креативная: если ставит человеку «пять» за стихотворение, он может принимать у других. Я обычно сдаю Жанке. Она хоть и вредная, но прощает одну ошибку. Иногда две. Но сегодня лучше Лёвчику сдам – Жанка после ранения в лоб опасна и непредсказуема.

Софья Викторовна вызвала Илью, и он начал. Медленно, неуверенно.

– Пруд, – пауза, – заглохший, – пауза, – весь в зеленой, – пауза, – ряске.

Мы с Лёвой притихли, как звери перед грозой. «Что-то будет» – это мы одновременно подумали.

Софья Викторовна решила, что Илье кто-то подсказывает. Класс оглядела зорко. Она ж не знала, что для Ильи сегодня русский – почти иностранный.

– Илья, давай поживее. Не выучил, что ли?

Илья ускорил мозги, следующую строчку отчитал чуть быстрее.

– В ней, – пауза, – тростник качается, – пауза, – шумит.

– Колесников, не томи душу. Читаешь, словно луковицу жуёшь.

Илья бросил на перевод все ресурсы оперативной памяти и выдал:

Смеялась даже Софья Викторовна. Она отправила Илью доучивать стихотворение. И попросила в следующий раз в обуви выходить: так на него будет приятнее смотреть не только ей, но и классикам на портретах.

Шпажка была белая, острая, тоненькая. Я порылся в кармане серого школьного пиджака и понял: есть подходящая резинка. У меня всегда полно всякой всячины. Болтики там, резинки разные, скрепки, кнопки, магниты. Мама раз в месяц карман зашивает, но она это зря делает – в дырявый больше помещается.

Шпажку дал Илья, когда мы сидели в переполненной школьной столовой. Я ел бутерброд с домашней котлетой, и она пахла на весь первый этаж. У Ильи были финики в белой пластиковой коробке. Я смотрел, как он ест, как в крышку ложатся косточки – ровные, как пули, и мне тоже так хотелось. А потом я увидел шпажку. Илья сказал, этой шпажкой финики цепляют. Зачем, интересно, если проще руками хватать?

Уже прозвенел звонок, когда мы в коридор вышли. Мы не спешили: кто же торопится на музыку, когда есть дела поважнее? Я накрутил тонкую зелёную резинку на пальцы и выстрелил. Шпажка до угла долетела. Никуда не воткнулась: угол твёрдый. Отскочила только, и всё.

Никто тогда не понял: это начало эпидемии в «пятом альфа».

На завтра у Ильи появилась ещё одна шпажка, а Боря принёс горсть резинок. Эпидемия разрасталась. Кто-то сделал ствол для арбалета из бумаги, скрученной в трубочку. Я не стал: моя конструкция универсальная, можно в любой момент в рукав спрятать. Как ничего и не было.

Лиза Семёнова хотя и девчонка, но староста, поэтому понимает важность практики для развития инженерной мысли. Она принесла деревянные палочки для шашлыка. На всех. Целую пачку. И тогда заболел арбалетами весь пятый физматкласс.

Арбалетные стрелы быстро закончились: они лежали под диванами, вылетали в окна, впивались в потолочные плиты. Смотришь на потолок, а там гроздья палочек свисают. Красиво!

И вот, когда стрелы закончились, а ребята всё ещё спорили, чей арбалет круче, кто-то догадался пастик из ручки вытащить. Грише пришлось у девчонок пастики просить – он трёхствольный арбалет сделал.

На русский мы пришли без ручек. Все. Только с карандашами. Софья Викторовна очень удивилась. А потом заметила пастик, торчащий из потолка, и рассердилась. Знаете как рассердилась?

Так, что лучше бы мы контрольную написали, чем всё это слушать.

У нас конфисковали арбалеты. Они лежали на учительском столе горкой – выше стопки тетрадей для самостоятельных работ. Борис оценил их количество:

– Теперь Софья Викторовна готова ко всему. Даже к зомби-апокалипсису.

Мы временно остались без оружия. Но ничего, ещё что-нибудь придумаем. Мы тут все креативные.

Если подумать, Софье Викторовне арбалеты нужнее. Она иногда из школы поздно возвращается. Если что, отстреливаться будет.

Указка Алёны Николаевны ткнулась в карту, очерчивая древнюю Ассирию, а мне в спину впилась оса. Там, где заканчиваюсь я и начинается спинка стула. Оглянулся: Боря ухмыляется. В руках карандашик. Не простой, а выдающийся: грифель остро заточен и сантиметров на пять вперёд выдаётся. Или на десять.

Из-за Бориса светлую косу видно. Толстую, как канаты на вантовом мосту. Свиридова. Сидит, опустив глаза. Они у неё голубые, я знаю. Только Свиридова всегда их опускает или в другую сторону смотрит, если я к Боре поворачиваюсь. Даже если мутузить друг друга начинаем. Начни мы учебниками кидаться, Свиридова, не отрывая глаз от парты, как джедай, увернулась бы. Что ей на меня внимание обращать? Не существую я для неё.

С Борей мы друзья. Поэтому он то карандашиком острым в спину тычет, то рюкзаком, готовым по швам треснуть от учебников, огреет.

Я вот тоже иногда готов по швам треснуть, когда в меня запихивают русский, биологию, историю, а сверху ещё и английский влить пытаются. Не люблю пятницу – ни математики, ни программирования. Вот зачем физмату знать, что сделал Тиглатпаласар? Кто он, вообще, такой? Его кости давно истлели, а империя превратилась в прах. Совсем Софья Викторовна меня испортила. Даже заговорил на истории, как на литературе.

И вот только я подумал о костях Тиглатпаласара – тигра полосатого, как я его про себя назвал, чтобы запомнить легче. Только подумал, как меня Борин карандашик ужалил.

Я замахнулся на Борю и услышал свою фамилию. Алёна Николаевна ласково на меня смотрит, «молодец» говорит. Думаю, конечно, Борису давно надо было двинуть за все его шуточки дурацкие. Даже Алёна Николаевна одобряет. А она говорит: «Хорошо, что сам вызвался доклад сделать. Четвертную исправишь, она у тебя невесёлая получается».

Борис – гад. Теперь я невесёлый получаюсь. Смотрю на Бориса – взгляд как острие копья царя ассирийского. Мимо. Боря шею вытянул, как у жирафа, и, как сова, завернул. На Свиридову смотрит. А она ему шепчет что-то. Может, ему вообще стул развернуть к её парте?

Из школы я вышел заполненный лишь по макушку: английский отменили, мы едем в Эрмитаж! Биология свернулась клубочком в районе желудка. В горле стоял русский. История расплёскивалась по дороге. Как его звали, того царя ассирийского? То ли тигр, то ли лев, то ли пантера.

Наш класс разноцветными конфетами высыпал на школьный двор. Свободу пятиклашкам! Толпа орущих обезьянок втекла в троллейбус. На его месте я бы с нами не поехал: можем провода оборвать или сиденье вынести. Как Анна Степановна не боится ездить с нами? Костик на поручне подтягивается, Лёша примеряет, чем ударить стекло в случае аварии, Вениамин очередную булку жуёт: крошки сыплются на красное сиденье и на колени сиреневой тётеньке. Он булки вместо учебников носит или телепорт из дома организовал. Не может столько булок в рюкзак влезать. Миша Тихий подсел к чужой бабушке и что-то рассказывает. Судя по глазам бабушки, это что-то нереально страшное.

Сегодня обошлось. Усы троллейбусу не оборвали. Оборвали только лямки рюкзака Свиридовой. Я хотел помочь, но рюкзак был уже у Бориса в руках. Борин взгляд ужалил покруче карандашика. Я не боюсь ни карандашика, ни взгляда. Но дружба есть дружба. Тем более Свиридова опять что-то интересное нашла, в этот раз на асфальте. Стоит, словно мы не в её рюкзак вцепились. Ладно, пусть Боря тащит.

От остановки до Эрмитажа метров двести. Боря пыхтел с двумя рюкзаками, а Свиридова шла рядом и его по имени называла. «Не тяжело, Боря?» – спрашивала. Расплющенный в лепёшку Боря, растекаясь по булыжникам Дворцовой площади, «не тяжело» отвечал. По слогам. Чтобы воздуха глотнуть между ними.

Эрмитаж скрипнул и покачнулся, когда в него вошёл пятый альфа. Мумии расползались по тёмным углам. Мраморные статуи разминали ноги и готовились к пробежке, пока мы заваливали гардероб разноцветными куртками. Каменный пол прогибался под тяжестью сваленных в кучу рюкзаков. В гардеробной почти образовалась чёрная дыра вокруг наших портфелей. Гардеробщица испуганно захлопнула дверцу и смотрела, как вокруг изгибается пространство-время.

Нас разделили на две группы. Те, у кого языки длиннее, чем Дворцовая площадь, и в одежду иголок понапихано, пошли с нашей классной. У неё большой педагогический опыт – взглядом укрощать умеет.

Мы с Борисом попали в другую группу. К Боре подходили родительницы, трогали за плечо и просили вести себя прилично. Ха!

«Отличная кроватка!» – говорил Боря, заглядывая в саркофаги египетских фараонов так, что подошвы кроссовок белели, и таким же белым становилось лицо экскурсовода. А потом её лицо серело и крапинками покрывалось – в тон гранитным колоннам. Это когда Боря вслух подбирал, что в этом зале для игры в футбол подходит.

Ближе к концу экскурсии почти все сидели на полу. Стояли только Миша Тихий и безупречная Свиридова. На Бориса экскурсовод смотрела влюблёнными глазами. И кажется, была готова разрешить ему на пятиметровую статую Зевса-громовержца вскарабкаться. Боря возникал рядом с экскурсоводом, когда никто, даже Миша, на вопросы ответить не мог. Вот вы знаете, каким веком датируются греческие краснофигурные вазы? А чернофигурные? И я не знаю, хотя трижды это слышал. А Боря знает.

Это позавчера было. Сегодня утром в школьной раздевалке я столкнулся со Свиридовой. Глазами. Не успела она их спрятать. Вспыхнула, как сверхновая. Или это я вспыхнул, а на ней отблески увидел. Так растерялся, что даже «привет» сказать забыл.

Сначала переживал, а потом начались история и проверочная. И переживать пришлось потому, что не мог вспомнить, как зовут царя ассирийского. Того, с полосками.

Я поворачивался к Боре, но прочитать перевёрнутое слово за пару секунд трудно. Пишет Борис отвратительно. Надо ему над почерком работать.

«Тиг» я успел подсмотреть, но от Алёны Николаевны за это «минус балл» получил. Так что «тиг» мне плохо помог. В голове крутится «Тигр полосатый», но, боюсь, Алёну Николаевну это не удовлетворит: она перфекционистка. Ей буковка в буковку подавай.

Борин карандаш впился в спину. Нашёл время! В моменты горестных раздумий…

Рядом с моим почти чистым листком шлёпнулся другой. Маленький. В клеточку. «Парапланову» написано. Я сразу узнал аккуратный почерк. Дыхание от него перехватило.

Я оглянулся. Свиридова жгла взглядом самостоятельную. Именно жгла – сидела красная-красная. Наверное, на её листочке дырки останутся, как от мощного лазера.

Разворачиваю листочек. Буквы и цифры. Аккуратным почерком Свиридовой все ответы написаны. Как минимум, «три» обеспечено. Даже с минус баллом.

Слева в груди тепло стало. И даже голова закружилась немного. Это, наверное, от радости, что теперь я знаю трудное имя этого древнего царя. И уже никогда не забуду. Тиглатпаласар.

Солнце светило так, словно на дворе август. Только жёлтые пряди в кронах берёз напоминали о том, что уже сентябрь. Налетел ветер, бросил в траву несколько листочков – я застегнул молнию ветровки.

Впрочем, привычно-серое небо не изменило бы моего настроения. Потому что было воскресенье, и я спешил к старым друзьям. За неделю учёбы в новой школе очень по ним соскучился.

Около площадки пахло свежескошенной травой – её обкосили рядом с качелями-каруселями. В дальнем углу участка, возле раскидистого тополя, качалась трава по пояс.

На скамейке у бортика хоккейной коробки сидели Егорка и Арина с Леной. Правда, с дороги были видны только розовая кепка, светлая голова и тёмный длинный хвост, но я знал, что это мои одноклассники. Уже бывшие, правда.

Я подошёл и протянул руку Егору:

– Привет!

– О, Димыч! – обрадовался он и встал.

Светлая чёлка упала на загорелое лицо. Егор небрежно её откинул и крепко пожал мне руку.

– А Никита придёт? – спросил я.

– Никита сказал, что придёт с сюрпризом, – загадочным голосом произнесла Лена, и её зелёные глаза под розовым козырьком стали ещё больше.

– Я думаю, сюрприз – это мороженое, – мечтательно протянула Арина, накручивая на палец кончик хвоста.

Егор усмехнулся:

– Скорее, лимоны. Если судить по голосу.

Мы с сестрой сидели за столом и пили по второй кружке чая. Не потому, что чай любим, а потому, что бабушка варенье прислала. Клубничное, моё любимое.

– Всё, не могу, – сдалась сестра.

А я налил третью кружку и добавил в блюдце ещё густого душистого варенья.

Я выбирал ложкой красные полупрозрачные ягоды и краем уха слушал телевизор.

Там губернатор приветствовал молодёжный экологический форум:

– Вы же любите Санкт-Петербург, да?

– Да! – отвечали люди в одинаковых зелёных футболках.

– Вы молоды и полны сил, да?

Я чуть не подавился клубничиной под выплеснутое толпой «да». А губернатор продолжал:

– Вы же сделаете всё возможное, чтобы наш город стал чистым и зелёным, да?

– Странные он вопросы задаёт, – я отхлебнул горячего чая. – И зачем в конце каждой фразы «да» добавляет?

– Это основы психологии, – мама махнула полотенцем, тарелка звякнула, укладываясь в шкаф, – он использует специальный приём, чтобы настроить молодёжь.

– Как это? – Я так заинтересовался, что даже не донёс ложку до рта и капнул варенье на футболку.

Мама сквозь шум воды пояснила:

– Когда тебе нужно, чтобы человек с тобой согласился, но ты не уверен, что так будет, сначала задай два вопроса, на которые он точно ответит «да». И только после этого задавай нужный тебе вопрос. Тогда вероятность получить положительный ответ намного выше. Ну что, объелся, наконец, вареньем? Можно мыть твоё блюдце?

Мама повернулась ко мне и увидела каплю на футболке:

– Дима, какой же ты неаккуратный!

Я решил тут же применить полученные знания – традиционная буря по поводу моей аккуратности только начала подниматься, ещё был шанс её успокоить:

– Мамочка, ты же меня любишь, да?

– Конечно, но речь сейчас не об этом, – раздражённо заметила мама.

– Мамочка, ты же меня любишь больше, чем чистые футболки, правда?

– Дима, ну конечно, но пятно…

– Ты же не будешь меня ругать, если я сейчас пойду и пятно застираю, да?

Мама растерялась:

– Застираешь? Конечно, не буду.

Я пошёл отстирывать пятно в ванную, а про себя отметил, что приём правда работает. И решил его испробовать на ком-нибудь ещё.

Ведро загрохотало по лестнице. Хорошо, что пустое. Санька потёр ушибленную коленку, взглянул на ноги. Так и есть: снова правая.

У Саньки странная болезнь: что бы он ни надевал: кеды, кроссовки, ботинки, – всегда на правой ноге шнурок развязывался. А на левой – нет.

Вчера из-за этого Санька злой был. Надел на соревнования новенькие «пумы», старательно завязал оба шнурка. Проверил. Пума на левом боку чёрной кроссовки приготовилась к прыжку. Пума на боку правого загадочно подмигнула.

Санька вышел на старт. Слева стоял Журавлёв: маленький, толстенький, как мяч, шустрый. Справа презрительно щурился здоровенный Буков. «Щурься, щурься, – подумал Санька. – Я три месяца тренировался. Сейчас как рвану».

И он рванул. Сразу же оторвался от Журавлёва и на полметра обошёл Букова. Буков пыхтел, вырывался вперёд, Санька нажимал ещё немного и не давал верзиле вырваться.

Трибуны восторженно скандировали: «Сухов! Сухов!» Сухов – это он, Санька.

На самом деле трибун не было. Были одноклассники и ребята из параллельного. И среди них – Ивлева: смешная, рыжая, классная. Санька успел на бегу заметить: она тоже «Сухов» кричала.

Санька побеждал. До финиша оставалось три шага, когда Санька наступил левой ногой на развязавшийся шнурок правой. И упал, чуть-чуть не дотянувшись носом до финишной черты.

Вечером Санька шёл за хлебом. Солнце по-дурацки отражалось в окнах и лезло в глаза. Он чуть не столкнулся с Ивлевой – заметил в последний момент. Сделать вид, что не заметил, не получилось – пришлось буркнуть: «Привет».

Но Ивлева спросила:

– Ты сильно расстроился?

Санька молчал.

– Ты всё равно его победил. Их всех. Это из-за шнурка. Так не считается.

– Считается, – возразил Санька. – Это спорт. Тут случайностей не бывает.

Ивлева посмотрела на Саньку с восторгом. Закат сделал её волосы ещё более рыжими и тоже похожими на солнце. И Санька понял, что глаза у Ивлевой зелёные.

Потом они ели мороженое и разговаривали обо всякой ерунде. Первые листики на берёзах были похожи на глаза Ивлевой. Шнурок на правой ноге беззаботно болтался, а левая нога, умница, так на него и не наступила!

И вот сейчас на лестнице Санька смешно и позорно растянулся.

На грохот выглянул папа. Спросил:

– Сын, может, пора научиться по-хорошему шнурки завязывать?

Санька посмотрел на ноги и ответил:

– Нет, пап. Давай в следующий раз кроссовки на липучках купим.

Неприятности начались, как обычно, с английского.

Я всё написал. Выучил. И даже «четвёрку» получил. Казалось бы, всё хорошо. Но вот этот дурацкий вопрос сидит внутри и дышать не даёт.

Меня спрашивали третьим. Последним. Могли бы вообще не спросить, и не было бы у меня ещё и этих мучений. Спросили бы, например, Гришу. У него дипломы, грамоты, достижения. И хобби. Не одно, а целых три.

Вчера я написал рассказ о себе на английском. Два часа мучился. Нет, перевёл я быстро: гугл-переводчик – лучший друг технаря. Трудно было составить: после третьего предложения сказать нечего.

Стою я у доски в кабинете английского, смотрю в глаза карте Великобритании на противоположной стене и радуюсь, что последнее предложение произнести осталось. И Лилия Геннадьевна довольна.

В жизни всегда так: только расслабишься, а она тебе – бац! – и вопрос в лоб. «What about your hobby?» – «Какое хобби у тебя?» – спрашивает.

А у меня его нет. Я не клею макеты космических кораблей, как Григорий, не вышиваю крестиком, как Полина, не играю в футбол, как Боря.

Лилия Геннадьевна поставила в журнал «четвёрку», а мир на мне, видимо, поставил «крестик». Красный, которыми Полина полотенца в народном стиле вышивает. Потому что у каждого, кто стремится стать целостной и серьёзной личностью, хобби должно быть. Вот что я прочитал в глазах Лилии Геннадьевны, когда она оценку ставила.

И я решил, что стану этой личностью. Поэтому мне надо найти хобби. Срочно.

Я надел спортивную форму, позвонил Егорке, другу из старой школы, и забил на домашнее задание. Домашка – вещь ежедневная, рутинная, отнимает массу сил. Это из-за неё у меня времени нет. Нет уж, раз решил стать целостной личностью, надо чем-то жертвовать.

Через четыре часа я понял, что футбол – это не моё. Цена понимания: измазанные спортивные штаны, порванные в трёх местах, и убитые в хлам кроссовки. Кроссовки ещё можно воскресить. Со штанами надо что-то делать, чтобы маму не травмировать. Я принял наилучшее решение – закопал их в большой ящик с деталями лего.

Дома инструментов для поиска хобби было не так много. Вязальные спицы я отверг сразу. Были ещё масляные краски. Может, моё хобби – живопись? Я, конечно, рисую комиксы, но это ж несерьёзно. По крайней мере папа так говорит. Ладно, попробуем встать на одну доску, точнее, на один холст с великими – возьмём масляные краски.

Я взял холст из маминых запасов. Достал палитру. Навыжимал красивые кляксы из тюбиков и почувствовал вдохновение.

Вечером на кухне картина была представлена родителям. Мама смотрела на шедевр расширенными от восхищения глазами. Папа долго и внимательно переводил взгляд с картины на меня и обратно. Не верил, что такое может написать его сын, наверное.

Картина была великолепна. На трёхмерной горе из блоков – трёхэтажный дом с бассейном и водопадом. К бассейну подходили криперы. У дома стоял Стив в доспехах и с алмазным мечом. Он защищал миленьких свинок.

Наконец к маме вернулся дар речи:

– Дима, это, конечно, здорово. Но ты можешь свои комиксы рисовать всё-таки на бумаге карандашами? Сколько же ты красок на этот рисунок истратил?! Знаешь, они мне недёшево обходятся.

– Мама, это новая креативная живопись. «Майнкрафт» маслом ещё никто не писал.

– Почему-то не сомневаюсь, – кашлянул папа.

Мамино лицо покрылось красными пятнами, она смяла кухонное полотенце и швырнула его на стул:

– Это не живопись, а ерунда какая-то! Ладно бы пионы рисовал, картины великих копировал. Но «Майнкрафт» маслом – нет, этого я не вынесу!

Я нашёл себе хобби. Но родители его не поняли. Всех великих не понимали в самом начале пути. Но без масляных красок далеко по этому пути не уйдёшь. То, что я их больше не получу, было понятно.

Назавтра после уроков я снова позвонил Егорке, выяснил хобби его двоюродного брата. Оказалось, Федя парусным спортом занимается. И он даже согласился показать мне, как с яхтой управляться.

К причалу я шёл счастливый. Я видел будущее – оно прекрасно. Красивый, загорелый, я стою на борту белоснежной яхты. Надо мной белеет парус одинокий. На груди светятся от солнца и гордости медали. Нога утопает по колено в золотых кубках. Вот это хобби так хобби. Мама на берегу до слёз мной гордится.

Возвращался домой я через два часа. Солнце зашло, на залив спустились зловещие сумерки. Кусты злорадно шуршали. Фонари смотрели осуждающе и не собирались загораться.

Парусный спорт отнял у меня остатки самоуважения и любимую кепку. С одежды стекала вода. Море не для меня, это ясно.

Почему я не такой, как все? Почему у всех всё нормально, а у меня – нет? У всех есть хобби: у Жанки, у Вики и даже у Вениамина. И только у меня нет. Вот что со мной не так?

Неинтересная я личность, видимо. Так и проживу – личностью без особых личных особенностей.

После заплыва на яхте я заболел. Мама сказала, это от нервов, и спрятала масляные краски подальше, чтобы сберечь нервы собственные.

Я уже два дня сижу дома, пью чай с малиной и полощу горло. Тетради и учебники вопят о том, что домашка написана в электронном дневнике, но я их убрал в шкаф, чтобы не так слышно было.

Я решил забить не только на домашку, но и на поиски этого самого хобби. Буду бесхоббитной личностью.

Я просто включил компьютер и получаю удовольствие. В классе мы на программировании в «Логомире» программу для простеньких гонок написали. А я вчера трассу усложнил и придумал, как сделать, чтобы машинка-победитель переливалась разными цветами, как радуга. Написал за час, потом ошибки три часа исправлял. Классно получилось, между прочим, – я ещё и звук добавил. Сегодня напишу кусок финальной заставки, где победителей гонки награждают.

Жизнь продолжается, пусть даже без хобби.

Синяя сумка с потрёпанным хоккеистом на грязном боку явно была тяжёлой. Для полноватого мальчишки в дурацкой шапочке с зелёными звёздами и ярко-полосатой куртке она казалась неподъёмной. Сумка ехала на колесиках. Она грохотала по асфальту, подпрыгивала, попадая колёсами в ямы, и совсем не хотела подниматься по ступенькам подземного пешеходного перехода.

Сумку везла бабушка – маленькая старушка в тёмно-синем пальто, старомодном сиреневом берете и, как положено, с вязаным дырчатым платком на шее.

Бабушка живо забралась на верх лестницы и крикнула отставшему внуку:

– Ну, что же ты, Вениамин! Поторопись – на тренировку опоздаем!

Нетерпение в глазах бабушки подпрыгивало, как сумка на ступенях.

Вениамин вздохнул, закинул клюшку на другое плечо и, догнав бабушку, попытался её переспорить. Делал он это, похоже, в сто двенадцатый раз:

– Ба, это опасный вид спорта.

– Зато он развивает ловкость и грациозность.

– Ба, зато он мозги совсем не развивает.

– Ещё как развивает, – настаивала старушка, не забывая вприпрыжку бежать к светофору. – Когда рассчитываешь, как ударить, чтобы шайба в ворота попала, что, думать не надо, по-твоему?

– Если бы она туда хоть иногда попадала, – пробурчал мальчик.

Неудобная шапка слезла на глаза. Веня остановился, сдвинул её назад и осмотрелся. Бабушки не было. Зато были роботы – один голубой, второй оранжевый. Они приветливо улыбались с рекламного баннера с надписью: «Международная выставка робототехники». Мальчик улыбнулся им в ответ.

– Вениамин! – Сиреневый берет прыгал за оранжевой «Киа спортидж», пытаясь найти неторопливого внука: – Ты где там?

– Да иду я, – мальчик с сожалением отвёл взгляд от яркой картинки.

Во Дворце спорта сумка гневно прогремела по полупустому холлу и остановилась.

– Ну всё. Ты – в зал, я – в раздевалку. Давай клюшку.

Веня протянул клюшку бабушке.

– И будь умницей! – Старушка наконец-то улыбнулась.

Веня ворча устраивался на холодном пластмассовом сиденье.

– Будь умницей, будь умницей… Я-то буду! – Мальчик раскрыл книгу с надписью «Роботы и их программирование». Взглянул на каток: из-за бортика неуклюже выплывала знакомая фигура.

Мальчик вздохнул: почему родители не разрешают одному ходить на кружок робототехники? Всего-то три автобусные остановки. Каждый раз приходится сидеть здесь – ждать, пока у бабушки тренировка закончится.

Санька Сухов болел пятый день. Болеть хорошо, когда нормально себя чувствуешь. А если раскалывается голова и мучают кошмары, хочется поскорее выздороветь.

Иногда Саньке снилось, что одеяло становится тяжёлым и начинает тарахтеть, как старый «жигулёнок». Потом оно превращалось в белого лохматого Прошку и облизывало мальчику нос.

Бабушка Прошку гоняла: Саньке и так тяжело, а ещё кот на грудь ложится. А Санька был рад: после Прошкиного мурчанья приходили спокойные сны.

– Шурочка, выпей морсика, – бабушкин голос раздался, когда мальчику снился очередной кошмар.

Санька сделал два глотка и сморщился: сахар бабушка снова не добавила.

– Я спать. Прошку позови ко мне.

Бабушка поджала губы:

– Ушёл Прошка вчера, так и не вернулся.

У Саньки на душе стало горько, как от непроглоченной таблетки. Вот так друг: бросил в беде, променял на соседских кошек.

В прихожей затрещал звонок.

– Доктора вызывали? – промурлыкал незнакомый мужской голос.

– А Надежда Ивановна где? – удивилась бабушка.

– Болеет. Я вместо неё.

– А как вас зовут-то?

– Доктор Царррапин, – раскатывая «р» на языке, как леденец, ответил доктор. – Пррохорр Степаныч.

Доктор оказался потешный, Санька даже про больное горло забыл. Маленький, толстый, седые волосы торчат – круглая голова похожа на одуванчик. А усы какие: пышные, как у мультяшных злодеев. И пахло от него странно – молоком, а не лекарствами.

Пока доктор осматривал Саньку, мальчик пытался заглянуть ему в глаза – врач казался подозрительно знакомым.

– Что же ты, Шурка, крутишься?

Мальчик вздрогнул от домашнего обращения: чужие обычно называли его Сашей или Александром.

– Посиди спокойно.

Санька старался сидеть смирно и думал, откуда взялось странное желание погладить доктора по пушистой голове.

Набросав рецепт, врач пояснил:

– Пойдёте в аптеку на Морской, в рецептурный отдел. Пусть принимает четыре раза в день по столовой ложке. И сегодня же – нет, прямо сейчас бегите за лекарством.

Через два дня проверить Саньку пришла Надежда Ивановна.

– Что-то я не видела раньше доктора Царапина, – сказала ей бабушка.

– Какого Царапина? – подняла брови Надежда Ивановна. – У нас нет таких.

Я хотел исчезнуть. Но стоял смирно и изучал носки своих ботинок. Они обколупались, зато не сжимали ноги, как в сентябре. Ботинки стояли на пятачке паркета, а дальше было неизученное космическое пространство – кабинет завуча. Если ты сюда попал, тебе не до изучения.

Сверху грохотал голос. Я его не слушал, но вздрагивал от каждого раската. Внутри меня перекатывалось что-то болотно-зелёное и тоскливое. И где-то с краю тёплым огоньком грела мысль, что все великие тоже страдали за искусство.

Всё началось на перемене после четвёртого урока. Я достал карандаш, тетрадь и устроился в уголке. На красном диване, где сбоку порез, и в него бумажки совать удобно. В руке у меня любимый простой карандаш – 2В, чёрный-пречёрный.

Добавил пару штрихов в тетради – скелет с горящими глазами получил алмазный меч и сделал выпад в сторону Дарта Вейдера.

– Ух ты! – Это Илья подсел. – Новая история?

– Нет, та же самая, – вздохнул я. – Может, ещё кадр успею доделать.

Илья мои мысли прочитал:

– А ты на музыке рисуй. Быстрее пойдёт.

Я посмотрел на него с недоверием. В голубых глазах Ильи плясали смешинки, над ними – светлые встрёпанные волосы.

– А если спалят? – возразил я.

– А ты рисуй, чтобы не спалили.

– Это как: глаза смотрят на учителя, а рука фигню какую-то рисует?

– Ладно, – согласился Илья, – тогда на русском. Там все пишут.

– Софья Викторовна между рядами ходит.

– Да ты трусишь! – Илья выхватил карандаш, дорисовал Дарту Вейдеру лазерный меч.

Меч прижался к беззащитной груди моего скелетика.

Я посмотрел на синий школьный галстук на шее у Ильи, и мне захотелось завязать узел потуже. Вместо этого я порылся в кармане и нашёл среди холодных болтов и железок мягкий ластик.

– Эй, не стирай! – Илья прикрыл ладонью Дарта Вейдера. – Бери карандаш и защищайся, как мужик.

– Так, что ли? – Я ткнул хорошо заточенным карандашом в руку, закрывающую рисунок.

Илья округлил глаза, а потом вдруг улыбнулся:

– А давай!

И встал в боевой выпад. Мне показалось, что он сейчас на подоконник запрыгнет, как лягушка. Даже позеленел немного.

Пока он выпрыгивал, мы с ластиком спасли скелетика, но отхватили полруки Дарту Вейдеру.

– Ладно, – Илья с карандашом нависли над листочком, – сейчас мы вам отомстим.

И прочертил на свободной части листа несколько линий – его Дарт Вейдер, корявый, словно танцующий надувной человечек у торгового центра, кинул огненный шар. И огонь летел в моего симпатягу с голым черепом.

Мы со скелетиком выставили щит, но Илья уже рисовал Дарта Вейдера правее. В его руках был скорострельный пулемёт. Из пулемёта летели поросята и визжали. Сначала от восторга, затем – потому что скелета увидели.

– Почему поросята? – удивился я.

Илья растормошил левой рукой и так похожие на восстание макарон волосы:

– А почему бы и нет? Энгри бёрдз есть. У меня энгри пигз будут.

Против поросят отлично сработал портал. Я не знаю, куда он ведёт. Надеюсь, в тёплую грязную лужу, а не на сковородку.

Дальше Илье рисовать было негде – листок закончился. Но Илья изобретательный, даже слишком. И бежевая стена между диваном и окном обрела новую жизнь. На ней поселился агрессивный Дарт Вейдер и милый, добрый, но вынужденный защищаться скелетик.

Когда Надежда Александровна вышла посмотреть, почему мы после звонка в класс не заходим, на стене красовался шедевр. Мне даже хотелось кусок стены выломать и в портфель положить.

Но Надежда Александровна – учитель музыки и, похоже, ничего не понимает в изобразительном искусстве. Тем более в современном. Она голосом Дарта Вейдера из «Звёздных войн» спросила:

– Ну и кто из вас начал это безобразие?

Внутри меня стал расти холодный шар, похожий на «Звезду Смерти». И это было так нестерпимо, что я решил его взорвать, как Люк Скайуокер. Поэтому сказал:

– Я.

Сказал громко, решительно, но прозвучало почему-то едва слышно.

И вот я стою и изучаю пространство вокруг ботинок. Ещё пара сантиметров вправо. Ещё. И я вижу чёрный носок. А чуть правее – ещё один, только, если присмотреться, не чёрный, а слегка синеватый. Но, если не присматриваться, незаметно.

Тут уже все привыкли, что Илья в носках ходит. Точнее, он ходит в ботинках, но, когда жарко, снимает. В кабинете завуча странный климат: сейчас, наверное, плюс пятьдесят градусов.

Или даже плюс сто. А когда входили, было минус сорок.

Я вздрагиваю от очередного раската, но поднимаю глаза вправо и чуть выше. И встречаюсь с глазами Ильи. Спокойными-спокойными, как небо в ясный день. Илья, наверное, мог бы стать джедаем, он ничего не боится: ни в кабинете завуча стоять, ни в носках по школе ходить, ни сказать «я тоже рисовал», когда виноватый уже нашёлся. Хорошо, что у меня такой друг.

А комикс мы теперь рисуем только на бумаге, зато всем классом. Ладно, почти всем классом. У каждого свой персонаж. Я скелета назвал Люк Скайуокер. Вика говорит, что он не похож на Люка. И я соглашусь: мой скелетик намного, намного симпатичнее.

«Время работает на меня», – сказал Дамиан. Он сел за руль «мерседеса» и как помчался по городу! Перед ним все машины расступались. Если он терял контроль над реальностью и упирался в пробку то закрывал глаза и снова произносил волшебную формулу. И светофоры включали зелёный, машины растекались на соседние улицы, а сам Дамиан пролетал за семь минут там, где другие добираются за тридцать.

Даже диссертацию Дамиан писал с помощью волшебной формулы. Говорил: «Время работает на меня» – и за вечер успевал столько, сколько его друг за два месяца не мог сделать.

– Хорошо быть магом! – вздохнули мы с папой, когда фильм закончился.

Утром мы с папой пили кофе. Папа наливал горячий кофе из блестящей турки в высокую чашку с надписью: «Кружка гения», а я вдыхал запах. Потому что детям кофе нельзя.

Не спать до полуночи, потому что про реферат, заданный месяц назад, забыл, – это пожалуйста. А кофе детям вредно.

Так вот, я нюхал папин кофе и сонно запихивал в себя кашу. Тут папа меня обрадовал:

– Димка, мне сегодня в издательство ехать. Хочешь, до школы подброшу?

Ещё спрашивает!

С папой ехать до школы – это целых полчаса. Можно поспать, можно успеть подготовиться к контрольной по русскому. Про неё я как раз помнил, только из-за реферата ничего не успел повторить. А повторять надо было параграфы с семнадцатого до двадцать седьмого. Мелочи, правда?

Папа сел за руль. Я забрался на заднее сиденье, пристегнулся и открыл учебник русского.

Проснулся я от папиного бормотания. Я посмотрел на свои колени: учебник был открыт по-прежнему на семнадцатом параграфе.

– Время работает на меня, – повторял папа, постукивая ладонями по рулю.

– Пап, ты чего?

– Застряли мы, Димка, – смущённо оглянулся папа. – Пробка такая, что ты в школу опоздать можешь.

Я обрадовался: контрольная первым уроком. Можно убрать учебник.

– Время работает на меня, – пробормотал ещё раз папа, и машина сдвинулась с места.– Работает, Димка! Это реально работает, – удивился он.

А я огорчился.

То есть это сначала я огорчился. А потом вспомнил, что я тоже немного волшебник, и тихо шепнул:

– Время работает на меня. Машина даже скорости не сбавила.

Я вспомнил Дамиана: чёрная длинная чёлка падает на один глаз, твёрдый взгляд и уверенность, что это он устанавливает правила. Я вообразил, что я – это он. Закрыл глаза, представил, что машины остановились, и повторил волшебную формулу.

Папа убавил звук магнитолы:

– Что ты сказал?

– С дорогой разбираюсь, – схитрил я. – Говорю, что время работает на меня.

– Молодец! – одобрил папа.

А я вспомнил, как сильно не хочу на контрольную по русскому, сконцентрировался и снова представил, как наша машина стоит в пробке. Закрыл глаза и увидел: вот стоим мы, и «ниссан» впереди не движется, и какая-то красная машина справа стоит тоже.

– Время работает на меня! – шепнул. И тут машина поехала медленнее. Ещё медленнее.

И встала.

– Нет у тебя волшебных способностей, Димка, – вздохнул папа после пяти минут стояния на месте.

Я улыбнулся и решил, что теперь точно можно поспать. Вот только смс-ку Лизе Семёновой, старосте, отправлю, чтобы она отметила, что меня нет по уважительной причине: «Застряли в пробке. На контрольную опоздаю».

Я уже засыпал, когда звякнул телефон: «СВ опаздывает тоже. Контрольная будет на четвёртом уроке».

Мне сразу спать расхотелось. Я с тоской посмотрел на серебристый «ниссан» впереди, на тётеньку, которая красит ресницы за рулём стоящего справа красного «шевроле». Вздохнул, открыл учебник на семнадцатом параграфе и произнёс: «Время работает на меня».

Дамиан же успел написать диссертацию. Может, и у меня получится?

Я не трус, честно. Не боюсь хулиганов, бродячих собак и почти не боюсь темноты. Но когда на уроке гремит: «Парапланов!» – или тихо позвякивает: «А как думает Дима?» – я попадаю в другое измерение.

Там всё ватное и замедленное. Особенно мысли. Они ползут черепашьим темпом. И когда в лабиринте моей памяти черепашка-указатель из «Логорайтера» находит дверь комнаты, в которой скрыт правильный ответ, в классе раздаётся: «Парапланов, два» или «Дима, ты вообще домашнее задание делаешь?».

Спорить бесполезно. Я мечтаю взять учителей, посадить на черепашку и покатать по хранилищам моей головы, чтобы они убедились: я всё знаю.

Правда, там бардак. Представляю, как Лилия Геннадьевна, чихая, разбирает блоки из «Майнкрафта», чтобы достать из кладовки моей памяти листок с правилами употребления Past Simple.

И в момент, когда она уже взялась за него, ей на голову лягушка-липучка в красной каске сваливается. Когда я английский учу, эту лягушку в руке сжимаю. То пополам согну, то башку ей закручиваю – от этого учится лучше. Только теперь лягушка в кладовке с английским сидит и о себе напоминает.

Неделю назад из-за этой лягушечки я в историю вляпался. Точнее, вляпался из-за Жанки, а лягушечка помогла. Вот только помогла мне или Жанке, я пока не решил.

Стою я после уроков в коридоре – думаю: до робототехники спрятаться и на телефоне поиграть или на продлёнку пойти и русский сделать. Смотрю, Жанка идёт, Викину резинку для волос в руках теребит: растягивает, щёлкает по собственным пальцам. Значит, ей скучно: жертву ищет.

Я взял рюкзак и, стараясь выглядеть беззаботно, спиной к ней повернулся и к лестнице пошёл.

– Стой, Парапланов! – Жанкин голос припечатал, как снежок, который на самом деле ледышка.

Подбежала, оглядела меня, выискивая, за что бы зацепиться, и заявила:

– У тебя, Парапланов, страх публичных выступлений. Я тобой займусь. Бабочки в животе порхать будут после моих тренировок.

Я был против. Но Жанке это лучше не говорить – точно не отлипнет. А так оставалась надежда, что на что-нибудь другое переключится.

Вообще, если сложить Жанкино бесстрашие ляпать что угодно кому угодно и мой страх отвечать на уроке, хорошенько перемешать, а потом пополам поделить, как раз получатся два гармонично развитых человека. Вырасту – изобрету машину для смешивания характеров.

На следующий день Жанка ко мне близко не подходила, и я расслабился. Мы пришли вместо музыки в актовый зал – готовиться к новогоднему концерту. Я встал позади всех и уткнулся в телефон.

Я смотрел в прицел лазерного ружья и медленно шёл по улицам полузаброшенного города. Кто-то схватил меня за рукав и вытолкнул вперёд. Жанкин голос сказал, что я – доброволец.

Из-за угла блеснул выстрел. Мир на экране телефона перевернулся, лазерное ружьё упало на асфальт. Жизненные показатели слились до нуля, ноги моего героя содрогались в агонии. В моём животе при виде сцены что-то содрогалось вместе с ними. И это были не бабочки.

Всё оказалось не так страшно: роль досталась хорошая, надо всего лишь орать и убегать. Это я умею. Надо только представить, что привидение протягивает мне тест по русскому, а потом из складок белого балахона достаёт итоговую по английскому, и ужас получится вполне убедительно.

Я решил, что Жанка, довольная своей подставой, отстанет от меня. Пятым уроком была история, а я дома учебник не открывал – в «Сливки шоу» на YouTube как раз новое видео вышло. Расширение кругозора важнее, чем маленький эпизод мировой истории. Я решил, что, как обычно, воспользуюсь правилами беспалевного ученика.

Вы их знаете? Вот они. Первое: никогда не смотри на учителя – лучше в тетрадь или учебник. Второе: не делай резких движений – это привлекает внимание. Третье: не бойся – они чувствуют страх! Четвёртое: в крайнем случае притворись мебелью.

Алёна Николаевна заболела, её снова замещал Николай Васильевич – учитель, похожий на старшеклассника, с вечно лохматой головой и тонкими усиками. С ним правила точно должны были сработать. Вот только Жанка подсела ко мне, а она привлекает внимание, даже если это делать не собирается.

– Кто нам расскажет про Англию после Нормандского завоевания? Есть желающие? – спросил Николай Васильевич, глядя в электронный дневник.

Я, как джедай, разлил внутри организма спокойствие и мысленно слился со стулом. Взгляд Николая Васильевича скользнул по мне, перешёл на Жанкину чёлку, затем перепрыгнул на ёршик Бориса. Я расслабился.

– Парапланов хочет ответить! – заорала Жанка.

Я сделал вид, что Парапланов – это не я. Николай Васильевич, молодец такой, не обратил внимания на Жанкин вопль и вызвал к доске Мишу. Я его даже зауважал. Не обращать внимания на вопли Жанки могут только самые мужественные люди.

Миша тараторил про Вильгельма Нормандского, а я тихо шуршал страницами, пытаясь за три минуты вместить в себя остаток параграфа. Я заталкивал параграф в голову, но он вылезал через уши.

Я всё-таки увлёкся Великой хартией вольности и не заметил, как Миша закончил. Оказывается, история – это интересно, если её читать. Очнулся я от очередного вопля Жанки:

– Спросите Диму, он очень хочет к доске!

На самом деле мне хотелось раствориться, как сахар в горячем чае, стать невидимкой или хотя бы стукнуть Жанку хорошенько. Но первое невозможно, над вторым я работаю, а третьему сопротивляться было всё труднее с каждой минутой.

Николай Васильевич вздохнул:

– Жанна, отстань от Димы. У него тоже язык есть.

– Он им пользоваться не умеет, – хихикнула Жанка. – Стесняется. Я ему помогаю.

И посмотрела на класс, словно ей за это уже медаль на серый пиджак повесили, и все на эту медаль полюбоваться хотят.

Я в этот момент мечтал превратиться в мышонка, забраться на Жанкин нос и укусить его хорошенько, чтобы каждый раз, когда ей заорать захочется, укус чесался и напоминал, что молчание – золото.

Николай Васильевич посмотрел на меня, съёжившегося до размеров карандаша, перевёл взгляд на довольную Жанку и сказал:

– Сделаем так: каждый раз, когда ты будешь кричать, что Парапланов хочет ответить, я буду спрашивать тебя. Ответишь на «четыре» и выше – оценку получит Дима. Ниже – поставлю тебе. Раз уж ты так ему помочь хочешь.

Я улыбнулся, представив полчища «пятёрок» в своём электронном дневнике. Жанка нахмурилась, обдумывая, насколько нечестный вариант предложил Николай Васильевич и почему она сама не может предложить прямо сейчас что-нибудь такое же нечестное.

«Пятёрку» по истории я в тот день так и не получил. Случилось чудо: Жанка целый урок молчала. В конце урока она стащила лягушку в красной каске из моего пенала со словами: «Это моральная компенсация за мои мучения».

Жанка проявила редкое упорство с идеей моего перевоспитания. Мы с ней заключили договор. Если я на уроке руку поднимаю и отвечаю, она отдаёт мне одну фигурку из коллекции липучек, если Жанка молчит целый урок, я отдаю ей.

У нас пока ничья. Коллекция из рук в руки переходит. Каждый раз, когда лягушка в красном шлеме оказывается у меня, на Жанку молчанка нападает. А если лягушка переходит к Жанке, мне отвечать приходится. Жанка её из вредности всегда отдаёт в последнюю очередь.

И знаете что? Моей черепашке в лабиринте памяти словно моторчик приделали. Маленький, правда: ей ещё далеко до скорости ягуара, но верные ответы в памяти она быстрее находит. И отвечать мне уже не так страшно. Особенно если дома учил. Только вы Жанке это не говорите, иначе она что-нибудь ещё придумает.

– Мама, я тебя обрадую, – сказал я.

– Радуй, – разрешила мама.

– У меня за самостоятельную по математике «два».

– И чему я должна радоваться? – удивилась мама.

– Тому, что все ошибки – по невнимательности. Я всё-всё понимаю.

Мама вздохнула, и я огорчился. Не умеет мама правильно смотреть на жизнь. Она открыла на телефоне электронный дневник, нахмурилась и спросила:

– А твоим оценкам по английскому мне тоже радоваться?

– Конечно.

– Они тоже из-за невнимательности?

– Нет.

– Ты там что-то не понимаешь?

– Мама, я ещё не понял, что именно я не понимаю. Я просто не успел всё сделать. Там целых два листа надо было прочитать, перевести и на вопросы ответить. Я же не гугл-переводчик!

– А все остальные в классе – гугл-переводчики? – уточнила мама.

– Нет, не все, – признался я. – Только Жанка, Семёнова и Григорий. А все остальные – как я. Один человек даже хуже.

Мама снова вздохнула, и я пожалел, что хуже меня по английскому только один человек. Лучше бы два. Может, маме легче бы от этого было.

– Может, я для тебя чай заварю? – спросил я. Дело не в том, что я люблю заваривать чай.

Я совсем не люблю. Даже сам пью только соки и воду. Просто не выношу, когда мама огорчается.

Мама покачала головой. Надо всё-таки учить её радоваться самому главному в жизни. Я вчера передачу смотрел, там психолог говорила, что надо уметь замечать приятные мелочи.

Вот, например, у тебя всё на работе плохо, и ваза любимая разбилась, и коленкой больно стукнулся. А ты купил мороженое, и лижешь его, и сидишь довольный.

И тогда я спросил у мамы:

– А может, за мороженым?

На подоконниках нашего кабинета сверкали золотые и серебряные банты. Я старался думать про математику, но смотрел почему-то на яркие обёртки.

Я только смотрел, а Жанка на каждой перемене подходила – водила накрашенным ногтем по разноцветной бумаге и крутила коробки. Ей никто не говорил, что принёс. Хотя она всем растрещала, что в её маленьком красном пакетике лежит.

Наша школа самая лучшая, поэтому литературу у нас сегодня вела Красная Шапочка. Она вызвала к доске самурая, и он, гремя катанами, вышел. Наполнил глаза древнерусской тоской и с чувством прочитал стихотворение Есенина про белую берёзу. Вместо того чтобы эту берёзу в щепки порубить, как ему положено.

Самый большой подарок появился на подоконнике в последний день, его принесла Вика. Жанка перестала трясти остальные подарки и сказала, что коробку размером с увесистую энциклопедию надо сразу отдать ей, потому что она – лучшая подруга Вики.

На подарки прикрепили номера, и все пошли в актовый зал, только Жанка ныла. Она не понимает, что главное в празднике – не подарки, а предвкушение.

Выступали школьники, а потом учителя. Они, как и мы, как и «седьмой альфа» и «шестой бета», песню приготовили. Но из учителей текст только два человека выучили. Остальные по шпаргалке пели и смущались, как троечники у доски. Мне понравилось.

Жанка подошла к Софье Викторовне и сказала, что та пела замечательно. Вот подлиза противная! Всё равно Софья Викторовна ей «пятёрку» за четверть не поставит, она на такие вещи не ведётся.

Я надеялся, что сам свой подарок вытащу. Это же кубик Рубика четыре на четыре! Я его у мамы уже месяц выпрашиваю. Каждый мальчишка в классе умеет кубик три на три собирать. И самые умные из девчонок. А кубик четыре на четыре есть всего у двоих в классе. Теперь у троих будет.

Уже не только Жанка – все хотели вытащить свой номерок и забрать подарок с подоконника. Но тренировка силы воли, похоже, тоже входит в программу лицея, поэтому после школьного концерта был концерт в классе. Класс пиццу жуёт, а кто-то один выходит перед этой толпой, вдыхает запах мандариновых корочек и пытается что-то рассказать. Мне понравились только Костик и Семёнова. Костя на гитаре здорово играет, хотя сам только на голову выше гитары. А Семёнова фокусы показывала настоящие.

И вот мучения, называемые концертом, закончились. Номера всех подарков в пиратскую треуголку сложили и по очереди вытягивали. Жанка кричала, что самый большой подарок – её, и если кто-то другой его достанет, просто обязан ей отдать. Мне достался подарок от Саши – логическая игра и шоколадка. Мой подарок вытащил Костик, и я рад – мы с Костиком дружим.

Жанка вытащила номерок и запрыгала от радости – ей тот самый подарок достался, который она хотела. Она бегала по классу и показывала коробку с красным бантом каждому, а потом села его распаковывать. И заплакала. Потому что в коробке оказался танк. Разобранный на пятьсот пластмассовых деталей. И маленькая баночка клея.

И тогда я подошёл к Жанке и отдал ей шоколадку. Нет, она мне совсем не нравится. Жанка не нравится, шоколадку я бы и сам съел с удовольствием. Просто не дело, когда девчонки плачут. Особенно в Новый год.

Я выскакиваю из автобуса. Мороз щиплет щёки, я прячу нос в шарф. От солнца сугробы светятся, и я перевожу взгляд на пешеходов. Вовремя.

– Извините! – задеваю плечом старушку с пушистым воротником и в такой же пушистой шапке, похожей на странный гриб; между шапкой и воротником торчит острый длинный нос.

Оглядываюсь. Навстречу ей спешат ещё две старушенции: одна в длинном пальто и меховой шапке, вторая, похожая на медведицу, в платке и шубе.

– Маргарита Фадеевна! – закричала медведица. – Вот и ты, голубушка!

Остроносая раздражённо отозвалась:

– Да не кричи ты так, Марья Петровна.

От дома Вадика до моего три автобусные остановки. Раньше Вадика привозили ко мне в гости на машине. Теперь мы взрослые – пятый класс! – и пойдём гулять одни. Точнее, с Вадимом. Мне одному можно только в школу. А с Вадиком мама готова хоть куда отпустить: хоть на Северный полюс, хоть в южноафриканскую страну бунт подавлять.

– Вадим – серьёзный мальчик, – сказала мама со вздохом.

И я понял, что до одного из этих двух слов я недотягиваю. Видимо, до «серьёзного». То, что я мальчик, сомнению не подлежит, надеюсь.

Деревья в парке белые-белые: даже ветви берёз инеем покрылись. Люди на эту красоту внимания не обращают: съёжились и бегут, как вопросительные знаки. Только у распахнутых ворот три фигурки приплясывают: самая высокая и самая низкая – в куртках, а средняя в розовом пуховике до колен, капюшон надвинула так, что глаз не видно. Но я и так знаю, что это Нина.

– Димыч! Наконец-то! – Вадик снял перчатку и протянул мне руку.

Лера, маленькая и шустрая, кивнула, продолжая подпрыгивать, как мячик. Нина смущённо улыбнулась сверху вниз: за полгода она выше меня стала.

Мы вчетвером дружим с детского сада. Только Вадик уже три года живёт с родителями в Стокгольме, его отец – дипломат. Поэтому видимся редко.

– Чёт я замёрз, – сказал Вадик через пять минут. – Может, ну его, парк? Пойдём в кино? Я угощаю!

Вадик купил билеты, мы с девчонками запаслись колой и попкорном. В тёмном зале с трудом нашли свои места. Реклама как раз закончилась, на экране появилась надпись: «Пауки-убийцы». На неё набежали паучищи разных размеров, и начали звучать такие нотки, что захотелось залезть на кресло с ногами. Вдруг пауки сбегут с экрана и спрячутся под сиденьями?

Мы захрустели попкорном, от страха иногда прикусывая пальцы. Сзади раздался голос: «Маргарита Фадеевна, Софья Львовна, вы где, голубушки? Я ничего не вижу».

Я оглянулся. Через три ряда от нас продвигалась знакомая медведица. Перед ней в середине ряда торчали две шляпки.

Я толкнул Вадика:

– Смотри, какие чудные старухи! На фильм ужасов припёрлись. Зал, что ли, перепутали?

Вадик оглянулся, съёжился и, вместо того, чтобы поржать, ткнул пальцем в пространство перед собой:

– Сейчас начнётся!

На экране кудрявый мальчишка шёл по залитой солнцем улице маленького городка и улыбался. Даже музыка была весёлая.

Я с непониманием посмотрел на Вадика, но он уже отвернулся к Лере и заинтересовался, сколько попкорна осталось в её стакане.

Фильм был ничего, умеренно страшный. Лерик за Вадика дважды хваталась, Нина полфильма прятала голову за Лериной спиной, старушки визжали так, что их вывели из зала. Мы потом в кафешку пошли, старушки всё ещё сидели на диване возле касс – отходили от фильма, наверное.

Мы спустились на второй этаж и пошли мимо пластикового динозавра. Динозавр стоял на травяном холмике, его голова как раз возвышалась над моей. Удобная для хищника позиция: проголодался – откусил башку любому проходящему – и дальше наслаждайся жизнью.

Только я об этом подумал, как динозавр моргнул, медленно повернул голову и рыкнул на девчонок. Они завизжали. Нина повисла на Лере, Лера – на Вадике.

Пока Вадик девчонок стряхивал, я подошёл – погладил динозавра: мягкая кожа, на лапе – три резиновых пальца. Вот бы домой такого! Мама заглянет спросить, сделал ли я уроки, а динозаврик как повернёт голову, как зарычит!

– Прикольно! – Это уже Вадик подошёл, и не просто подошёл – сунул руку в пасть: – Интересно, можно зуб на память вытащить? Буду на верёвочке носить, говорить, что лично из пасти рычащего динозавра вытащил. И не совру ведь!

Только девчонки осмелели, чтобы подойти и погладить динозавра, как Вадик их неожиданно сгрёб в охапку:

– А ну пошли! Я проголодался, как динозавр.

Понятно, они сразу зубастика забыли: Вадик, который угощает пирожными, лучше.

Когда мы дошли до эскалатора, чтобы спуститься к кафешкам, сзади раздались визги и крик:

– Прости, осподи, да что ж это такое творится-то!

Бабульки в шляпках поднимали под руки сидящую на полу напротив динозавра подругу.

– Это не старушки, а супершпионы, – прокомментировал я, – под старушек они только маскируются. Хотят Вадьку схватить и выпытать у него дипломатические тайны.

Зря я это сказал. Лера и Нина с восторгом уставились на Вадьку – прямо как я на динозавра. А Вадька даже не отшутился: покраснел и попёр к кафе один.

В кафешке пахло кофе и яблочным пирогом. Первая порция пирожных растаяла быстро. Вадик отправился за добавкой, а мы с девчонками стали решать, куда податься дальше.

– Поехали на Невский! Там вечером так красиво! Может, автобус с Дедами Морозами встретим – я во «ВКонтакте» фотки видела, – предложила Лера.

Мы с Ниной решили, что идея хорошая. Я, как и обещал, набрал смс: «Мы гулять по Невскому». «Только если с Вадимом», – пришёл ответ. Ну да, он же в Европе живёт, ему доверять можно. А я, можно подумать, в Азии.

Нину родители тоже отпустили, Лерик всегда вольная птица.

К столу подошёл Вадим с тарелкой эклеров.

– Вадик, мы в центр решили ехать, – Лера ожидала увидеть восторг в его глазах, но Вадим сник.

В дверях кафе появились супершпионы. Все трое расстегнули пальто и шубы, а остроносенькая сняла пушистую шапку. И я вдруг понял, что глаза у неё Вадькины.

– Ребят… Тут такое дело… В общем, в метро мне нельзя – бабушка потеряет. Мне гулять только под её присмотром можно. Только не оглядывайтесь. Она с подружками. Охраняет меня.

Вадик вздохнул. Таким мрачным я друга никогда не видел. Надо бы его развеселить.

– Может, тогда в боулинг? – Я представил медведицу в шубе разбегающейся с боевым кличем и шаром для боулинга в руках и добавил: – И бабушек с собой позовём. Будет весело.

Дверь закрылась. Ключ в замке повернулся и дважды щёлкнул.

Раньше бы я обрадовался: родители ушли, старшая сестра в гостях у подруги – здравствуй, свобода! А сегодня нет. Потому что свободу надо разделить с двумя двоюродными сестрами и братом.

Свободы мне дали больше, чем обычно: разрешили конфеты, мультики и даже видеоигры. «В разумных пределах», – добавил папа.

Раньше я сам себе тоже разрешал всё в разумных пределах – так, чтобы взрослые не заметили. Но сегодня пределы можно расширить.

С девчонками проблем не будет: Ксюша в школу ходит, с ней уже не только про свинку Пеппу можно разговаривать. Маша детский сад заканчивает, скоро на человека будет похожа. А вот брат… Он в таком возрасте, когда его братом назвать трудно: вредина врединой.

Я посмотрел на гостей взрослыми глазами. Главная задача – сделать так, чтобы они не заплакали, не пробили лаз к соседям сверху и не затопили соседей снизу. Миссия выполнима: я сам недавно был в детском возрасте и понимаю, чего вся эта малышня хочет.

Я включил мультики, насыпал целую тарелку конфет и разломал на дольки шоколадку.

– Вот! – говорю, довольный собственной изобретательностью.

– «Алёнка»? – поморщилась Ксюша. – Надоела уже.

– Включи что-нибудь другое, – попросила Маша. – То, что мы не видели. Я этот мультик наизусть знаю.

Витька молча полез в кухонный шкафчик. «Хорошо, что молча», – подумал я и вздрогнул от грохота полетевших на пол крышек.

– Сейчас до кастрюль доберётся, – предупредила Ксюша.

– Витенька, пойдём со мной, покажу что-то интересное, – я сделал голос противно-сладеньким, как у соседки, когда она со мной маленьким разговаривала.

Витька высунул голову из шкафчика, посмотрел хитрющими глазами, помотал головой и спрятался обратно. На пол, подпрыгивая, полетела первая кастрюля – мамина любимая, с ромашками на боку.

Ксюха по-взрослому покачала головой:

– Так не работает. Есть машинки? Тащи сюда.

Машинок было немного – всего-то штук десять, я ведь уже взрослый. Хотел сунуть их Витьке в шкаф, но сестра посмотрела на меня как на маленького:

– Ты что, всё испортить решил? Давай сюда!

И Ксюша принялась катать машины, бибикая и завывая. Она играла так увлечённо, что мне захотелось отнять у неё машинки и играть самому. Витя выбрался из шкафа и протянул руку к самой лучшей машинке – красной пожарной с выдвижной лестницей:

– Дай!

Я обрадовался, что дома теперь тихо и все гости заняты, но тут пришла перемазанная шоколадом Маша.

– Давайте в прятки! – сказала она.

– Да ну! Давайте лучше в лего, – поморщился я.

– Я тогда буду капризничать, – мило улыбнулась Маша.

– Капризничать! – радостно поддержал её Витя.

– В прятки, – вздохнула Ксюша.

Она всегда остаётся за старшую и знает, что лучший способ выиграть войну – не начинать её.

Я посадил брата за диван, а сам спрятался за занавеску. Когда в комнату вошла Ксюша, Витька вышел из-за дивана и указал:

– Он там!

– Так нечестно! – запротестовал я.

Ксюша снисходительно улыбнулась:

– Ну, прячься ещё раз, если хочешь. Через минуту я понял её коварный план.

Прежде чем спрятаться самому, надо было снова спрятать Витьку. Впрочем, он сам нашёл место – в книжном шкафу за стеклянной дверцей. И уже пытался туда забраться.

С полок посыпались учебники, тетради, альбом и краски. Витя забыл про прятки, схватил краски и тетрадь для контрольных работ по математике и закричал:

– Рисовать, рисовать!

Мама говорила, что эти краски только для уроков, поэтому я их забрал у брата, а ему принёс мамины масляные, которыми она картины по вечерам рисует. Это же не для уроков, значит, можно.

Тетрадь для контрольных я бы с удовольствием отдал Витьке: пусть хоть рисует, хоть самолётики делает. Но, думаю, мама огорчится. Хотя чего огорчаться, непонятно: там же ничего ценного.

Я принёс листочек из папиного кабинета. Но одного листика было мало. Пачка закончилась.

Я не знал, можно ли открывать новую. Маша нашла много листочков, исписанных папиным почерком с одной стороны. Черновики, наверное. У меня в столе тоже много таких лежит. Это разумно – черновики использовать для рисования.

Витька рисовал, мы играли в прятки, чтобы Маша не капризничала.

Хорошие места для пряток быстро закончились, и я решил вытащить из шкафа бельё. На пол бросать нельзя, и я отнёс часть в стиральную машину. Остаток унёс в бак с грязным бельём – это лучше, чем его на пол бросить.

Надо было придумать ещё места для пряток, и я вспомнил, что в нижней части книжного шкафа лежат журналы. Если их убрать, столько места освободится!

Журналы отнёс в кабинет. Смотрю, Витька там целую мастерскую устроил. Художественную. На листочках рисовать ему надоело, он шкафы стал раскрашивать. И так ярко у него получается! Такое сочетание цветов Изольде Ивановне, нашей учительнице ИЗО, точно понравилось бы. Она знаток и ценитель современного искусства. А вот мама классику предпочитает. Ну ничего, если не понравится, стереть можно. Масляные краски ведь водой оттираются? Мои акварельные точно оттираются, только след иногда остаётся.

Когда родители и дядя с тётей вернулись, всё было в порядке. Усталая малышня спала. Ксюша уснула на моей кровати. Маша – в шкафу в прихожей: обувь мы оттуда тоже выгребли. Красивый разноцветный Витька спал на полу в кабинете. Но ему было тепло – он устроился на груде бумаги и журналов.

– Рано вы пришли, – небрежно сказал я, – могли бы ещё погулять. Мы играли, но всё было в разумных пределах.

Папа с каким-то странным лицом рассматривал кабинет. На шкафах красовался шедевр экспрессионизма. На бумагах, залитых масляными красками, спал Витька с потрясающе синими волосами. Из-под его рисунков местами выглядывал папин почерк. На полу, на журналах, на Витькиной спине лежали три сапога и два ботинка. Под головой у Витьки была мягкая тапочка.

– Да, – вздохнул папа, – ты, конечно, молодец. Жаль только, пределы разумного у нас с тобой разные.

– Давай решайся. Завтра или никогда: последний день перед каникулами. – Вагон метро качнулся, Дима схватился за поручень, Лёва – за Диму.

– Думаешь, сработает? – Лёва посмотрел на друга с надеждой.

– Конечно. Девчонки – они же такие, странные. Мне сестра объясняла: хочешь встречаться с девчонкой – подари ей эмоции. Незабываемые.

Американские горки – вот незабываемые эмоции. У Лёвы до сих пор чешется застрявший в горле крик, когда он об этом вспоминает. Вот только зимой парк аттракционов закрыт.

Другую порцию незабываемых эмоций Лёва получил, когда с соседом по даче, Васей Хитровым, за яблоками ночью к злюке Кларе Михайловне ползали. Яблоки оказались похожими на хозяйку: мелкие и кислые. А чтобы было не так стыдно, пришлось следующей ночью ещё раз ползти – столько же сладкой медунички на крыльце оставить, сколько недозрелой антоновки утащили.

Яблок зимой тоже нет. Да и вряд ли Полина обрадуется предложению: «Давай ночью залезем в чужой сад. Ты этого никогда не забудешь. Обещаю».

Лёва вышел из метро и тут же замёрз. Ветер сметал снег с асфальта, пригоршнями кидал его в прохожих, в Тимати, который в чёрной футболке радостно улыбался декабрьскому холоду. Рядом с Тимати, которому неизвестный, но талантливый художник подрисовал тараканьи усы, висела другая афиша. «То, что надо», – решил Лёва.

Лёва не спал всю ночь. Конечно, Полина – девчонка компанейская, постоянно с кем-нибудь то в кино, то на каток ходит. И с мальчишками дружит так же, как с девчонками. Но, чтобы он, Лёвчик Ладушкин, пригласил её, нужен запас смелости за целый год. Вот Лёва и ворочался: то замерзал под тёплым одеялом, то в жар без него бросало.

Школа перед каникулами звенела от радости, Лёва звенел от собственной решительности. Главное, до вечера решительность не расплескать.

В коридорах уже выключали свет. У мальчишек заканчивался заряд на телефонах, когда девчонки вышли после репетиции. Дима отвлёк Олесю. Полина начала спускаться по пустой лестнице.

Лёва старался казаться как можно более раскованным. Догнал Полину двинул рюкзаком по голове, а когда та возмущённо обернулась, протянул билет:

– У меня один лишний. На завтра. Пойдёшь? И Полина согласилась. Взяла билет. Видимо, удар получился нужной силы.

Лёва онемел. Он репетировал небрежное безразличие на случай, если Полина скажет «нет». Импровизировать мозг отказывался. Лёва равнодушно развернулся:

– Ну и ладно. Не хочешь – как хочешь.

Чувствуя удивлённый взгляд Полины, на негнущихся ногах он шёл как можно более гордой походкой, в душе желая прямо сейчас изобрести машину времени.

В воскресенье Лёва умылся так, что нос блестел. Набрызгался папиными духами – пришлось открывать все окна в квартире. Хотел купить Полинке цветок, но решил, что это перебор. Ещё подумает, что влюбился.

В кинотеатр Лёва пришёл за час. Купил два стаканчика колы и большую банку попкорна, сел на мягкий чёрный диванчик. Руки тряслись. Попкорн запрыгивал в рот самостоятельно – ничем другим объяснить то, что к приходу Полины осталась треть банки, Лёва не смог. Он этот попкорн в руки не брал. Точно.

Всё, что придумывал Лёва для начала разговора, не годилось решительно. В голову лезли варианты: «Ты какой тип оружия предпочитаешь в ГТА?», «Ты знаешь, что в „Майнкрафте” можно построить самолёт, только он не будет садиться?» и, на крайний случай, «А ты умеешь печь блинчики? Давно хочу, но не знаю как». Хорошо, что Полинка пришла поздно – на экране появилось название фильма, когда они протискивались на свои места.

«Шлёп!» – Снежок съехал по синей куртке.

– Эй, ты, мелочь! А ну перестань!

«Плюх»! – съехала набок серая шапка с полосками.

– Пятиклахи! Вы что, совсем офигели?

– Ага! – согласились мы и стали дальше лупасить снежками по проходящему мимо шестому бета, а потом и по шестому альфа.

Шестиклассники ругались и пробегали мимо. А что ещё они могли сделать? Мы выстроили крепость вдоль всего школьного забора – от одной калитки до другой. Нас не обойти. И даже не ответить: весь снег на нашей стороне.

Школьный двор чистил на третьем уроке маленький жёлтый трактор с надписью: «Bobcat» на боку. Он был похож на шустрого полноватого мужичка: сгребёт снег, на одном месте покружится, как фигуристка, отъедет, снова крутанётся. Не поймёшь, танцует или работает. Я им на математике любовался: интересно-то как, не то что задачи на сплавы и растворы.

Назавтра после пятого урока мы снова заняли позиции за снежным валом. Кто-то из шестиклассников сказал, что мы нечестно поступаем. Мы согласились, уступили половину снежной площади и перестроили крепость. Теперь у нас было два укрепления напротив друг друга. И шестиклассники нас тоже нещадно стали лупасить. Но так даже веселее.

Февраль выдался вьюжный и снежный. К началу марта снега стало столько, что мы построили пещеры. Строили в глубине: всё, что с краю, кот Боб засыпал – так я прозвал тракторок.

Вот сидели мы как-то с Ильёй, Борей и Колей Шустиком в пещерах и подумали, что надо подснежные ходы между пещерами построить. Причём все одновременно подумали – не разобрать, кто первый. Вот бы у отличников так на контрольных решения подслушивать. Главное – на свой вариант настроиться.

И мы стали рыть. Учителя нам ничего не говорили – они нас, наверное, не увидели. Снег белый, мы уже тоже все белые: и брюки, и куртки, и с шапок снег комьями свисает.

К нам шестиклассники подошли. Позавидовали тому, какие мы белые, посмотрели на наши ходы и ушли. Только Сверчков и Голубев остались. Сверчков просто так, а Голубев потому, что его мама уже электронный дневник сегодня видела. Он вообще присматривал пещеру для ночёвки.

Голубев спрятался в мою пещеру, а потом решил перелезть в Борину по подснежному ходу. Полз он, полз. Головой уже Борину пещеру увидел, а ноги всё ещё в моей оставались. И вдруг как заорёт.

– Что с тобой, Голубев? – спрашиваю.

– Не могу вперёд продвинуться, – отвечает.

– Тогда назад ползи, – посоветовали мы.

Голубев назад не пополз, а снова заорал. И мы поняли, что он застрял.

Сначала мы обрадовались, и Боря даже кричал, что это ловушка специально для Голубева. Но Голубев стал таким несчастным, что радоваться расхотелось. Захотелось принести ему горячего чаю.

Мы с Ильёй схватили Голубева за ноги, а Боря выталкивал его голову из своей пещеры. Но Голубев не шёл ни туда ни сюда. И тут мы увидели директора. С ним шли два дядьки и тётенька незнакомая. Комиссия, наверное, какая-нибудь. Они к нам часто ходят.

Мы сказали Голубеву, чтобы он орать перестал, и встали так, чтобы его ноги видно не было. И дружно красиво поздоровались. Директор почему-то нахмурился, тётенька большие глаза сделала, а один дяденька подмигнул. «Говорящие снеговики, – сказал. – Удивительно!»

Они прошли, а мы стали снова Голубева вытаскивать. Даже стали думать, что придётся крышу перехода ломать, но её пока было больше жалко, чем Голубева. Тем более он сам хотел на ночь здесь остаться.

А потом пришёл мой друг Глеб Попов. Он всегда ко мне подходит, чтобы поздороваться. Увидел Голубева – дёрнул его за ногу, Голубев и вылетел на свободу.

Нам немного грустно стало, что Голубев так быстро откопался, но снег-то ещё есть. И лицеистов вон сколько! До апреля ещё кого-нибудь закопать успеем.

Мы теперь каждый день после уроков пещеры расширяем и подснежные ходы строим. Только я на математике стараюсь больше не любоваться на кота Боба – мне оценка по самостоятельной за сплавы и растворы совсем не понравилась.

Кораблик нырнул под скалу, чёрную от пыли, сверкающую алмазами. Он не пропал – Маринка выловила его в следующей проталине. Положила в карман и догнала девчонок.

Подруги спорили. Объёмные пакеты в руках подпрыгивали, словно спорили тоже. Маринка знала: в пакетах лежат коробки, внутри отдыхают блестящие туфли, чёрные чешки, розовые пуанты. Костюмы Светлана Николаевна увезла сама.

– Я была прекрасна! – Блёстки на голове Олеси сверкали не хуже алмазов на Маринкиной скале-сугробе. – Мне казалось, я лечу, а не танцую!

– А как тебя Седов подхватил, – заахали Света с Полинкой. – Ты плыла по воздуху.

Маринка вспомнила красное от напряжения лицо Юры Седова. Казалось, он уронит Олесю посреди сцены. Маринка хихикнула, представив, как у Седова подгибаются коленки, а Олеся падает на него сверху и накрывает огромной розовой пачкой. «Умер от несчастной любви» называется картина.

– Ты тоже была ничего, Полина, – снизошла до подруги Олеся. – Тебе аплодировали. Не так, как мне, конечно.

Маринка согласилась: Полина пела великолепно. Но её блестящие туфли были ещё лучше. Маринке даже казалось, что аплодируют туфлям, а не Полине. Люди умеют ценить настоящую красоту.

– Ну и ты, Светик, ничего, – девочки разрешили подруге дорасти до них.

Они были неправы. Света выступила классно. Их было пятеро, все в драных джинсах, с афрокосами и лицами, раскрашенными разноцветными полосами. В таком виде можно стоять и не двигаться – уже супер! Но они ещё и скакали, прыгали и орали громче, чем музыка.

Маринка поставила бы Светин номер в рейтинге выше, чем Олесин. И даже выше Полинкиных туфель.

– Ты, Маринка, не расстраивайся, – сладеньким голосом начала Олеся.

– А чего мне расстраиваться? – удивилась Маринка. – Я выступила лучше всех. Разве не так? – добавила она, глядя на изумлённых девчонок.

В чёрных строгих туфлях, которые мама называла «лодочками», хотя они были без вёсел, Маринка вышла на сцену. Голубое атласное платье казалось прохладным. Маринке нравилось гладить его волны. Она рук не отрывала от подола. Две минуты назад девочка смотрела в зеркало. Она знала: белый огромный бант и кудряшки великолепны.

Маринка вышла на середину сцены. Старшеклассник Рогулькин поправил микрофон и подмигнул ей.

Маринка бодро начала читать сто раз отрепетированное стихотворение:

Маринка столько вложила в эти слова, что весь зал прочувствовал: это она, Марина Тополева, стоит на носу пиратского корабля. Ветер треплет ей волосы, пытаясь содрать пышный бант. А вокруг столпились пираты, и они готовы плыть с ней на край света. Потому что красота – страшная сила.

Зал увидел Маринку на белом коне – нет, на единороге с золотым хвостом. Перед Маринкой сидел милашка-дракон, они уносились прочь от рыдающей Олеси. На голове Олеси в лучах заходящего солнца блестела корона.

– Ты сам об этом прочитай, – обратилась Маринка к залу.

И в этот момент она зал впервые увидела. Сотни – нет, тысячи, нет, миллионы глаз. И все смотрят на Маринку. Стихотворение, похоже, испугалось. Убежало. И тогда испугалась Маринка: стоять на сцене одной, без стихотворения, жутко.

Из-за занавеса зашептал Рогулькин:

– Давай ещё раз! Читай сначала!

И Маринка начала. Она ещё раз прокатилась с пиратами, спасла дракона от Олеси и споткнулась на той же строчке. Стихотворение исчезло, растворилось, бросило её.

Сбоку раздалось шипение Светланы Николаевны:

– Марина, попробуй ещё раз. Ты же знаешь его!

Но Марина не смогла бросить ни слова в огромный зал, в молчащую бездну.

А бездна ожила: зал зааплодировал. Ей аплодировали громко – громче, чем Полинке, Свете и Олесе. Так не аплодировали даже рыжему старшекласснику Заратустрову, а он показывал настоящие фокусы.

– Да, – сказала девчонкам Маринка. – Мне аплодировали громче всех и дольше всех. Я даже думаю: может, в следующий раз стоит повторить этот успех?

Инфузорию-туфельку я отодвинул в сторону. Японских самураев даже не стал из книжного шкафа доставать: пусть лежат, под горой тетрадей им тепло и уютно.

«Проблемы надо решать по мере поступления», – говорит мама. Сначала сделаю письменные.

Сгрёб листочки с рисунками влево, модели из лего – вправо. Достал математику и порадовался: задали мало – решение меньше трёх страниц займёт.

Кирпичом грохнула тонкая тетрадка по русскому: один номер устно, в тетрадь записать три предложения. И два слова разобрать. Это невыносимо много.

Математику сделал быстро – за сорок минут. Открыл русский. В тетради написал «четвёртое апреля». И тут как раз телефон звякнул.

«Ты готов?» – спрашивает. Это про завтрашнюю битву. Я вспомнил японских самураев и решил, что битва важнее, чем домашнее задание. Достал из рюкзака обрывок листочка в клеточку с формулой сборки кубика четыре на четыре.

Мелькали жёлтые, красные, синие квадраты. На пальцах и гранях почти появились мозоли. На лице – улыбка. Я выучил. Всего-то два часа прошло.

Посмотрел на русский – почему-то там так и осталась только дата написана. Мог бы и сам себя сделать. Два часа – более чем достаточно.

Я взял ручку и заставил себя вывести «домашняя работа». Красиво получилось. Я пять минут на неё любовался. Упражнение читал минут семь. Или семнадцать. Потому что перечитывать приходилось – перед глазами всё ещё цветные квадраты мелькали.

Под учебником звякнуло. На телефоне высветилась мордочка. Один глаз синий, второй красный. Оба квадратные. Причёска из перьев. Класс! Новый персонаж Ильи.

Тренькнул вопрос. «Твой готов?» Нет, конечно. Я же два часа русский делаю – когда персонажа рисовать? «Проблемы надо решать по мере поступления», – вспомнил я и решил, что очередная как раз поступила.

Персонажа закончил быстро – за час двадцать. Отправил рисунок и получил порцию заслуженного восхищения. Илья писал, что на голове должен быть шлем, а не цилиндр, а лицо у персонажа такое, словно он булку прожевать не может.

Я улыбнулся сообщению и с тоской посмотрел на тетрадь по русскому. До чего же трудный предмет! Три с половиной часа сижу а дальше двух строчек не продвинулся.

В открытом учебнике молчало упражнение, а я вспомнил, что по программированию на понедельник для желающих задали. Через полчаса на мониторе красовался код, ещё через час он заработал как надо.

От вечера остался тёмный огрызок. Завтра проблемы точно поступят, надо сделать так, чтобы их было меньше. За семь минут сделал устное упражнение. За пять – перекатал в тетрадь предложения. Ещё десять минут ушло на разборы.

«Треньк!» – снова телефон. Смотреть сообщения не хотелось, но тут он затрещал, как попкорн в печи. Взорвался просто. «Это звук неприятностей», – подумал я. Так и есть: в чате обсуждали, что завтра контрольная по Древней Японии.

«Проблемы надо решать по мере их поступления», – вспомнил я и отправился чистить зубы. До контрольной ещё двенадцать часов тридцать пять минут. Что-нибудь придумаю. Может, утром прочитаю. Может, учебник под подушку положу – вдруг что-то впитается.

Я возвращался из школы. Солнце грело спины тающих сугробов, они жмурились искорками снега. Бой по кубику Рубика прошёл удачно. Пятое место в классе, хотя только вчера формулу выучил.

С козырька над крыльцом свисали сосульки – дом предчувствовал весну. Дверь приветливо скрипнула. За дверью встретил мамин взгляд – колкий, как кончик сосульки.

Ботинки уныло впихнулись в угол прихожей. Куртку пришлось аккуратно повесить. Мне хотелось изучить узоры на квадратиках пола, но пришлось поднять глаза и уткнуться в мамины. Там были оценки из электронного дневника. Кто вообще придумал это орудие пыток?! Так можно было бы всю неделю ходить спокойным, взбучку получать только по субботам.

– Дмитрий, может, объяснишь, почему у тебя сегодня одна «пятёрка», одна «тройка» и две «двойки»?

Я не мог.

– Ни одной «четвёрки» за две недели. Только «тройки» и «двойки».

– «Пятёрки» тоже есть, – возразил я. Но это я зря сделал.

– Значит, можешь выучить на «пятёрку». Почему не учишь?

Врать бесполезно, но выкручиваться надо. Я включил креативность:

– Мама, «четвёрки» для слабаков.

Мамины брови выгнулись вопросительными знаками.

– «Пять» получаешь, если выучил всё на совесть.

– «Два», если совести не хватило?

– Не совести, а времени. Это разные вещи.

– А «тройки»? Что там со временем?

Я подумал, как сформулировать правильно. Целых тридцать секунд думал. Или тридцать пять даже.

– Ты же помнишь: если я честно рассказываю, ты не ругаешь.

Мама кивнула, но глаза её стали стальными. Как мечи японских самураев, которыми харакири делали. Остатки мужества заскреблись запертой в комнате кошкой, но я выдохнул:

– «Тройки» – это потому, что я не учил. Вспомнил, что было на уроке.

Мама молчала, но её глаза спросили про формулу кубика Рубика. Про нового персонажа. И про дополнительное задание по программированию они тоже откуда-то знали.

Я не выдержал:

– Мама, это нечестно – так громко молчать!

– А заниматься ерундой, вместо того чтобы учить уроки, – честно?

– Во-первых, это не ерунда. Это детство. Ты сама говорила, что у ребёнка оно должно быть.

– Что во-вторых, наверное, не имеет смысла спрашивать?

– Имеет. Я сейчас скажу.

Запертая в комнате кошка уже выла пожарной сиреной. Я вспомнил, как в нашем комиксе мой персонаж не сдавался. Когда его загнали на край обрыва, он вырастил крылья и полетел. Кошка перестала выть и удивлённо оглянулась: за плечами красовались два восхитительных крыла. Пушистых.

Слова были камнями, каждое падало на ноги – не сдвинуться с места:

– Во-вторых, это нечестно – заниматься своими делами вместо домашнего задания. Я постараюсь на следующей неделе готовиться так, чтобы получать как минимум «четвёрки».

Мама прищурилась:

– Те самые, которые для слабаков?

Могла бы и промолчать. Взрослая всё-таки. Но стальные сосульки в её глазах растаяли, и я обнял маму:

– Да. Если это надо для твоего спокойствия. Мама ответила тёплым шариком нежности:

– Мой руки, иди ужинать.

– Нет, – твёрдо сказал я, – надо разобраться с самураями. Сначала битва, потом котлеты.

Лужи превратились в ледяную корку. Маринка скользила, размахивая оранжевым мешком со спортивной формой, нарисованный на нём единорог пытался удержать равновесие.

Света шла по краю замёрзших луж, тонкие льдинки хрустели под коричневыми сапожками. Жестикулируя, она объясняла, какие будут декорации, а Маринка представляла себя в костюме.

Жаль, что роль царевны досталась Олесе! На Маринке прекрасно бы смотрелось пышное белое платье с рукавами, похожими на крылья. А лучше всего на ней сидела бы роскошная корона – Светлана Николаевна называла её кокошником, но кокошник – это то, что носят с красными сарафанами. А это чудо, похожее на большую изящную снежинку, – настоящая корона.

На перекрёстке они расстались: Света с декорациями в голове пошла к шестнадцатиэтажке, а Маринка с единорогом и мечтами о короне – к своему подъезду.

Садиться за уроки Маринка не спешила. Налила чай, взяла пачку печенья и села перед телевизором. По «Диснею» шла «Леди Баг и Суперкот».

Маринка смотрела, как Суперкот зажигает свечи на крыше одного из парижских домов, и думала, что в костюме Леди Баг она, Маринка, тоже неплохо смотрелась бы. А Суперкотом стал бы Заратустров. И в костюме Суперкота он влюблённо смотрел бы на Леди Баг, то есть на Маринку. А она смотрела бы на него так же, когда он становился Эдрианом. Правда, ему пришлось бы из рыжего в блондина перекраситься, но это ничего, ради искусства и любви и не такое делают.

Маринка вздохнула и вернулась в реальность, где она – пятиклашка, даже имени которой старшеклассник Заратустров не знает. Для него она незаметный камушек по дороге в школу.

Но школа – это не только подруга и Заратустров. Это ещё и домашнее задание. Маринка вернулась в прихожую и обнаружила одинокого единорога: школьного рюкзака не было.

Не оказалось его и в комнате, и на кухне. Маринка даже на лестничную площадку выглянула: вдруг она его там оставила, пока дверь открывала.

В кармане зазвучала знакомая мелодия, Маринка достала смартфон. Звонила Света:

– Марин, по литературе правда ничего не задано?

Вместо ответа прозвучал вопрос:

– Света, а ты не помнишь, я с рюкзаком шла или нет? Найти не могу.

Прокрутив события дня, подруги выяснили, что Маринкин рюкзак остался в школе на первом этаже, рядом с диваном, с той стороны, где спортзал. Маринка скинула его, когда ждала Свету. А Света заболталась в гардеробе с Олесей.

Когда подруга пришла, Марина, свирепо вращая мешок с единорогом, выпалила:

– Копуша! Ждёшь её, ждёшь, а она про тебя даже не помнит.

– Мы постановку обсуждали, – Света смотрела виновато. – Знаешь, какие нам костюмы придумали?

И Маринка, думая о спектакле, смотреть который будет вся школа, и восьмой класс, наверное, тоже, забыла про портфель.

До школы идти двадцать минут, бежать – десять. Ветер крутил снежную порошу, пытался нырнуть за ворот, заглянуть в лицо. Закончился асфальт, началась твёрдая, заледеневшая земля. Голова твердила: «Да кому он нужен, твой рюкзак?» Сердце стучало: «А вдруг кому-то нужен?»

В непривычно пустой школе, казалось, не только звуки исчезли – свет стал менее ярким. Пока Маринка шла двадцать шагов до дивана, воображение рисовало картинки со скоростью лепестков, обрываемых с ромашки: «Есть рюкзак – нет его – есть рюкзак…»

Маринка заглянула за диван: «Нет его».

Дыхание перехватило, словно девочка глотнула морозного воздуха. Маринка протёрла глаза и ещё раз посмотрела на пустое место за диваном, осмотрела всё пространство рядом, заглянула в уголок рекреации и отправилась исследовать гардероб.

Рюкзак словно провалился в другую реальность. Других объяснений нет. Если бы кто-то перепутал рюкзаки, взамен остался бы чужой.

Седой усатый охранник удивился:

– Нет, не видел никого с двумя рюкзаками. – И пообещал: – Если увижу одинокий рюкзак, команду сапёров вызывать не буду. Ты где живёшь-то? А, рядом. Тогда ладно. Не через полгорода возвращалась в школу.

И усмехнулся.

Конечно, ему смешно. А у Маринки горе. Хорошо хоть телефон в кармане куртки оставила.

Телефон тут же напомнил о себе. Звонила Света:

– Марин, нашла?

– Нет, – убитым голосом сообщила Маринка.

– Давай ко мне. Сделаешь домашку на листочках. А завтра вместе поищем. Не уйдём из школы, пока не найдём! – обнадёжила подруга.

– Дима, как ты живёшь? – с горечью сказала мама.

Я отложил ребро в сторону – скелету из пластика придётся полежать пока с двумя рёбрами.

В глазах мамы плескался ужас. Если бы она так моего скелета испугалась, я бы обрадовался. Но она смотрела мне за спину.

В моей комнате завёлся классный монстр, а я об этом не знаю? Я оглянулся. Монстра не было.

– Разве можно в этом бардаке найти хоть что-то?! – В голосе мамы звучала трагедия погибшей Атлантиды.

Это она о чём? Нормальная рабочая обстановка: всё под рукой.

– И даже не переоделся после школы, – мамина скорбь была такой, словно сейчас вымрут несколько видов редких животных.

– Мам, не расстраивайся, я сейчас.

Протянул руку и, не глядя, из небоскрёба на столе вытащил футболку. На пол с шуршанием и стуком посыпались русский, история, цветные карандаши, две модели космолётов, огрызок яблока и шкурка банана.

– Всё. Делаем генеральную уборку, – подвела итог мама.

Когда она говорит таким тоном, спорить бесполезно. И я сдался. Зря я это сделал.

Мама подошла к столу. Внутри меня начал ёрзать беспокойный зверёк, как перед контрольной по русскому. Понятно: маму к столу подпускать нельзя. Последствия предсказуемы.

– Мама, – сказал я самым нежным голосом, – здесь я сам справлюсь.

Мама посмотрела подозрительно, но отступила. Зверёк внутри успокоился, но рано: мама зацепилась взглядом за стеллаж с игрушками.

То есть там раньше были игрушки. Теперь – внутриигрушечные механизмы и нужные мне вещи. И несколько машинок. И ещё коллекция попрыгунчиков. Ну ладно: и мягкие игрушки. Не выкидывать же их – они такие милахи.

В мусорный пакет полетели части будущего робота: металлические прутья, обмотки трансформаторов, подшипники. Нет, женщин решительно нельзя подпускать к инструментам. Наверное, поэтому в кладовой с инструментами папа всегда сам порядок наводит. Впусти туда маму – можно запасного аккумулятора для шуруповёрта, например, недосчитаться: мама решит, что это бесполезный предмет неизвестного назначения. Или из всех гвоздей и болтиков по одной штуке оставит: они же одинаковые, зачем так много?

Пришлось спасать будущее робототехники: сказал маме, что я жутко голодный. И что уже два дня мечтаю о её сырниках с вишней. Она на такое всегда ведётся.

Сырники шипели громче телевизора и пахли ванилью и вишней на весь микрорайон. А я расталкивал всё, что вне маминого понимания, по коробкам с машинками и лего. Заодно нашёл любимую футболку с Финесом и Фербом и три носка: серый и два чёрных. Коробки с трудом закрывались, оставшиеся детали пришлось замаскировать в шкафу с одеждой. На полках протёр пыль, всё стало просто шикарно. Если коробки не открывать, конечно.

Мама позвала на кухню. Вдохнув запах вишни, я потерял бдительность.

Я ел сырники. Они лежали на зелёной стеклянной тарелке, политые сметаной. Бок одного сырника лопнул, из него тёк яркий вишнёвый сок. Из моей комнаты доносились звуки, которые обязаны были меня насторожить.

Когда я вернулся в комнату, обнаружил, что диван от стены отодвинут. И открылась бездна звёзд полна. Точнее, не звёзд, но бездна. Потому что за диван я уже дважды высыпал то, что на полки при генеральной уборке не помещалось.

Мама застывшей статуей смотрела на пол. Там, обрамлённая горами лего, носков, потерянных тетрадей и обломков машиностроения, пульсировала чёрная дыра. Не та, в которую нейтронные звёзды превращаются. Нормальная нора, в которую нырнуть можно.

Я подумал, может, это вход в персональный ад для тех, кто уборку не делает. И решил посмотреть, как там на самом деле всё устроено. Заодно и скелета правильно долеплю.

Я нырнул и попал в ту же самую комнату. Только обои другие – в мелкий цветочек, и мебель какая-то музейная.

У пустого шкафа – гора книг, внутри неё сидела девочка. Я её не знал, но точно где-то видел. Страница раскрытой книги застыла в её руке, не решаясь перелистнуться, – испуганные глаза смотрели в другую сторону. Со второй полки шкафа одиноко свисала белая влажная тряпка.

– Елизавета, – девочка втянула голову в плечи, – ты уже целый час вытираешь пыль.

Я повернул голову и увидел странную версию мамы – короткостриженую, в мелких кудряшках. Её бы в чёрно-белом варианте – вылитая бабушка Лида, только молодая.

Тут я чуть не подпрыгнул: это же и есть моя бабушка. А мама – та самая девочка, что не может завершить уборку.

В эпицентре книжной горы гостеприимно раскрыла рот новая чёрная воронка. Я решил не нырять туда – только заглянуть.

В большой комнате на светлых некрашеных половицах сидели девочка и два мальчика. Они лепили прямо на полу куличики из муки. В открытой двери стояла, закусив губу, моя прабабушка.

Я оглянулся – первая дыра никуда не исчезла, в ней было видно белое мамино лицо и плакат с Дипером из «Гравити Фоллз» – моя собственная любимая комната.

Я вернулся туда и обнял маму за плечи.

– Это семейное проклятие, – с горечью сказала она. Я взял щётку и смёл половину чёрной дыры в совок.

С тех пор в комнате порядок стараюсь поддерживать. Не потому, что я хочу стать супергероем, снявшим семейное проклятие. Просто мы с мамой думали, откуда взялась эта чёрная дыра, и решили, что, похоже, это мой прототип гиперпространственного двигателя сработал, когда мама железки поддиванные передвигала. Правда, второй раз ничего не получилось, но у изобретателей так бывает.

Однажды я двигатель доделаю и кучу других вещей придумаю. Машину времени, например. И мой сын может взять её без спроса и заглянуть в прошлое, в мою комнату. И, если в ней будет такой порядок, как до генеральной уборки, как после этого мне его воспитывать?

А утро началось так хорошо! Солнце светило во всю мощь, не улица – стена света. Маринка выпорхнула из подъезда и чуть не налетела на Лилию Геннадьевну спешащую в школу.

Позвонить Свете? Нет, интереснее нечаянно встретиться и обрадоваться, словно сто лет не виделись.

Маринка помчалась, пытаясь угадать скорость подруги, – мимо детского сада, мимо берёз, отражающих солнце, хрупая ботинками по мелким заледеневшим лужам.

Идти мимо «Магнита»? Или дальним путём, через сквер, покормить знакомых воробьёв? Посмотрела на телефон: время есть.

Сквер звенел: птичья компания радовалась солнцу, как Маринка каникулам. Рука нырнула в карман: холодные монеты, колючие уголки смятых фантиков. Где же семечки?

Маринка искала семечки, взглядом отмечая, кто мелькает на перекрёстке. Шла Жанка – разноцветный ёжик: подпрыгивал рюкзак с торчащими цветными конусами. Три семиклассника, одного из них зовут Макар вроде бы. А вот и Света!

Света остановилась на развилке. Маринка помахала: давай сюда! Света думала.

– Свет! Света! – Маринка подпрыгнула, размахивая руками.

Воробьиная стайка с шумом поднялась и отлетела в сторону от гигантского неуклюжего птенца.

Света помедлила и повернула в сторону «Магнита».

Воробьиный звон превратился в бессмысленный гам. Солнечный свет – в жёсткое радиационное излучение: похоже, Света обиделась.

На что она могла обидеться? Фотографии для Инстаграма вместе выбирали. Маринка не выложила ту, где она красавица, а Света глаза закрыла. Хотя очень хотелось.

Может, из-за воскресного похода в кино с Полиной и Олесей? Но Свету тоже звали – она пошла на чей-то день рождения.

Значит, проблема в том, что Заратустров принял Маринкину заявку в друзья во «ВКонтакте», а Свету оставил в подписчиках. Других причин нет.

Марина дошла до стадиона. Школьники ручейком вливались во двор. В толпе мелькнула стильная серая шапочка Олеси. Маринка высматривала Светину шапку – зелёную с помпоном, но не увидела.

Новенькие жёлтые ботинки Маринки поднимались по школьным ступенькам.

Раз – Света обиделась из-за глупости. Они, конечно, договорились вместе любить Заратустрова, но Маринка за его действия не отвечает.

Два – если Свете дороже любовь, чем дружба, ну и ладно. Пусть дуется. Маринка её уговаривать не будет.

Три – так даже лучше. В любви каждый сам за себя.

Маринка протиснулась в дверь. Краем глаза заметила Светину чёлку и волосы, перехваченные синей резинкой. Вздёрнула нос и бесстрастной мраморной статуей прошла мимо подруги. То, что Света остолбенела и провожала её изумлённым взглядом, гордая статуя не увидела.

На географии Маринка демонстративно пересела к Полине. На математике Света поглядывала на Маринку – Маринка видела это краем глаза. Странное дело: решает задачу про мотоциклистов, которые едут в разных направлениях, а видит себя и Свету – она в красном шлеме, Света в зелёном. На ветру полощется Маринкин бордовый шарф. И разъезжаются они в разные стороны. И так тоскливо, что задача не решается.

На истории Маринка робко села за привычную парту. На этот раз Света пересела к Полине и приняла вид неприступной крепости. Ни разу не взглянула на подругу.

На третьей перемене цунами «пятого альфа» помчалось в столовую. От ударной волны старшеклассники вжимались в стены, учителя телепортировались в кабинеты.

Маринка плелась между спинами старшеклассников. Есть подруга – всё нипочём, даже над «двойкой» поржать можно. Нет подруги – и мир превратился в липкий комок паутины, окутывает тоской, и не выбраться из неё.

Есть не хотелось. Маринка решила, что купит воды в автомате. Впрочем, нет: ну её, эту диету. Всё равно жизнь катится в пропасть, от банки колы хуже не станет.

В густом воздухе столовой переплетались голоса, запахи борща и жареной рыбы. У кассы стояла бордовая Света и перерывала рюкзак. Кассирша надулась и готовилась лопнуть от нетерпения, а стоявший за Светой Вениамин – лечь на пол от голода. Впрочем, Веня готов лечь на пол от голода в любой момент.

Что-то в Маринке щёлкнуло. Маринкина гордость орала, что она дура, но всё равно Маринка подошла к кассиру и сунула карточку:

– Возьмите.

Перехватив изумлённый взгляд Светы, буркнула:

– Потом отдашь.

Борщ в два раза вкуснее, если есть его из одной тарелки двумя ложками. А со вторым вообще здорово получилось: Маринка не любит рыбу Света не ест рис. А тут будет чистая тарелка.

– Ты из-за чего на меня обиделась? – прожевав кусок рыбы, спросила Света.

Рис в горле Маринки рассыпался песками пустыни Сахара, Маринка прокашлялась:

– Это же ты обиделась!

– Нет, – Светины глаза стали такими, словно рыба ожила и забила хвостом по тарелке. – Это ты в гардеробе прошла мимо, словно я не существую.

– А ты утром пошла к «Магниту». А я в сквере как дурочка кричала тебе, руками махала.

Света рассмеялась:

– Там такое солнце было! Сквера не видно. Я хотела пойти туда, но потом подумала, что ты, наверное, меня у «Магнита» ждёшь.

Всё-таки дружба важнее гордости. И даже важнее любви. Бог с ним, с Заратустровым. Поделят его как-нибудь. В крайнем случае распилят, как он Таню Щеглову на празднике, когда фокусы показывал.

Мама сказала: «Я ухожу, а ты займись чем-нибудь полезным».

Вечно так. Лучше бы она сказала: «Я займусь чем-нибудь полезным, а ты погуляй».

Я оглядел комнату. На столе – груда учебников, чертежей и макетов из лего. Сбоку торчал угол читательского дневника – напоминал, что надо прочитать рассказы Эдгара По. Нет, Эдгар По точно подождёт.

Я вспомнил про робота-уборщика, которого начал делать два месяца назад. Один из манипуляторов свисал с книжной полки. Где же остальные детали?

Похоже, его остатки, точнее, начало спрятано под толстым слоем нужных вещей. Чтобы доделать робота, надо сначала убрать в комнате. А чтобы убрать, нужен робот-уборщик. Безнадёжно замкнутый круг получается.

Шахматы, перемешанные с карточками «Мемо», я отодвинул ногой в угол: собрать лень, а играть одному скучно. Больше в комнате делать нечего. Не порядок же наводить, в конце концов?

Я пошёл на кухню, поставил на плиту чайник и включил телевизор. В кадре появилась светлая голова, внизу – надпись: «Андрей Пироженкин, шеф-повар ресторана „Итальяно”». Шеф-повар подмигнул мне и спросил:

– Не знаете, чем заняться? Присоединяйтесь к нам! Сегодня мы готовим самое итальянское блюдо. Отгадайте, какое?

– Тоже мне, загадка века! – хмыкнул я. – Наверняка пиццу.

Я хотел переключить на другой канал, но тут закипел чайник. Я потянулся, чтобы его выключить. Это промедление оказалось, как говорят, роковым.

– Правильно, мы готовим пиццу! – улыбнулся мне Андрей Пироженкин и пообещал: – У вас всё получится!

И я почувствовал растущий голод и растущий талант повара.

На экране появился список продуктов для пиццы. Я открыл холодильник. Из него повеяло прохладой, колбасой и запахом кулинарной славы.

Мои родители оказались людьми незапасливыми. Помидоров черри не было.

Андрей Пироженкин поинтересовался:

– Не нашли дома помидоров черри? Не беда – возьмите любые другие.

Но и других помидоров не было. Не было даже огурцов. Зато я нашёл небольшие кабачки. Две штуки.

Теперь нужны анчоусы. Я не знал, что это такое, но Андрей с экрана показал маленьких серебристых рыбок. Из рыбы в холодильнике оказалась только копчёная скумбрия.

К счастью, сыр в холодильнике нашёлся. Любимый папин «Пошехонский». Я вспомнил, как папа недавно оправдывался перед мамой: «Ну что ты, Лиза! Эта „Моцарелла” такая дорогая! „Пошехонский” – дёшево и патриотично. А гостям скажем, что у нас импортозамещение».

Я снова задумался, но умница Андрей Пироженкин словно услышал мои сомнения. Он сказал с экрана:

– Если в доме нет «Моцареллы», попробуйте другие сорта сыра. Экспериментируйте!

Тут он мне очень понравился, этот шеф-повар. Экспериментировать – это для меня.

Тесто я сделал быстро. Посуду убирать со стола было лень – я раскатал его на полу. Мама вчера пол мыла – значит, он чистый.

Пироженкин в телевизоре подбросил лепёшку из теста левой рукой и, не глядя, поймал правой.

Я тоже свою лепёшку подбросил. И поймал. Головой. Мука посыпалась на щёки, зато лепёшка не порвалась ни капельки.

– Смотрите, какое великолепное эластичное тесто! – похвалил меня Пироженкин. – Это основа отличной пиццы.

Основа отличной пиццы легла на смазанный маслом противень.

Андрей ловко резал маленькие черри на половинки. Я с сомнением оглядел тридцатисантиметровый кабачок.

Пока я его чистил, Пироженкин ловко убрал кости из анчоусов. И тут началась реклама. Я ей обрадовался как родной – надо догонять шеф-повара ресторана «Итальяно». Для скорости я взял тёрку и нарезал кабачки на тонкие ломтики.

Как только я нарезал скумбрию на кусочки, Пироженкин вернулся на экран и начал с шутками-прибаутками раскладывать анчоусы и помидоры на лепёшку.

Я смотрел, как пицца, щедро посыпанная укропом и тёртым пошехонским сыром, стоит в духовке. В животе урчало от голода, и я подумал, чем бы занять себя, пока она не готова.

Андрей Пироженкин сказал:

– Не надо гипнотизировать духовку! Сейчас я помогу вам отвлечься. Мы приготовим ещё одно блюдо, которое любят итальянцы. Паста! Паста аль-денте под соусом с авокадо!

Моё воображение нарисовало зубную пасту, покрытую соусом. Зелёным – под цвет авокадо.

Вы же не удивитесь, если я скажу, что в холодильнике авокадо не нашлось? Я взял в одну руку прохладное зелёное яблоко, в другую – тёплый жёлтый банан. Пироженкин на экране разрезал авокадо и прокомментировал: «Жёлтая маслянистая мякоть этого фрукта по консистенции похожа на банан». И я определился с выбором.

Оказалось, паста аль-денте – это те же макароны, только слегка недоваренные. Я такие не очень люблю, но высокая итальянская кухня требует, чтобы рецептам следовали в точности. Правда, банановый соус получился слишком сладким, и я добавил в него немного тёртого кислого яблока.

Ужин получился изумительным. Мама всё пробовала молча, только глаза у неё после каждого кусочка становились шире. Наверное, от счастья.

Пиццу она, правда, не доела. И половину макарон на тарелке оставила. Так бывает, когда она худеет в очередной раз.

Мама сидела, задумчиво глядя на меня. Видимо, слова подбирала подходящие, чтобы выразить своё восхищение.

Папа ел по-другому. Он кряхтел, краснел и кашлял, но съел два куска пиццы и все макароны. От добавки вежливо отказался.

Наконец у мамы прорезались слова, и они были не такими, которых я ожидал.

– Димочка, – осторожно сказала мама, и я огорчился от того, каким голосом это сказано. – Димочка, – повторила она, – у тебя замечательно получаются роботы. И программы ты пишешь очень хорошо. У тебя большое будущее, если ты сосредоточишься на учёбе. Сколько времени ты потратил на приготовление ужина?

– Часа полтора.

– Вот. За полтора часа ты мог бы написать замечательную программу. Или добавить ещё несколько деталей своему роботу-уборщику. Глядишь, через полгода он был бы готов.

– Мама, тебе совсем не понравилось? – тихо спросил я.

– Мне понравилось! – быстро сказал папа и покраснел от взгляда мамы. – Ничего, Димка, – утешил он меня, – будешь плохо учиться – пойдёшь картошку в «Макдоналдсе» жарить. Это проще, чем итальянская кухня.

Прошла неделя. Мы сели обедать, и папа включил телевизор. На экране появился весёлый Андрей Пироженкин.

– Это он тебя готовить научил? – кивнул на телевизор папа, отламывая вилкой кусок котлеты.

Я молча кивнул.

– Что, опять на обед котлеты? – поинтересовался с экрана шеф-повар ресторана «Итальяно».

Папа чуть не подавился от его осведомлённости.

– Бросайте эту древность, – подмигнул ведущий, а папа посмотрел на тарелку – наверное, запоминал, как сегодня древность выглядит. – Пироженкин продолжил: – Мы продолжаем знакомиться с итальянской кухней. Только не с традиционной её частью, а с новейшими тенденциями. В меню нашего ресторана самые популярные и дорогие блюда – пицца «Острова Италии» и паста «Жаркое итальянское лето». Свежий вкус придаёт пицце тонко нарезанный патиссон, а пикантные нотки добавляет копчёная скумбрия. Нет патиссона? Замените его на кабачок молочной спелости!

Звякнула вилка. Это мама её выронила. А мой любимый ведущий продолжил:

– Жаркое итальянское лето нам напомнит необычный банановый соус. Его сладкий вкус мы сбалансируем кислинкой зелёного яблока.

Родители перевели изумлённые взгляды на меня.

– Вот, – сказал я им, – не цените вы таланты своего сына. А я впереди планеты всей.

– Димка, ты у меня гений, я всегда знал это, – сказал папа.

И тогда мама смутилась: – Дима, извини, – и добавила: – Можешь на кухне хозяйничать, сколько хочешь. Только убирай за собой.

– Котиков ещё покидай, котиков! – Полина щёлкала пальцем по экрану планшета.

Синий рюкзак лежал рядом, на диване в углу рекреации.

– Каких котиков, ты что?

Значок-комета, зацепленный за кольцо Сатурна на сером пиджаке Маринки, закачался от возмущения.

– Твоя статья про антиматерию целых пятнадцать минут висит. Ни одного лайка. А котики всем нравятся, – поддержала Света. С видом полководца, выигравшего битву, она закинула хвост, перетянутый синей резинкой, за спину: – Ещё три человека в группе!

Маринка сунулась в телефон подруги:

– Кто?

– Вика, Парапланов и Светлов.

– Светло-о-ов?! – Полина открыла на планшете список участников: – Светлов из «Шестого бета» вступил в нашу группу?

– Ну да. – Светина чёлка прыгала над жёлтой «Нокией». – Он вчера меня пригласил в свои «Тёмные миры», я его сегодня – к нам.

Полина смотрела на подругу так, словно Света выиграла международную олимпиаду по математике:

– О, какая ты молодец!

Полина кинула с планшета пригоршню котиков в группу.

– У нас первый лайк! – объявила Света.

Носы зависли над телефоном:

– Кто?

– Вика.

– Настоящий друг, – кивнула Полина.

– Полина, ты зачем на странице Заратустрова сидишь? – От голоса Маринки вздрогнул фикус на подоконнике, но не Полина.

– Спокойно. Всё для дела. Я сначала у него фоточки полайкаю – пусть ему будет приятно. А потом в группу приглашу.

– Зачем вы старшеклассников приглашаете? – Маринка нахмурилась. – Сказано же: для пятых и шестых классов.

– Всё нормально. – Света деловито отлайкивала котиков в группе. – Солиднее будет.

Полина осмотрела страницу на смартфоне Маринки:

– Хорошо, но всё равно пустовато. Надо что-то ещё.

– У меня мемасики прикольные есть, – сдалась Маринка и ткнула пальцем в сохранёнки.

– Заратустров вступил! Что я говорила?! – Полина подпрыгнула на диване.

– Ничего себе! – удивилась Маринка, выбирая картинку с надписью: «В моей душе пусто и одиноко, как в космосе». – Ещё что-то будем добавлять?

– У меня фото завтрака есть, – неуверенно предложила Света. – В Инстаграме их часто выкладывают.

– Давай попробуем, – кивнула Полина.

Фото оладушек в виде цветов и медвежат, которые были съедены Светой четыре часа назад, набрали ещё три лайка и комментарий: «Откусил медведю голову – весь день счастлив!»

– Два человека добавились, – сообщила Маринка, обновляя открытую на телефоне страницу.

– О, это хорошо, – Света открыла статистику группы. – Полчаса сидим, а уже пятнадцать человек новых. Мы – крутые админы! К вечеру триста будет. Через неделю несколько тысяч наберём.

– Давайте ещё песни покидаем! – решила Полина.

На стене появилась картинка с танцполом, под ней выстроились модные композиции. Тут же щёлкнул лайк.

– Что вы тут делаете? – Маринка вздрогнула от непривычно раздражённого голоса Миши Тихого. – Весь класс в актовом зале. На команды уже делится. Анна Степановна обыскалась вас.

Комета на пиджаке Маринки закивала удивлённо в такт ресницам девочки:

– Мы её задание выполняем!

– Чьё? Анны Степановны? – Чёрные кудряшки Миши сунулись в планшет Полины. – Она просила вас ерунду по всему интернету собирать?

– Нет. Она создала группу и попросила нас наполнить её интересным контентом. Хочет через месяц набрать двести подписчиков. У нас к вечеру больше будет.

Миша смотрел на летающих котиков, на перемазанных сметаной котиков, на мем «Отменить все уроки до конца недели! Лайк, если ты „за”». Его глаза стали похожи на совиные:

– Серьёзно? Это группа Анны Степановны? И как она называется? «Котики – смысл жизни»?

– Ты что?! Нет, конечно. – Полина посмотрела на Мишу как на законченного болвана.

Пальцы скользнули по экрану планшета. Над постами с котиками красовался заголовок: «Новости современной физики».

Маринка в полутьме привычно нашла кнопку. «Тилилим», – сказала дверь, готовая распахнуться. Нет-нет, сначала чуть приоткрыть. Сидит? Сидит.

Маринкино сердце сжалось тоскливым комочком манной каши. Вдохнув холодного воздуха, девочка вылетела из подъезда, придерживая лямки рюкзака. Выпалила: «Здрасьтеварварильинична» и помчалась по заснеженной аллее. По лопаткам пробежали мурашки: они и сквозь рюкзак чувствовали взгляд старухи.

За углом Маринка остановилась, а сердце продолжало мчаться.

Пять лет они живут в этом доме. Маринка знает, что страшный дядя Петя из соседнего подъезда – геолог, он умеет разговаривать с камнями, но не с детьми. Что задира Васька из первого подъезда считает себя ассасином. Если разделяешь его убеждения, он не только перестаёт швыряться снежками, но и зароет в сугроб любого, кто тебя тронет.

Только из своего подъезда Маринка боялась выходить. Там, на мутно-зелёной скамеечке, приклеенный к ней летом и примёрзший зимой, сидел страшный человек – Варвара Ильинична. Всегда в тёплом платке, со свисающими седыми прядями и, наверное, с порталом на болото в кармане. Следит за всем бесцветными глазами, иногда спрашивает что-то. Лучше бы молчала: голос у Варвары Ильиничны ещё хуже, чем глаза: полустёртый, поскрипывающий.

По аллее бродят тени, а Маринке кажется, что привидения. Может, это Варвара Ильинична отправила их следить за Маринкой? Чуть зазевается – и утащат в болото.

Скорее бежать – к пятачку света, к кондитерской – вдохнуть сладкий запах, спокойно вздохнуть и пройти мимо: к «Пятёрочке», за хлебом.

Маринка оглянулась: не ползут ли за ней тени, не тянут ли длинные тощие руки? Тень у дома пошевелилась и сказала: «Мяу».

«Стоп, – сказала себе Маринка. – Кикиморы не мяукают. И тени тоже».

Страх продолжал что-то нашёптывать бабушкиным голосом, а любопытство покалывало кончики пальцев. «Замолчи!» – сказала Маринка страху и шагнула в темноту.

Котёнок был чёрный, только носик выделялся светлым пятном. Он сидел на маленькой картонке у стены рядом с пустой одноразовой тарелкой.

Маринка присела и заглянула в его глаза:

– Голодный?

Котёнок пискнул.

У Маринки были деньги на хлеб и на шоколадку, но котята шоколадом не питаются. Через пятнадцать минут Маринка была на том же месте. Она смотрела, как котёнок ест покрошенный кусок колбасы.

Ветер поднимал с земли колючие снежинки и кидал в лицо Маринке, теребил и перебирал шерсть котёнка. Маринке тоже хотелось погладить тёмную шёрстку, но бабушкин голос в голове рассказывал, на каких помойках шлялся этот блохастый комок и сколько на нём микробов.

Последняя крошка колбасы исчезла. Малыш ещё водил носом по тарелке, но там остался лишь запах.

Котёнок повернулся к девочке. Маринке показалось, в его глазах мелькнуло то, что называют благодарностью. Маринка испугалась: вдруг он сейчас увяжется за ней, будет идти до самого дома и его придётся гнать.

Но котёнок словно услышал мысли девочки. Он с достоинством начал вылизывать лапу, сообщая: «Я тебе благодарен, но больше ничего не жду».

Внутри Маринки выросло раскалённое солнце и тут же лопнуло. Замёрзшая ладонь подхватила котёнка под мягкое пузико: «Пойдём домой». В конце концов, у неё самые лучшие в мире родители. Неужели они выгонят это сокровище на ледяную улицу?

«Если выгонят, – решила Маринка, – пойду вместе с ним».

Я откинул одеяло, сел на постели и понял: что-то не так. Комната расплывалась и покачивалась. В другой раз я бы обрадовался, но только не сегодня. Поэтому я усилием воли остановил покачивающийся мир, умылся и даже за столом старался выглядеть приличным человеком, но, видимо, перестарался. Потому что мама спросила:

– Дима, ты как себя чувствуешь?

– Хорошо чувствую, просто замечательно, – отозвался я и от души чихнул в омлет.

Мама полезла в аптечку за градусником, а я – в морозилку за льдом. Потому что градусник мне сегодня не друг.

– Ничего не понимаю, – вздохнула мама. – Голова горячая, глаза красные, а градусник показывает 35,2.

И пошла за другим градусником, электронным.

Для каждого яда существует противоядие. На любой электронный градусник найдётся сообразительный лицеист. Но от встревоженной мамы спасения нет: лично поставила градусник и сидела рядом, пока градусник не запищал предательски.

Предатель показал такую температуру что я был бы должен обрадоваться: не каждому школьнику в день контрольной по нелюбимому предмету выпадает такое счастье, как температура. Но счастье, оно такое: иногда приходит совершенно не вовремя.

Я стал экстрасенсом и сказал Вике:

– Вижу тебя насквозь!

Она мне:

– Скажи тогда, что я на обед ела?

Я прожёг её взглядом и ответил:

– Рис и котлету. И два куска хлеба.

Вика вздрогнула и живот руками прикрыла.

А я уставился на её голову и произнёс замогильным голосом:

– А ещё, Фонарёва, вижу, что ты историю не успела сделать. Потому что с Жанкой болтала по вайберу весь вечер. Иди учи!

– А что, меня спросят? – испугалась Вика.

– Ну, я Алёну Николаевну не вижу, – выкрутился я, – не могу сказать.

Ко мне подошёл Боря и шепнул:

– Видишь – работает!

Я ему так же тихо ответил:

– Давай ещё на ком-нибудь проверим. Боря согласился и ушёл.

На следующей перемене я подошёл к Коле Шустику. Навёл на его чёрный рюкзак руку, прищурился и сказал:

– Вижу я, Шустик, растолстеешь ты скоро.

– Да иди ты! – привычно ответил Шустик. А потом спросил: – А что это ты на мой рюкзак так смотришь?

– Я в нём две шоколадки вижу и «Кит-кат» недоеденный.

Шустик разозлился:

– Я не спрашиваю, что ты видишь. Зачем уставился на мой рюкзак, говорю?

– Я не уставился. Это взгляд такой специальный. Меня дядя Витя научил, папин двоюродный брат. Он у нас экстрасенс.

– Ну ты и врёшь! – восхитился Шустик.

– Не вру, – соврал я. – Откуда я тогда про твой портфель знаю?

– Видел, как я купил.

– Нет, я в столовую не спускался.

– Значит, тебе сказал кто-нибудь, – предположил Шустик и огляделся. И увидел Бориса, который старательно делал вид, что вообще тут ни при чём. – Он сказал, – уверенно ткнул Шустик.

– Он ко мне с прошлой перемены не подходил! – запротестовал я.

Шустик посмотрел на меня, на Бориса, потом снова на меня.

– Что-то тут не так, – сказал и ушёл.

Я сказал Боре:

– Видишь, не работает!

– Работает. Просто ты врать не умеешь.

Я на него почти обиделся: вот уж что-что, а врать я умею точно.

– Давай ещё на ком-нибудь проверим, – предложил Боря.

Но проверить мы не успели. Пришло время действовать: на географии Инна Викторовна вызвала меня к доске.

Я вышел. На подоконнике злорадно поблёскивали толстые глобусы, в окно стучал серый снег. Я дотронулся пальцем до носа, и Боря понял, что меня надо выручать.

И выручил. Так выручил, что Инна Викторовна удивилась и задала такой вопрос, что мне пришлось делать вид, что я мучительно вспоминаю, а Боре – перелистывать учебник. Боря спешил – страницы шелестели громче, чем говорила Инна Викторовна.

Когда я ответил, Инна Викторовна удивилась ещё больше и задала другой вопрос. Только от меня отвернулась и стала внимательно на класс смотреть.

Я только начал отвечать, а она как скажет:

– Аникин, ты почему Парапланову рожи корчишь? Ну-ка, давай к доске. А ты куда, Парапланов? Продолжай отвечать.

Продолжать мне было нечего, и я замолчал. А Инна Викторовна улыбнулась нам и сказала: «Молодцы». Только без слов. Тайными знаками, которые мы с Борей придумали. А потом добавила по-человечески:

– Ставлю вам «пятёрки». По логике.

Это мы плохо придумали, что начали на географии нашим языком разговаривать. Могли бы и догадаться, что Инна Викторовна всё поймёт: она у нас факультатив по логике ведёт раз в неделю, по пятницам.

– А вот по географии даже не знаю, что поставить. Поставлю по восклицательному знаку. А вы мне к следующему уроку подготовите сообщение про Уральские горы. Парапланов – про животный мир, Аникин – про полезные ископаемые. Только на этот раз без подсказок.

Тайными знаками овладел весь класс. Со стороны кажется, что весь «пятый альфа» перессорился и целыми днями друг другу рожи корчит.

Нам с Борей не очень жалко: мы ещё что-нибудь придумаем. Может, правда экстрасенсами станем. Говорят, возможно всё, дело лишь в тренировках. Главное, тренироваться настойчиво.

Вика всё-таки пришла. Зыркнула на меня – словно карандаш остро заточенный в руку вонзила. И села напротив Маринки, хотя Анастасия Николаевна сказала ей со мной сыграть.

Ладно, не очень-то и хотелось. Я и с Лёвой могу сыграть, и с Тарасом, да хоть с самой Анастасией Николаевной, хотя у неё ни разу не выигрывал. А жаль: если её обыграешь, шоколадку получишь. Это она пообещала. Но проверить пока ни у кого не получилось.

Я только наклейки заработал: с самураем, с драконами и с забавным рыжим котиком. Это за победы над Лёвой и над Суховым. И над Викой в прошлый раз. Она так обиделась, что позорно проиграла мне двадцать камней, – доску перевернула и кричала, что на го больше не пойдёт.

Го иногда называют китайскими шашками. Никогда так не говори. Мне хочется покусать того, кто это произносит. Потому что го – древнее искусство, учит логике и стратегическому мышлению. В го играл император в Древнем Китае и самураи в такой же Древней Японии. Я иногда чувствую прохладные шёлковые складки кимоно, когда увлекаюсь игрой. И тяжесть меча на боку, и представляю, что я – самурай. У моего меча ручка в виде головы дракона, а глаза дракона сияют изумрудами.

Я взял камень аккуратно, двумя пальцами – указательным и средним – и поставил на перекрёсток. Точно на пересечение тонких линий, чтобы не пришлось двигать. Всё, как предписывают правила вежливости, придуманные ещё древними самураями: две клетки снизу, три сбоку.

Камень лёгкий и тёплый – пластмассовый. Здесь все камни пластмассовые: и чёрные, и белые. В древности они были настоящие, тяжёлые, отшлифованные рукой мастера. И доски были из красного дерева, нефрита и яшмы, их украшали серебром и золотом. Я бы хотел такую. У нас одна доска – светлая громадная фанера, расчерченная на поля, а вторая – пластиковая чёрная складная доска с АлиЭкспресс. Тоже Китай, только не древний.

Лёва взял камень и поставил через клетку от белого – это тоби. Так комбинация называется. Ноби, тоби, никентоби – прямолинейные построения в го.

Ставлю ещё один камень и присматриваюсь к Лёве: заметил? Нет, не заметил. Прёт как танк и не видит, что на доске творится. Несколько ходов – и Лёва сдался, а у меня в пенале ещё одна наклейка появилась. С орлом, потому что драконы у Анастасии Николаевны закончились.

Пришлось Вике со мной играть: Маринка ей проиграла. Вика прищурила глаза, но села напротив. Анастасии Николаевне позвонили, и она вышла. Сказала начинать без неё, она ненадолго – на три минуты всего.

Я начал с косуми – два камня по диагонали, Вика когэйма поставила. Снова мой ход. Чёрное пятнышко легло на доску – ловушка открылась. И Вика в неё вляпалась: поставила камень в раскрытую пасть тигра. Это тоже комбинация такая. Я захлопнул пасть – Вика закусила губу.

Я, как настоящий самурай, вида не подаю, что доволен. Ставлю камни невозмутимо рядом с Викиными. Ещё два камня – и её никентоби стала бесполезна. Вика от злости аж резинку с хвоста сдёрнула и жевать начала. Мне на минутку даже поддаться ей захотелось. Но я посмотрел на доску, как самурай со скалы на поле сражения, и понял, что радоваться рано. Вика явно тренировалась дома целую неделю. С кем, интересно? Ни братьев, ни сестёр у неё нет. Со своим котом, наверное.

Я решил хитростью взять. Думаю, заберусь в угол. Ещё ход – и вон сколько территории моей будет – чистая победа. Сам на Вику поглядываю: поняла мой замысел или нет?

Я уже решил, что возьму наклейку с тигром, когда Вика мне какари устроила. Это когда ставишь свой камень на место, куда противник встать собирался. И все планы по захвату угла рушатся.

Вика после какари вскочила и в ладоши захлопала. А я от этой её радости доску схватил и перевернул. Камни высыпались, мы даже посчитать территорию не успели. Непонятно, кто победил.

Вика снова прищурила глаза и грохнула стулом:

– Я победила!

– Не ты, – отвечаю ей невозмутимо, как настоящий самурай.

Вика покраснела, схватила горсть камней и швырнула в меня.

«Это война», – решил я и нырнул под стол. Шкатулку с камнями с собой прихватил. Конечно, она никакая не шкатулка – чёрная пластмассовая коробочка, просто называется так с древних времён.

Я отбивался из укрытия. Вика камнями неплохо стреляет, да ещё и доска у неё осталась – укрывается. Маринка вскочила из-за стола и тоже стала стрелять вместе с Викой, хотя я у Маринки сегодня не выигрывал. А Лёва, хоть и проиграл мне, встал на мою сторону. Вот она – мужская солидарность. Мы парты перевернули – так оборону держать удобнее.

Камни летели в доску, в цветочные горшки, в портреты Льва Николаевича Толстого и Александра Сергеевича Пушкина, хотя они тут вообще ни при чём. Они даже не китайцы.

Когда Анастасия Николаевна вернулась в кабинет, она пожалела, что вышла на три минуты. И порадовалась, что камни пластмассовые, а не нефритовые.

Анастасия Николаевна поступила нечестно: присудила победу Вике. Я решил, что больше на этот кружок не пойду, тем более Вика моего тигра на свой пенал приклеила и всю неделю хвасталась.

А сегодня по обществознанию нам задание дали – рассказать про любимый школьный кружок. Не просто рассказать – нарисовать герб и девиз придумать. И я про го решил рассказывать.

Я нарисовал поле для го, на нём – комбинацию из камней «цветок лотоса» и два скрещённых меча. Один из них – с ручкой в виде головы дракона и сияющим зелёным глазом. Снизу ленту голубую добавил и написал на ней: «Го – это маленькая война». И решил, что всё-таки буду ходить на кружок. Потому что войну выигрывает тот, кто не сдаётся после поражения.

Софья Викторовна сказала, что Эдгар По – самый мистический писатель. Потому что в его рассказах случается то, что наука объяснить не может. Я с ней не согласен: он самый мистический писатель, потому что необъяснимые вещи из его книжек в жизнь перебираются.

Всё началось, когда я пошёл за книгой Эдгара По в поселковую библиотеку Аннино. Впрочем, нет, всё началось раньше – в тот день, когда Софья Викторовна задала эти рассказы, а Тарас дал мне почитать «Воспитание монстра из Кливленда».

Вечером мы с сестрой поспорили, кому мыть посуду. И я сказал, что, раз Барсику нельзя наши тарелки вылизывать, нам надо завести енотика. Я сам видел на YouTube, как енот мыл посуду. Он свесился над раковиной и под струёй воды передними лапками грязь смывал. Правда, при этом несколько тарелок разбилось, но это ничего. У меня тоже не всегда посуда остаётся целой.

Катя сказала, что нам не нужен енот, – для мытья посуды отлично подходят младшие братья. А я ответил, что енотик нужен всё равно, чтобы Барсику стало веселее. А если не енот, то черепашка. Или мышка хотя бы. И мы с Катей начали спорить, существуют ли черепашки, которые умеют ездить на роликах, и мышки с кисточкой на хвосте. Потому что черепашки без роликов неинтересны Барсику, а мышки с непушистым хвостом совсем не нравятся сестре. И тогда я решил, что идеально было бы завести монстра. Такого же, как у Дэна из Кливленда. Ладно, можно не трёхметрового – чуть поменьше. Чтобы Барсика не проглотил и в рюкзак влезал.

А уже после этого была библиотека.

Конечно, можно брать книги в библиотеке в соседнем доме, но мне идти туда лень. Лучше сесть на автобус и проехать три остановки. А после библиотеки позвонить Егорке и Никите, бросить рюкзак в сугроб и зависнуть с друзьями на пару часов на одной из площадок посёлка.

Начиналось всё просто отлично: автобус подошёл сразу. От остановки до кирпичного здания библиотеки на Колодезной я шёл, хрупая вечерним тонким ледком на подмёрзших проталинах и сухариками. Моими любимыми, со вкусом креветок. Я шёл и слушал двойное хрупанье. И думал: это хрупанье, умноженное на два, или хрупанье в квадрате?

Было светло, когда я подошёл к библиотеке. Мне осталось пройти десять шагов по дорожке до двери, когда я увидел кошку. Чёрную кошку. Она сидела справа от дорожки. Я остановился и сунул сухарики в рюкзак. В приметы я не верю, но всё-таки мысленно сказал кошке, чтобы она не вздумала двигаться. По крайней мере через дорожку, по которой я должен дойти до двери.

Я осторожно сделал шаг. Кошка поднялась, перешла мне дорогу и встала рядом с дверью библиотеки. И я тогда подумал: впустить её или развернуться прямо сейчас и идти гулять с друзьями?

Кошка жалобно мяукнула. Я решил, что любую мистику можно объяснить с научной точки зрения. А ещё что на улице холодно. И отважно пошёл к двери. По дорожке, которую мне чёрная кошка перешла.

Если бы я тогда развернулся, кое-что в моей жизни пошло бы совсем по-другому. И я иногда думаю, что это «кое-что» – это так много!

Дверь библиотеки скрипнула. Звякнул колокольчик, извещая библиотекарей о посетителях. Кошка, не вытирая лапы, прошла мимо шкафов с книгами.

Я вытер ноги, разделся и оставил рюкзак у вешалки. Вот только не помню, застегнул я его на молнию или нет. Думаю, застегнул – я почти всегда его застёгиваю. Только один раз забыл, когда пенал по дороге потерял, но это было в октябре. А ещё когда учебники в лужу высыпались, но это было вообще в прошлой школе – можно считать, что в прошлой жизни.

– Мне рассказ Эдгара По «Золотой жук», пожалуйста, – попросил я Людмилу Владимировну.

– «Шмяк!» – тут же раздалось в глубине библиотеки.

Библиотекарь замерла.

«Блямс! Блямс! Блямс!» – словно крупные градины в стекло, затрещало что-то в глубине зала.

Людмила Владимировна ринулась в глубь библиотеки. Я поспешил за ней. Она явно испугалась, а мне было просто интересно, что же так блямкает.

Между стеллажами лежала гора книг. На них изумлённо смотрела библиотекарь.

– Не беспокойтесь, пожалуйста, – вежливо сказал я. – Вы мне скажите, где искать книгу с рассказами Эдгара По. Я её сам найду.

Не отрывая взгляда от кучи книг, библиотекарь растерянно указала на неё:

– Где-то здесь.

Чёрная толстая книга с пожелтевшими страницами оказалась в самом низу. Когда мы с Людмилой Владимировной закончили расставлять книги по полкам, на улице стемнело. Чёрная кошка сделала своё чёрное дело: погулять с друзьями у меня не получилось.

Дома я оценил объём рассказа: всего 31 страница. Мелочи, правда? Поэтому сначала я решил дочитать «Воспитание монстра из Кливленда». Оставалось триста страниц. Я их проглотил за два вечера, восемь перемен и урок истории. И пожалел, что книжка так быстро закончилась.

Когда она закончилась, я честно собрался Эдгара По читать. Думал, за час осилю. Раскрыл книжку, закинул ноги на стол осторожно, чтобы модели из лего не столкнуть, и начал. Даже несколько страниц прочитал – до того момента, как герой жука нашёл.

И тут телефон звякнул. Это Лёвчик просил сфоткать то, что мы на прошлом уроке литературы писали: Лёвы тогда не было, а завтра – контрольная по Эдгару По.

Я достал тетрадь и удивился. Уголок у неё был обточен. Нет, не обрезан: он выглядел как будто кто-то его подпилил. Или погрыз. Я бы понял, если бы он был помят, оторван, даже обожжён. У меня всё может быть. Но я не грыз тетрадь – точно. Такое я бы запомнил.

Софья Викторовна строгая, но добрая. Она прощает мне, если я пишу по диагонали через две строчки: считает, что так проявляется мой креативный характер. Простит и обгрызенный уголок. Вот только сначала на весь класс заявит, что Парапланов грызёт тетради, чтобы знания лучше усваивались.

Остаток вечера я переписывал всё в новую тетрадь. Закончил только к полуночи. Поэтому «Золотого жука» дочитывал под одеялом при свете мобильника. Мама считает, что здоровье важнее оценок. А я подсчитал, что если получу «двойку» за контрольную, то про итоги четверти буду разговаривать с папой.

Под одеялом было жарко, поэтому ноги я высунул наружу. В книге старый слуга лез на таинственное дерево, ветер шуршал в кроне. По моей спине пробежали мурашки. Даже показалось: в тёмной комнате что-то тоже зашуршало.

Я втянул ноги под одеяло.

Слуга залез на дерево и опустил тяжёлого жука в пустую глазницу черепа. Жук стукнулся о ветку, да так громко, что грохнуло в моей комнате.

Я затих и не решался читать дальше. Может быть, дух золотого жука перебрался из чёрной книжки в мою комнату? Или у меня всё-таки завёлся монстр?

Прислушался. Снаружи была тишина.

Всё равно нельзя сидеть всю ночь с мобильником под одеялом – заряда не хватит. Если дочитаю рассказ, может, мистика прекратится. Даже если это монстр из Кливленда, он не такой уж и страшный. Я знаю, что он любит глотать мыло и пускать после этого мыльные пузыри, – у меня получится его приручить! А вот с контрольной по литературе такое не пройдёт.

Я взял в руки себя и рассказы Эдгара По. Открыл и стал дочитывать. В заодеялье снова послышалось шуршание, и я стал читать вслух, чтобы его не слышать. Шуршание усилилось. От страха я начал читать ещё громче.

Я произнёс: «Лопата звякнула». В комнате послышался грохот, звон и вопль. Вопль я узнал – это Барсик. Может, его монстр схватил?

Я скинул одеяло и рванул к выключателю. Даже не наступил ни на что – у меня, наверное, от постоянного хождения по моей вечно чем-то заваленной комнате на ногах кожное зрение развилось. Я слышал, такое бывает у просветлённых йогов. Наверное, мои ноги отдельно от меня просветлились. Исключительно из чувства собственной безопасности.

Вспыхнул свет. Рядом с горой упавших со стола учебников, футболок, моделей из лего и прочих нужных вещей стоял Барсик. Хотя я сначала его за монстра принял: спина дугой, шерсть дыбом, распахнутые от страха глаза за пределы ушей вылезают. Он не отводил взгляда от высокой жестяной коробки из-под «Дженги».

«Дженга» – это башня такая из деревянных кубиков. Только сейчас сама башня перемешана с лего, а коробку я обычно на столе держу, складываю туда огрызки яблок, остатки бутербродов – я обещал маме хотя бы на столе порядок поддерживать. По мере сил. Моих сил обычно хватает только на это.

Я подумал: если монстр настолько маленький, что поместился в коробку, он не страшный. У Дэна монстр был трёхметровый.

Я подошёл и осторожно заглянул в коробку. И ахнул, потому что залюбовался: внутри было нереально милое существо.

В комнату вбежали папа, мама и Катя. Одновременно. Чуть в дверях не застряли.

Я поднял с пола коробку и сунул сестре под нос:

– Вот! Они существуют!

Катя посмотрела в коробку и улыбнулась:

– Ой, какой хорошенький!

В коробке сидел мышонок. Нет, не обычный серый. Пушистый, серовато-коричневый и с кисточкой на кончике хвоста.

Я шёл в библиотеку, настроение у меня было чернее, чем обложка книги с рассказами Эдгара По. Книгу я нёс обратно. И не только её.

Я не ответил на улыбку Людмилы Владимировны. Грохнул на стойку чёрный томик, бережно поставил рядом коробку со Спайком.

Спайк – это мышонок. Я его даже назвать успел. А мама настояла, что его надо в библиотеку вернуть. Она решила, что в его появлении нет никакой мистики: это мышонок книги в библиотеке уронил, а потом в мой открытый рюкзак забрался – сухариками полакомиться.

Я открыл крышку, протянул коробку Людмиле Владимировне:

– Это ваше?

– Что там? – Она с улыбкой заглянула в коробку, взвизгнула и одним прыжком перебралась в дальний угол библиотеки.

Мне показалось, что она способна шкафы с книгами передвигать, чтобы забаррикадироваться. Но не стала, потому что вовремя оценила, что это напрасный труд, – мышонок всё равно до неё доберётся.

Я обрадовался:

– Так это не ваш мышонок? Никто не терял здесь мышей?

Людмила Владимировна перестала трястись и, слегка постукивая зубами, сообщила:

– Теряют обычно документы, ключи и тетради. Про мышей ещё никто не спрашивал.

В зал вошла чёрная кошка и вопросительно мяукнула. Я поспешно закрыл крышку и уточнил:

– Значит, я могу забрать мышонка себе?

– К-к-конечно, – слегка заикаясь, произнесла библиотекарь.

– Хорошо, – сказал я, пряча коробку в рюкзак и закрывая его на молнию. – Мне ещё Александра Грина дайте, пожалуйста.

Я выяснил, что Спайк – песчанка, его родина – Северная Африка. А вот как он появился в библиотеке, до сих пор неизвестно.

Что поделать, некоторые вещи в жизни пока объяснить невозможно. Но это только пока.

Грозу тоже долгое время мистикой объясняли. Так что не всё ещё открыли учёные. Мы вырастем – будет чем заняться.

А пока меня другое больше волнует. Я выяснил, что Александр Грин – самый романтический писатель. Поэтому на всякий случай телефон буду держать поблизости: вдруг Свиридова позвонит.

На моей ладони стоял на задних лапках мышонок. Гладкая шубка цвета мокрого песка, пушистый хвост с кисточкой на конце. Это Спайк, он песчанка. Спайк прехорошенький по сравнению с обычными мышками.

Хлопнула дверь – пришёл папа. Я быстро, но осторожно сжал кулак, чтобы мышонок не убежал. Мы со Спайком услышали, как из прихожей шаги прогрохотали на кухню. Похоже, настроение у папы не очень. Наверное, опять «текст не клеится». Это он так говорит.

Когда у папы текст не клеится, сразу видно. Точнее, слышно. Если что-то другое не так, папа ходит тихий и грустный. А если текст не может склеить, двери хлопают, чашки разбиваются, краны текут, а у мамы от расстройства подгорают котлеты.

– Спай-ай – ай – ааааайк!

Это я вскрикнул: Спайку не понравилось в кулаке, и он меня куснул. Он ласково укусил, я знаю. Барсик на всю квартиру орал, когда нос сунул в клетку с мышонком, а Спайк решил защитить свой дом.

Я ослабил пальцы, посмотрел в чёрные умнющие глаза мышонка и задумался. Мне иногда бывает невыносимо стыдно. Спайк добрее, чем Жанка. Он, возможно, умнее, чем Миша Тихий, просто мышонка никто не понимает. Его предки привыкли к просторам африканской саванны. А Спайк живёт в клетке, пусть и в трёхэтажной. А вокруг – целый неисследованный мир.

Я подумал, не отнести ли мне Спайка во двор? Но потом решил, что это плохая идея: если мышонок потеряется, его ждут когти дворовых кошек. Может, лучше взять его в школу? Там всегда тепло, сухо и другие животные не водятся. Если не считать чучел в кабинете биологии.

Я представил, сколько карт и плакатов в кабинете истории Спайк может превратить в красивые тонкие полоски. В мои мечты ворвалась завуч и произнесла: «Парапланов, в учительскую! Мышь – в кабинет биологии. Чучела песчанки у нас ещё нет – будет наглядным пособием».

Я вздрогнул и вернулся в реальность.

Выпустил Спайка в клетку, закрыл дверцу: «Вот теперь ты, маленький, в безопасности. Лучше скучная, но долгая жизнь, чем яркая и короткая». Но, засыпая, я всё равно думал про своего мышонка.

Я проснулся от незнакомых голосов на кухне. Долго ворочался, пытался заснуть и не понимал: кто это посреди ночи к нам в гости мог приехать? Мамин брат? Он давно бы меня разбудил, прижался колючей холодной щекой: «Привет, мелкий! Я соскучился!»

Мне уже одиннадцать лет. Но для дяди я, вероятно, до старости мелким буду. Даже если на две головы перерасту его.

Я снова прислушался: голос явно незнакомый. Любопытство прогнало сон. Я откинул одеяло и натянул футболку.

Мама подливала чай незнакомцу: спина в тёмно-синей рубашке загораживала весь проход. Лысина сверкала под лампочкой.

– Да вы пейте, пейте, Игорь Иванович, – ворковала мама, накладывая в пиалу варенье. Между прочим, клубничное, моё любимое. Его всего полбанки осталось. – Это вам, Игорь Иванович, – мама подвинула гостю пиалу и достала позолоченную ложечку для дорогих гостей.

Тут я окончательно проснулся. Кто такой этот Игорь Иванович? Помощник президента? Гениальный художник? Изобретатель пирожков с картошкой, от которых мама становится стройнее?

Сзади послышались шаги. Я оглянулся. Вовремя. На меня чуть не налетел папа.

Он держал на руках стопку книг, книжная башня возвышалась над его макушкой.

– Вот, – папа попытался поставить книги на тумбочку.

Башня закачалась. Мама охнула. Раздался грохот: книги посыпались на пол, на стол, в пиалу с вареньем. Гость проворно вскочил и подхватил наполовину исписанный листок. Я увидел его круглое лицо и герб МВД на рукаве рубашки.

Игорь Иванович осматривал, не появились ли на форме пятна от брызг клубничного варенья. Папа подскочил и сунул ему под нос раскрытую красную книжку:

– Вот. Член Союза писателей. Уже семь лет, между прочим.

Мама, собирая варенье со стола тряпкой, сердито посмотрела на папу.

– Ладно-ладно, – гость успокоился: форма при акте папиного вандализма не пострадала, – я уже написал, что ваша профессия – писатель. Зачем полезли на крышу, господин писатель?

– Я пишу новый роман! – Лицо папы было красным, волосы взъерошены. – Мой герой устроил на крыше свидание с телескопом! Понимаете, в хорошем романе всё должно быть достоверно!

– Понимаю. – Игорь Иванович отодвинул чашку с налитым вновь чаем, на вытертый стол лёг исписанный листок. – И поэтому вы взломали дверь на чердак?

– Ни в коем случае! – возмутился папа. – Я – литератор, а не шантрапа какая-нибудь. Написал заявление в управляющую компанию, мне выдали дубликат ключа. Татьяна Петровна – очень понимающая женщина и ценительница хорошей литературы, – папа посмотрел на широкоплечего с упрёком и не заметил, что на самого папу точно так же смотрит мама.

– Ключ покажите, – Игорь Иванович пропустил мимо ушей подтекст, что он, в отличие от Татьяны Петровны, ценителем хорошей литературы не является.

– Игорь Иванович, – суетилась мама, доставая из шкафа запасы конфет, – угощайтесь. Мне так неудобно: вас подняли среди ночи, заставили ехать.

Праздничные конфеты в дополнение к остаткам клубничного варенья – это слишком. Вдруг вся коробка исчезнет в нашем участковом? Я решил ему помочь.

– Дима? – удивилась мама. – Что ты тут делаешь?

– Вы меня разбудили, – поглядывая на пиалу с вареньем, сказал я.

Игорь Иванович наконец-то улыбнулся и подвинул пиалу на край стола:

– Ну, Дмитрий, садись пить чай, раз проснулся.

– А что случилось? – Несмотря на мамин предостерегающий взгляд, я протиснулся мимо пахнущего какими-то сногсшибательными духами Игоря Ивановича и сел на табуретку.

– Нарушители твои родители, – участковый подвинул мне нетронутую чашку чая. – Позвонили ваши соседи, сказали, что на крыше грабители. А оказалось, это писатель там работает. Ночью, топая больше часа над спальней соседей.

– Вы не понимаете! – горячился папа. – Телескоп надо вытащить, настроить… И в блокнот всё это записать! Иначе достоверные детали забудутся.

– А сейчас почему не записываете? – Мне показалось, участковый папу немного поддразнивает. – После такого романтического свидания к вашему герою ночью гость нагрянет.

Мама покраснела. Папа на секунду замер. Потом его лицо посветлело, он чуть не бросился обнимать Игоря Иваныча.

– Вот она, кульминация! Вот из-за чего она с ним останется! Не из-за звёзд, не из-за телескопа! – Папа сообщил участковому: – Вы – гений! – и помчался в кабинет.

Участковый довольно кивнул своим мыслям и повернулся к маме:

– Итак, Елизавета Николаевна, продолжим. В котором часу ваш муж начал подвиг ради литературы?

Мы стоим перед закрытым сундуком, расписанным африканскими масками. В воздухе пахнет пылью и мятным чаем – его уже заваривают для нас родители в соседней комнате. На сундуке насмешливо блестит кодовый замок. Пять цифр – мелочи, если у вас была возможность заработать целых десять ключей. Каждый ключ обменивается на цифру. Ерунда для физмата, правда? А мы стоим и молча на него смотрим.

На квест «Ужасы города зомби» мы пришли всем классом. Девушка с длинными светлыми волосами улыбнулась:

– Вы же не очень боитесь, правда?

Зомби с отрубленной рукой на её футболке подмигнул. Мы усмехнулись. Зомби почуял недоброе и начал искать единственным глазом укрытие.

Этот квест у нашего класса не первый. До этого были «Путешествие по джунглям» и «Побег из лабиринта кошмаров» недалеко от школы. Но нас туда больше не пускают, поэтому пришлось выбирать квест подальше и ехать туда на трамвае.

Мы, как приличные люди, повесили одежду, надели сменную обувь. Нас разделили на две команды и объяснили правила.

Каждой команде даётся пять заданий. Задание выполним – получим ключ. Если будем нарушать правила, то есть громко орать или бегать, ключи отнимут.

– Всё ясно? – спросила девушка.

Нам было ясно всё.

В полумраке первой комнаты нервно мигала лампочка. Сквозь нагромождение декораций мерцали надписи, сделанные флуоресцентной краской. В углах были заросли паутины, паутина свисала в проходе. Паук размером с ладонь спустился по ней и повис перед носом Вики, на его тёмной спине были ясно видны белые точки креста.

Вика его взяла в руки и перевернула.

– Так, сейчас посмотрим на твоё пузико, – поднесла к мигающей лампочке, разочарованно протянула: – Ну во-от, даже датчиков движения нет. Так себе игрушка.

Ведущая поднялась на носочки, через наши головы крикнула:

– Не трогай реквизит! Дай сюда!

– Пожалуйста, – спокойно ответила Вика и отдала паука мне.

Я покрутил его, хотел рассмотреть крепление деталей, но голос ведущей потребовал снова:

– Быстро!

Я дисциплинированно отдал паука Лёвке, он – Венику, Веник – Сане Сухову. Саня положил паука на плечо ведущей. Паук, перебирая лапками, забрался за ворот её футболки и упал внутрь.

Девушка начала орать и дёргаться. Боря уточнил:

– Нам повторять за вами надо?

– Нет, – задыхаясь, крикнула ведущая, – вам надо вести себя нормально и не хватать здесь ничего. За нарушение правил я у вас ключ отнимаю!

– Во-первых, – спокойно сказал Миша Тихий, – правила мы не нарушали: мы не орали, не бегали. Орали только вы. Во-вторых, отнять ключ у нас невозможно – у нас его пока нет.

Девушка уже вытряхнула паука из футболки и тоном первоклашки, дразнящей детсадовцев, сказала:

– Вот заработаете первый ключ, а я вам его не дам!

И посмотрела на всех, словно учитель, который думает, что забрал уже все шпаргалки в классе перед контрольной.

– Хорошо, – спокойно согласился Миша, – значит, у нас сейчас минус один ключ.

Ответить ведущая не успела – из соседней комнаты раздался вопль. Как оказалось, вопили снова не мы – это был один из зомби.

Это Жанка решила, что паук – это недостаточно весело, и ушла в соседнюю комнату. Там она забралась в лабиринт, нашла одного из зомби, тихо подошла сзади и зарычала ему в ухо.

Ведущая отправила зомби успокаиваться нашим мятным чаем, а сама начала всё-таки рассказывать нам про задание. Не успела она закончить, как свет погас. Полностью.

В темноте и тишине раздался голос Ильи:

– Минуточку. Сейчас всё исправлю. У вас тут лампочка мигает, меня нервирует. Я её отключить хотел, но, видимо, не тот провод выбрал.

К тому моменту, когда нам про задание объяснили, у нас было минус три ключа и шанс к концу квеста получить всего две подсказки.

С заданием мы за десять минут управились вместо положенных тридцати. Но двух ключей так и не получили. Веник заявил, что узелковая головоломка слишком лёгкая, и закрутил новую так, что ведущая вместе со всей командой зомби не смогла распутать, а Тарас нашёл лаз на потолок, в лабиринт проводов, и заявил, что спускаться не собирается – там интереснее. А когда к сундуку пришла Жанка с ручкой от двери, которая не открылась (ведущая уточнила, что она и не должна была), у нас оказался минус один ключ.

Вторая команда поработала плодотворнее: у неё было минус шесть ключей. Расстроенную ведущую утешал Миша Тихий: «Ну что вы, квест очень интересный. Просто у нас мышление такое – мы уже привыкли нестандартные решения искать».

Ведущая грустно сказала:

– Спасибо. Но здесь положено объединиться и поделиться подсказками. А у вас нет ни одного ключа.

– Неправда, – возмутился Миша, – у нас минус семь ключей!

– Это вам не поможет, – ведущая закусила губу и отчаянно смотрела по сторонам.

Мне её стало жалко: я на истории так же оглядываю стены в надежде, что нужные имена и даты на них появятся.

– Может, я вам загадки загадаю? – с надеждой спросила девушка.

– Нет, мы попробуем сразу отгадку найти, – заявил Боря.

Мы склонились над замком. Я включил фонарик на телефоне.

– «Три», «пять» и «ноль» блестят – они точно есть в коде, – Боря водил пальцем по замку в поисках других зацепок.

К нам подошли Миша и Веник.

– На восьмёрке джем клубничный, – указал Веник на микроскопическую каплю в углублении цифры.

– Откуда ты знаешь, – встряла Жанка, – может, вишнёвый?

– Не, клубничный, мой любимый, – улыбнулся полноватый Веник, – я его за километр чувствую.

– Осталась ещё одна цифра, – Миша включил на телефоне камеру, увеличил изображение и начал водить по поверхности замка, – вероятно, были задействованы «два» и «четыре». Какую будем пробовать?

Весь класс был за «четыре» – двойки за год до тошноты надоели.

– Ну, какую комбинацию набирать будем? – задумался Миша. – Пять цифр – это сто двадцать комбинаций!

– Какие ещё комбинации? – удивилась ведущая. – Просто все цифры нажимаете одновременно, в знак дружбы и сотрудничества.

Мы так и сделали.

Замок щёлкнул. Крышка открылась. Замерцали разноцветные стеклянные шарики.

Ведущая сказала скучным голосом:

– Вы преодолели все препятствия. В награду каждый из вас получает волшебную жемчужину которая исполнит одно желание. Но, вероятно, вы в это не верите и стекляшки не возьмёте.

– Ух ты! Здорово! – завопил наш класс и полез в сундук – выбирать волшебные жемчужины.

«Спокойной ночи!» – появилось на телефоне.

Мучительное тепло вспыхнуло в груди, разлилось по всему телу – словно торт глотаешь громадными кусками, но он почему-то горячий, как кипяток.

«Спокойной ночи», – набрал я и остановился. Что поставить в конце: точку или восклицательный знак?

Точку, наверное, грубо. Восклицательный знак – а не слишком ли?

Я поставил точку, подумал, стёр и поставил восклицательный знак. Сердце стучало быстро-быстро, как перед прыжком в воду с высоты.

– Да отправляй ты уже, сколько можно! – заорал я сам на себя и нажал «отправить».

Телефон звякнул. Время замедлилось.

В этой бесконечно длинной паузе мир менялся: надпись «доставлено» превратилась в «просмотрено».

Я подождал ещё немного: вдруг запляшут точки, сообщая, что на другом конце города тонкий палец с бледно-розовым лаком набирает что-то ещё.

Нет. Тишина.

И эта тишина была какая-то странная: не спокойная ночная, которую мне пожелали, а наполненная шероховатыми колючками.

Было, наверное, два часа ночи, а может, и четыре часа утра, когда я снова прокручивал наш разговор. Будущий. Потому что предыдущий я запорол как последний дурак.

Оранжевая коробка из-под телефона была как раз. Ладно, в ней было немного тесно.

Я вязальной спицей проделал в коробке отверстия, чтобы проходил воздух. Это было не так просто: сначала в толстенной крышке – как в дерево спицу вогнал. Потом крышку закрыл и проделал отверстия в самой коробке.

– Тебе понравится! – пообещал я Спайку, вытаскивая его, мягкого и шёлкового, из трёхэтажной клетки.

Спайк вырывался.

– Глупенький, – сказал я ему маминым ласковым тоном, – тебя ждут приключения.

Я давно хотел это сделать. Но против были двое: Спайк и мама, а за – только один я. Вчера мама уехала к бабушке на три дня, и счёт стал один: один.

Пищащему в закрытой коробке Спайку я объяснил:

– Я старше. Я знаю, что делаю.

Спайк затих. Поверил мне, наверное. Зря это он, если честно. Я сам себе не очень-то верю.

В школу я старался плыть, как балерина. Я помнил: Спайка трясёт от каждого моего шага. Вдруг голова у мышонка закружится.

В кабинете географии притихли карты и глобусы. А одноклассники – нет. Я позвал Лёвчика и Илью.

– Сейчас, – говорю, – покажу вам такое!

И достаю коробку от телефона.

– Сяоми? – Илья поджал губы. – У моей младшей сестры такой же.

– Нет, – говорю. – Смотри!

И открываю коробку.

А там пусто. И дыра выгрызена в три раза меньше Спайка.

Я за рюкзак схватился: если и в нём дыра, потерял я друга навеки. И ладно ещё, если в школе: мышонок сообразительный, найдёт тетради, нагрызёт гнездо и будет в нём жить. Я даже представил, как Спайк измельчает тетради с контрольными по русскому. Мою в первую очередь. Он её по запаху найдёт.

Рюкзак цел оказался. Я порадовался за Спайка и огорчился, что контрольным по русскому ничего не грозит.

Знаете, какой учебник самый вкусный? История. Видимо, Спайк не согласен с тем, что в нём написано.

Зазвенел звонок. Оставлять Спайка в рюкзаке опасно. Я нашёл для него наилучшее место. Спайку тепло, а мне приятно.

Первые пол-урока я Инну Викторовну не слушал. Что мне какие-то абстрактные обитатели Уральских гор. У меня в рукаве собственный обитатель – живой, тёплый, кусачий.

Он, конечно, меня с любовью покусывал. Но иногда взвыть хотелось от его любви. Я закусил губу и только носом шмыгал.

– Парапланов! Повтори, что я сказала.

Спайк как раз до локтя добрался. Встанешь – полезет выше.

Правой рукой пытаюсь спустить мышонка к ладони.

– Что у тебя там? Встань. Покажи ладони.

Ладонь раскрылась. Спайк, цепляясь за рубашку, помчался вверх.

Встаю, делаю честные глаза, показываю ладони:

– Ничего.

А Спайк – хоп! – из-за воротника выглядывает.

Инна Викторовна в статую превратилась, словно Спайк – Медуза Горгона из мифов Древней Греции.

Девчонки завизжали. Стёкла лопнули. Ладно, не лопнули – только звякнули. Хотя я бы на их месте лопнул. Половина девчонок на парты запрыгнула. Другая половина из класса ломанулась.

Лучше бы они все на парты запрыгнули. Потому что Спайк, мой умница Спайк, от их визга разум потерял. И тоже нырнул в открытую дверь.

Я открыл тетрадь по английскому, написал число и остановился. Пожевал ручку. Не помогло.

Пожёванной ручкой вывел на черновике: «Мне лень делать английский». Отложил ручку, заложил руки за голову и откинулся в кресле – поза, удобная для того, чтобы в голову пришли мысли. Но моим мыслям этого, видимо, мало.

В комнату заглянула мама:

– Дима, опять бездельничаешь? Сделай все уроки, а потом развлекайся.

– Мам, я думаю!

– Помочь?

Мама обошла космопорт из лего, наступила на собранные кусочки огромного пазла и добралась до стола:

– Что же тебя мучает?

– Надо придумать проблему и два-три способа её решения. И записать. На английском, естественно.

– Мой сын не подметает пол, – с ходу выдала мама. – Какие ты видишь способы решения?

– Обнять и дать конфетку, – глядя в глаза маме, тут же придумал я.

– А ещё два способа? – поинтересовалась мама.

– Это не та проблема, – я увильнул от ответа. – Давай другую.

– Запросто! – обрадовалась мама. – Сын не любит мыть посуду.

– Обнять и дать конфету, – я был настойчив.

– И проблема решится? – с надеждой спросила мама.

– Не попробуешь – не узнаешь, – заверил я. В комнату заглянул папа:

– Что делаете?

– Домашку по английскому.

– А в чём загвоздка? – Папа шагнул в комнату, но, оглядев лабиринты на полу, поморщился и не стал приближаться.

– Надо проблему придумать. И пути её решения.

– Легко! – обрадовался папа. – Сыну лень делать английский, и он придумывает дурацкие поводы его не делать. – Решение подсказать? – добавил он и зачем-то постучал пальцами по ремню.

– Не надо, – сказал я таким голосом, словно мне скормили три лимона без сахара.

– Хорошо, – согласился папа. – У тебя полчаса на английский. Иначе я покажу, сколько способов решения у этой проблемы.

И зачем-то свой телефон мне показал. Я даже спрашивать не стал, зачем.

– Идите уж, справлюсь, – заверил я родителей и закрыл дверь в комнату.

В комнате остались я, Спайк и Барсик.

Барсик уверенно прыгнул на стол, столкнул на клетку Спайка тетрадь по русскому. Спайк обрадовался, встал на задние лапки и потянулся к уголку. Я поколебался секунду, но вспомнил папу и всё-таки спас тетрадь.

Барсик попытался улечься на свободном пятачке стола, но решил, что это неудобно, и скинул тетради по истории и географии. После этого свернулся клубком и вытянул лапу. На пол шлёпнулся учебник литературы.

Вот и проблема: кот скидывает тетради с моего стола. Решение? Удиви кота – скинь тетради сам!

Я вздохнул и погладил Барсю. Кот довольно замурчал. В моей руке остался клок серой шерсти: Барс опять линяет.

«Мой кот везде оставляет шерсть», – выдал мозг и тут же попытался перевести предложение на английский. Я его остановил: а как же два-три решения? Пока их нет, не стоит энергию на перевод тратить. Мне лично в голову только одно приходит: побрить кота налысо.

Барс поднял голову и посмотрел мне в глаза так укоризненно, словно мысли прочитал.

Дверь приоткрылась, в створке показалась папина голова:

– Димка, у тебя пятнадцать минут осталось!

– Да понял я, понял! – вздохнул я, взял ручку и принялся выгрызать из неё решение.

И тут я подумал: это же английский, а не обществознание. Не так важно, что написано, – главное, перевести правильно.

Через пять минут на черновике было написано по-русски:

«Проблема: мне лень учить английский.

Варианты решения:

1. Не учить английский и получить „2”.

2. Выучить английский так, чтобы найти друга-англичанина: он будет делать английский за меня.

3. Научить говорить кота, заставить его выучить английский и носить на уроки в рюкзаке».

Осталось перевести и записать в тетрадь. Мне лично третий вариант больше нравится. А вам?

Я выхожу из метро и жмурюсь от солнца. В воздухе пахнет пирожками и весной. С одной стороны, это хорошо: скоро лето, а значит, каникулы. С другой стороны, учёбу от каникул отделяет битва года – переводные экзамены.

Мои карманы полны семечек. Рядом идёт Вика. Её оранжевая куртка сверкает сигнальной лампочкой, брови сдвинуты, как у полковника спецназа. Я задумываюсь, кто тогда я: подполковник или генерал? Ответить не успеваю: замечаю, что на углу, рядом с киоском «Шаверма», стоит Лёва и семечки грызёт.

– Ты что?! – кричу ему сквозь толпу. – Это же стратегические запасы!

Лёвчик улыбается. У его ног сидят три голубя.

Если идти от метро к школе, переходишь мостик через Смоленку. Это речка такая. Течёт себе через город к заливу и даже, наверное, не знает, что её Смоленкой зовут.

Мост широкий, у него есть секрет: со стороны реки – выступ, на нём сконцентрировалась армия. Её можно использовать и как пехоту, и как авиацию. У меня на неё особые планы. И связаны они с переводным экзаменом по русскому.

Лёва подходит, мы здороваемся: переплетаем мизинцы, потом отпускаем и встречаемся кулаками.

С Викой так не здороваемся. Мы с ней просто дружим, потому что она приличный человек, хотя и девчонка.

Мы останавливаемся на другом берегу Смоленки. Лёва достаёт запасы.

– Цып-цып-цып, – рассыпает семечки.

– Ты что, – толкает его Вика, – им надо гули-гули говорить.

– Этим можно цып-цып, – к Лёвиной дорожке из чёрных пятнышек уже подходили первые смельчаки. – Видела в «Шаверме» продавца с железными зубами? Думаю, курятину для шавермы он здесь берёт.

– Ага, – огрызается Вика, – и железными зубами головы им откусывает.

Лёва ржёт как лошадь, и наша армия с шумом поднимается с тротуара.

– Ну вот! – Я измеряю глазами пройденное расстояние. – А ведь почти до конца забора дошли. Придётся заново начинать.

Мы возвращаемся к Смоленке вдоль синего трёхметрового забора. Встречаем Веню и Сашу Сухова. «Вы куда?» – спрашивают. Хм, как куда? В противоположную от вас сторону. Видно же.

Лёва бросает на асфальт рядом с лужей, сверкающей от солнца, остатки запасов. Я насыпаю тонкую чёрную дорожку. Мы втроём пятимся вдоль забора, поглядывая на воркующих пехотинцев. Цепочка диверсантов, кланяясь семечкам, маленькими шагами движется к моей большой цели. Торопиться нельзя: одно резкое движение – и стая взлетит. По другой стороне улицы нас обгоняют семиклассники.

Я представляю себя повелителем птиц. Поднимаю руку со сжатым кулаком к плечу, резко выбрасываю вперёд, раскрывая ладонь: «Лети, моя смелая армия!» И десятки, сотни, тысячи птиц влетают в кабинет русского, заполняют его до потолка, воздух кипит от взмахов крыльев, и нет от птиц спасения!

– Что ты наделал? – Вика встала буквой «ф» морковного цвета.

Замечтался, видимо. И руку вперёд на самом деле выкинул. Птичья армия улетела в направлении, которое я указал, – к речке Смоленке.

Навстречу нам неслись старшеклассники, фирменные синие галстуки летели за ними. А мы упрямо продолжали тренировки птичьего спецназа. И пусть мы опоздали на физкультуру, пусть в электронном дневнике появились свежие «двойки», но мы точно знали: день прожит не зря. Мы побили вчерашний рекорд: довели голубей до конца синего забора.

Через неделю голубиный отряд дошёл до кладбища – середина пути от метро до школы. В апреле голуби садились нам на руки, чтобы угоститься семечками.

Я готовился к экзамену по русскому: думал, сколько голубей поместится в рукава, если не успеем десант до школы довести. Двумя голубями экзамен не сорвёшь. Они от одного взгляда Софьи Викторовны за последнюю парту сядут и начнут в тестах клювами правильные ответы прокалывать. Тут массовостью нужно брать.

За неделю до контрольной расцвела черёмуха, её запах говорил, что есть вещи поважнее учёбы. Выглянуло солнце, на физру нас вывели на зелёный остров посреди каменного города – на кладбище. А что, очень даже мотивирует: бежишь, смотришь на надгробия и понимаешь, что спортом надо сейчас заниматься, а не в двадцать пять лет, когда наступает старость и уже всё поздно.

Так вот, бежим мы среди этого весеннего великолепия, перемешанного с напоминанием о том, что нет ничего вечного, а над нами голуби кружат. И тут мне мысль в голову пришла.

Подхожу к Лёве:

– Есть семечки?

– Нет, – говорит, – я их в куртке оставил.

– Вика, – останавливаю бегущих девчонок, – семечки есть?

Она сразу просекла, чего я хочу. Посмотрела наверх, сунула руку в карман ветровки, вытянула вперёд. И стала к ней наша авиация слетаться.

Стоит Вика, как крылатая богиня победы Ника: на руке голуби, на плечо голубь сел белый с коричневыми пятнышками, Викин любимчик. Девчонки застыли в восхищении, а Свиридова глаза в щёлочки превратила. Я понял: ей тоже хочется крылатой богиней стать.

Подошёл потихоньку к Вике и, не обращая внимания на её гневный взгляд, осторожно залез в её карман. Пусть смотрит, всё равно ни орать, ни убежать не посмеет – голубей спугнёт.

Вытянул руку – мои любимцы подлетели: один с зеленоватым отливом на шее, второй с пятнышком на клюве.

Медленно подхожу к Свиридовой, со своих питомцев глаз не свожу, проверяю, удобно ли им на моей руке. Пытаюсь посадить голубя ей на плечо.

– Стой, – говорю, – Свиридова, спокойно. А она как завизжит!

Голуби, понятное дело, сорвались в небо. Я оглядел кладбище: вдруг где-то камни шевелятся – обитатели решили узнать, кто на их территории разорался?

Нет, тут всё спокойно. Неспокойно было в глазах Свиридовой. Наконец-то я смог в них заглянуть. Но вместо безмятежного голубого неба увидел «Девятый вал» художника Айвазовского.

– Ты что? – орала Свиридова, и я с удивлением понял, что она, оказывается, ещё и орать умеет. – Сажать на меня этих летающих чудовищ?! Да у них микробы, бациллы, вирусы! Может, они – носители птичьего гриппа?

Я смотрел на кружащую в небе стаю и думал, что голубей, таких умных, красивых, смелых, назвать чудовищами никак нельзя. О том, кому больше подходит это название, думать не хотелось.

Я понял, что ничего не понимаю в девчонках, когда вечером зашёл на страницу Лёвчика во «ВКонтакте». На фото улыбался счастливый Лёвчик. Прямо сиял. Его сияние с монитора заливало всю комнату – хоть свет выключай. Рядом с ним на фото улыбалась облепленная голубями Полинка.

«Всё самое интересное находится по ту сторону страха», – сказала мама. Она в этом разбирается: вечно боится, что я простужусь, получу «двойку» или перейду дорогу без светофора. А сама летает. На цветной тряпочке, которую гордо называет «крыло».

Я сидел над английским и думал. Мама сказала, что я боюсь браться за английский. А мне лень. Это разные вещи. Так чего же я боюсь?

«Двоек» я точно не боюсь. Я к ним привык. У лицея программа такая – учить нас не бояться ошибок и поражений. Драться со старшеклассниками тоже не боюсь. Это даже интересно было бы.

Вот завуча я побаиваюсь. Но, пожалуй, лучше не буду врываться к ней в кабинет и танцевать на столе. Что-то мне подсказывает, это плохая идея.

А ещё боюсь на Свиридову смотреть. И стоять с ней рядом боюсь. У меня в животе какое-то странное чувство возникает. Хотя Свиридова не страшная, даже наоборот.

Ещё я по городу боюсь один ездить. Точнее, не боюсь, а опасаюсь, потому что этого никогда не делал. Пожалуй, с этого и начну.

Я захлопнул английский и выгреб из копилки все деньги. Может, в кино схожу, может, на Северный полюс уеду. Кто знает, куда меня занесёт.

Тут мне Егор позвонил, мой друг из прошлой школы. Мы решили бороться со страхами вместе.

Сначала сходили на самый страшный фильм года. Было немного жутковато, когда Рики шёл по тёмному коридору, а там из-за каждой двери странный смех и скрежещущие звуки слышались. Я ещё подумал, зачем он, дурак, туда полез. А потом понял: ему тоже мама сказала, что всё самое интересное по ту сторону страха находится.

Ужастика нам не хватило, и мы стали думать, что делать дальше.

– Поехали в «Диво-остров», – предложил Егорка, когда мы вышли на улицу, – там новый аттракцион поставили. Говорят, страшный.

С аттракциона мы сошли оглохшие. Аттракцион прикольный, только девчонки рядом вопили. Вопили, но потом ещё лезли кататься.

– Может, им орать нравится? – спросил я, прочищая уши после третьего раза.

– Наверное! – пожал плечами Егор, шагая по дорожке мимо бассейна с водными покатушками для малышей.

Солнце отражалось в стёклах киоска в конце дорожки. Когда мы подошли ближе, увидели, что солнце от нас скрывало картинки с разноцветным мороженым.

– А мороженое – это страшно? – спросил я с надеждой.

– Одно – нестрашно, – сказал Егор, – два – тоже. А вот пять – точно страшно.

И мы съели по пять мороженых: лимонное, шоколадное, фисташковое, банановое и со вкусом колбасы. Со вкусом колбасы оказалось невкусным – лучше бы я бутерброд съел. Мы остатки отдали собаке местной, парковой. Она попробовала и тоже есть не стала. Зато прилетела ворона и расклевала стаканчик.

Автобус подъехал к моей остановке, когда было почти девять часов вечера. Вдали поблёскивали жёлтые шарики фонарей, фары проезжающих машин освещали металлические стойки стеклянной остановки.

– Чего-то темно, – сказал Егорка, и я решил проехать ещё две остановки и проводить друга до дома.

Он живёт вроде бы в городе, но в части, похожей на дачный посёлок. Там у всех участки и дома маленькие – в один или два этажа.

Мы шли вдоль серых дощатых изгородей, заборов в сеточку, за которыми жутко шевелились кусты, и вдоль железных тёмных пластин, за которыми ничего не было видно. За одним из них залаяла собака. Я вздрогнул. Егор тоже.

Я уже устал бороться со страхом, поэтому решил на этот раз пройти мимо и не дразнить собаку. Но Егорка заскулил – он так с соседским псом разговаривает. И было, наверное, в этом скулении что-то страшно ругательное – я-то собачьего не знаю. Но собаченция – здоровенная, чёрная, лохматая – так зарычала, потом так залаяла, что мы побежали. А потом поняли, что она привязана, и вернулись. И вдвоём заскулили.

Собаченция рычала, бросалась на забор, рыла землю. А мы с Егоркой тренировались в художественном скулении. Это прикольно, особенно если не понимаешь, что именно воешь собаке. А собака понимает. И ей это не нравится.

Так не нравится, что она всё-таки дорыла яму под забором и вырвалась. Мы с Егоркой побежали – нет, помчались. Жаль, Ольги Григорьевны с секундомером рядом не было – я, наверное, мировой рекорд установил.

Очнулся я в чьём-то саду. В кустах шиповника у забора. Как забрался, не помню. Видимо, быстро, потому что клок куртки висел на заборе. И коленка болела и белела через порванные джинсы.

Прислушался: собаченции не слышно. Огляделся, нашёл калитку и вышел, как приличный человек.

Место незнакомое, но я быстро нашёлся: посёлок, где живёт Егор, маленький. Позвонил Егорке, а он уже дома. На автопилоте добежал.

И тогда я побрёл домой один. Шёл от фонаря к фонарю, вглядываясь в шебаршащие в кустах тени. Я почти не боялся. Только иногда вздрагивал, услышав собачий лай.

Дверь открыла мама. В её огромных глазах я увидел, что у меня ещё и щека расцарапана. И что я шапку потерял.

И тут я понял: самое страшное – это вот такие глаза мамы. И мне надо было срочно её успокоить, чтобы глаза стали поменьше и не такие вопросительные. И я сказал охрипшим от мороженого голосом:

– Мама, не надо за меня бояться. Всё самое интересное находится по ту сторону страха. Ты сама так сказала.

Английский – ужасный предмет. Самая жесть в конце учебного года, потому что в мае экзамен. Письменная работа и 12 устных тем. В темах я лучше всего знал первое предложение, оно везде одинаковое: «I want to tell you about – я хочу рассказать вам о…»

– I want to tell you about English school[2],– начинал я бойко и уверенно. Так, что было слышно, как в соседней комнате этой уверенности радуется мама.

На этом мамина радость заканчивалась.

Мама думала, что после экзамена я буду свободно по-английски говорить. А я решил, что летом даже в игрушки, где всё по-английски, играть не буду.

Отдыхали мы не на олл инклюзив, как все приличные люди: родителей вечно тянет в неизведанные края. Через неделю, проведённую в дороге, мама вышла из машины и вздохнула:

– Дима, это альпийский воздух! Такой чистый! Чувствуешь?

А я чувствовал, что чистый воздух можно и поближе найти, но расстраивать маму не стал. Её нервную систему беречь надо, чтобы до окончания школы хватило.

К альпийскому воздуху прилагались бассейн и батут. Вот только других детей не прилагалось. На третий день меня уже тошнило и от батута, и от альпийского воздуха, и от всех игрушек на телефоне. Тут-то и появились они. Точнее, появился он. Мяч.

Мяч приземлился в мой салат, когда я ужинал на балконе. «Экскюзе муа»[3]– пискнул чей-то голос. Я высунулся с балкона и увидел лицо с перепуганными косичками.

– Твоё? – протягиваю мяч.

– Уи[4],– отвечают жалобно косички.

Кинул я ей мяч. Тут кусты под балконом затрещали и вылезло ещё одно перепуганное лицо: без косичек и волосы потемнее.

– Мерси, – говорит.

Это слово я знаю. Мушкетёры в фильме поют «мерси боку» – «спасибо большое». Значит, француженки. А так на обычных девчонок похожи!

Тут они обе начали кричать и носиться с мячом по газону, совсем как наши девчонки на перемене. Орут, а сами на наш балкон косятся.

Сестра усмехнулась:

– Явно для тебя концерт. Может, поиграешь с ними?

– А что я им скажу? «Бонжур, мерси боку»[5]? Всё, мой французский на этом закончился.

– «Шерше ля фам»[6], «А ля герр комм а ля герр»[7],– блеснул знаниями папа.

– А может, они английский знают? – с тайной надеждой сказала мама.

Я подумал, что уж лучше пусть знают китайский, – он, говорят, нужнее в современном мире.

Вечером снова вопли под балконом раздались. Я занял удобную позицию: лёг на пол, накрылся пледом и смотрел, что происходит внизу, между прутьями балкона. Всё было хорошо, пока папа на балкон ужин не понёс.

Я как заорал, как вскочил, когда папа наступил мне на ногу. Ужин разлетелся фейерверком: на стол, на меня, и лицу с косичками немного досталось. Две макаронины на плече повисли.

Она засмеялась, съела их и «делисьо» кричит. Это «деликатес», думаю. То есть очень вкусно. Наверное, её каждый день лягушками или улитками кормят, если простые макароны ей деликатесом кажутся. Мне её накормить захотелось, но угощать макаронами, размазанными по балкону, как-то неудобно.

А она «come here» кричит. Это по-английски «иди сюда».

Мама обрадовалась:

– Хороший повод вспомнить всё, что изучал.

Я-то так не считаю, но красное лицо оставленного без ужина папы наводило на мысль, что внизу безопаснее.

– И что я им скажу? – вздохнул я, выскальзывая с балкона.

– Ну, ты же учил темы, – съязвила сестра, соскребая макароны с пледа.

Я отщёлкивал сандалиями по ступеням и, держась за лакированные перила, размышлял, что лучше сказать для знакомства: «I want to tell you about the skyscrapers»[8] или «I want to tell you about my usual breakfast»[9].

Девчонки увидели меня, заулыбались, как будто им по три порции мороженого подарили, а потом словно взбесились – начали бегать и кидаться шишками. А я, как джедай, от них спокойненько уворачивался, пока мне в плечо шишкой не прилетело. Хорошенько так, от всей французской души.

Через пять минут я был вымазан зелёнкой, йодом и облеплен французскими пластырями. На одном пластыре красовался синий дельфин, на втором – розовый цветок. Надо мной склонилась французская бабушка:

– Do you speak English?[10]

– Yes, I do, – отрапортовал я ей. – I want to tell you about snake milker job.[11]

Глаза бабушки расширились, она что-то сказала девочке с косичками. Через минуту та принесла лёд. Лёд приложили к моей голове.

– Ну как, подружились? – спросила сестра, разглядывая синего дельфина на моём плече.

– Вроде да, – ответил я, вдыхая запах жареной картошки.

Я ринулся к столу, но меня отправили мыть руки. Странные люди эти взрослые. Доказано же: больше микробов в организме – лучше иммунитет.

– А на каком языке вы говорили? – поинтересовалась мама, накладывая картошку в синюю стеклянную тарелку.

– На английском, – вспомнил я вопрос французской бабушки и свой блестящий ответ. Мама засияла ярче, чем луна над Альпами глубокой ночью.

Мамина радость, как обычно, была недолгой. Что поделаешь, такая карма у моего английского. Наверное, я в прошлой жизни учителем английского был и детей им мучил. Так что в этой жизни сам с ним мучаюсь.

Мама надеялась, что мы с Мари и Элли по-английски разговаривать будем. Но выяснилось, что в русской и французской школах преподают разный английский, потому что мы друг друга не понимали. Правда, бабушка Элли понимала всех нас. Только не станешь же бабушку таскать с собой везде: в бассейн, на батут, через трёхметровую каменную ограду старого замка, чтобы посмотреть, водятся ли в подвалах привидения. Поэтому мы сначала жестами объяснялись, а потом скачали на телефоны переводчики.

Лето пролетело быстро. Я уже не вспоминал французских девчонок, но в сентябре мама с хитрой улыбкой принесла мне письмо. Из Франции. На английском. Припечатала его пухлым словариком: «Сам переводи».

Жаль, что Элли не догадалась электронное письмо отправить, – бумажное, да ещё таким почерком написанное, через переводчик не пропустишь. Пришлось в школу тащить – у Лилии Геннадьевны помощи просить, потому что несколько слов я так и не разобрал.

Весь класс рассматривал письмо и три открытки из Франции. Жанка, конечно, сказала, что я тупой и что тут всё ежу понятно. Я ей ответил, что тогда у нас в классе два ежа: она и Григорий.

Лилия Геннадьевна сказала, что за ответ на письмо она мне дополнительную оценку поставит. Я с тоской подумал, какая же это мука – писать, да ещё и по-английски. Но тут ко мне подошла Свиридова. Красная, как солнце на закате. И открытку от Элли – ту, на которой скотчем цветок какой-то приклеен, – теребит так, что, кажется, обратно в целлюлозу её перемелет.

– Парапланов, – говорит мне Свиридова, не поднимая глаз и, кажется, не разжимая рта. – Хочешь, помогу тебе ответ на английский перевести?

Тут моё сердце куда-то провалилось, и уже я стал закатным солнцем.

В тот день я шёл из школы по кленовой аллее и смотрел на яркие пятна листьев. Мне хотелось сгрести их в охапку и подбросить салютом выше крыши. Сентябрь начинался замечательно. И весь учебный год будет отличным – точно!

Теперь раз в месяц мы со Свиридовой на продлёнке садимся на последнюю парту, читаем и пишем письма во Францию. Точнее, пишет она. Потому что мне в голову приходит только «Hello, Elline», «Goodbuy Elline» и «I want to tell you about». Поэтому я смотрю на золотистую толстую косу Свиридовой, её вечно опущенные длинные ресницы и говорю «да» на всё, что Свиридова предлагает написать.

Надо бы как-нибудь перевести на русский всё, что Свиридова, то есть я пишу Элли. Но, судя по её ответам, пока всё норм.

Оригинальное стихотворение Александра Прокофьева «Алёнушка».

Я хочу вам рассказать про английскую школу (англ.).

Простите меня (фр.).

Да (фр.).

Здравствуйте, спасибо большое (фр.).

Ищите женщину (фр.).

На войне как на войне (фр.).

Я хочу вам рассказать о небоскрёбах (англ.).

Я хочу вам рассказать о своём обычном завтраке (англ.).

Ты говоришь по-английски? (англ.)

Да, я говорю. Я хочу рассказать вам о профессии доильщика змей (англ.).