Невыносимая        шестерка Тристы

Пенелопа Дуглас

Издательство АСТ

Москва

Penelope Douglas

TRYST SIX VENOM

Печатается с разрешения литературных агентств Dystel, Goderich & Bourret, и Andrew Nurnberg

Оформление обложки Екатерины Климовой

Copyright © 2021 Penelope Douglas

© 2020 Hang Le Designs

© Ксения Григорьева, перевод на русский язык

В оформлении издания использованы материалы по лицензии @shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2022

ISBN 978-5-17-146607-7

Серия «NewRomance»

Заведующий редакцией       Сергей Тишков

Ответственный редактор       Павла Стрепет

Выпускающий редактор       Анна Алтунбаева

Технический редактор       Наталья Чернышева

Корректор Яна Русиновская

Верстка Светланы Туркиной

Плейлист

«All The Things She Said» — t.A.T.u.

«Beautiful is Boring» — BONES UK

«Blank Space» — I Prevail

«Blood In The Cut» — K. Flay

«Bravado» — Lorde

«Carry On Wayward Son» — Kansas

«Celebrity Skin» — Hole

«Cool Girl» — Tove Lo

«Crimson and Clover» — Joan Jett & The Blackhearts

«Death» — White Lies

«Dirty Mind» — Boy Epic

«Fall» — The Bug, Inga Copeland

«Fuqboi» — Hey Violet

«Girls Like Girls» — Hayley Kiyoko

«Graveyard» — Halsey

«Hatefuck» — Cruel Youth

«Head Like a Hole» — Nine Inch Nails

«Heart Heart Head» — Meg Myers

«Holy» — Zolita

«Hypnotic» — Zella Day

«I Don’t Wanna Be Me» — Type O Negative

«Take Me to the River» — Kaleida

«The One I Love» — Scala & Kolacny Brothers

«Swish Swish» — Katy Perry

Два

Оливия

Я слезаю с мотоцикла и расстегиваю застежку под подбородком.

— Спасибо, — благодарю я Айрона.

Бросаю шлем между ног брата, а он просто затягивается сигаретой и осматривает, что происходит вокруг меня — мимо меня, за мной — с полуприкрытыми веками.

Я сжимаю лямки рюкзака.

— Что?

Он секунду колеблется, смотрит вниз, затем качает головой и вновь затягивается.

— Я одобрительно отнесся к тому, что Мэйкон платит за это место только потому, что знал: тебя не заинтересуют парни, глазеющие на короткие юбки.

Утренний ветерок доносит аромат кизила, растущего вдоль дорожки к школе, и, хотя сейчас только февраль, я могу сказать, что они вот-вот зацветут. Ветер проносится сквозь плюмерию [1], уже украшающую кампус, некоторые ученики движутся по круговой подъездной дорожке, в то время как другие выходят из машин и направляются на различные спортивные или клубные встречи перед школой.

Озноб пробегает по моим голым ногам от редких укусов ветра. Скоро пойдет дождь.

— А как насчет девушек, которые меня разглядывают? — дразню я. — Тебя они не беспокоят?

— Странно, но нет, — отвечает он с довольным видом. — Они не смогут сделать тебя беременной.

Я усмехаюсь, смотрю направо и вижу нескольких учеников, направляющихся по тротуару к нам и передней части школы.

Клэй Коллинз встречается со мной взглядом, когда проходит мимо со своим серым рюкзаком «Канкен», на переднем кармане которого нарисованы маленькие розовые осьминоги, и она так старается выглядеть скучающей и непримиримой. Но озорство, играющее на ее губах, предупреждает меня о том, что она получила большое удовольствие от вчерашнего посещения бутика. Вот только мы еще не закончили.

Мы никогда не закончим.

Ее взгляд перемещается на Айрона, и я поворачиваюсь к нему, замечая, как его глаза тоже останавливаются на ней, пока он докуривает последнюю сигарету. Но в то время, как ему хорошо известно о том дерьме, что она кидает в мою сторону, он выглядит так, будто обдумывает все, что он мог бы сделать с ней в темной комнате.

Или на заднем сиденье. Идиот.

— Ты одобряешь, что Мэйкон оплачивает обучение, — возвращаюсь я к теме, — чтобы ты мог глазеть на католических девушек в коротких юбках, когда каждый день подвозишь меня.

— Ей уже должно исполниться восемнадцать, верно?

Я качаю головой.

— Героини рождественских фильмов с канала «Холлмарк» не в твоем вкусе.

— Каждая в моем вкусе, когда раздета.

Мерзко. Я отхожу и показываю ему средний палец.

— Увидимся после школы.

Но он качает головой, останавливая меня:

— Неа. Иди сюда, — просит он и выкидывает сигарету, окурок все еще догорает на школьной дорожке. — Это может быть оно.

Он протягивает руку с теплой, дерзкой улыбкой на губах.

Я вздыхаю, прикрыв глаза, прежде чем вернуться и обнять его.

Это может быть оно. Девиз семьи Джэгер. Или предупреждение шестерки Тристы — зависит от того, как на это посмотреть.

Смерть наших родителей стала для нас таким сильным потрясением, что мы взяли за правило напоминать себе, что сейчас не стоит ссориться друг с другом.

Не тратить впустую время.

Не молчать.

Это может быть оно. Последний раз, когда мы видим друг друга.

— Будь осторожен, — бормочу я ему в ухо, опуская взгляд на татуировку у него на шее. Это тот же символ, который висит у нас дома на стене в гараже и украшает кожаный браслет, что носят все Джэгеры. Змея, обвивающая песочные часы.

Он крепко обнимает меня еще мгновение, а затем отпускает.

— Ты тоже.

Взгляд, улыбка, и вот он уже без шлема на голове, а из-под черной футболки выглядывают локти, покрытые корочками из-за того, что он упал с мотоцикла. Я наблюдаю за ним, пока он выезжает с подъездной дорожки, поворачивает направо и исчезает на улице.

— Привет, Лив, — зовет меня кто-то.

Оглядываюсь и вижу Марию Хофф, проходящую мимо, когда я вставляю наушники в уши.

Я ворчу и встаю в очередь с несколькими другими учениками, входящими в школу. Она просто добра ко мне, потому что пару дней назад ученица государственной школы совершила самоубийство. Эллисон Карпентер — сокращенно Элли. Все здесь, кажется, думают, что все гомосексуальные подростки знают друг друга, так что она, вероятно, думает, что я потеряла подругу.

Я слышала об Элли — маленький город и все такое — но не была с ней знакома. Но все равно то, что произошло, ужасно. И это случается слишком часто.

Но не для меня. Я почти закончила переживать. Осталось еще несколько месяцев.

Я вхожу через центральные двери и иду по коридору. «¿Que te gusta hacer? [2]» Повторяю за своим приложением. «¿Que te gusta hacer?» Я засовываю язык за зубы, пытаясь воссоздать звуки, соответствующие голосу в моем телефоне. «Te… gusta…? [3]»

Чертова Арасели. В следующий раз, когда одна из бывших девушек моих братьев назовет меня дерьмовой по-испански, я хотела бы понимать, что она говорит. Вероятно, мне уже следовало бы говорить на нем. Я ведь на четверть кубинка.

Или, может быть, на восьмую часть, не уверена точно. Единственное, чем гордится моя семья, — это еще одна четвертая или восьмая часть крови семинолов, которая удерживает нас на нашей земле.

Кровь, что также пригодилась, когда я подала заявление в Мэримаунт четыре года назад. Небольшое разнообразие хорошо смотрится в ежегодных отчетах школы, и даже немного снизило для меня стоимость обучения, когда я выиграла их стипендию.

Хотя, думаю, я не выигрывала ее. Я была единственной, кто подал заявку, но все же.

Я проношусь мимо своего шкафчика, заворачиваю за угол и толкаю дверь в женскую раздевалку.

«¿Cual es son tu pasatiempos? [4]» — повторяю я, открывая свой шкафчик и вешая рюкзак внутрь. Вытаскиваю школьную юбку и черное поло, разглаживаю складки и вешаю одежду на крючок, чувствуя, как девушки вокруг меня поворачиваются, чтобы быстро одеться и прикрыться.

Я давно поняла, еще до того, как мать Клэй и остальные члены школьного совета потратили более пятидесяти тысяч на полную реконструкцию душевых в раздевалке, чтобы предоставить нам всем частные кабинки «в интересах всех»: лучше всего просто придумать процедуру, которая как можно меньше ставила бы меня в такие ситуации. В дни тренировок я прихожу в школу в леггинсах и майке. Я переодеваюсь в кабинке туалета после школы перед тренировками. Потом я иду домой в своей грязной одежде и принимаю душ там.

«¿Cual es son tu pasatiempos?» — вновь повторяю я, стараясь не обращать внимания на взгляды, устремленные на меня, готовые доложить Отцу Макнилти, если я буду пялиться на их тела, как какая-нибудь гиперсексуальная извращенка.

Я стягиваю куртку и убираю телефон в передний карман леггинсов, прежде чем закрыть шкафчик.

«Tu pasa… [5]» — произношу я гласные про себя и направляюсь в тренажерный зал.

Уроки начинаются через час, но тренировки по лакроссу проходят по понедельникам и средам. Футбольная команда закончила на этот год, баскетбольная и бейсбольная команды занимаются по вторникам и четвергам, а команда по плаванию проводит большую часть своих тренировок в бассейне.

Кто-то появляется рядом со мной, когда я прохожу мимо душевых.

— Мятное печенье? — спрашивает Бекс и сует мне в лицо печенье, покрытое шоколадом.

Я хмурюсь, едва смотря на нее.

— Это не завтрак.

Конечно, я еще ничего не ела, но я вполне уверена, что лучше не есть ничего, чем какое-то дерьмо перед тренировкой.

— Бери. Это не может быть хуже пончиков. Я имею в виду, кто вообще решил, какую еду нужно есть на завтрак? — Бекс хватает два полотенца с подставки и бросает мне одно. — Может, ветчина не сочетается с яйцами. Может, в восьми печеньях находится то же количество углеводов, что и в стакане апельсинового сока. А может, хлопья придумали как ночное угощение, но какой-то умник решил: «Эй, это идеально подходит для завтрака, когда люди спешат».

Я приподнимаю бровь.

— Хлопья были изобретены, потому что Джон Харви Келлог верил, будто кукурузные хлопья остановят американцев от греха и мастурбации.

Ее смех быстро переходит в удушье, когда один кусочек идет не в то горло, и она кашляет, чтобы восстановить дыхание.

— О-откуда ты это знаешь? — все еще смеясь, спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

— Это действительно хорошая школа.

Ее грудь сотрясается, когда она начинает смеяться еще сильнее, а я хлопаю рукой по двери раздевалки.

— Идем, — поторапливаю я ее. — Мы уже опаздываем.

Тренер тоже не следит за временем. Последнее, что мне нужно этим утром, — это слишком раздражающий разговор с капитаном нашей команды. Я получила свою дозу прошлым вечером.

Направляясь в тренажерный зал, слышу, как звуки звона гантелей и падения тяжестей наполняют помещение. Я хватаю одно печенье Бекс и запихиваю его в рот. Она улыбается и поворачивает налево, бросая все еще наполовину заполненный пакет в мусорное ведро, пока я иду вперед, по центральному проходу, к эллипсу.

«¿Cual es son tu pasa…tiempos? [6]» — бормочу я себе под нос, ощущая на себе взгляды, но не смотрю в ответ: «¿Tiempos?»

Я запрыгиваю на тренажер, намеренно не поднимаю глаза, кроме как для того, чтобы проверить Бекс и посмотреть, как она поднимает несколько детских весов перед зеркалами. На самом деле она сделает всего три или четыре повторения, прежде чем начнет фотографироваться или с кем-то разговаривать. Время от времени с ней что-то происходит, и мне нравится быть уверенной, что я знаю, когда это случается.

Она была бы хорошей подругой, если бы у нас имелось что-то общее.

На данный момент мы наслаждаемся духом товарищества — тем типом друзей, которые идут навстречу друг другу, когда наших настоящих друзей нет рядом. Когда будет вечеринка и нам нужно с кем-то поговорить. Или с кем-нибудь пообедать.

Мы не созваниваемся и не пишем друг другу, но я рада, что у меня есть она и еще несколько людей с теми же убеждениями, которые делают это место немного более сносным. У Бекс есть деньги, но она не использует их в качестве щита, чтобы разбрасываться грязью, в отличие от Клэй Коллинз и ее друзей.

Спустя тридцать минут кардио и прохождения еще трех уроков испанского я перехожу к силовым тренажерам, настраиваю вес на сорок фунтов и опускаю штангу позади себя, разминая плечи.

— Пока еще не жарко, — слышу я, как кто-то говорит у меня за спиной. — Но это изменится.

Я нажимаю на наушники, чтобы начать следующее упражнение. Они выключились? Звука нет.

— Эти платья совсем не сексуальные, — отмечает Крисджен Конрой. — Я бы сожгла свое, если бы оно не считалось семейной реликвией.

— Семейная реликвия или нет, но я сожгу эту чертову вещь прежде, чем Джиджи Коллинз когда-нибудь попытается навязать его моей дочери.

Клэй. И это ужасное платье дебютантки, которое я бы с удовольствием сожгла для нее, но было так забавно видеть ее обездвиженной им прошлым вечером.

— Каллум сопровождает тебя? — спрашивает Эми Чандлер.

— Кто-то же должен.

Я слегка качаю головой, как будто это заглушит их голоса, снова постукивая по своим наушникам. Какого черта?

— Давай, — уговаривает Крисджен. — Ты нравишься ему.

— И ты собираешься поступать в колледж, — задыхаясь от бега, добавляет Эми. — Оторвись напоследок.

Я сжимаю пальцы вокруг штанги, мои руки широко расставлены, когда я медленно опускаю ее, а затем снова поднимаю.

— Я оторвусь, — низким голосом едко произносит Клэй. — С тем, кто гарантирует, что единственный способ, которым я могу покинуть его постель, когда он закончит со мной, — это ползком. Кто-то с грудью, как кирпичная стена, и членом, а не писюнчиком.

Смех вырывается из моей груди, но я быстро подавляю его. Я ненавижу ее, и мне ненавистно, что ее чувство юмора вызывает у меня смех, но я также терпеть не могу и ее мальчика-игрушку Каллума, а шутка была в его сторону, так что прошу меня простить. Моя челюсть расслабляется.

А Эми продолжает фантазировать:

— С тем, кто пахнет, как морской бог, и кого зовут…

— Габриэль, — заканчивает за нее Клэй.

— Габриэль. — Крисджен мечтательно вздыхает.

— Но Габриэлю нужна опытная женщина, — предупреждает ее Эми.

— Габриэль не захочет отучать меня от паршивой техники другого мужчины, — парирует Клэй. — Он научит меня всему.

Мои товарищи по команде смеются друг над другом, а я просто закатываю глаза и опускаюсь на скамейку, чтобы сделать жим лежа.

Этот Габриэль звучит, как драгоценный камень. Он сделает из нее настоящую женщину и научит хрупкую маленькую особу, как принимать своего мужчину с молчанием и улыбкой. Боже, она такая жалкая.

В моей голове возникает образ Клэй Коллинз, обнаженной и готовой, когда она обхватывает руками и ногами какое-то мясистое, потное, мизогинное [7] дерьмо для мозгов.

Не раздумывая, я перевожу взгляд с потолка прямо на нее. Ее голубые глаза уже смотрят на меня, пока она бежит по беговой дорожке.

Почему она смотрит? Пряди распущенных светлых волос падают ей на лицо, ее кожа блестит от легкого слоя пота, и на мгновение я не могу пошевелиться.

На мгновение она становится прекрасной.

«¿Cual es son tu pasatiempos?» — звучит голос у меня в ухе.

Я вздрагиваю, понимая, что наушники снова включились и мой урок продолжился. Боль в руках усиливается, ведь я все еще держу штангу, подвешенную надо мной, и не знаю, как долго она там пробыла.

Нервно прочищаю горло, сглатываю и опускаю ее, а затем быстро поднимаюсь, когда прохладный пот покрывает мою спину.

— ¿…cual es son tu pasa…tiempos? — бормочу я, пытаясь собраться с мыслями. — Ti-emp-os.

— Что ты делаешь?

Я поднимаю глаза, останавливаясь лишь на мгновение, когда вижу, что это Меган Мартелл. Она улыбается, смотря на меня сверху вниз, с планшетом в одной руке: у нее светлый хвостик, более белый, чем золотистые волосы Клэй. Она помогает факультету физкультуры, хотя окончила его в прошлом году, но по какой-то причине входит в восемнадцать процентов выпускников Мэримаунта, которые не поступают в Лигу Плюща.

Однако у нее еще есть время. Ей только девятнадцать, и многие берут год для передышки.

Я продолжаю делать упражнение, открывая рот.

— Пытаюсь выучить испанский.

— Сама?

— Ага, почему бы и нет?

Меган наклоняет голову, изучая меня, и я не знаю, то ли из-за того, как задерживаются ее глаза, то ли из-за улыбки, которую она пытается сдержать, но я опускаю взгляд, чувствуя, как покалывает кожу.

— Ага, — наконец произносит она. — Почему бы и нет?

Она кладет свой планшет на пол, обходит меня сзади и незаметно хватается за штангу для поддержки.

— Могу я кое-что посоветовать?

Я встречаюсь с ней взглядом, все еще осознавая присутствие Клэй в десяти футах от меня.

— Расширь захват, — советует мне Меган, держа штангу, пока я разжимаю кулаки и снова берусь за гриф. — И выпрями запястья. На них слишком много нагрузки.

Я делаю, как она говорит, разговоры разносятся по комнате, когда я снова опускаю штангу и поднимаю ее обратно.

— Теперь болит немного больше? — дразнит она, смотря на меня сверху вниз.

Я киваю.

— Да.

— Хорошо.

Я продолжаю упражнение, когда она снова обходит меня, а затем чувствую ее ладонь на своем животе. Я согреваюсь изнутри.

— Прижми поясницу к скамейке, Лив, — велит она.

От ее нежной руки у меня перехватывает дыхание.

— Чувствуешь? — спрашивает Меган, сильнее прижимая мою спину к скамье. — Так твой пресс будет напрягаться, пока ты работаешь с грудью.

— Спасибо.

И, конечно же, я начинаю чувствовать жжение в животе, продолжая выполнять повторения.

Снова заняв позицию позади меня, она следит за мной, пока я опускаю штангу и поднимаю ее обратно, ее духи щекочут мой нос, и надо сказать — это весьма приятно.

Шаги все еще стучат по беговым дорожкам, постоянное гудение стоит на заднем плане, и я втягиваю воздух, наполняя легкие, прежде чем выдохнуть красиво и медленно. Мое тело горит, живот холодеет от пота, и я чувствую струйку между грудями в спортивном топе.

— Думаю, это здорово, что ты учишь новый язык, — отмечает она.

Я перевожу на нее взгляд, продолжая поднимать штангу.

— Бывшая девушка моего брата любила кричать на меня по-испански. Я хочу знать, что говорила эта сучка.

Меган улыбается, выдыхая смешок, и я перевожу взгляд на ее пухлые розовые губы. Они выглядят, как жвачка.

Ее руки опускаются вместе со мной, и она прижимается, удерживая меня.

— Подержи внизу.

Держу штангу на пару дюймов выше груди, мои локти согнуты под углом девяносто градусов.

— Так нормально? — Она озабоченно поднимает брови.

Я киваю, мои мышцы немного напрягаются.

— Да.

Наконец, она отпускает меня, и я вновь продолжаю поднимать штангу.

— Так много людей нашего возраста не имеют никаких амбиций, чтобы работать над собой, — говорит она тихим голосом, не сводя глаз с моих движений. — Продолжать учиться.

Меган снова наклоняет голову, встречаясь со мной взглядом с улыбкой, и в том, как она смотрит на меня, есть что-то слишком мягкое, и я почти уверена, что ей нужен мой номер телефона.

Не спешу отказываться от этой идеи. Она симпатичная, и, возможно, меня тянет к ней.

Я изучаю ее лицо, задерживаясь на мгновение. «Да. Меня тянет».

Но также я выпускаюсь через несколько месяцев. Последнее, что мне нужно, это привязываться. Я прожила здесь почти четыре года, не найдя причины остаться, даже если она меня несколько заинтриговала.

В конце концов, я знала ее с тех пор, когда она была ученицей. Она была популярной. Доброй. Тихой. Мы редко разговаривали, но в этом году, когда она начала здесь работать, многое изменилось. Все ее друзья ушли в колледж, и она, кажется, ищет новых. Без ее привычных дружеских связей она начала проявлять свои другие стороны. Она милая.

Но внутри нее чего-то не хватает. Не знаю чего.

Или, может быть, в ней все правильно, а не хватает чего-то во мне. Я ничего не могу с этим поделать. Мне нравится безумие. Она может быть огнем или льдом, мне все равно, мне просто нужно, чтобы она была чем-то из этого. Или даже лучше, если и тем и другим.

Что-то пролетает мимо нас, разбивается о зеркала позади Меган, и вода расплескивается повсюду. Я вздрагиваю, капли падают на мои волосы, и я отворачиваюсь, опуская штангу обратно на стойку. Меган ахает. Какого черта?

Бутылка с водой падает в жестяное мусорное ведро, и я смотрю вниз, замечая прохладные капли воды на своей руке.

Мое сердце подскакивает к горлу, и я поворачиваю голову, видя приближающуюся Клэй Коллинз.

Она смотрит на Меган.

— Ты не нашего возраста, — заявляет Клэй, а затем берет планшет Меган и бросает его ей. — Мы дадим тебе знать, когда наступит время нести наши вещи на поле сегодня днем.

Я продолжаю лежать на скамейке, не двигаясь, наблюдая за ее действиями, почти забавляясь от этой маленькой игры власти.

Меган была старшеклассницей, когда мы учились в младших классах. Выпускницей. Еще она одна из наших тренеров. Принимает ли Клэй что-нибудь из этого во внимание, прежде чем атаковать? Определенно нет.

Меган мгновение колеблется, вероятно, прикидывая, стоит ли вообще пытаться сообщить о поведении Клэй. Но в конце концов понимает, как и все мы, что Клэй может быть избалованным ребенком, но она хороша в долгой игре. Лучше просто надеяться, что эта истерика закончится, вместо того чтобы вызывать дальнейшее возмездие.

Меган уходит, ее мокрый хвостик болтается у нее за спиной, но она оглядывается на меня с легкой, мягкой улыбкой на губах, прежде чем исчезнуть за дверями.

Затем я перевожу взгляд на Клэй.

— Какого черта ты улыбаешься? — спрашивает она меня. — Твоя команда поможет тебе с упражнениями. Понятно?

Я усмехаюсь, когда сажусь, хватаю полотенце и встаю, встречаясь с ее глазами в двух дюймах от моего лица.

— Я бы не позволила тебе помочь мне даже ради благотворительности.

Может, она и капитан нашей команды, но эта сучка никогда не прикрывала мне спину.

Бекс, стоя за спиной Клэй, позволяет смеху вырваться, хмурый взгляд той становится жестче, как будто она только что дала себе обещание.

Но я даже не моргаю, когда проскальзываю мимо нее и ухожу.

Знаю, что мне следует просто затаиться. Осталось всего четыре месяца.

Но по мере того, как финишная прямая с каждым днем все больше сокращается, меня это волнует все меньше и меньше. Может быть, я хочу посмотреть, осталось ли у нее что-нибудь в рукаве.

Я бросаю ей вызов.

Я действительно бросаю ей вызов.

***

Спешу по проходу школьного театра и толкаю дверь. Я бросаю рюкзак у стены, моя юбка в сине-черную клетку задевает бедра, когда я перехожу на бег трусцой.

Джереми Боксер и Адам Сорретти несут охапки дерева и ткани, и пара галлонов краски свисает с их пальцев, когда я прохожу мимо них и направляюсь к списку актеров, который уже вижу на доске объявлений.

Мое сердцебиение ускоряется. Что же там? Последние восемь часов учебы, тренировок и ожидания были пыткой, но я буду на седьмом небе от счастья всю оставшуюся жизнь, если хоть что-то пойдет по-моему в ближайшие две секунды.

Я прижимаю ладонь к доске, чтобы остановить себя, когда провожу указательным пальцем вниз по списку в поисках сначала не своего имени.

Я останавливаюсь и с надеждой смотрю, кому досталась роль Меркуцио, но знаю ответ еще до того, как увижу его.

Каллум Эймс.

Опускаю руку, борясь с желанием заплакать, когда смотрю на список и тяжело выдыхаю. Я прослеживаю линию от Меркуцио до Каллума еще три раза, чтобы убедиться, прежде чем мне даже придет в голову просмотреть лист в поисках моего имени, чтобы узнать, дали ли мне вообще какую-нибудь роль, хотя я уже не буду играть, кого хотела.

И вот я. Медсестра… Оливия Джэгер.

Я качаю головой и отворачиваюсь, задерживаясь лишь на мгновение. Да пошло оно все. Срываюсь с места, мое разочарование превращается в гнев, который, я знаю, не принесет мне никакой пользы, но на этот раз я не позволю ему сорваться с крючка. Я распахиваю дверь кабинета мисс Ламберт, нахожу его пустым, а затем иду дальше по коридору, захожу за кулисы и вижу, как она склонилась над чертежным столом, просматривая эскизы.

Обхожу стол и встаю напротив нее.

— Четыре года, — со злостью в голосе говорю я, продолжая именно с того места, на котором мы остановились в прошлый раз, когда у нас с директором театра состоялся этот разговор.

Она поднимает на меня глаза, ее короткие каштановые волосы заправлены за уши.

Я продолжаю:

— Почти четыре года создания декораций, пошива костюмов и выполнения любой другой черной работы, о которой вы меня просили, — припоминаю ей. — Я провела здесь больше времени, чем со своей семьей.

— И ты получила роль.

— Медсестры? — Я практически выплевываю это.

— Ты не хотела быть Джульеттой.

— Ромео не захотел бы Джульетту, если бы провел с ней больше одного танца, прежде чем жениться на ней!

Я кричу на учительницу, но я рядом с ней дольше, чем с кем-либо, поэтому знаю, что она позволит выплеснуть все, как мама, которая все еще любит тебя, даже когда ты облажаешься.

Хватаюсь за чертежный стол с обеих сторон и сверлю ее взглядом.

— Меркуцио — самый динамичный персонаж в пьесе. В нем есть возможность для переосмысления, я имею в виду…

И я замолкаю, понимая: нет смысла говорить то, что я говорила раньше. Возможность заново изобрести его стала бы воплощением мечты. Что, черт возьми, мог сделать Каллум Эймс, кроме как хорошо выглядеть в гульфике? И даже это спорно.

Мисс Ламберт сворачивает свои чертежи:

— Администрация не позволит девушке играть мужские роли.

— Почему нет? Они потратили сотни лет, играя женские.

Она смотрит на меня так, будто мне стоит остановиться, а затем направляется к другому рабочему столу.

Я следую за ней.

— Он скептичный, он грубый, он вспыльчивый. Он единственный, у кого есть потенциал для развития.

Учительница смеется себе под нос.

— Скептичный.

Да, скептичный. Я поняла, что это не модно в католической школе, но я думаю, что она поняла тот факт, что если это «в», то я «вне».

— Пожалуйста, — прошу я, и мне ненавистно слышать уязвимость в своем голосе.

— Нет, — отвечает она.

— Я заслужила это.

— Нет.

Я стою там, наблюдая, как мисс Ламберт закрывает ноутбук и собирает свою дорожную кружку и сумки.

Не могу играть медсестру. Меня не волнует, что эта роль небольшая. Не в этом дело.

Но я уверена в своих силах, и я потрачу на это свое время. Я знаю, чего стою.

— Вы вообще спрашивали их? — обвиняю я.

Знает ли администрация вообще о возможности, которую я хотела бы получить?

Она останавливается и смотрит вверх, выпрямляясь. Мягкий взгляд ее глаз говорит мне, что она хочет осчастливить меня, но…

Мисс Ламберт не будет бороться за меня.

— Никаких переосмыслений, — повторяет она. — Никаких переосмысленных костюмов. Никакого Меркуцио.

Она уходит, а я остаюсь там, не застывшая — просто слишком уставшая, чтобы двигаться. Мне бы хотелось, чтобы она говорила правду. Мне бы хотелось, чтобы у администрации действительно не было денег на переделку Ромео и Джульетты, и она действительно ненавидела идею женского Меркуцио.

Но в действительности проблема не в моих идеях. А во мне. Это я ворчала за кулисами всю свою школьную карьеру — платила взносы и показывала им, что, независимо от того, сколько несогласных с пирсингом на моих ушах или сколько раз моя фамилия фигурировала в разделе газеты «Нападение на полицейских»…

Я хочу быть здесь. И я буду здесь каждый день до тех пор, пока она нуждается во мне.

Я обожаю театр. Мне не терпится стать частью этого мира на сцене. Я тратила свое время — шила костюмы, создавала декорации, была ее правой рукой во время прослушиваний и репетиций и буквально являлась осью, вокруг которой вращается все остальное на вечерах выступлений.

Тебе нужно что-то приколоть? Иди сюда.

Забыл слова? Ладно, кого ты играешь? Я знаю весь сценарий.

Дороти куда-то пропала? Я видела, как она целовалась с Железным Дровосеком за кулисами. Пойду и заберу ее.

Я катала тачку на заднем плане «Скрипача на крыше», и у меня почти были настоящие роли дублерши Норт Уинстон, когда она играла мисс Скарлет в «Подсказке», но я отчасти рада, что это так и не получилось. Я хотела быть миссис Уайт.

«Ромео и Джульетта» — мой последний шанс, — был моим последним шансом — чтобы показать, на что я способна, прежде чем меня неизбежно отвергнет театральный факультет Дартмута.

Я слышу, как хлопает тяжелая дверь сцены, последние несколько членов труппы выходят, и единственным звуком во всем театре остается постоянное движение кондиционера в воздуховодах наверху.

Мой телефон в сумке. Нужно позвонить Айрону, чтобы он забрал меня, но я пока не готова ехать домой.

Направляясь за кулисы, я бреду по коридору, толком не зная, куда иду, пока не замечаю стеллажи с костюмами, извлеченными из склада, находящегося за пределами гримерных. Следует подшить некоторые, а также кое-что переделать для актеров, которые носят их в этом году, но я не могу не перебирать одежду, сдвигая каждую вешалку влево, когда беру одно и то же устаревшее дерьмо. Не то чтобы мои идеи такие уж новые. «Ромео и Джульетту» уже несколько раз переосмысливали в «Вестсайдской истории», «Китаянке»…

Была бы версия Леонардо Ди Каприо номером один в прокате в первые выходные, если бы он оделся в трико?

Ладно, возможно, но гениальность этого фильма заключалась в том, что его переделали для меняющейся аудитории. Перестрелки, автомобильные погони, рок-музыка, запретная любовь. Я не предлагаю многого из того, что еще не было сделано.

Я замечаю длинное черное пальто — викторианское, с облегающим торсом и юбкой до икр — вперемешку с костюмами эпохи Возрождения, и останавливаюсь, чтобы получше изучить его.

Снимая его с вешалки, я поднимаю его, замираю только на мгновение, а затем хватаю оборку на левом плече и срываю ее. Делаю то же самое с правой стороны и просовываю в него руки. Застегиваю пальто, лиф идеально облегает, а затем снимаю резинку с запястья и стягиваю волосы в высокий хвост. Я ныряю в примерочную, наношу еще немного подводки и рисую темные тени вокруг глаз, представляя сцену в своей голове. Нью-Йорк. Холодная ночь. Белый снег падает с черного неба.

Принц Парис в своем особняке где-то в городе, и вдалеке, за парком, гудят клаксоны, а волосы Ромео развеваются на ветру, пока он идет рядом со мной.

Мой друг. Я иду по сцене, останавливаюсь посередине и закрываю глаза.

Мой лучший друг. Истинная вторая половина его души.

Я кружусь по сцене, знаменитый монолог Меркуцио слетает с моего языка, потому что я заучивала его годами. Меркуцио — объемный персонаж, — и партия для одного человека — и он доминирует в каждой сцене, в которой участвует, пальто кружится вместе со мной, моя голова откинута назад, а глаза все еще закрыты, пока герой медленно обретает форму у меня внутри.

— Коням она же заплетает гривы, — продолжаю я, чувствуя, как мои глаза загораются огнем, когда смотрю на своего друга, — А людям насылает колтуны, Которые расчесывать опасно.

Пот стекает по мне, я тяжело вдыхаю и выдыхаю.

— Все это — Меб, — кричу я, — Все это — Меб…

— Ты хороша, — раздался чей-то голос.

Я замираю, у меня перехватывает дыхание, и когда я поворачиваюсь, то вижу перед собой Каллума Эймса. На нем облегающие черные брюки и темно-синее поло, его светлые волосы свисают набок.

Я прищуриваюсь.

— Уж получше, чем ты.

Он ухмыляется и убирает руки в карманы.

— Я белый богатый мужчина. Я добьюсь успеха несмотря ни на что.

— Ты мужчина, — повторяю я. — Ты добьешься успеха несмотря ни на что.

У него нет никакого интереса к этой пьесе и ни капли таланта. Нет других причин, по которым она дала ему эту роль?

Он наклоняет голову, изучая меня.

— Ты действительно думаешь, что это то, что стояло у тебя на пути? — спрашивает он и медленно приближается ко мне. — Ты не думаешь, что Ламберт отдала бы эту роль, например… Клэй, если бы она попросила?

Я расстегиваю пальто, но не спускаю с него глаз, пока он продолжает приближаться. Каллум и Клэй заслуживают друг друга. Оба гнилые человеческие существа, которые не видят змею друг в друге, пока отвлекают себя тем, как они прекрасны вместе.

Каллум продолжает:

— Я не сомневаюсь, что ты вытащишь себя из болота и действительно будешь жить жизнью, которая сделает тебя счастливой, Лив, потому что ты этого заслуживаешь, — отмечает он, останавливаясь в паре футов от меня. — Правда. Ты лучше нас, и не думай, что я не знаю этого.

Я рада.

— Но это будет не здесь, — добавляет он. — И не скоро.

Я продолжаю молчать, позволяя своим глазам бегать влево и вправо, чтобы убедиться, что он один. Кажется, Каллум всегда ходит с кем-то, и, хотя он никогда ничего не пробовал, не сомневаюсь, он способен на что угодно.

— Почему, ты думаешь, Клэй так сильно ненавидит тебя? — с нажимом произносит он, но не ждет ответа. — Потому что она знает, что это последний раз, когда она может быть больше, чем ты.

— Она никогда не была больше или лучше.

— Клэй бы получила роль Меркуцио, — парирует он.

Я стискиваю зубы, и он это видит, потому что его улыбка становится шире.

Каллум прав. Они бы не отказали ей или, возможно, кому-то еще в этой школе.

И я могу лгать себе сколько угодно и говорить, что мне нужна эта роль, чтобы получить некоторый опыт, прежде чем я подам заявление на театральную специальность в колледже, но правда в том, что я испытываю жуткий голод. Я хочу, чтобы меня заметили, прежде чем я покину это гребаное место.

Своих братьев. Эту школу. Я не могу покинуть Мэримаунт или Сент-Кармен никем.

Когда-нибудь я стану голосом для других и расскажу, как у меня почти не было друзей. Как Клэй Коллинз сделала так, что для меня здесь никогда не было места. Как ее мать отремонтировала чертовы душевые в раздевалке три года назад, чтобы я не пялилась на их голых дочерей.

— Ты хочешь роль? — спрашивает он.

Я поднимаю на него глаза.

Каллум вздергивает подбородок.

— Она твоя.

— Если я рассмотрю твое предложение, — добавляю я недосказанное, потому что точно знаю, к чему он клонит. У нас уже когда-то состоялся подобный разговор.

Но он лишь тихо смеется, опуская взгляд и придвигаясь ближе.

— О, у тебя было время подумать об этом, — поддразнивает он. — Теперь мне нужен ответ.

Я дам тебе ответ.

— Она симпатичная, — внезапно шепчет он.

Я замираю.

— Нежная, светловолосая, молодая… Губы, которые на вкус, как молочный коктейль, и это даже вполовину не так хорошо, как вкус ее языка.

Мой желудок скручивается и завязывается узлом, а я желаю, чтобы мой ботинок попал ему в лицо. Представляю себе эту улыбку, покрытую кровью.

— И она захочет всего, что ты с ней сделаешь, — продолжает он.

Я бросаю пальто на ближайший стул и начинаю обходить его, но он встает передо мной и достает из кармана листок бумаги, протягивая его мне.

— Ты сделаешь это, — уточняет он. — И ты получишь свою роль.

Он протягивает мне бумагу, и я колеблюсь, ни на секунду не соглашаясь на его предложение, но любопытство берет надо мной верх.

Разворачиваю листок и вижу, что это чек. От Гарретта Эймса.

Для школы.

В записке говорится, что это для школьного театра.

Я смотрю на пожертвование в двадцать пять тысяч долларов, которое, как я полагаю, имеет отношение к Каллуму. Ламберт получит немного денег на спектакли на следующий учебный год, если позволит мне получить роль, которую я хочу. И Каллум позаботится об этом, если я дам ему то, что хочет он.

Значит, так работает мир? Я устраиваю секс-шоу с какой-то незнакомой цыпочкой для группы слюнявых парней из братства и буду жить долго и счастливо?

Или вся моя тяжелая работа, время и благие намерения действительно сведутся к тому, насколько хорошо я всегда буду получать роли через постель?

Чувствую, как Каллум двигается вокруг меня, пока я изучаю чек дольше, чем мне хотелось бы. Он настоящий. Он подписан.

Для Эймсов это легкие деньги. Они даже не заметят, что они пропали.

Сцена твердеет под моими ботинками, и я ощущаю жар прожектора, который даже не светит, и взгляды невидимых зрителей со всех кресел устремлены на меня.

Я могу себе это представить. Премьера. Снег падает мне на голову, и я умру одной из самых сильных смертей, когда-либо написанных для сцены.

Боже, как я хочу этого. Я хочу много чего.

Но ты знаешь, чего я хочу больше всего? Я очень хочу, чтобы Клэй и Каллум и все остальные начали платить по своим сраным счетам.

— Больше никого из нашей школы там не будет? — спрашиваю я, подыгрывая.

Но он не отвечает. Я слышу, как он выдыхает позади меня, внезапно взволнованный тем, что я действительно соглашаюсь.

Идиот.

— Оливия, — выдыхает он, и я думаю, что он вот-вот кончит.

— И только она? — Я спрашиваю и поворачиваюсь к нему. — Никого больше, верно?

Он кивает, в его глазах загорается трепет.

Внезапно он поднимает медный ключ перед моим лицом.

— Фокс Хилл, — поясняет он. — Не потеряй его и будь готова. Я возьму тебя своим дублером, затем отдам роль, а потом ты заплатишь. Поняла?

Фокс Хилл — их загородный клуб, но, по-видимому, там еще находится и секретный клуб, где Каллум Эймс хочет использовать меня, чтобы устроить шоу и произвести впечатление на своих приятелей.

— Не могу дождаться, когда увижу, как ты начнешь работать над ней, — он расплывается в той улыбке, которой одаривает всех девушек. Той, которой он одаривает Клэй. — Сделай это жестко. И горячо. Но если ты не появишься, — его голос внезапно становится жестким, — тогда сезон охоты на тебя, Джэгер, и всю твою семью будет открыт.

— Откуда мне знать, могу ли я доверять тебе в выполнении твоей части сделки? — спрашиваю я.

Он отступает.

— Когда у тебя ничего нет, тебе нечего и терять, верно?

Он улыбается этой чертовски самодовольной ухмылкой «я-владею-миром-и-ты-знаешь-это», а потом разворачивается и направляется вниз по лестнице со сцены.

Я поднимаю ключ и гадаю: он слишком глуп или же умен для меня? Наверное, я достаточно сильно хочу эту роль. И, может быть, правда пойду на эту сделку. Мои внутренности сжимаются, а я не желаю признаваться себе, что не совсем уверена, как низко могу пасть в жизни, если поддамся искушению. Если вы хотите чего-то так долго, какая цена слишком велика для вас?

Но теперь у меня есть роль.

И ключ к его клубу.

Я вздергиваю подбородок, и шестеренки в моей голове начинают вращаться. И все это без последующей оплаты.

Три

Четыре

Оливия

Посади свою задницу.

Я вздрагиваю и открываю глаза, когда тени от капель дождя танцуют на моем потолке.

Дерьмо. В поле зрения появляется моя спальня, все еще тусклая от безлунного неба, виднеющегося из окна, и быстрые вибрации моего телефона на прикроватной тумбочке, которые постоянно усиливаются.

Сделаешь кое-что для меня? Я будто слышу ее голос.

Зажмурившись, я переворачиваюсь на другой бок и зарываюсь лицом в подушку. Будь она проклята.

Ткань охлаждает мою разгоряченную кожу, когда капли пота скатываются по спине. Ее насмешливый голос — шепот у моей щеки — все еще звучит у меня в ушах.

Она не снилась мне. Боже, прошу, хоть бы она не снилась мне.

Но меня охватывает дрожь.

Я пытаюсь вспомнить что-нибудь до того, как проснулась, но все, что я чувствую, — это облако в моей голове. И напряжение в теле. Жар распространяется по животу, между бедер разливается тепло, я беспокойна и расслаблена одновременно. Это неприятно.

Опустив руку между ног, я прикасаюсь к себе через шорты и нижнее белье, мгновенно ощущая влагу.

Я отдергиваю руку и сажусь. Боже. Эта эгоцентричная мелкая сучка… Какого черта?

Нет. Совершенно нет.

Я покончила с этим. Покончила с этим несколько лет назад. Она натуралка. Я узнала это много лет назад, когда впервые встретила ее, влюбилась и не могла перестать думать о ней.

И она жестока. Теперь для меня это ясно как день. Я даже не могу поразмыслить о том, что, черт возьми, думает мое подсознание, но ненавидеть гребаную Клэй Коллинз еще менее весело, чем купаться в лаве.

Можно подумать, что, учитывая самоубийство, которое, вероятно, стало результатом издевательств, Клэй Коллинз отступит. Элли Карпентер мертва. Квир [11], которая насытилась этим по горло.

Именно этого хочет Клэй? Да что с ней не так?

Я беру телефон, проверяю свои социальные сети и вижу, что у меня появилось несколько новых подписчиков в «Твиттере».

Натыкаюсь на популярный твит преподобного Джона Дж. Уильямсона, осуждающий нового молодого сенатора, который оказался геем. Я качаю головой, успокоенная комментариями в ветке, осуждающими его. Этих мужчин всегда ловят в номерах мотеля с пятнадцатилетними мальчиками.

Придурок. Я решаю процитировать твит: «Надеюсь, твои дочери вырастут и у них появятся жены», — нажимаю «Ретвит» и после проверяю сообщения.

Одно от Бекс: Позвони мне.

Я не говорю по телефону. Я пишу сообщения.

Еще одно от Джонаси, бывшей Трейса, которая думает, что поддержание отношений с семьей вернет ее к нему в постель: В Маленькой Кубе открылся новый винтажный магазин. Пойдем со мной!

Неа. Когда у нее вообще сложилось впечатление, что мне нравится винтажная одежда? Может, мне и нравится носить старую байкерскую куртку Мэйкона с дырками на подкладке со времен, когда ему было пятнадцать, но я почти уверена, что «старый» не значит «старомодный».

Я бросаю телефон на кровать и вскакиваю, потягиваясь, а затем распускаю волосы и трясу головой.

— Нет! — Я слышу рев за моей дверью и поворачиваю голову на звук. — Отдай его, сейчас же!

Стон вырывается из моей груди, я закрываю глаза и откидываю голову назад. Трейс и Даллас. Двадцать и двадцать один год соответственно, они самые младшие мальчики в нашей семье, но все равно старше меня. Хотя на самом деле об этом сложно догадаться, если судить по их поведению.

— Еще чертовски рано! — кричит в ответ Даллас.

Затем слышатся скрип деревянного пола и тяжелые шаги, а после… глухой стук сотрясает дом, полки на моей стене дребезжат, и моя книга со всеми пьесами Генрика Ибсена падает на пол. Еще один глухой удар, а затем почти гром, который вибрирует у меня под ногами.

Боже. Мне нужно на воздух.

Распахнув дверь, я нахожу Далласа и Трейса, борющихся на полу в коридоре. Даллас насквозь мокрый и завернут в полотенце, которое еще немного и соскользнет с его тела, а Трейс, одетый только в джинсы, смеется до упаду, когда они в шутку дерутся.

— Хватит! — кричу я.

Ради всего святого. Стиснув зубы, проношусь мимо них и переступаю через их тела.

Но чьи-то руки хватают меня за ноги, и я едва успеваю вскрикнуть, прежде чем падаю навзничь в объятия брата.

— Трейс! — кричу я, даже не посмотрев, кто виноват. Даллас не из игривых, так что я знаю, что это не он.

Пальцы впиваются мне в живот, и я сдерживаю смех, дергаясь и извиваясь.

— Прекрати! — рычу я, пока братец щекочет меня. — Я не в настроении.

— Ты спала, — огрызается в ответ Трейс. — А я — нет.

Даллас отталкивает нас, поправляет полотенце и возвращается обратно в ванную, громко хлопнув дверью.

— Отстань, — прошу я, стараясь высвободиться из хватки Трейса, щетина на его щеке колет мне ухо. — Сначала кофе. Пожалуйста.

У него есть пунктик насчет капризных людей. Таких, как Мэйкон и Даллас. Таких, как я. Он нарочно толкает медведя и не знает, когда остановиться.

Мы деремся, и я бью ногой, ударяя вместо него стену, штукатурка трескается, а там, где ее уже давно нет, появляется красивая круглая вмятина.

Раньше мне становилось жаль. Но теперь от многолетней жизни шести детей Джэгер стены покрыты таким количеством вмятин и дыр, что Мэйкон, самый старший из нас и глава дома, не заметит разницы.

— Отпусти меня! — рявкаю я и бью его локтем в живот.

Хватка Трейса ослабевает, и я вырываюсь из его рук, ползу и поднимаюсь на ноги, чтобы поскорее убежать.

Но я слышу голос позади себя:

— Твоя очередь стирать постельное белье.

Я останавливаюсь и поворачиваю голову, его короткие черные волосы торчат во все стороны, а в зеленых глазах нет и намека на то, что у него выдалась бессонная ночь, как он утверждает.

— Я не трогаю твои простыни, — отвечаю я, — убери их в машинку сам.

Брат хлопает ресницами, и я испускаю тихий вздох. Если я не постираю его простыни, их никто не постирает. И почему меня это волнует? Понятия не имею.

— Не заставляй меня прикасаться к твоей простыни, — умоляю я.

Но он просто моргает и продолжает смотреть на меня.

— Сначала кофе, — произносит Трейс. — Кофе поможет тебе почувствовать себя лучше.

Плевать. Я срываюсь с места, зная, что сделаю это и что он тоже в этом уверен.

Тем не менее, я немного дуюсь на него. Если бы наши родители были здесь, я, возможно, не чувствовала бы себя обязанной уступать ему, но Трейс был ненамного старше меня, когда мы осиротели. Он думает, что женщина заполнит ту пустоту, которую в нем оставила мамина смерть.

Я захожу на кухню, облупленные голубые и розовые оштукатуренные стены сияют в свете, исходящем от старой ржавой люстры над кухонным столом. Окна над раковиной распахнуты, белая решетка не впускает незваных гостей, но пропускает запах и шум дождя.

Мэйкон стоит, прислонившись к плите, на его серой футболке жирные пятна, а кожа на ботинках с металлическими носками облупилась. Он вытирает руки и затягивает тонкий кожаный ремешок, такой же, как у меня, на запястье.

Я иду за кофеваркой.

— Доброе утро.

— Уже почти полдень, — слышу, как он отпивает кофе. — Вы бы никогда не узнали, что у меня четверо братьев и сестра, со всем тем дерьмом, которое вы все заставляете меня делать здесь в одиночку.

Я прикрываю глаза, собираясь с духом, когда вытаскиваю кофейные зерна из шкафа.

Еще не полдень. Еще только десять, и сегодня суббота.

— Сначала кофе, пожалуйста, — повторяю я.

Он не в настроении, наверное, не спит с пяти утра и уже успел поговорить сам с собой, раздражаясь из-за того, что мы самые неблагодарные люди. Мэйкону нужен секс. И много.

Я беру кофеварку, но чувствую, что она уже полная. Уф, спасибо. Он сварил и для меня.

Налив кофе в кружку, иду к столу и сажусь напротив него.

— Я задержалась в школе, — объясняю ему, делая первый глоток. — Думаю, последние несколько месяцев выпускного года созданы не для отдыха.

— Нет, не для отдыха, — подтверждает Мэйкон, — и точно не для необходимости подавать заявление в Дартмут, когда ты уже едешь во Флориду.

Я закатываю глаза.

Он тянется через стол к стопке счетов, ожидающих оплаты, в держателе для салфеток, достает белый конверт и бросает его мне.

Я хватаю его, переворачиваю, чтобы увидеть обратный адрес Дартмута в углу. Конверт разорван, и я чувствую письмо внутри.

— Поздравляю, — произносит он прежде, чем у меня появляется возможность прочитать письмо.

Я снова бросаю на него взгляд, роясь в конверте.

— Ты вскрыл мою почту?

Но я не жду ответа. Разворачивая листок бумаги, я не знаю, издевается ли он надо мной или я действительно поступила. Мое сердце колотится, когда я начинаю читать, впитывая одно слово за другим, задерживая дыхание, находясь словно на иголках.

Не издевается. Перечитывая первые предложения снова и снова, я медленно осознаю реальность.

Он не лжет. Я правда поступила. Выдыхаю и улыбаюсь, чувствуя что-то похожее на эйфорию.

Я поступила. Поступила в Лигу Плюща с отличным театральным отделением.

Я еду в Дартмут.

Сжимаю бумагу и хочу обнять кого-нибудь прямо сейчас. Но я единственный человек в этом доме, который рад этому.

— Но что я понимаю, да? — продолжат Мэйкон. — Я просто бедный глупый батрак, который никогда не станет кем-то большим. Мне должно повезти, если я научусь у тебя.

Моя улыбка постепенно гаснет, и я поднимаю взгляд, встречаясь с его карими глазами. Мы единственные двое детей, — первый и последний, — у кого глаза нашей мамы, но это все, что у нас есть общего. Я очень уважаю своего старшего брата. Он заботится обо всем. Он надежный, честный и сильный.

Однако Мэйкон не особо нравится мне. Ему не хочется, чтобы я ехала в Дартмут. Он не разговаривает со мной, а только воспитывает.

— Это ведь ты меня подтолкнул, — указываю на очевидное, откладывая письмо. — Ты хотел, чтобы я убралась отсюда. Стала кем-то, — продолжаю я. — Чтобы меня запомнили. Вот что ты сказал, — я не могу сдержать хмурое выражение на лице. — Дартмут в десять раз лучше, чем университет во Флориде, но ты все еще недоволен.

Мне потребовалось меньше трех секунд, чтобы разозлиться на свою семью, но Мэйкон лишь поднял голову.

— И что ты будешь изучать в Дартмуте?

Я качаю головой. Ни в коем случае я не откажусь от театра. Это моя жизнь, не его.

— Тебе нужно, чтобы я была рядом и ты мог контролировать меня.

— А ты мечтаешь улететь туда, куда я не могу.

Он думает, театр — это глупо. Считает, что я закончу неудачницей среднего возраста и слишком поздно пойму, что не смогу вернуться и принять те решения, которых, по его мнению, все от меня ждут.

Однако я буду неудачницей, если останусь.

— Восемнадцать лет не делают тебя взрослой, Лив, — произносит брат и пристально смотрит на меня. — Тебя все еще нужно воспитывать. Мне было двадцать лет, и меня все еще нужно было воспитывать.

Я замолкаю, устав ходить с ним вокруг да около по этому поводу. Его ситуация была совершенно иной. Никто — независимо от возраста — не готов потерять обоих родителей в течение двух месяцев, а также взвалить на себя заботу о воспитании и поддержке четырех младших братьев и сестры.

С годами я стала благоговеть перед Мэйконом, по мере взросления осознавая, чем это обернулось для него. Морской пехотинец, он видел мир и жил своей жизнью только для себя. У него была свобода и возможности.

В один день у нашего отца случился сердечный приступ, который так его ослабил, что однажды ночью он тихо скончался. Два месяца спустя умерла и мама.

У Мэйкона был выбор. Он мог бы позволить разделить нас и отправить в приемную семью, или его могли бы уволить со службы и вернуть домой, чтобы он платил больше счетов, кормил вечно голодные животы и приковал себя к родственникам, которые будут зависеть от него еще долго после того, как им исполнится восемнадцать.

Жизнь брата закончилась. Он вернулся домой.

Вой достигает моего уха, и я выдыхаю, снова поднося кружку к губам, когда плач становится все громче и громче.

Вот доказательство того, как выглядит зависимость.

— Ты должна взять этого ребенка, — скулит Арми, заходя на кухню, перекидывает своего сына через мое плечо и подсаживает мне на колени.

Отклонившись, я ставлю свой кофе, обжигающая жидкость выплескивается мне на руку, но я все равно хватаю ребенка и держу его.

Я смотрю на своего второго по старшинству брата, когда он проходит мимо меня и направляется к холодильнику, без рубашки, и его джинсы свободнее болтаются на талии, потому что его пятимесячный сын все еще не спит по ночам, а мой брат забывает поесть так же, как забыл когда-то надеть презерватив.

— Арми, давай, — прошу я, поднимая Декстера и прижимая его к себе. — У меня домашние дела и тренировка.

Каштановые волосы Арми, на пару оттенков светлее моих, спутаны с одной стороны головы, а темные мешки виднеются под глазами.

— Мне нужно в душ, — уверяет он. — Пожалуйста? Я умираю. Проклятый ребенок все время кричит.

Я встречаюсь взглядом с Мэйконом, на этот счет мы с ним пришли к молчаливому согласию. Арми двадцать восемь, на три года моложе Мэйкона, и он самый безответственный человек во всем мире. Мы говорили Арми, что та девушка не подходит ему, и теперь он воспитывает ребенка один.

Поправочка: не один. Мы помогаем ему.

Вот почему Мэйкон никогда не будет свободен. Кто еще поможет моим братьям оплачивать свадьбы, вытащит из тюрьмы под залог, поддержит их детей, кто еще предложит им диван, куда можно рухнуть, если их выгонят жены, или будет содержать дом предков?

Капля воды падает на кухонный стол, я смотрю на протекающий потолок и подставляю свою кофейную чашку под течь.

Мэйкон похоронил себя здесь до такой степени, что беспокоиться нужно не только о нас шестерых. Все в нашем замкнутом сообществе зависят от шестерки Тристы.

— Кроме того, — добавляет Арми, проходя позади меня и взъерошив мои волосы, — ты нашла к нему подход.

— Ты имеешь в виду, что у меня есть вагина.

Айрон проносится мимо, наливая кофе, и я быстро засовываю конверт обратно в стопку счетов, потому что больше не в настроении говорить об этом и не хочу, чтобы они его заметили.

— Потуши, — требует Арми. — Не в доме.

Айрон кивает, делает последнюю затяжку, выдыхает дым и подносит сигарету под кран. Он бросает мокрый окурок в мусорное ведро.

Арми идет в гостиную.

— Две минуты.

— Арм…

— Две минуты! — кричит он в ответ. — Максимум десять!

И тут же исчезает. Я стискиваю зубы.

Айрон молча идет за ним, я слегка подбрасываю Декстера, а мой взгляд снова перемещается на Мэйкона, сжимающего свою кружку в кулаке, под ногтями у него осталась смазка.

От моего внимания не ускользает, что он прав. Мы все только встаем и начинаем наш день. А он уже успел испачкаться, потому что проснулся несколько часов назад. Вероятно, уже сходил в «Мариетту», чтобы получить доставку раков для ресторана, загрузил фургон Трейса, чтобы тот сегодня поухаживал за газонами, помог миссис Торрес отремонтировать выбоину перед ее домом, которой город не будет заниматься, и починил мотоцикл, что планирует перепродать.

— Знаешь, ты должен был пойти в университет, — мои слова звучат тихо. Мягко. — Ты настоящий мозг в семье.

Мгновение он ничего не говорит, и я боюсь поднять глаза.

— Самый трудный выбор на самом деле никогда и не был настоящим выбором, — наконец отвечает Мэйкон. — Такова жизнь.

Все равно отстой. Почему он не может просто признать, что это отстой? Он наверняка хочет быть где-то в другом месте. Он должен знать, каково это — мечтать об уходе. Он несчастлив. Почему же тогда притворяется, будто не понимает мое желание добиться чего-то большего?

— Ты не станешь платить по сорок тысяч в год, чтобы научиться играть, — заявляет он, отталкиваясь от плиты, и я слышу, как он выливает содержимое своей кружки в раковину. — Когда ты закончишь университет через четыре года, то будешь делать все, что, черт возьми, захочешь. Просто сначала получи ту степень, которую сможешь использовать.

И тут на стол передо мной падает сложенная пополам газета, открытая на четырнадцатой странице.

— Пришло время встать и помочь этой семье, — командует Мэйкон.

Я наклоняюсь над племянником и читаю заголовок:

«Курорт Блу-Рок открывает новые возможности».

Блу-Рок — это земля семинолов дальше на юг. Они строят курорт?

Я изучаю статью, пробегая глазами всего по нескольким абзацам, и узнаю достаточно, поэтому не дочитываю до конца. Всплывают такие фразы, как «принудительное отчуждение» и «создание рабочих мест», подтверждая то, чего все боялись три года назад, когда начались протесты и лоббирование. Однако, как и всегда, те, у кого больше всего денег, выигрывают долгую игру, а те, у кого их нет, проигрывают войну.

Мы не имеем никакого отношения к Блу-Рок, но если они смогут заполучить Блу-Рок, то смогут и претендовать на залив Саноа. Мы не резервация, а просто сообщество землевладельцев-предков, которым посчастливилось обосноваться у одного из немногих великолепных рифов на побережье Флориды.

В следующий раз они придут за нами, и это будет сущий пустяк по сравнению с Блу-Рок.

Я смотрю на статью.

— У них нет на это права.

— Если правительство уверено, что в их руках наша земля принесет больше доходов государству… — Мэйкон говорит мне то, что я уже знаю. — Если это означает создание рабочих мест, которые позволят переизбрать важных людей, то да, они могут. И, без сомнения, сделают.

***

Легкие брызги ударяются о мои плечи и ноги, я слизываю воду с губ, пока бегу по пустой дорожке. Обычно я ненавижу бегать под дождем. Наушники у меня не водонепроницаемые, а музыка — моя единственная мотивация оставаться в форме: она и еще тот факт, что большее количество тренировок значит, что я могу съесть больше гуакамоле, но сегодня меня это не волнует. Мне нужно подумать. Мне нужна тишина.

Упираясь пятками, я ускоряю темп, тело наполняется непривычной энергией.

У меня в запасе шесть месяцев. Шесть месяцев до моего отъезда в Дартмут и три месяца до того, как я навсегда покину Мэримаунт. Я в состоянии разобраться с этим. У Мэйкона нет плана Б, как сохранить нашу землю, потому что у него нет ежедневного доступа к застройщикам.

Зато у меня есть. Застройщик, Гаррет Эймс, и юридическая фирма, Джефферсон Коллинз, ответственные за курорт, выгоняют восемь, возможно, девять семей со своей земли в Блу-Рок.

Коллинз и Эймс.

Я каждый день нахожусь на расстоянии вытянутой руки от их дочери и сына прямо в этой школе. И меня тошнит от них: они никогда не платят за то, что берут.

И я устала от того, что их дети делают то же самое.

Сжимая медный ключ в кулаке, я мчусь по глинистой дорожке ржавого цвета, зеленое поле в центре блестит от дождя, а шестеренки в моей голове крутятся и крутятся.

Это ключ от Фокс Хилл.

Это ключ к частной вечеринке.

Это ключ к куче частных вечеринок, и я уверена, что не все их устраивает идиот — отпрыск Гаррета Эймса — подросток, у которого не хватает здравого смысла нарушать закон с людьми, у которых нет мотива причинять ему боль.

Думай, Лив. Думай. Как мне это использовать?

Острый ключ врезается мне в ладонь, но я лишь сильнее сжимаю его, представляя этих людей у себя в голове. Представляя, как они проигрывают, а мы выигрываем.

Воображая, как Клэй смотрит на меня, когда я ухожу от нее.

Дождь снова усиливается, и я чувствую, как капли стекают по моим ногам и внутрь белой майки, черный спортивный топ под ней просвечивает сквозь мокрую рубашку.

В субботу на стоянке Мэримаунта обычно стоит несколько машин. Ремонтные бригады приезжают, чтобы починить вещи, когда здесь нет учеников, учителя приходят, чтобы спокойно выполнить работу, а команды — когда им нужно дополнительное время для тренировки. Но сегодня это место заброшено, тяжелые тучи обещают еще более дерьмовую погоду.

Я понятия не имею, почему оказалась здесь. Я не горю желанием появляться в этом месте, когда это необходимо, не говоря уже о том, когда это не нужно.

Засовывая ключ обратно в карман, я достаю другой ключ, тот, что от старого мустанга Далласа, который этот придурок разрешил мне сегодня взять, и выхожу на прогулку, съезжая с трассы на парковку. Он должен просто отдать мне машину. Все равно она стоит на улице, почти каждый день увеличивая слой ржавчины, но у Далласа все еще складывается впечатление, что в конце концов у него появится достаточно денег, чтобы восстановить ее.

— Клэй, я отказываюсь так тренироваться! — кричит кто-то.

Поднимаю глаза и вижу на парковке Клэй, Крисджен и Эми. Я замираю. Отлично.

Я продолжаю идти к своей машине, замечая, что Эми держит плащ над головой и хмурится. Клэй вытаскивает вещи для лакросса с заднего сиденья своего голубого форда «бронко» 1972 года выпуска с откидным верхом, по-видимому, не обращая внимания на дождь, заливающий ее черные леггинсы и спортивный бюстгальтер.

Она не заслуживает этой машины.

— Давайте пойдем в зал, — ноет Крисджен. — Пожалуйста?

— Нет, я хочу испачкаться. — Клэй закрывает заднюю дверь и бросает стик на землю, капли дождя отскакивают от тротуара вокруг ее босых ног.

— Клэй, перестань, — отрезает Эми. — На улице холодно. И сегодня суббота. Я хочу пойти по магазинам. Я стащила мамину черную карту.

Я прохожу мимо них, не отводя взгляда, когда Клэй видит меня и смотрит мне в глаза.

Узел в животе затягивается, как и всегда, когда я ожидаю от нее какого-нибудь дерьма, но также замирает и мое сердце при одном только взгляде на нее.

Направляясь к своей машине, стоящей от них через пару мест, стягиваю рубашку через голову и отжимаю ее.

— Я люблю тебя, — продолжает Эми, — но я просто хочу свалить отсюда.

— Вернись, — требует Клэй.

— И не вытаскивай свою карточку капитана, — отвечает Эми, отворачиваясь от подруги, — увидимся вечером.

Она уходит, и я вижу, как Крисджен пожимает плечами и идет за ней.

— У нее есть мамина черная карта.

Как будто безграничные покупки — это слишком сильное искушение, чтобы устоять, и тот факт, что это попахивает мошенничеством, полностью ускользает от них.

— Ты не оставишь меня здесь одну, ты у меня в долгу, — кричит Клэй, — а быть обязанной мне — это больно.

— Встретимся у тебя дома в семь, — откликается Крисджен и запрыгивает в машину Эми.

Я слышу, как заводится двигатель и визжат шины, когда Эми выезжает с затопленной парковки. Вставляю ключ в замок на двери, медленно поворачивая его, когда глаза Клэй обжигают мою спину.

— Уходишь?

По моим рукам пробегают мурашки.

— Жаль, — добавляет она. — Тебе тоже нужна тренировка.

Просто садись в машину, говорю я себе. Такие, как она, ненавидят, что их игнорируют.

— Всегда есть трепло, которое в любом случае ничего не делает, — до меня доносятся шарканье и звук сигнализации: она заблокировала машину. — Я заработала два очка на прошлой игре. Не ты.

Я открываю дверь, почти улыбаясь от ее слов. Она заработала два очка только потому, что половина команды соперников слегла с ангиной и они играли с запасным вратарем.

А еще я бежала изо всех сил по полю и перехватила оба этих мяча, прежде чем передать их ей, чтобы она сумела забить. За четыре сезона Клэй ни разу не выигрывала без меня.

Я смотрю ей вслед, когда она уходит, ключ от машины врезается в мою ладонь так сильно, что, кажется, пойдет кровь. Залезая в машину, хватаю свой стик, захлопываю дверь и следую за ней. Она почувствует, каково это — быть без меня на ее стороне.

Весь обратный путь до дорожки подхожу к ней шаг за шагом. Я уверена: она знает, что я позади нее, потому что с небольшим усилием бросает свою сумку со снаряжением на скамейку, настраивая себя, и при этом даже не оглядывается.

— Мы играем на всем поле, — сообщает она, доставая бутсы из своей сумки. — Тот, кто первый заработает три очка, выигрывает.

— К счастью для тебя, здесь не к кому пасовать.

— Увидишь, как я могу пасовать, когда закину мяч в сетку.

Уголок моего рта приподнимается.

Клэй ставит ногу на скамейку и надевает обувь, поворачивая голову.

Тогда посмотрим. Я снова собираю волосы на макушке и начинаю идти по полю.

— Без защиты? — кричит она.

— Боишься?

Она может защищать свое драгоценное личико сколько угодно, но я надеюсь, что она не сделает этого. Мне бы хотелось увидеть, как из ее чертова носа вытекает кровь.

Мы направляемся к центру поля, обе поворачиваемся друг к другу, готовые встретиться лицом к лицу, когда она бросает мяч между нами.

— Свистни после трех, — говорю я ей, наклоняясь. — Раз.

Она наклоняется вместе со мной, наши взгляды встречаются.

— Два.

— Тр…

Но Клэй бросается вперед, обрывая меня и толкая плечом. Я рычу, падая на задницу, а она подхватывает мяч и убегает.

Мне следовало догадаться… Я смотрю, как ее хвост качается из стороны в сторону, когда она летит по полю к воротам, и ударяю кулаком по земле, когда вскакиваю на ноги.

Боже, я ненавижу ее.

Я бросаюсь за ней, но она добегает до конца поля и запускает мяч в сетку. Она не радуется, когда забирает мяч из ворот и бросает его мне. Я ловлю его, дождь заливает мне глаза, и я едва замечаю, что ее одежда прилипает к телу.

— Еще раз! — требует она.

Да, ты правильно поняла. Упираясь пятками, я занимаю позицию в центре, но не жду, пока она приготовится. Я бросаю мяч на поле, но, прежде чем она успевает пошевелиться, врезаюсь в нее всем телом и проношусь мимо.

— Эй! — кричит она.

Я бегу, подхватываю мяч и мчусь по полю, но через мгновение чувствую, как ее стик все сильнее и сильнее врезается в мои ноги.

— Шевели задницей! — командует Клэй. — Давай же. Давай.

Я крепче сжимаю проклятый стик, решая, стоит ли удар по голове тюремного заключения.

Бросаю мяч, он приземляется в сетку, и молния вспыхивает в небе, когда ее губы касаются моего уха.

— Мне нравится, как ты шевелишь своей задницей для меня.

Я разворачиваюсь и отталкиваю ее, но Клэй только смеется, вытаскивая мяч из сетки. Она бежит назад, ее глаза блестят.

— Давай, детка. Сделай это.

Я качаю головой, но все же делаю так, как она говорит. Клэй устремляется к другой цели, и я мчусь за ней, но примерно на полпути по полю меня осеняет мысль.

Это ведь то, чего она хочет. Ей не нужна победа. Она хочет, чтобы я вспотела. Я в десять раз лучший игрок, чем она, и ей нравится это. Клэй держит меня на поводке.

Да пошла она.

Я засовываю свою палку ей между ног на полпути. Она спотыкается, но, прежде чем упасть, хватает меня и тянет за собой. Черт.

Она вскрикивает, а я фыркаю, и наши стики отлетают в сторону, когда я падаю на нее сверху, наши головы вот-вот столкнутся.

— Сучка! — выпаливает она, пытаясь отстраниться, но меня уже тошнит от этого дерьма. Я хватаю ее за запястья, прижимая их к земле, и смотрю на нее сверху вниз.

— Как отчаянно ты жаждешь внимания, — выплевываю я. — Как мелочно и жалко. Думаю, тебе нравится привлекать именно мое. Тебе нравится проводить со мной все свободное время, не так ли?

Клэй вздергивает подбородок, закрывает рот, но все еще тяжело дышит через нос, стиснув челюсти. Прядь волос, потемневшая от дождя, извивается под ее левым глазом и пересекает нос.

Я отпускаю ее руки, но не двигаюсь с места.

— Давай же, — подначиваю я, нависая над ней и смотря ей в глаза. — Ударь меня. Тогда я смогу ударить в ответ и оглушить тебя, как ты хочешь. Агрессоры всегда испытывают гораздо больше боли, чем причиняют.

Ее запястья по-прежнему прижаты к траве, упрямый маленький подбородок неподвижен, а взгляд непоколебим.

Но я все равно чувствую ее. Мои ноги обхватывают ее тело, бедра обнимают ее… Прохладная, мягкая плоть ее мокрых ног прижимается к моим икрам.

И внезапно моя улыбка гаснет, и у меня нет желания двигаться. Удивительно легкая вибрация возникает у меня под кожей от ощущения ее хрупкого тела.

Дождь бьет по моей коже, как стрелы, но все, что я чувствую, это ее тепло сквозь нашу одежду.

Клэй не двигается. Почему она не пытается сбежать?

Я отрываюсь от ее глаз, невозмутимо провожу взглядом по ее шее, груди, замерзшим соскам, прижатым к лифчику, и вниз по животу, ощущая и видя, как он дрожит в дюйме от моего.

Снова перевожу взгляд на нее, тихий смех вырывается из моей груди. Она боится меня. Она в самом деле боится меня.

Но почему?

— Слезь, — выплевывает Клэй.

Я снова просто смеюсь, еще немного наклоняясь к ее лицу.

— Боишься, что мне понравится наше положение, и я сделаю шаг? — поддразниваю ее. — Или ты боишься своего желания, потому что совсем не возражаешь против этого?

Она хмурит брови, на этот раз не произнося ни слова.

— Да ладно, Клэй, это все равно что быть с мужчиной, — издеваюсь я, не в силах скрыть свое удовольствие, и понижаю голос до шепота. — Ты просто раздвигаешь ноги.

Я позволяю своему взгляду упасть на ее губы, и шестеренки в моей голове начинают вращаться.

Она не делает ни единой попытки сбежать. Я не удерживаю ее.

— Ты просто раздвигаешь ноги, — повторяю я.

Мы лежим на поле, на виду у всех, кто решит сюда зайти, но она, похоже, не беспокоится об этом.

Идет ливень. Мы одни.

Только мы вдвоем.

И на мгновение мое сердце останавливается. Я просто шучу, но что, если она и правда раздвинет ноги? Что я сделаю?

Невидимый шнур стягивает мои бедра, побуждая сократить расстояние между нами, но я не поддаюсь. Даже если мир сойдет со своей оси и перевернется с ног на голову, я никогда не захочу ее.

— Меня от тебя тошнит, — тихо говорит Клэй. — Грязная лесбиянка.

— Готова поспорить, твой папочка любит все грязное, — парирую я. — Особенно у себя в квартире для секса в Майями.

Ее лицо немного бледнеет, но этого достаточно, и я знаю, что задела ее за живое. Она, наверное, удивляется, откуда, черт возьми, мне об этом известно? И известно ли кому-то еще?

Я продолжаю:

— То есть когда он не здесь и не пытается отобрать землю моей семьи и выгнать остальных жителей залива Саноа с земли их предков. Держу пари, Каллум Эймс тоже любит грязное. Когда его семья не занята своей долгой хвастливой историей вывоза всех семинолов из Флориды.

Я лезу в карман, вытаскиваю медный ключ с треугольной головкой, который открывает дверь Фокс Хилл. Держу его между нами, потому что это является ярким примером того, как те, кто «с», становятся жертвами тех, кто «без», и как в этом мире все еще есть мужчины, которые считают женщин чем-то, что можно использовать. Хотя я тоже не против использовать это в своих интересах.

— Когда ваши мужчины не заняты похлопыванием друг друга по спине за то, что сделали Сент-Кармен чистым и белым, — произношу я. — Когда они прячутся в местах, далеких от того, где их вычурные, фригидные жены и подруги, попивающие белое вино, украшают и делают прочее дерьмо…

Клэй пристально смотрит на ключ, в ее голове, вероятно, проносится тонна вопросов, но гордость не позволяет ей сдаться и спросить меня.

— Вещи, о которых ты никогда не должна была узнать, — говорю я, — потому что ты и твоя мать такие тупые и скучные, и вы не в состоянии понять мир за пределами вашего низкого уровня восприятия, — я смотрю вниз на нее. — Всем нравится грязное, Клэй. Всем нравится это. И точка, — приближаюсь к ее лицу и чувствую, как мое дыхание отскакивает от ее губ. — Особенно Каллуму Эймсу.

Выражение ее лица непроницаемо, но грудь поднимается и опускается сильнее, хотя с тем же ритмом. Словно она что-то чувствует, но вовсе не злость.

— Он изменит тебе, — уверяю я. — Потому что таких девушек, как ты, выставляют напоказ. Статуя никогда не будет хороша для чего-то другого.

Вода вытекает из ее глаз, синева похожа на драгоценности, и я останавливаюсь.

Какого черта я делаю? Именно такое дерьмо сказала бы она. Я опускаюсь на ее уровень. Подобное поведение искажает мои слова, а я никогда не бываю жестока.

Перевожу взгляд на запястья возле ее головы. Татуировка, которую я недавно заметила, выглядывает между пальцами.

Дюйм. Вот на что это похоже. Пять линий, две из них меньше, выглядят как отметки в четверть дюйма на линейке. Она хорошо скрывает татуировку, чтобы большинство людей ее не заметили, но не настолько хорошо, чтобы она сама никогда ее не видела. Это важно только для нее.

Что значит эта татуировка?

Но затем Клэй сжимает кулак и снова прячет ее.

Я встречаюсь с ней взглядом. Те немногие слезы, которые я увидела у нее, теперь исчезли, как и моя борьба. Мне насрать, что у Клэй под слоями. У всех нас есть проблемы, и мы не относимся к людям, как к собакам, и я не позволю кому-то по фамилии Коллинз изменить меня. Не позволю сделать меня жестокой. Не дам ей такой власти над собой.

Может, я сама только что на мгновение стала мразью, но она останется такой навсегда.

Я встаю на ноги, поднимаю с земли стик и вытираю воду с лица. Молча покидаю поле.

Проходя мимо трибун, снова достаю связку ключей, отпирая дверь женской раздевалки. Задерживаться допоздна и приходить в выходные и каникулы, чтобы шить костюмы и создавать декорации, имеет свои преимущества.

Я пересекаю комнату, открываю другую дверь и выхожу в школьный коридор, мои ботинки скрипят по терракотовой плитке. Я иду по внутреннему двору, дождь бьет по пальмам и цветочным клумбам и брызгает по каменным скамейкам. Сворачиваю налево, в сторону театра, и как раз в этот момент слышу, как дверь раздевалки снова открывается, прямо по коридору позади меня.

Боже. Похоже, ей было недостаточно.

Зайдя в театр, я поднимаюсь на сцену и направляюсь за занавес, вниз, в гримерные. Открываю шкаф в коридоре и вижу снятые с производства комплекты школьных спортивных костюмов и футболок, сложенные на полках. Директор театра держит здесь никогда не использовавшийся, устаревший реквизит для репетиций, когда кто-то покрывается фальшивой кровью, дождем или чем-то еще, чего требует постановка.

Шаги Клэй стучат по ступенькам, и я хватаю костюмы своих размеров и поворачиваюсь, оставляя шкаф открытым, когда прохожу мимо нее.

— Для чего нужен ключ? — спрашивает она.

Я возвращаюсь на сцену, не отвечая на ее вопрос, и снимаю шорты и майку. Одежда падает на стол рядом со мной, и я слышу, как она начинает снимать свои мокрые вещи.

— Ты бы не показала мне его, если бы это было неважно, — продолжает она.

— Твое платье готово, — говорю я, игнорируя ее. — Если только ты не пожелаешь, чтобы я все испортила, так что твоя мать его возненавидит. Но тебе придется заплатить за него.

Клэй выгибает бровь, отбрасывая в сторону мокрые леггинсы.

Я в самом деле переделаю ее платье? Если она заплатит, конечно. Мне вроде как льстит мысль о том, как она наденет что-то, сшитое мной, потому что Клэй ни за что бы этого не сделала, если бы ей это не нравилось. Вдобавок ко всему она будет вспоминать меня каждый раз, когда увидит свои фотографии в нем. В течение следующих пятидесяти лет.

— Что это за ключ? — снова спрашивает она, натягивая темно-серые спортивные штаны, такие же, как у меня. Слово «Мэримаунт» спускается по левой ноге большими желтыми буквами.

Я не отвечаю ей.

А беру свои спортивные штаны и поднимаю ногу, чтобы надеть их, но она набрасывается на меня и толкает. Я хихикаю, отступаю назад и откидываю штаны.

Выставив вперед руки, я отталкиваю ее. Клэй спотыкается, но почти сразу же выпрямляется, расправляя плечи.

Я поднимаю штаны с пола и не отступаю. Клэй никогда не прикасается ко мне, если только мы не на поле. Она может время от времени использовать эту возможность, чтобы грубо вести себя на тренировках, и тот факт, что она повысила свои ставки на игровом поле, означает, что она отчаянно желает проникнуть мне под кожу.

Потому что время на исходе.

— Для чего этот ключ? — Она вновь требует ответа.

Я опять отряхиваю грязные брюки.

— Для прохода на вечеринку.

— Когда?

— Ее вроде как организуют неожиданно для всех, — отвечаю я и смотрю на потолок, стараясь выглядеть равнодушно.

— И тебе нужен ключ, чтобы попасть туда?

— Думаю, да.

Клэй выхватывает штаны из моих рук, приближаясь ко мне уже в брюках и спортивном топе.

— А кто будет на этой вечеринке? Кто-то, кого я знаю?

Я тихо смеюсь. Как бы она поступила, если бы я сказала ей прямо сейчас? Она бы сразу поверила в это. Клэй совсем не глупая.

Я прищуриваюсь. Но я пока не собираюсь говорить ей.

— Меган Мартелл? — спрашивает Клэй, медленно делая шаг вперед. — С ней ты ходишь на вечеринки?

Она особенно одержима помощницей нашего тренера. Почему?

Когда я ничего не отвечаю, она отступает, ее глаза блестят, когда она обходит меня и роется в своей спортивной сумке. Достав свой телефон, она начинает печатать.

— У Оливии Джэгер есть ключ, чтобы заработать пятерку, — Клэй озвучивает то, что пишет. — От квартиры Мартелл, чтобы та могла целыми днями вылизывать ее…

Я делаю шаг к ней. От моей радости не осталось и следа.

Она смотрит вверх, склонив голову набок.

— Это всего лишь сотня символов, — размышляет она. — Еще так много места.

В твит умещается 280. Я напрягаюсь. Она не станет писать об этом в «Твиттере». Она бы не стала, ведь так?

— Что рифмуется со страпоном? — Клэй невинно пощипывает переносицу.

Я бросаюсь к телефону, приготовившись показать ей, насколько хорошо она справится на моей стороне рельсов.

— Только потому, что я не бью тебя, не значит, что я не знаю, как это делать, — угрожаю я. — Сотри это.

Но она отходит назад, держа телефон в руках.

— Сними лифчик, — вместо этого приказывает Клэй.

Я вздергиваю подбородок. Что, черт возьми, с ней не так?

— Сними лифчик! — вопит она.

Я вздрагиваю и морщусь.

— Убери телефон.

Ладно, я сниму лифчик ради нее, но никаких фотографий.

Она кладет его на стол, но при этом хватает со стола маркер. Медленно подходя, она останавливается передо мной, и я не отрываю от нее глаз, когда тянусь за спину, расстегиваю свой черный спортивный лифчик и позволяю ему упасть на пол.

Я сдерживаю дрожь от проклятого веселья, написанного на ее лице.

Пусть Клэй смеется надо мной. Пусть скажет то, что собиралась. Она не хочет выкладывать тот твит. Не особо. Она жаждет другого. Унизить меня.

Несколько мгновений она ничего не делает, будто пытается решить, как вообще поступить, но потом…

Она опускает взгляд.

Клэй пристально смотрит на меня, и все горит под ее испытующим взглядом. Ее губы приоткрываются, и мне кажется, что она перестала дышать.

По моей коже пробегает озноб.

— Я не… — она запинается и прочищает горло. — Я не думала, что твои бедра такие широкие, ты можешь легко родить взрослого полузащитника, — с этими словами она снимает колпачок с маркера. — Твоя юбка хорошо это скрывает.

Да пошла ты.

Она опускается на колени, не отрывая при этом взгляд от меня.

— Позволить ли тебе остаться в трусиках?

— А ты хочешь, чтобы я сняла их?

Брось мне вызов. Я смотрю на нее, желая, чтобы у нее хватило гребаного мужества.

Но вместо этого Клэй глубоко вдыхает.

— Твой брат… — произносит она. — Он смотрел на меня на днях, когда подвозил тебя, не так ли?

Я сжимаю челюсть.

— Я была не против. Хочешь сфотографировать меня для него? — Она цокает. — Ох, уж эти Джэгеры… Определенно не из тех, за кого выходят замуж, но именно это и вызывает желание.

О чем она, черт возьми, говорит?

— Есть что-то горячее в том, что тебя используют для чего-то очень приятного?

Я изучаю ее, ожидая чертова смысла.

— Но не Айрон отвечает за семью. А Мэйкон, да? — уточняет Клэй и смотрит на меня. — Твой старший брат?

Я чуть не прыскаю со смеха. Связь с Мэйконом потребует гораздо большего, чем у нее есть.

Ее взгляд опускается вниз по моим ногам, а затем возвращается к моим трусикам и груди.

— Что бы ты сделала, если бы я однажды утром вышла из его комнаты? — Она почти шепчет. — Ты бы рассердилась? Предостерегла бы его от меня?

Ее мокрые волосы прилипают к плечам, мягкие губы и сияющая кожа намного красивее без макияжа.

И образ ее, крадущейся из комнаты моего брата в полотенце, после того как она побывала в его постели, поражает меня настолько, что я отвожу взгляд.

— Или ты бы предпочла, чтобы вместо этого я пришла в твою комнату? — бормочет Клэй.

Моя грудь немного сжимается: образ Клэй, уютно устроившейся на моих простынях, непрошено проникает в мысли.

Пристально смотрю на нее.

— Я бы пожелала тебе всего хорошего, — спокойно говорю ей. — У меня есть лишние братья, и, похоже, тебе нужен один.

Гнев пылает у нее в глазах, а грудь внезапно поднимается и опускается от тяжелого дыхания.

Возьми от меня то, что хочешь, и сделай это в ближайшие три месяца, сучка.

Клэй стягивает мои трусики с ног, и я чувствую, с какой силой она делает это за считанные мгновения.

Я задыхаюсь и уже собираюсь прикрыться, но останавливаюсь, умоляя ее напомнить мне о том, как ненавижу ее и эту школу и что мне нужно поскорее убираться отсюда. Пусть она давит на меня, пока я не убегу за границу штата.

— О, восхитительно, — воркует она.

Слезы застревают у меня в горле. Чувствую, как они подступают к глазам, когда маркер вонзается в мою кожу. Я смотрю куда угодно, только не на нее.

— Всего несколько предложений, — говорит Клэй, написав на мне, — потому что, богатый ты или нет, эти вещи можно исправить.

Она начинает обводить области моего живота, внутреннюю поверхность бедер и делать заметки на моих икрах и пальцах ног.

Клэй слегка толкает меня, пока я, черт возьми, почти не падаю спиной на стол, но я терплю, даже когда желчь поднимается к горлу, и просто умираю от желания выбить ей зубы.

Но ей ничего за это не будет. Как всегда. Вот почему я перестала рассказывать об этом, особенно братьям: их бы арестовали только за то, что они отомстили бы за меня.

Нет. Я сама справлюсь. Когда знаю, что меня могут исключить.

Она пишет под моей задницей: «Несколько приседаний исправят это».

Встав, она поднимает каждую руку, встряхивает ее, чтобы посмотреть, есть ли там жир, а затем обводит маркером проблемные зоны, чтобы я обратила на них внимание.

Клэй отмечает область под пупком и зону бикини, обводит кружком ушки, которые, по ее мнению, находятся у меня на бедрах. Она пишет слова, которые я отказываюсь читать, и со смехом ощупывает меня руками, проводя повсюду и сжимая кожу.

— Я просто не могу смириться с твоим видом, — упрекает она. — Боже, ты же спортсменка. Этому нет оправдания.

Комок размером с мяч для гольфа набухает у меня в горле, растягивая его так болезненно, что я едва сдерживаю слезы.

И по мере того, как усиливается боль, во мне растут злость и желание отомстить.

Продолжай, Клэй. Пожалуйста, продолжай.

Она встает, закрывает свой маркер и смотрит мне прямо в глаза, мы так близко друг к другу.

— Ты должна поблагодарить меня, — шепчет она. — Оправившись после меня, ты получишь все необходимые инструменты, когда оставишь меня.

Я неуверенно смотрю на нее сквозь слезы, застилающие глаза. Оставлю ее?

— Прямо как твоя мама покинула тебя, — продолжает Клэй.

Прошу прощения? Если она думает, что хоть что-то знает о моей матери…

Но она лишь качает головой.

— Триста, верно? Триста Джэгер и ее шесть детей, которых она оставила, когда повесилась в гребаной ванной.

Тяжело выдыхаю и сжимаю зубы. Я не такая, как моя мама. Я не оставляю Клэй. Я нахрен убегаю от нее.

Она отходит назад, кладет маркер на стол и хватает свою сумку, футболку и телефон.

— Скажи Лавинии, что я заберу свое платье во вторник.

Клэй поворачивается, уходит за кулисы и исчезает.

А я жду, пока не услышу, как хлопнет тяжелая задняя дверь, и только потом могу свободно выдохнуть.

Пара слезинок проливается на пол, когда я смотрю вниз на свое тело. Но тут же отворачиваюсь, прежде чем осознаю все, что она со мной сделала.

Я поднимаю штаны и натягиваю их так быстро, как могу, а затем и футболку. Оглядываюсь в поисках своих ботинок, но…

Нигде не вижу свое нижнее белье.

Где, черт возьми, мое нижнее белье?

Я смотрю по сторонам, поднимаю свои мокрые вещи, но не нахожу его.

Мои плечи опускаются. Клэй забрала его. Что она собирается с ним сделать?

Чтоб ее. Я вытираю стекающие по щекам слезы, беру свои вещи и выхожу из театра с ботинками в руках.

На улице все еще идет дождь, но я не бегу к своей машине. Моя энергия иссякла. Я просто иду.

Она точно знает, куда ударить, не правда ли? Клэй может делать или говорить все что угодно. Ей по силам посадить моих братьев по малейшему обвинению.

У нее получится уволить Мартелл.

Возможно, она бы сумела заставить Дартмут отменить мое письмо о приеме, если бы узнала о нем. Все, что для этого потребуется, лишь толкнуть меня на путь скандала или ареста, и Дартмут не захочет иметь со мной никаких дел.

Однако она не пошла на подобное. Оказаться в моем доме, за моим столом, в постели одного из моих братьев… После такого даже для меня дом больше не будет безопасным местом.

Я еду по городу, ускоряясь, потому что волнуюсь, но не хочу возвращаться домой.

Оглядываясь, я вижу впереди магазин одежды, на двери висит табличка «Закрыто». Не раздумывая, я поворачиваю направо и въезжаю на парковочное место.

Оставляя обувь в салоне, я достаю ключи из рюкзака на пассажирском сиденье и вылезаю из машины. Бегу в магазин, отпираю дверь и проскальзываю внутрь.

Мисс Лавиния, вероятно, решила сегодня закрыть магазин из-за погоды, но мне известно, что она переадресовала звонки на случай, если у кого-то возникнет чрезвычайная ситуация.

Я снова поворачиваю замок, оставляя свет выключенным, пока иду в мастерскую.

В прошлом году она предложила взять меня в ученицы; может, когда-нибудь мы вместе будем управлять этим магазином. Но хоть из меня и вышла хорошая портниха и мне нравится заниматься дизайном, я научилась этому только для того, чтобы стать максимально полезной в театре. Потому что не этим я хотела бы заниматься всю оставшуюся жизнь.

Однако я благодарна ей за такую работу. По крайней мере, это не автокафе.

Зайдя в большую комнату, я оставляю лампы выключенными, так как свет проникает через окна. Дождь барабанит по стеклам. Под информационными досками на левой стене стоит диван, на который так и хочется рухнуть, но я замечаю лежащее на столе платье с воткнутыми в подол булавками. Клэй хотела укоротить длину.

Подойдя, я поднимаю платье и смотрю на фамильную реликвию Коллинзов, которую носили бабушка и мать Клэй. Я видела фотографии.

Время от времени, после того как Лавиния уходит, я примеряю несколько платьев, которые перешила. Иногда мне становится интересно, стала бы я более женственной, если бы мама была рядом. К тому времени, когда макияж и одежда начали меня интересовать, она ушла, и мы стали еще беднее, чем при жизни моих родителей. Многое из одежды, которую я носила до того, как начала зарабатывать собственные деньги, больше не подходило Трейсу.

Я сжимаю декольте обеими руками, подношу его к носу и нюхаю ткань.

Иногда я задаюсь вопросом, каково было бы стоять на этом возвышении, будучи просто девушкой, взволнованной от того, что вот-вот произойдет нечто особенное, а мама спорит со мной о том, что делать с моими волосами.

Иногда я спрашиваю себя, каково это — быть не мной. Жить жизнью, где каждый шаг не должен быть таким трудным.

Я сжимаю кулаки, вцепившись в платье, тяжело и поверхностно дышу, когда мой взгляд прожигает ткань. Иногда я спрашиваю себя, каково это — быть Клэй.

И прежде, чем могу остановить себя, я быстро развожу руки в стороны, отчего древний шелк трещит, разрываясь на две части.

Пять

Клэй

–Мисс Клэй? — кричит Берни. — Ваша мама…

— Может позвонить мне, если я ей понадоблюсь, — огрызаюсь я, взлетая по лестнице своего дома.

Я со спортивной сумкой в руках быстро пробегаю мимо домработницы, залетаю в свою комнату, захлопываю дверь и закрываю ее на замок.

Уф, эта сучка. Я ненавижу ее. Такая спокойная. Такая мягкая. Такая терпеливая.

Я сглатываю, проводя руками по волосам. Такая красивая со слезами на глазах.

Не включая свет, бросаю сумку на пол и ударяю по двери.

И зачем я это сделала? Слезы тут же текут по моему лицу, когда я закрываю глаза. Слишком далеко. Ты зашла слишком далеко. Я никогда не прикасалась к ней. Никогда. Я просто…

Я просто…

Такое чувство, что кто-то положил на меня свои руки. На спину и на шею, они давят на меня. Я опускаю голову.

Земля сыпется мне на волосы, грязь забивается в рот и нос, с каждым днем все сильнее и сильнее, и я больше не вижу себя. Я маленькая. Я не знаю, кто я. Я всегда сердитая. Жестокая. Испуганная.

Вот какая я теперь.

Поворачиваюсь, прижимаюсь лбом к двери и тихо всхлипываю. Зачем я так поступила с ней? В любом случае, какое это имеет значение?

Но даже сейчас я все еще чувствую ее. Оливия больше меня. Светится она, а не я, и мне даже не хочется давить на нее и заставлять ее сжиматься. Это словно…

Это словно быть на ее орбите: я тоже могу ощутить ее сияние. Я чувствую себя больше, значительнее, когда она рядом.

Раздевшись, я иду в ванную, не в силах включить воду и залезть под душ. Сегодня я должна помочь миссис Гейтс в похоронном бюро, и мне нужно туда пойти, потому что это единственное, что проясняет мои мысли, но я просто не в состоянии это сделать. Я сейчас ни с кем не могу разговаривать.

Горячая вода стекает по моим волосам и струится по телу, но у меня не получается расслабить мышцы: они по-прежнему напряжены, как эластичная лента.

Но покой приятен, и мое дыхание начинает выравниваться.

Сажусь в ванну и подтягиваю колени к телу.

Я скучаю по папе. Тоскую по проведенным вместе с мамой вторникам, когда мы по очереди показывали друг другу фильмы для подростков под «Маунтин Дью» и попкорн с растопленными карамельками.

Я скучаю по таблеткам, но стараюсь их больше не пить. Меня пугает, что я так скучаю по ним.

Заметив боль в руке, я понимаю, что пальцы сжаты в кулак. Я опускаю взгляд, медленно разжимаю пальцы и нахожу в руке нижнее белье Лив.

Я забрала его. Я знала это, но забыла, куда спрятала. Мой желудок переворачивается, черное кружево намокает под душем. Она обычно носит такие красивые вещи каждый день?

Колени все еще согнуты, я держу нижнее белье обеими руками, а мысли мечутся, и я не могу ухватиться ни за одну из них. Она спит в этом? Или она спит только в этом? Сколько человек видели ее в нем? Видела ли Меган Мартелл?

В моей голове возникает картинка, как Лив носит это, и я снова слышу свой голос.

Я просто не могу смириться с твоим видом.

Мои глаза горят, когда я вспоминаю обо всем том безумном дерьме, которое написала на ней сегодня. Как я издевалась над ней.

Она не уродина. Мне ненавистно, что я не смогла найти в ней недостатки, и мне не следовало прикасаться к ней. Ей было больно.

Я касалась ее кожи, и она не говорила, что это нормально. Кончики моих пальцев покалывает: я все еще чувствую ее гладкий живот и руки.

Растираю ткань между пальцами, торнадо внутри моего тела поднимается снова, как в тот раз, когда стыд и душевная боль от вида ее обнаженного тела в театре бушевали у меня внутри.

Теперь она будет ненавидеть меня всю жизнь. Разве не этого я добивалась?

Я зашла слишком далеко. Мне пришлось это сделать.

Ложусь в ванну, брызги льются на меня. Подперев голову рукой, я снова и снова сжимаю нижнее белье в кулаке, перед своим мысленным взором я вижу только ее.

Здесь со мной.

Помолчи со мной.

Будь ближе ко мне.

Ее голова между моими бедрами.

Я издаю стон, голова откидывается назад, когда я тру свою киску и поглаживаю клитор через ее трусики.

— Черт, — стону я, трение кружевной ткани немного царапает, но это так приятно.

Да.

Но затем я открываю глаза и останавливаюсь, мое тело болит от желания, когда меня охватывает ужас от того, чем я сейчас занимаюсь.

От потребности, которую я никогда не ощущала с Каллумом.

Нет. Слезы льются из глаз. Черт, нет.

Я сжимаю трусики в руке и вскакиваю на ноги, ударяя ладонью по стене душа. И вдруг вижу Элли на столе в морге и то, что мир сделал с ней за ее желания, которые, по мнению людей, она не должна была испытывать.

Я пересплю с ним. Пересплю с ним десятью разными способами: медленно и быстро, жестко и нежно. И если это ничего не докажет, то я найду другого, кто сделает это.

Кого-то опытного. Кого-то, кто знает, что делать со мной.

Кого-то, кроме нее.

***

На следующий день я, как всегда, убеждаю себя, что она заслужила это. Оливия вела себя как сучка. Говорить то дерьмо, что я якобы могла использовать ее брата, когда потеряла одного? Что за чертова тварь.

Когда ее мать повесилась спустя два месяца после смерти ее отца, разве я хоть раз поднимала эту тему? Использовала это против нее? То, что я делаю с ней, даже близко не так отвратительно, как эта ее вчерашняя фраза.

И после всего у нее хватило наглости расплакаться.

Взяв из бардачка парковочный талон, который получила год назад, я вылезаю из машины с сумкой в руках и засовываю его под дворник, прежде чем захлопнуть дверь.

Я выпрыгиваю на тротуар, не обращая внимания на то, что здесь нельзя парковаться после четырех часов. Мой телефон звонит, я вытаскиваю его из сумки и вижу имя Каллума на экране.

— Где ты? — без приветствия спрашивает он.

— Забираю свое дебютантское чудовище.

— Оу, ты будешь прекрасна.

Я тихо смеюсь.

— Может быть, но только под ним.

— Это провокация?

— Вызов, — исправляю его и останавливаюсь около двери в магазин Лавинии. — Коробка кубинских сигар, которую ты не сможешь забрать у меня на балу.

Он замолкает, а я жду, положив руку на дверь. Слишком смело?

Затем он, наконец, спрашивает:

— Настоящие кубинские?

Я улыбаюсь. Несмотря на то, что мои чувства к Каллуму не поддаются описанию, он знает правила игры.

— Они запрещены только для бедняков, — отвечаю я.

Открываю дверь и захожу внутрь.

— И, если ты выиграешь, чего ты хочешь? — интересуется он.

— Коробку кубинских сигар.

Из трубки доносится фырканье.

Я вхожу в магазин, хрустальные люстры сияют над головой, и я сразу же оглядываюсь вокруг, но не вижу ее. Я не уверена, испытываю облегчение или разочарование от этого.

— Мне не терпится посмотреть на тебя в этом платье, — говорит Каллум.

— Что ж, к сожалению, тебе придется потерпеть, — вздыхаю я, замечая, что за стойкой никого нет. — Увидимся завтра в школе.

— Пока.

Я отключаюсь, кладу телефон в сумку и уже собираюсь позвать Лавинию, но она появляется из дальней комнаты, ее помада выглядит баклажанной на фоне фиолетового платья.

— Доброе утро, — щебечу я.

— Клэй! — Она поднимает руку, как бы останавливая меня. — Я хочу, чтобы ты примерила платье перед тем, как заберешь его, хорошо? Просто чтобы убедиться.

Неужели я действительно должна это сделать? Я надеялась, что мне придется надеть эту проклятую вещь только еще один раз. На бал.

— Оно в примерочной, — указывает Лавиния. — У тебя есть время?

— Я… — начинаю я, но не могу достаточно быстро думать. — Конечно.

Последовав за ней в примерочную, я бросаю сумочку и закрываю шторку после того, как она уходит.

У меня нет нижнего белья, — подходящего бюстгальтера или чего-то еще, — так что это дерьмо не будет смотреться так, как положено.

Что, кстати, сработает в мою пользу, если Лавиния этого не поймет и платье не будет готово вовремя. Поэтому я могла бы одолжить мамино серебристое платье на бретелях от «Баленсиага». В критический момент она не станет доводить меня до слез и не откажет мне.

Раздевшись, я расстегиваю сумку с платьем, но затем Лавиния бросает поверх шторки бюстгальтер без бретелек, быстро пробормотав:

— Вот, держи, дорогая!

Я сдерживаю стон.

— Спасибо!

Схватив нижнее белье, я обматываю его спереди, укладываю груди в чашечки и тянусь обеими руками за спину, пытаясь застегнуть крючки.

Но я никак не могу их соединить.

— Помоги мне, — зову я.

Изо всех сил борюсь с застежками, втягиваю живот и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на себя в зеркало.

Но затем шторка внезапно открывается, и в зеркале я вижу Лив, стоящую позади меня.

Где Лавиния?

На долю секунды я перестаю дышать, когда наши взгляды встречаются, и я не знаю, что она собирается делать. Я ищу на ней надписи, но ничего не вижу.

Черные джинсы облегают тело, как вторая кожа, а черная футболка обрезана посередине, отчего на ее плоский и гладкий живот нельзя не взглянуть. Белая бейсболка, которую она надела задом наперед, почти синяя от того, сколько раз ее отбеливали, и я любуюсь этими волосами, что рассыпаются вокруг ее шеи, испытывая невероятное желание просто зарыться в них…

Я сглатываю, замечая едва заметные следы от маркера на животе.

— Где Лавиния? — спрашиваю я, напрягаясь.

Лив слегка наклоняет голову, и ее взгляд мгновенно падает на мои трусики.

Черные кружевные.

Ее.

Она снова встречается со мной взглядом, а затем входит, закрывает шторку и дергает меня, застегивая корсет.

— Немного накопившееся разочарование из-за раздельных душевых кабин, установленных после первого года обучения? — уточняю я. — Хватаешься за последний шанс увидеть меня голой?

— Тут не на что смотреть, — бормочет Лив. — Ты все еще выглядишь так же, как тогда, когда нам было по четырнадцать.

Я слегка рычу. Неправда. Сучка.

Поправляю грудь внутри чашечек, мою кожу покалывает от прикосновения ее пальцев.

Я прочищаю горло.

— Итак, что произойдет, если мой отец и отец Каллума вышвырнут вашу семью с залива Саноа?

— А тебе какое дело?

Лив затягивает корсет еще туже, и я упираюсь пальцами ног в ковер, чтобы не упасть.

— Никакое, — отвечаю я и кладу руки на бедра, пока она работает. — Ты моя забава.

Мне нравится, когда ты рядом.

Она не поднимает глаз, и я могу с уверенностью сказать, что и не поднимет. Лив не уступит ни на дюйм.

— Вы разъедетесь, — убежденно говорю я, но у меня болит в груди, когда я произношу эти слова. — Мэйкон останется в Сент-Кармене. Он застрял здесь со своим бизнесом, верно?

Она поджимает губы.

— Даллас и, возможно, Трейс уйдут в армию, — я высказываю предположения, ведь чем еще могут заниматься мужчины, у которых нет работы или образования, кроме как пойти куда-нибудь с профессиональной подготовкой, гарантированной зарплатой и жильем? — Остальные разбредутся в разные стороны.

У Арми Джэгера, кажется, есть ребенок, а у Айрона слишком много судимостей. Их не возьмут на службу.

— А ты? — нажимаю я. — Что произойдет с тобой?

— Мои планы не изменятся, — наконец бормочет она, заканчивая с моими крючками. — Я все равно уберусь к черту из этой дыры.

— И подальше от меня, — замечаю я.

Лив выпрямляется, все еще стоя позади, и смотрит мне в глаза через зеркало.

— Ты думаешь, что как-то влияешь на мои решения? Дартмут всегда был в моих планах. А ты не имеешь значения.

Дартмут?

Новая Англия? Она хоть раз уезжала за пределы Флориды?

Я смотрю на нее дольше, чем должна, шестеренки в моей голове бешено крутятся, по моему виду она может понять, что застигла меня врасплох.

Сглатываю комок в горле и опускаю глаза, поправляя корсет, чтобы убедиться, что он сидит ровно.

Ты не имеешь значения. Вот что она сказала. Лив просто собирается уехать. У нее уже есть планы. Словно она ждет дня, чтобы убежать и… Как она может…

Я пытаюсь сглотнуть еще раз, но во рту пересохло.

Вытянув руки, расстегиваю молнию на чехле с платьем и снимаю его, в поле зрения появляется платье, которое я не узнаю.

Что это?

Отвлекаясь от ее новостей, я надеваю чехол обратно, чтобы проверить имя, вижу, что оно мое, и снова осматриваю платье.

Это не мое платье. Оно еще более ужасно, если такое вообще возможно.

Но затем… я замечаю шелк. Тот же оттенок шифона, из которого было сшито мое платье, и я изучаю его еще немного, рассматривая кружева и цветы, все мои, но перешитые.

Теперь добавлен вырез на бретельках с пышными белыми цветами, а блестки прилипают к лифу, образовывая тонкую полоску, заканчиваясь на талии и уступая место перьям, украшающим юбку в виде спирали.

Смех бурлит у меня в груди, но я сдерживаю его. Оно ужасно, и я просто обожаю его. Лив поработала над ним.

Я сдерживаю улыбку и оглядываюсь через плечо, видя, что она наблюдает за мной со спокойным, но веселым выражением лица и ждет моей реакции.

Она сделала это специально. Она рискнула своей работой в магазине, чтобы отомстить мне за инцидент с маркером.

Лив хочет вывести меня из себя, но она этого не получит. Какое удовольствие мне это доставляет.

— Надень его на меня, — приказываю ей, испытывая легкое головокружение от эйфории.

Она пристально смотрит на меня, останавливаясь лишь на мгновение, прежде чем продолжить. Следующие тридцать секунд могут стать ее последними в этом магазине, а ей, похоже, все равно. Я рада, что оказалась достаточно значима для нее, чтобы она решилась навлечь на себя неприятности. Должно быть, она потратила на это всю ночь.

Я натягиваю нижнюю юбку, и Лив снимает платье с вешалки, расстегивает лиф и опускает его мне до колен.

Сделав шаг назад, позволяю ей натянуть его на меня и застегнуть сзади, пока я вешаю цветы на шею и прикрепляю их к платью.

Но, прежде чем успеваю расправить веером платье и хорошенько рассмотреть себя, представить, что увидит моя мама, и пофантазировать о ее реакции, я слышу визг позади нас:

— Что это такое?

Мы обе останавливаемся и оборачиваемся: Лавиния стоит, придерживая рукой шторку.

— Что это такое?! — снова вопит она, затем ее взгляд устремляется к Лив. — Что ты?.. Оливия?..

Смех сотрясает мой желудок, и я отворачиваюсь, чтобы скрыть улыбку. Бесценно.

Но в то же время мне приходит в голову одна мысль. Если ее уволят, у меня не будет к ней доступа здесь. Если она готова бросить работу, чтобы позлить меня, то я на самом деле ничего не выигрываю.

Лавиния пробегает глазами вверх и вниз по моему телу, оценивая всю ее тяжелую работу, а затем сосредоточивает взгляд на Лив.

— Могу я поговорить с тобой, пожалуйста?

И я знаю, что для нее все кончено.

Лив начинает выходить из примерочной, но я протискиваюсь мимо нее и выхожу в главную комнату, поднимаюсь на возвышение.

— Мне нравится, — объявляю я. — Упакуй его.

— Нет, — отказывается Лавиния. — Это… это… — Она снова оглядывает меня с ног до головы, будто ее вот-вот вырвет. Затем бросает еще один свирепый взгляд на Лив, указывая на дальнюю комнату, где она может уволить ее без свидетелей. — Сейчас же!

— Упакуй его, — настаиваю я. — Это именно то, чего я хотела, — я смотрю на Лив и обращаюсь дальше к ней. — Кредитка в заднем кармане. Возьми ее. — А затем снова поворачиваюсь к Лавинии. — Оливия следовала моим указаниям. Не вини ее. Я хочу полностью оплатить его.

Портниха открывает рот, словно собирается возразить, но я обрываю ее.

— Я серьезно, — вновь произношу я.

И затем поворачиваюсь, прерывая любые последующие споры, когда я рассматриваю себя в зеркалах до пола, наблюдая за всеми углами.

Лив достает мамину кредитную карточку из заднего кармана моих джинсов и бросает на меня взгляд из-под полуприкрытых век, а затем исчезает в холле. Я слышу тихое шипение Лавинии и стою там, пытаясь расслышать, что она говорит Джэгер, но не могу.

Этой сучке стоит заткнуться. Я же сказала ей, что в порядке. Я имею в виду, это не так. Лив заплатит за это, и мне не нужна помощь, чтобы наказать ее. Она — моя ответственность.

Подол платья слишком короткий, нижняя юбка торчит снизу, а из-за цветов зудит шея. Я задираю юбку и тянусь за спину, расстегиваю нижнюю юбку, позволяю ей упасть на пол и выхожу из нее. Моя мать ни за что не заставит меня надеть это, и я почти испытываю искушение разрезать ткань на куски, чтобы платье уже нельзя было спасти для моей будущей дочери. Я могла бы даже обвинить в этом Лив. Никто бы даже не усомнился в этом.

Но… пока я не буду заходить так далеко. Она, наконец, играет, и я не хочу, чтобы у нее возникли проблемы, прежде чем я смогу насладиться этим.

— Если это то самое платье, — раздается чей-то голос, и Каллум появляется позади меня и заключает в объятия, из-за чего я задыхаюсь. — Я обязательно сниму его с тебя как можно скорее.

Я смотрю на него, чувствуя, что Оливия находится прямо за пределами комнаты.

Он наклоняется, его дыхание согревает мои губы, когда он нависает надо мной, не целуя.

— Каллум…

— Тшш… — прерывает он. — Меня не заметили, когда я вошел.

— Я думала, у тебя встреча Черепа и Костей.

Каллум ухмыляется и отмахивается от моих поддразниваний.

Он пытается получить фору в каком-нибудь братстве, прежде чем поступить в колледж в следующем году. Подлизывание выпускникам и наследие. Полезные связи, которые его отец уже заполучил для него. Мне нравится, что он амбициозен, даже если то, что у нас происходит, не продлится дольше окончания школы. Осенью он пойдет в один колледж. Я пойду в другой.

И мы оба знаем, что ни один из нас не будет ждать другого, пока мы находимся вдали друг от друга.

— Тебе нельзя видеть меня в платье. — Я делаю шаг назад и вырываюсь из его объятий.

Но Каллум притягивает меня обратно, и я делаю глубокий вдох. Он прижимается ко мне всем телом и не мигая смотрит мне в глаза.

— Разденься для меня, — шепчет он.

Я не двигаюсь.

— Позволь мне наблюдать, как ты снимаешь платье и как одеваешься, — бормочет он, его нос касается моего. — Я не прикоснусь к тебе.

Часть меня хочет этого. Мне нравится, как медленно он двигается, как смакует наши неторопливые ласки.

Он ведет нас обратно в примерочную и задергивает занавеску.

— Каждый раз, когда я вижу тебя, уже хочу третью базу, Клэй. Покажи мне.

Он скользит по моим губам, сдерживаясь ровно настолько, чтобы заставить мою кожу покалывать там, где чувствуется его теплое дыхание.

Я хочу его. Смотрю ему в глаза, представляя, как срываю с него рубашку и как будет ощущаться его кожа на моей, но покалывание проходит, и я приподнимаюсь на цыпочки в поисках его губ. Преследуя его. Борясь, чтобы вернуть его.

— Расстегни меня, — выдыхаю я.

Я хочу его.

Я хочу, чтобы он коснулся меня, поцеловал, отвез домой, забрался в мою постель и…

Каллум расстегивает платье. Схватив меня за талию, он прикасается к моим губам, прижимая меня спиной к стене, и задирает юбку. Он устраивается у меня между ног, держа мое колено у себя на талии.

Другой рукой он расстегивает пуговицы у меня на спине.

— Пять минут, Клэй, — говорит он, расстегивая пуговицы, пока я не чувствую, как лиф расстегивается и скользит вниз по моему телу. — Сколько вреда я могу нанести за пять минут?

Он вновь накрывает мои губы и проникает в меня, его щетина на подбородке колет лицо и губы. Я поднимаю руки вверх по его груди, — мускулы напряжены под рубашкой, — и погружаюсь в его рот глубже, ожидая, когда пульсация между бедер откликнется на то, что он делает. Что ему это понравится. Я устала от того, что не занимаюсь сексом, как все остальные. Я хочу собственного парня.

Я жажду, чтобы кто-нибудь прикасался ко мне.

Я хочу найти кого-то для большего и не контролировать себя, когда мы вместе.

Каллум откидывает мою голову назад и целует меня в шею, посасывая и кусая, когда сжимает мою задницу и снова прижимается бедрами к моим трусикам.

И я это чувствую. Замираю на мгновение, пульсация на клиторе начинает учащаться, когда кружево трусиков Лив так приятно трется о мой бугорок.

Тепло распространяется, я становлюсь влажной и медленно закрываю глаза, позволяя своим рукам упасть с его тела. Они просто висят рядом со мной, образы вспыхивают, как молния, перед моим внутренним взором. Так быстро. Так горячо.

Кожа. Влажная кожа. И ее лицо в огне, сияющее и золотистое, покрытое лишь моими поцелуями.

Я издаю стон, скользя рукой по ее трусикам, которые ношу, потирая свою гладкую кожу, погружая пальцы внутрь и желая, чтобы она смотрела на меня. Чтобы заставить Лив хотеть меня и сделать ее счастливой.

— Черт возьми, Клэй, — рычит Каллум и перестает целовать меня. Мне кажется, он наблюдает.

Но через мгновение его губы снова касаются меня, и я целую так медленно и нежно. С языком, дразнящим и смакующим ее. Не его.

— Идем домой со мной, — шепчет он мне на ухо. — Никто из нас не может остановить это.

Мой оргазм достигает пика, и слезы наполняют глаза, с благодарностью и полностью меня опустошая. Я могу пойти с ним. Теперь я знаю, как это сделать.

Но, боже… Что, черт возьми, происходит у меня в голове?

Я слышу какой-то шум и открываю глаза, замечая Лив сквозь щель в занавеске, приоткрытой на шесть дюймов. И она стоит там, стопка обувных коробок лежит рядом с ней на столе, когда Лив смотрит на нас.

Она опускает взгляд, и я знаю, что она замечает свое белье. Она видит Каллума Эймса, обхватившего меня руками, и я не в силах сдержать удовольствие, которое чувствую в животе, когда она наблюдает, как я еще немного трусь о него.

Я задерживаюсь на ее груди, едва заметные точки ее сосков проступают сквозь черную футболку, загорелая кожа живота выглядывает снизу. На ней нет лифчика, и мои пальцы гудят, еще один стон вырывается, когда я чувствую, как мои руки скользят вверх по рубашке Каллума.

— Клэй, — снова произносит он мне в шею.

Но я, не моргая, гляжу на нее.

— Бал, — отвечаю я ему. — После бала. Всю ночь.

Он может иметь меня всю ночь. И мне понравится это. Я уверена, что мне понравится.

Глаза Лив сужаются, ее челюсть напрягается, и я знаю, что она ничего не слышала; она, наверное, просто злится, что ее план разозлить меня платьем не сработал.

Я имею значение, паршивка. А ты — нет. Ты не можешь просто сбежать от меня. Ты уйдешь отсюда, но сделаешь это, зная, что никогда не оправишься от меня.

У нас впереди еще месяцы, Джэгер. Веселье только начинается.

Шесть

Оливия

Я бегу по полю, пот стекает по моей спине, над головой сияют огни. Толпа на трибунах ликует и выкрикивает неразборчивые команды, словно они справились бы лучше.

Резко затормозив, я оборачиваюсь, нахожу Клэй и дважды стучу стиком по траве.

— Сюда! — кричу я.

Она встречается со мной взглядом, мы обе тяжело дышим, и вместо того, чтобы передать мне мяч, она бросает его Руби Инграм. Я сжимаю стик рукой, стискивая зубы, и всего за две секунды чертова Руби теряет мяч, а другая команда мчится обратно по полю к нашим воротам со своим призом.

Чтоб тебя, Клэй.

Я бросаюсь за мячом и, пробегая мимо, окидываю ее свирепым взглядом. В чем, черт возьми, ее проблема? Она хочет выиграть или нет? Неужели она думает, что это выставит меня в плохом свете? Нет. Только ее.

Нападающий пасует, но я подбегаю, подхватываю мяч и разворачиваюсь, бросая его Эми. Она бежит, все меняют свои направления, и я следую за ней, упираясь пятками, и настораживаюсь, наблюдая, как мяч летит к Крисджен, которая слишком долго колеблется.

— Крисджен! — рявкаю я. Ее нервный взгляд устремляется на меня, она подбрасывает стик и выглядит слишком счастливой от того, что избавится от этой чертовой штуки. Я ловлю мяч, бегу, сворачиваю и кидаю. Он попадает в сетку: вратарь не успевает среагировать достаточно быстро.

— Да-а-а! — Я слышу рев своих братьев с трибун вперемешку со свистом.

Но я не радуюсь, вместо этого подхожу к Клэй, толкаю ее плечом, в то время как другие окружают нас.

— Прекрати лажать, — рычу я, проходя мимо.

— Что? — провоцирует она меня. — Мне просто нравится смотреть, как ты тащишь свою задницу, только и всего.

Да, конечно. Ее хвост подпрыгивает, когда она бежит вперед, и у меня почти появляется желание, чтобы Кумер отправила меня на скамью. Невероятно, как быстро из-за Клэй может пропасть моя мотивация.

Крисджен передает ей мяч, та ловит его и бежит ко мне. Я отбегаю назад, крепко держу свой стик, готовая поймать, но она перекидывает его через мою голову. Мерседес Перон бежит за ним, но игрок «Орла» сбивает ее с ног. Мяч откатывается в сторону.

Я бросаю на Клэй уничижительный взгляд. Я убью ее. Она специально игнорирует меня. Пытается доказать, что я никому не нужна.

Но в этот момент Клэй снимает защитные очки, вытирает пот со лба и выглядит совсем не довольной собой.

— Коллинз! — кричит тренер, но Клэй отказывается смотреть на нее.

Мерседес поднимает руки и обращается к Клэй:

— Я думала, ты кинешь Джэгер.

— Заткнись, — огрызается Клэй в ответ.

Полузащитники вступают в игру, Эми берет мяч, ищет Клэй, но я бросаюсь к ней как раз в тот момент, когда она кидает, хватаю мяч своим стиком и сбиваю Клэй с ног. Я даже не смотрю вниз, чтобы увидеть ее реакцию, меня не волнует, будут ли у меня потом неприятности. Я не позволю ей все испортить.

Я мчусь по полю, передаю мяч Эми, а та, в свою очередь, кидает его Лене Маркус, которая и забивает гол. Я улыбаюсь, отступаю назад и готовлюсь к тому, что мяч вернется в игру.

Но когда я оборачиваюсь, то вижу, что Клэй стоит в стороне, а Кумер устраивает ей хорошую взбучку. Клэй стоит там, ее маленький дерзкий подбородок, как всегда, вздернут, а Меган находится рядом с ними, смотрит на меня и сдерживает улыбку.

Но я больше не улыбаюсь. Клэй не смотрит на тренера. Она смотрит на меня, ее дыхание ровное, и даже похоже, что ей плевать.

Почему она делает это? Чего она хочет?

У меня нет времени слишком долго обдумывать это, потому что игра снова начинается и надо вжать педаль в пол на последних двадцати минутах игры. Клэй возвращается на поле, вновь избегая меня и игнорируя тренера, сама несет мяч к воротам и обеспечивает нашу победу со счетом одиннадцать — пять.

Но мне не хочется праздновать. Я лишь желаю убраться отсюда. Схватив свои вещи, иду на парковку, не задерживаясь, чтобы немного поговорить с тренером после игры, но Трейс подбегает ко мне и поднимает на руки.

— О-ли-ви-я! — кричит он. — Да, сучка! Четыре гола!

И, несмотря на свою злость, я смеюсь, когда он кружит меня.

Брат опускает меня, и я оказываюсь в объятиях Айрона.

— Поздравляю, сестренка.

— Спасибо.

Даллас и Арми подходят к ним сзади, родители и все остальные зрители медленно подтягиваются с трибун на парковку, чтобы отправиться по домам.

Я осматриваюсь.

— Где Мэйкон?

Он сказал, что придет на эту игру.

Но, посмотрев в глаза Арми, я уже знаю ответ.

— Должен был остаться, чтобы разобраться со всем дерьмом, малыш.

Да. Я отвожу взгляд. Я знаю.

— Поехали, — Трейс слегка подталкивает меня локтем, пытаясь подбодрить. — В «Мариетту». Я умираю с голоду.

— Я тоже, — добавляет Айрон, забирая у меня сумку с вещами.

Они тянут меня за собой, некоторые девочки уходят со своими родителями, которые тоже пришли посмотреть на игру, а другие празднуют на парковке.

Мы садимся в фургон, Айрон бросает мою сумку в кузов, а Даллас заводит двигатель. Я выглядываю в окно, когда он переключает передачу, и вижу Клэй, прислонившуюся к автобусу и просматривающую телефон.

В этом нет ничего необычного, пока я не замечаю, что другие наши товарищи по команде смеются с друзьями и обнимаются с родителями, светящимися от гордости за своих отпрысков. Разве родители Клэй обычно не посещают наши игры? Я пытаюсь вспомнить, но не могу.

Может, мне стоит меньше злиться, что Мэйкон никогда не приходит, и просто быть благодарной, что кто-то это делает.

— Скоро твой день рождения, — произносит Арми, сидящий на переднем сиденье.

— Что?

Он поворачивает голову и смотрит на меня.

— Двадцать девятое. Это чуть больше чем через неделю.

Я шевелю бровями.

— Что ты мне подаришь?

Машину? Пожалуйста, скажи, что машину.

— Стриптизершу, — отвечает он.

Трейс и Айрон смеются, но меня это не впечатляет, потому что, вероятнее всего, он не шутит.

— Ты не сможешь позволить себе то, что мне придется по вкусу.

— О чем ты говоришь? — удивляется Арми. — Во «Фламинго Фло» есть первоклассные дамы.

— Во «Фламинго Фло» работают деревенские наркоши, — парирую я.

Арми фыркает, и все снова смеются, зная, что это правда, и я откидываюсь назад, качая головой.

Но моя улыбка гаснет. Они просто шутят, но и не были бы против этого. Стали бы они предлагать мне стриптизера, если бы мне нравились парни? Нет, они просто чувствуют необходимость защищать меня от мужчин, словно мои отношения с женщинами представляют меньшую угрозу. Как будто они ненастоящие.

Братья бы никогда не позволили мужчине станцевать для меня приватный танец.

Я смотрю в окно, музыка гремит, а Трейс копается в холодильнике между нами и открывает пиво.

Безумно буду скучать по ним… Я очень хочу уехать отсюда. Почувствовать себя на своем месте. Может, даже встретить кого-нибудь.

Здесь у меня ничего нет. Нет никого похожего на меня.

***

— Выпьем! — кричит Арми.

Все поднимают свои бокалы и чокаются, дешевые факелы тики горят во внутреннем дворике «Мариетты», и я улыбаюсь, принимая шот с текилой «Патрон», который мне разрешает выпить Арми, потому что Мэйкона нет рядом.

— Это может быть оно, — в унисон кричим мы. — Ура!

— Ура! — произносит следом Арми.

Мы выпиваем текилу, братья смеются надо мной, когда я сразу же запиваю ее колой.

Пока они рядом, я обычно могу выпить пару бокалов, но быстрая смена настроения от «я чувствую себя фантастически и люблю всех» до «боже мой, что я наделала?» и целый день восстановления от похмелья были важным уроком, который мне предстояло усвоить только один раз. С тех пор я пью немного и почти никогда не выбираю крепкие напитки.

Но сегодня особый случай. Я забила четыре гола, меня приняли в Дартмут, скоро наступит мой день рождения, и адвокат добился, чтобы Айрону назначили общественные работы, если он пообещает посещать психологические консультации.

Как будто психотерапевт собирается помочь моему брату не ударить официанта головой об стол за то, что тот стал дерзить ему. Мне бы хотелось сказать, что Айрон рисковал свободой ради чего-то более значимого, типа денег или власти, но, честно говоря, я бы меньше думала о нем, если бы он был таким поверхностным. Гнев, я понимаю.

И он использует его только против других. Никогда против своей семьи.

Мы сидим на террасе, морской бриз за болотом дует сквозь кипарисы и ниссы, нос щиплет от запаха мха, но это быстро проходит благодаря аромату песка и соли, что следуют за ним.

Все со стуком ставят бокалы на деревянный стол, ветер охлаждает мою голову и заставляет зонтики хлопать над головой.

Я ем свое мороженое с фруктами, когда Арасели бросает две тарелки раков на стол и садится. Она встречалась с Айроном, потом с Далласом, а теперь Арми использует ее, чтобы она помогала ему с Дексом, даже если она ему не мать. Мы все знаем, что Арасели постоянно с кем-то из братьев, поэтому она просто остается рядом как почетный член семьи, чтобы помогать нам. И быть занозой в моей заднице. Как сестра, которую я никогда не хотела.

Арми наливает себе пиво, а Даллас и Трейс налетают на морепродукты, отщипывают хвосты, отрывают головы и хватают мясо зубами. В мгновение ока газета, покрывающая стол, усеяна обезглавленными раками, и я смеюсь, когда Арми показывает своему сыну, как убирать скорлупу.

Я смотрю на Декса, моя улыбка гаснет. Я буду сильно скучать, когда уеду. Его первые шаги, первые слова. И после моего отъезда кто станет следующим? Может быть, Трейс? Он ищет свою нишу вдали от старших братьев.

Даллас точно уедет. Все, чего он ждет, — это чтобы кто-то пошел первым и дал ему разрешение искать то, из-за чего Мэйкон повторяет нам, что мы эгоистичны в своих желаниях.

Арми женится на ком-нибудь, чтобы у Декса появилась мама, а Айрон, вероятно, окажется в тюрьме независимо от того, останусь я или нет.

Но я изучаю лица сидящих за столом, их широкие улыбки, яркие глаза — они выглядят так, словно они обладают всем, что им нужно, прямо здесь, прямо сейчас, потому что мы есть друг у друга.

Но для меня этого недостаточно. Этого никогда не было достаточно. Но я также и не хочу это менять. Когда я вернусь домой, мне хочется быть уверенной, что они все здесь. Все они. На нашей земле. Живые и здоровые.

Ключ лежит у меня в сумке, висящей на спинке моего стула, и его существование давит на меня.

Мне хочется, чтобы Мэйкон был здесь. Не дома, избегая нас, слишком поглощенный своими обязанностями, чтобы веселиться с семьей.

Я плохо помню нашего отца. Есть фото. Чувства. И все. Я была слишком маленькой, но, когда я думаю о своих воспоминаниях, мне начинает казаться, что он был еще одним моим братом. Он никогда не наказывал меня, не кричал или не выходил из себя. Айрон и Даллас взяли на себя инициативу в этом вопросе, когда я устраивала беспорядок, проваливала тест или дерзила в ответ.

Отца я видела только в конце дня. Уставшим. Расслабленным. Счастливым от того, что вернулся с работы домой. Мы сидели вместе в кресле, ели попкорн и смотрели «Железного человека». Это все равно что проводить время с Трейсом, моими друзьями или дедушкой, к которому ты приходишь на пару часов раз в месяц.

Мэйкон поступил на военную службу, когда я уже достаточно повзрослела, чтобы все помнить. Он значительно старше меня, и он единственный, кого я боялась, хотя бояться мне следовало своего отца. Мэйкон был солдатом, которого я не знала, и когда раз в год он входил в парадную дверь, то всегда скрывался в комнате, прятался там и редко проводил с нами время. Он не улыбался так же легко, как Арми, и не шутил, как Трейс. Я никогда не чувствовала себя с Мэйконом более-менее свободно, чтобы обвиться вокруг его ноги, мучая его, пока он не даст мне пирожное, как я атаковала Далласа, и его никогда не было рядом, чтобы защитить меня, как это делал Айрон.

И хотя я знала, что он был первым у моих родителей и вырос в нашем доме, с возрастом я все больше задумывалась, жил ли он когда-нибудь с кем-нибудь из этих людей. И я не единственная, кому он казался холодным.

Мэйкон напоминал мне нашу маму. Их обоих преследовали собственные демоны, и отголоски этого все еще можно увидеть в его глазах, даже сейчас. Есть кое-что, что далось им не так легко, как остальным из нас.

Он ударил меня, когда мне было одиннадцать, и я расстроилась от этого больше, чем от потери обоих родителей в течение восьми недель в прошлом году. Я плакала навзрыд, но не потому, что было больно, а потому что чувствовала: меня ненавидят.

Потому что он ненавидел меня.

По крайней мере, я так думала до тех пор, пока той же ночью не увидела его сидящим на кухне, обхватившим голову руками и тихо плачущим в темноте.

Мэйкон ни разу не извинился, но больше никогда не делал это снова. Со временем я поняла, что моему старшему брату было всего лишь двадцать три года той ночью, а в двадцать три ты еще так молод. Он внезапно оказался ответственным за троих несовершеннолетних, которых нужно кормить и одевать, на него навалились куча долгов и перспектива того, что жизнь никогда не станет для него чем-то большим. Что, даже когда мы вырастем, Айрон всегда будет проблемой, а Арми и Трейс будут заводить детей, которых не смогут самостоятельно содержать. Мэйкон навсегда останется тем, к кому все обращаются, потому что он «взрослый». Он всегда заботился о нас. Хоть ты всегда чувствовал себя одиноким с ним в комнате, но ты никогда не был одинок, и если мы и приносили что-то в этот мир, то только это.

Мы не знали, любит ли нас старший брат, но он в любом случае останется с нами.

Я могла положиться на него так, как не смогла бы положиться на свою мать, и я жаждала его одобрения и уважения, как никогда не нуждалась в этом от своего отца. Я вновь оглянула столик, желая, чтобы он был здесь. Чем он сейчас занимается? Что он делает, когда остается один?

— Гребаные Святоши думают, что уже владеют этим местом, — слышу чей-то голос.

Я моргаю, вырываясь из своих мыслей, и отставляю мороженое в сторону. Поднимаю глаза и слежу за взглядами братьев.

Майло Прайс и Каллум Эймс смотрят на нас, направляясь по тротуару ко входу в ресторан, за ними идут Бекс и Крисджен. Бекс машет мне рукой, виновато улыбаясь, что говорит о том, что она пыталась отговорить их от этого. Я не машу в ответ, но Арасели переводит подозрительный взгляд на нас, и я понимаю: в этом есть и моя вина. Каким-то образом.

— Они никогда не будут, — отвечает Трейс. — Они никогда не будут владеть этим местом.

Я подтягиваю к себе один из подносов и начинаю есть то, что осталось от раков, надеясь, что они пришли сюда только для того, чтобы поесть, но я знаю, что это не так. Иначе зачем бы им пересекать рельсы, чтобы пообедать в зараженном москитами переоборудованном гараже с рулонами бумажных полотенец вместо салфеток на столах и протертым линолеумом на полу?

Залив Саноа — не получивший статус города район Сент-Кармена, но с таким же успехом он может быть луной. Они — Святые. Мы — Болото. У нас общий почтовый индекс. И все.

Арасели бормочет что-то себе под нос, а затем повышает голос, рявкнув что-то на испанском. Я бросаю взгляд на Арми и вижу, что он уже смотрит на меня. Как и Мэйкон, он говорит по-испански и понимает ее. К сожалению, к тому моменту, когда родился Айрон, наши родители устали и перестали выращивать из своих детей билингвов.

Но по лицу Арми я понимаю, что она говорит обо мне. Как будто я не догадалась об этом.

— Молчи, — обращаюсь к ней.

Она отмахивается от меня.

— Я не с тобой разговариваю.

— Ага, каждый раз, когда ты разговариваешь не со мной, ты говоришь на испанском, — парирую я. — Они мне не друзья, понятно?

Я не приглашала их. Только потому, что мы ходим с ними в одну школу…

— Ты проводишь с ними больше времени, чем дома, — возражает Арасели.

Едкий смешок вырывается из меня, и я выпрямляюсь, осматривая стол в поисках поддержки:

— Я в школе. Или на работе. Или на тренировке.

Айрон вздыхает, пытаясь сохранить спокойную атмосферу:

— Все нормально.

Но он говорит это мне, словно я та сволочь, которая вышла из себя. Она сама начала это.

— Чего она вообще хочет от меня? — огрызаюсь я. — Мэйкон отправил меня в Мэримаунт, я этого не выбирала. Я не одна из них.

Арасели снова выплевывает что-то по-испански, и я могу разобрать достаточно, чтобы услышать: «Так ты одна из нас?»

Стиснув зубы, я отодвигаю свой стул и выскакиваю из-за стола, пока братья стонут, а Айрон что-то ворчит своей бывшей.

Войдя в ресторан, я игнорирую взгляды в свою сторону и направляюсь в ванную, но, подумав еще немного, понимаю, что вместо этого мне нужен свежий воздух. Направляясь направо, я толкаю двойные двери, вижу, как персонал отрывается от своей работы, но я выхожу через заднюю дверь, прежде чем Мариетта успевает спросить меня, что я делаю на ее кухне.

Двери захлопывается, а я глубоко вдыхаю густой воздух и приваливаюсь спиной к стене, стрекотание саранчи и кваканье лягушек наполняет ночь в зарослях за ней. Деревья тянутся вдоль грунтовой дороги, и мне удается разглядеть слабый отблеск лунного света на воде, которая все еще выглядит зеленой, несмотря на то, насколько она темна.

Я смотрю вперед, снова погрузившись в свои мысли.

Моя семья думает, что они сильные, но мы хрупкие, как корочка пирога. Осознание того, что мы вместе, придает нам уверенности, но отъезд уменьшит ее ровно настолько, чтобы Даллас мог уехать следующим. А затем Трейс, и Арми, и Айрон, и ради чего будут все жертвы Мэйкона?

Мне ненавистно, что он просит меня остаться, но я знаю, почему он чувствует себя обязанным. Если я уеду, стану успешной, это будет за счет нашей семьи. А я люблю свою семью.

Слезы наполняют мои глаза, и впервые в жизни я понимаю, что Мэйкон, должно быть, чувствовал, когда ушел из морской пехоты.

И я точно знаю, что бы случилось с нами, если бы он этого не сделал. Где бы мы были без него?

— Заблудилась? — спрашивает кто-то.

Я поворачиваю голову и вижу, как ко мне подходит Меган Мартелл. Ее светлые волосы расплываются, и я вытираю глаза, выпрямляясь и прочищая горло.

— Нет, — отвечаю я и заставляю себя усмехнуться. — А ты?

— Совсем нет, — она поднимает коричневый пластиковый пакет с продуктами, внутри одна из коробок с пирогами из «Мариетты».

Можно вычеркнуть то, что я сказала о Святых, пересекающих рельсы без всякой причины. Здешний лаймовый пирог — приманка, они просто всегда берут его с собой.

Меган останавливается передо мной, и я избегаю ее взгляда, пока не смахиваю оставшиеся слезы.

— Не плачь, — шепчет она.

— Я не плачу.

Натягиваю улыбку и, наконец, поднимаю взгляд, проводя рукой по своим волосам. Прохладный пот покрывает мою спину, и я засовываю руки в карманы джинсовых шорт, наблюдая, как ее глаза на мгновение опускаются к моему декольте, которое исчезает под майкой.

Мою кожу покалывает.

— Что-то не так? — спрашивает она с искренним беспокойством в голосе.

Я качаю головой.

— Не знаю.

Я так растеряна, что даже не знаю, с чего начать.

— А что тогда? — дразнит Меган.

Смех вырывается из меня, и я снова прислоняюсь к стене ресторана, стараясь расслабиться.

Подойдя ближе, она касается моего лица свободной рукой, и мое сердце замирает, я закрываю глаза, и мне это нравится больше, чем я ожидала. Сейчас я немного уязвима, и у меня есть соблазн забыть, что она — авторитетная фигура. Даже если всего на год или около того старше меня.

— Так занята сбором камней, — она цокает, — и пропускаешь бриллианты.

Слезы снова подступают к глазам, и я понимаю, что она права. Вокруг так много любящих меня людей, а я ною.

— Я просто хочу поделиться с кем-то радостью. — Мое дыхание прерывается, когда слезы текут из моих закрытых глаз. — Я не хочу быть одинокой во всем, что я делаю. Черт…

Школа. Дом. Работа. Театр. Всегда есть трудности, и я редко нахожусь у руля.

— На моей стороне никого нет, — шепотом произношу я, встречаясь с ней взглядом.

Это длится всего мгновение, но Меган выдерживает мой взгляд, и я перестаю дышать, ее светлые волосы и голубые глаза — единственное, что я вижу, прежде чем она приближается ко мне. Ее губы сливаются с моими, и я лишь мгновение колеблюсь, прежде чем обнять ее.

Боже…

Я сжимаю ее тонкую талию, вдавливаю свое тело в ее, стон Меган вибрирует у меня в горле, когда я закрываю глаза и чувствую жар нашего дыхания. Это опьяняет меня.

Или ты бы предпочла, чтобы вместо этого я пришла в твою комнату? Голос уносит меня прочь.

Обхватив лицо Меган одной рукой, я разворачиваю ее и прижимаю спиной к стене, длинные шелковистые волосы ниспадают ей на спину и щекочут другую мою руку.

Я пропускаю ее волосы сквозь пальцы, ощущая их мягкую шелковистость, и покусываю ее губы, отчего из меня вырывается стон.

— Лив, — умоляет она, ее губы скользят по моей щеке и вниз по шее, когда она прижимается ко мне.

Крепко зажмуриваюсь и зарываюсь в ее волосы, желание действовать слишком сильно охватывает меня. Боже, я не могу остановиться. Я беру ее за горло и заставляю запрокинуть голову, посасывая и покусывая губы, наслаждаясь ощущением ее тела в моих руках.

Я покажу ей, что она получит за то, что обращается со мной как с долбаной прислугой. За то, что испортила всю тяжелую работу нашей команды, и за то, что никогда не была добра ко мне.

И за то, что позволила этому придурку из братства прикоснуться к ней. Что, черт возьми, она нашла в нем? У него есть тревожный набор рубашек поло пастельных тонов, потому что ему нужно, чтобы все знали, что он белый, как чертов альфа-самец, делающий снотворное из алкоголя.

Я жестко целую ее, кровь бурлит во мне.

Она хнычет, и я не понимаю: от удовольствия или от боли.

— Лив.

— Молчи. — Я отстраняюсь и беру ее за руку. — Садись в машину.

Киваю в сторону мустанга Далласа и приближаюсь к ней, когда она пятится к нему. Ее шаги медленные, как будто она не уверена, но ее грудь поднимается и опускается, и я знаю, что она этого хочет.

Я не смотрю на нее.

Дверь открывается, я забираюсь на сиденье вслед за ней и закрываю дверь, притягивая ее в свои объятия.

— Нас увидят, — бормочет она мне в губы.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу, провожу большим пальцем по ее нижней губе и почти чувствую запах тех духов, которые заставили меня захотеть прикоснуться к ее коже, когда я увидела ее в первый раз.

— Саноа — это место, где секрет остается секретом, — отвечаю я.

Никого не волнует, что мы здесь делаем. Здесь ты можешь иметь меня, сколько захочешь.

— Ты никому не расскажешь? — спрашивает она.

Меган беспокоится, что может потерять работу из-за секса со школьницей.

Девушка из моих мыслей беспокоится о том, что ее парень узнает, кто на самом деле заставляет ее кончать.

— Я никому не скажу, — уверяю ее.

И я притягиваю ее к себе, просовываю язык ей в рот, а руку ей под юбку.

Меган стонет, пульс на шее бьется под моими пальцами, когда она извивается.

— Я так долго хотела тебя, — признается она.

Останавливаюсь, и вот чары уже начинают рассеиваться.

— Не говори так. — Я опускаю ее подбородок, заставляя посмотреть на меня. — Скажи, что ненавидишь меня. Прикажи мне остановиться.

— Но я…

— Скажи это, — требую я, толкаю ее спиной к двери и нависаю над ней. — Назови меня болотным мусором и скажи, чтобы я прекратила.

Я опускаюсь к ее шее, пока она пытается найти слова, которые доставят мне удовольствие, но она в замешательстве.

— Скажи это. — Я хватаю ее сзади за шею, зажмуриваю глаза и ласкаю ее через трусики.

— Стой, — вздыхает она. — Я ненавижу тебя, ты болотный мусор. Я ненавижу тебя.

Я нахожу ее клитор сквозь ткань, вожу пальцем по кругу, снова слышу ее стон, когда она шире раздвигает ноги.

— Да? — Я провожу языком по ее губе. — Но ты такая мокрая. Разве ты не хочешь этого?

И я вставляю в нее палец, лаская ее обнаженную кожу.

Она вздыхает.

— Или этого? — издеваюсь я, добавляя еще один палец.

— Прекрати, — она целует меня в ответ, тяжело дыша. — Ах, стой. Нет.

Ммм, нет.

И все это время я дрожу, когда Меган хватает меня, прижимает к себе и хочет, чтобы я была в нашем тайном месте, где нас никто не увидит, потому что я тоже хочу, чтобы это все происходило по-настоящему. Я хочу, чтобы Клэй Коллинз сидела в этой гребаной машине и любила меня так сильно, что ей было бы трудно терпеть.

Просто чтобы я больше не оставалась одна.

Вот насколько я жалкая. Я фантазирую о натуралке, которая считает, что я не заслуживаю ничего хорошего в этом мире, потому что думаю, что, трахнув ее с ненавистью, я почувствую себя сильной. Потому что я не люблю ее, и мне она не нравится, но я что-то испытываю к ней, не понимаю что, но это чувство такое сильное, и оно мне нужно. Мне хочется повалить ее на землю, впиться в нее зубами, ощутить ее прикосновения, и, в конце концов, заставить ее подойти и поцеловать меня в губы, и дать ей наконец понять, что у меня осталось одно приятное воспоминание.

О, да. Одно.

Меня начинает трясти, и я не могу отдышаться. Я рычу, слезая с Мартелл, и откидываюсь на спинку сиденья, не уверенная, злюсь ли я за то, что использовала ее, или испытываю отвращение к тому, что пыталась заставить ее играть роль кого-то, кто никогда не будет достоин меня.

Здесь нет любви, но это не имеет значения, не так ли? Ненависть завела меня. Боже, я в полном дерьме.

— Оливия? — Я слышу, как скрипит кожаное сиденье под ее весом, когда она садится.

Она тянется ко мне, но я отстраняюсь.

— Прости. Мне не следовало этого делать. Это неправильно.

Не могу взять в толк, почему это неправильно. Это приятно. Клэй, вероятно, позволит этому болвану отыметь ее, и я знаю, что она не любит его, тогда почему я чувствую себя виноватой?

Меган придвигается ближе.

— Ты в порядке?

Но я распахиваю дверь и выпрыгиваю из машины.

— Дело не в тебе, — говорю я ей, но не могу уйти от нее достаточно быстро. — Увидимся в школе.

Я не закрываю дверь и быстро возвращаюсь в «Мариетту». Меня охватывает смущение от того, что она подумает и как отреагирует, но я ничего не могу с этим поделать. Меган не станет болтать об этом. Я школьница — и технически все еще несовершеннолетняя. Я в безопасности.

Я проскальзываю в туалет для сотрудников на противоположной стороне, чтобы вымыть руки и плеснуть немного воды на лицо, выдергивая два бумажных полотенца из диспенсера.

В зеркале я вижу, словно вокруг меня кружится торнадо, который, кажется, я не в силах остановить. Имей хоть какой-то чертов контроль. Ты лучше этого.

Это просто напряжение. Игра, и колледж, и Клэй… Все в один момент.

И Каллум. Я просто устала это терпеть.

Я распахиваю дверь, прохожу через кухню в ресторан и огибаю перегородку. Подхожу к столику в отдельной кабинке, где Бекс и Крисджен сидят напротив Каллума и Майло. Перед каждым стоит кружка газировки, а посередине корзина с картошкой фри.

— Вам здесь не рады, — спокойно напоминаю я. — Не в заливе.

Они знают это.

Каллум поднимает взгляд, в его глазах появляется блеск, когда он наклоняет голову.

— Мы просто хотим поесть, — уверяет он. — Я слышал, местные кубинские сэндвичи лучшие в округе.

— Мариетта? — кричу я, вытаскивая свой нож из заднего кармана и оставляя его в ножнах на боку.

— Этот столик хочет заказ с собой.

Каллум опускает глаза на складной нож в попытке сдержать улыбку.

— Разве ты не хотела бы видеть, как развивается бизнес в твоем районе? — вздыхает он. — Я считал, что моя дублерша могла бы быть более благодарной.

О, да. Я благодарна за объедки. Спасибо, что напомнил мне: ничего хорошего не произойдет, если не пользоваться благосклонностью богатых и красивых.

— Если бы это зависело от меня, ты бы получила свою роль, — подначивает Каллум. — Но только если бы это зависело от меня.

И я понимаю, что он имеет в виду. Это зависит не от него. Это зависит от меня и от того, использую ли я тот ключ.

Я расстегиваю защелку, обнажая лезвие, и наблюдаю, как он настороженно смотрит на нож.

— Ты знаешь про эти игры, в которых маленькие девочки хлопают в ладошки? — спрашиваю я. — Они кажутся глупыми и несерьезными, но на самом деле учат координации и ловкости.

Девушки за столом напрягаются, а Майло, надежно защищенный Каллумом, с удовольствием наблюдает за происходящим.

Слышу, как позади меня открывается и закрывается дверь-ширма, пару раз ударяясь о дверной косяк.

Я поднимаю нож и кладу руку на стол.

— Но мне всегда нравились игры для мальчиков, — продолжаю я. — Ты когда-нибудь играл в игру с ножом?

Пара теней падает на меня, и запах дезодоранта Трейса проникает в нос.

— Тридцать секунд. — Я балансирую кончиком ножа на ладони, а затем переворачиваю его и ловлю. — Если я не порежусь, ты возьмешь своих увальней и уберешься отсюда. — Я смотрю на Крисджен, такую милую девушку. — А значит, и тебя тоже.

Она молчит и просто смотрит на Каллума, ожидая, что он будет делать.

— Бекс может остаться, — добавляю я. Она единственная, кто мне правда нравится.

Но затем Каллум задает вопрос:

— Почему я должен заключать сделку, чтобы остаться, когда ты знаешь, что я не обязан уходить?

— Как будто тебе придется уйти? — огрызаюсь я. — Я же неудачница. Я проиграю.

Каллум смеется, но это отрывистый нервный смех, и он не смотрит на меня в ответ.

Я усмехаюсь.

— Испугался?

Его взгляд скользит по моим братьям, стоящим позади меня, они молча наблюдают за происходящим, и он понимает, что оказался меж двух огней. Проиграет — и ему придется уйти. Или они заставят его уйти.

И он достаточно умен, чтобы понимать: я никогда не играю, поэтому не стала бы играть, если бы не была уверена, что выиграю.

Так что он делает единственное, что может.

— Совсем нет, — наконец отвечает он. — Я принимаю пари.

Положив левую руку на стол, я широко растопыриваю пальцы и вонзаю острие лезвия в первое положение, с внешней стороны большого пальца.

И только тогда я что-то чувствую, и этот аромат ударяет меня еще до того, как я вижу ее. Ее рука скользит под мою, и я замираю, когда Клэй прижимается к моей спине, ее дыхание касается моего уха.

— Испугалась? — шепчет она.

Я почти отталкиваю ее, но все в порядке. Я продолжаю.

— Включай таймер, — говорю я Крисджен.

Она открывает приложение на телефоне, нажимает на голубую кнопку, и я начинаю. Рука Клэй лежит под моей, она думает, что ее присутствие заставит мое маленькое сердечко биться так сильно, что я все испорчу. Я принимаю пари.

Один-два, один-три, один-четыре, один-пять, один-шесть, один-пять, один-четыре…

Я двигаю нож вперед и назад, между пальцами, все быстрее и быстрее, мои братья хлопают позади меня, чтобы помочь мне выдержать темп.

— Быстрее, — указывает Каллум.

Я двигаюсь быстрее.

Один-два, один-три, один-четыре, один-пять, один-шесть, один-пять, один-четыре… Двигаюсь между нашими с Клэй пальцами, тепло от ее руки проходит через мою и поднимается к груди.

Я ударяю все быстрее, но в какой-то момент ощущаю ее взгляд на своей шее, и, клянусь, она придвигается ближе и вдыхает через нос.

Нюхает меня.

И именно тогда я понимаю, что от нее пахнет по-другому. Водкой.

— Не останавливайся, — произносит она, тяжело дыша.

Мои веки трепещут, когда я чувствую биение ее сердца о свою руку.

Парни хлопают. Каллум, Майло, Бекс и Крисджен наблюдают за ножом.

И хотя мы с Клэй не одни, ощущается это именно так. Они не слышат ее слов.

— Я боюсь предвкушения боли больше, чем самой боли, — говорит она низким голосом. — Большинство людей не знает, когда она придет. Ужаснее, когда ты знаешь, что она придет.

Она говорит так мягко. Не как обычно. Что она делает?

— Особенно когда ты знаешь, что это происходит каждый день, — добавляет она.

Я моргаю долго и с усилием, жар заливает мое тело, когда приливает адреналин, потому что, если отведу глаза от того, что делаю, мне будет больно, но сейчас все передо мной выглядит размытым. Чтоб ее.

Девушка-отброс. И все. Она человек из трущоб и больше ни на что не годна.

Клэй задерживает на мне свой взгляд, и я смотрю на таймер, на котором осталось десять секунд. Один-два, один-три, один-четыре, один-пять, один-шесть, один-пять, один-четыре…

Ее теплое дыхание касается моей шеи.

— Твоя кожа словно в огне, — шепчет она, и я могу поклясться, что чувствую ее язык.

Черт. Из меня вырывается стон, мой живот трясется, потому что она говорит это так, будто ей больно.

— Оливия, — умоляет она.

Мой клитор пульсирует, руки трясутся, и нож выскальзывает, вонзаясь прямо в мой средний палец.

Дерьмо. Боль пронзает мою руку, я роняю нож и отстраняюсь, стиснув зубы.

Чтоб тебя, Клэй.

За столом раздается смех, и я оборачиваюсь, видя, как она скользит на колени Каллума с самодовольной улыбкой на глупом лице.

Я прикладываю палец ко рту, пытаюсь найти кровь на ее пальце, но непохоже, что она вообще порезалась.

— Она и на меня так действует, — говорит Каллум, притягивая Клэй обратно к себе за горло и целуя ее в щеку.

Я пристально смотрю на нее сверху вниз.

— Ты специально это сделала.

Она наклоняется вперед, высвобождаясь из объятий, но его руки остаются на ней, блуждая по спине, как будто она принадлежит только ему.

Клэй вытаскивает жареную картошку из корзины, Крисджен улыбается, наслаждаясь изысканным мастерством своей лучшей подруги, проделанным с лесбиянкой.

— Так что мы получим за выигрыш? — спрашивает меня Клэй, поедая картошку.

— Вы остаетесь, — отвечает Трейс, стоящий позади меня.

— Мы могли бы остаться в любом случае.

Я беру свой клинок, убираю его в ножны и засовываю в карман.

— Ты знаешь, — продолжает Клэй, — мне в самом деле будет жаль, когда мой отец сровняет это место с землей. Просто подумай… — Она оглядывается через плечо на Каллума. — Мы сидим прямо около девятой лунки, верно? Ты видел чертежи?

Он кивает, Даллас делает шаг вперед, но я хватаю его за руку, удерживая на месте.

— Такая утрата в виде лаймового пирога, — добавляет Майло.

— Ну, новому обществу нужны рестораны, — успокаивает его Клэй. — Мы дадим Мариетте работу.

А потом она пронзает меня взглядом, и, что бы мы ни делали, они знают, что победят. Не сегодня, но в конце концов.

— Лаймовый пирог! — кричит Каллум официанту. — С собой!

Они все начинают вставать, но я останавливаю их.

— Не надо! — говорю я Мариетте и перевожу взгляд на Клэй. — Ночной прилив. Ты сможешь пересечь рельсы.

Это не она против меня. Это Святые против Болота. Давайте повеселимся, прежде чем все это исчезнет.

Клэй сомневается.

— Администрация не разрешает это. Мы должны оставаться в Сент-Кармене.

Ночной прилив — традиция выпускников. Охота за предметами по всему городу. Всю ночь. В нее включены неразрешенный алкоголь и тайная охота за предметами, которую тоже запрещает администрация.

Я бросаю на нее многозначительный взгляд.

— А мы не расскажем.

Каллум внимательно наблюдает за тем, как Клэй размышляет, ее друзья позволяют ей принять решение.

— Все мы, — говорит она.

Я киваю.

— Всю ночь.

Снова киваю.

— И мы можем пойти куда угодно.

— Можешь попробовать, — предлагаю я.

Я не проиграю вновь.

— По рукам, — заключает Клэй.

Они поднимаются со своих мест, Каллум бросает деньги на стол, когда они проходят мимо нас к двери.

Но Клэй останавливается рядом со мной.

— И ты должна мне новое платье, — тихо произносит она.

Она уходит, а я улыбаюсь сама себе. Ага, удачи с этим.

— Что ты делаешь? — Даллас дергает меня за руку. — Мэйкон не согласится на это.

Я игнорирую его и выхожу из ресторана, молча обходя Арми, Айрона и Арасели. Иду коротким путем по дороге к своему дому, проходя мимо открытой мастерской. Мэйкон работает с мотоциклом, в то время как несколько местных парней наблюдают за ним с пивом в руках.

В безопасности у себя в комнате я запираю дверь, подключаю телефон к зарядному устройству и падаю на кровать, не включая свет.

Смотрю вверх, на потолке отражается свет от уличного фонаря, какая-то канзасская песня вибрирует сквозь стены из гаража. Мои белые рождественские гирлянды украшают изголовье кровати из кованого железа и обрамляют оконную раму, напоминая мне о прожекторах в темноте сцены.

Я актриса, внутри и снаружи. Годами я хорошо играла свою роль, как будто все шло по сценарию, и я знала, что будет дальше. Никаких сюрпризов.

Но сегодня вечером внутренняя змея проснулась, и это оказалось так приятно. Мой яд не похож на ее, поэтому я никогда не думала, что он смертелен. За последние четыре года я дала Клэй слишком много власти.

Я улыбаюсь в темноту. Я — яд. Я тоже могу быть ядом.

Вытаскиваю подушку из-под головы и прижимаю ее к груди, стискивая ткань в кулаках и зарываясь в нее носом.

Мое желание к ней раньше было ничем. Просто недоразумением.

Наверное, она все еще привлекает меня, как и много лет назад, до того как я поняла, насколько она отвратительна.

Или, может, я просто ненавижу ее так сильно, что хочу, чтобы она увидела мою силу. Ощутила поцелуй, перерастающий в укус. Почувствовала борьбу, перерастающую в секс.

Как бы я не пыталась это исправить, это все равно было неприятно. Я не жестокий человек, и мне не нравится причинять людям боль. Я просто… я не знаю. Она меняет меня. Я хочу повлиять на нее.

Свернувшись калачиком на боку, я держу подушку, отпуская беспокойство, и планирую завтрашний день.

Как поступлю с Клэй. И с ключом.

И с реальностью, в которой я не хочу мести или борьбы. Я хочу веселья.

Я собираюсь повеселиться в Ночной прилив.

— Лив?

Я шевелюсь, туман в моем мозгу рассеивается.

— Лив! — Два громких удара в мою дверь, и я сжимаю подушку в своих руках.

Сон давит тяжестью, когда я моргаю, открывая глаза, и вижу слабый свет, струящийся через окна. Дерьмо. Я же просто прилегла.

Разве нет?

Переворачиваясь, я смотрю на часы и вижу, что сейчас шесть пятьдесят утра.

Я вскакиваю, потирая глаза. Боже. Я даже не разделась.

Прочищаю горло:

— Я встала.

— Ты можешь приготовить мне обед на работу? — спрашивает Арми. — Пожалуйста? Я очень занят.

Декс плачет прямо за дверью, и я знаю, что он говорит о ребенке.

Я киваю, хотя он не может меня видеть.

— Выйду через минуту.

Черт, кажется, будто я совсем не спала. Совершенно не помню, как заснула.

Я выпрямляю руки, все еще обнимающие подушку, и сбрасываю ее с себя.

Воспоминания о вчерашнем вечере вспыхивают в голове, а вместе с ними и сделка, которую я заключила с Клэй.

Я немного напугана, но в то же время и немного взволнована. И теперь у меня в голове проясняется. Она мне не враг. Она не имеет для меня никакого значения. Это будет напряженная ночь, но я позабочусь о том, чтобы Святые были не единственными, кто хорошенько повеселится.

Мой телефон вибрирует, и я хватаю его, вылезая из кровати. Открываю дверь и вижу, как Арми идет с ребенком по коридору. Я снова закрываю ее, вытягиваю руки над головой и чувствую, как мышцы и косточки трещат у меня в спине. Не думаю, что я двигалась всю ночь.

Мой телефон снова вибрирует, я провожу пальцем по экрану. Слишком много уведомлений.

Я прищуриваюсь. Что я, черт возьми, пропустила, пока спала? Черт.

Выбираю одно и нажимаю на него, моя грудь сразу же сжимается, когда желудок скручивается и тошнота поднимается к горлу.

— Что? — с трудом произношу я.

Клэй.

Нет.

Восемь

Клэй

–Клэй.

Я делаю глубокий вдох, перестаю витать в облаках, где, кажется, сейчас нахожусь всегда, и оборачиваюсь.

— Отнеси это на кухню, — просит меня мама.

Беру поднос, пустые миски на нем звякают друг о друга, когда я уношу их.

Фондю с отцом — одно из многих мероприятий, которые Омега Чи спонсирует каждый год, выпускники никогда не упускают возможности вернуться в город, чтобы поддержать сестринство и школу.

И, конечно, похвастаться новой сумкой Биркин.

Я бросаю взгляд через плечо, видя, как бедный отец МакНилти тонет в море мам, дочерей, тетушек и бабушек, и все они хотят услышать о том, как новая коллекция первых изданий, которую они пожертвовали для библиотеки, имеет решающее значение, или что их «солидный» вклад был использован для покупки новых автобусов или новейших компьютеров.

Новейшие компьютеры… Я качаю головой, опуская поднос на стойку и слыша, как разбивается тарелка, как только поворачиваюсь и ухожу. Я продолжаю идти.

Лучшее спортивное снаряжение, высококачественная органическая еда в кафетерии, самая современная научная лаборатория…

Кураторы, изучение языка, консультации и подготовка к поступлению в колледж.

Лив Джэгер извлекает большую выгоду из людей, на которых она любит смотреть свысока. Ее семья не делает пожертвований, и, хотя наше обучение стоит дорого, этого никогда не хватит, чтобы покрыть накладные расходы, которые несет Мэримаунт, если учесть коммунальные услуги, налоги, зарплаты, персонал… Эти женщины здесь, какими бы мелкими они ни были для нее, необходимы для успеха школы, которая помогла ей поступить в гребаный Дартмут.

Я направляюсь в заднюю часть банкетного зала и беру свой рюкзак в одной из раздевалок, вытаскивая джинсовые шорты и футболку.

Она такая высокая и могущественная. Вероятно, если бы она хоть иногда была более благодарной…

Она сама виновата в существовании этого видео.

Так почему я жалею, что выложила его? Не могу смотреть на комментарии под ним, что они говорят о ней. Именно поэтому я первым делом удалила его. Мне просто хотелось, чтобы она увидела, что жизнь Меган Мартелл в моих руках. Я собиралась показать Лив, что не она влиятельна. А я.

Но на самом деле я просто разозлилась. Позавидовала. Я хочу ее, но не могу обладать ей, и из-за этого чертовски злюсь.

Поэтому я отыгрываюсь на ней.

Натягиваю сменную одежду, выдыхаю и прочищаю голову. Но дело не в этом. Я не хочу ее. Привязанность была приятной, и когда ты изголодался по ней, то возьмешь ее откуда угодно. Только и всего. Я не бисексуальна. Я натуралка.

Я верю, что Лив не будет болтать, и я не доверяю Каллуму. И все. В конце концов я доверюсь ему. Или другому мужчине.

Беру сумку с деньгами и телефоном и оставляю одежду и рюкзак в раздевалке.

Мама принесет все это домой.

Я направляюсь ко входу, быстро пробираясь мимо дверей, чтобы мама меня не поймала. Уже почти шесть, на улице темнеет, а я опаздываю.

Но затем я слышу, как кто-то зовет меня:

— Иди сюда, дорогая.

Повернувшись, я вижу свою бабушку, сидящую в кресле в вестибюле. Ее волосы такие же белые, как и ее брючный костюм, в руке она сжимает трость и опирается на нее.

— Мими, — приветствую я и подхожу ближе, когда она окидывает взглядом мой наряд и оценивает его. — А я все думала, где ты.

— Конечно, — подыгрывает она. На ее губах появляется ухмылка, и я знаю, что она дразнит меня.

Я опускаюсь на ковер у ее ног, сажусь и прислоняюсь к ее ноге, из соседней комнаты доносится глухой гул вечеринки.

— Ты знала, что я сбегу, — подмечаю я. Именно поэтому она и сидит здесь.

— Сегодня Ночной прилив, — бабушка пропускает мои волосы сквозь пальцы, и я слышу смех, раздающийся в банкетном зале. — Я помню, как не могла вынести предвкушения, когда была в твоем возрасте.

Мими все еще моего возраста. Она просто хорошо это скрывает.

— Так, что у нас сегодня на повестке дня? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

— Стандартный поиск мусора, может быть, немного гамбургеров…

Раньше мне нравилось проводить время с бабушкой больше, чем с мамой, но чем старше я становилась, тем слабее было это чувство. Мими — причина, по которой мама стала такой, как сейчас.

Я сдерживаю свои слова, потому что, хоть и могу восхищаться ее безжалостностью, меня саму это вряд ли обойдет. Моя бабушка — самый опасный человек, которого я знаю.

— Ты вернешься домой в приличное время, — приказывает она, поглаживая меня по волосам. — Неправильно, что твоя мама так часто бывает дома одна.

— Ее никогда нет дома, — возражаю я.

Мими берет меня за подбородок и заставляет посмотреть ей в глаза:

— От тебя многого требовали в таком юном возрасте, но тебе тоже нужно увидеть силу, которую это создает. — В ее глазах недостаточно нежности, чтобы скрыть под ними пристальный взгляд. — Ты не будешь из-за этого обузой, Клэй. Тебе нужно стать для них утешением, и, если тебе это не нравится, то очень плохо. Однажды наступит твоя очередь. Твоя семья нуждается в тебе.

Я слегка киваю, как и всегда. Лучше просто согласиться со старшими, потому что спор в таком случае лишь пустая трата времени, а я все равно сделаю то, что хочу, но что-то ускользает от меня, и я не собираюсь сегодня вечером сдерживаться.

— Семья больше не живет в этом доме.

Она щурится и прижимает мне ближе.

— Не позволяй им увидеть это, — тихим голосом произносит она.

— Кому?

— Всем, кто, затаив дыхание, ждет, чтобы увидеть тебя несчастной, — отвечает бабушка и вздергивает подбородок, выпрямляет спину и наконец-то отпускает меня. — Не давай им такое преимущество.

Я никогда им этого не давала. Никогда не позволяла своим друзьям узнать, что мне ненавистно находиться дома. Что мои родители теперь плохо знают друг друга.

Что они плохо знают меня.

Но я устала от этой видимости, и на несколько украденных мгновений на этой неделе я получила представление о том, какой была бы жизнь без нее. Но мне вряд ли удастся снова это повторить.

Я замечаю на столе картонный тюбик с надписью «Залив Бискейн» на этикетке с фирменным бланком для письма моего отца. Залив Бискейн? Он работает над проектом под названием «Палм-Бискейн» где-то на нашем побережье, но я никогда не слышала о заливе Бискейн.

Залив…Не залив Саноа.

Шестеренки в моей голове крутятся, и я боюсь спросить. В этом городе ничего не происходит без моей бабушки, но я не уверена, что хочу знать. Я шутила над Лив по поводу того, что залив Саноа выровняют для поля для гольфа, потому что это было угрозой с самого нашего рождения. Никто никогда не думал, что это произойдет на самом деле.

Я на мгновение отбрасываю подозрения и улыбаюсь ей:

— Не все из нас могут быть такими же сильными, как ты, Мими.

— Ты видишь то, что я позволяю тебе видеть.

Она отводит взгляд, что-то еще пляшет в ее глазах.

— У каждой женщины есть секреты, Клэй, — продолжает бабушка. — У всех из нас есть свои грехи, и я не особенная. Ты можешь иметь все, что пожелаешь, столько раз, сколько захочешь, и так долго, как захочешь. — Она снова поднимает мою голову за подбородок. — До тех пор, пока это остается секретом.

Я не в силах сдержать улыбку.

— Не могу поверить, что ты говоришь мне это.

— Отказ от желаний, которые заставляют чувствовать себя живой, приводит только к двум последствиям: ущербу или смерти. Иначе мы бы сломались.

Я пристально смотрю на нее.

— Мы можем иметь то, что хотим, — повторяет она. — Тайно.

— Что, если прятаться больно?

— О, Клэй, — Мими качает головой, словно сожалеет о моей наивности, но это не задевает меня. — Все прячутся. Поколения до вас посвятили свою жизнь созданию чего-то долговечного. Работая ради долга и наследия, которые им достались. Это было важно, — она ненадолго замолкает, а затем продолжает: — Но этот дюйм — те быстрые минуты, которые они выкраивали в тени, — вот для чего они жили.

Моя кровь теплеет под кожей, волоски на руках встают дыбом, и внезапно сегодня вечером возможности кажутся бесконечными. Дюйм… Я потираю внутреннюю сторону пальца. Я сделала эту татуировку на свой день рождения в декабре, чтобы напомнить, что есть особая частичка, которую я ненавижу и люблю в себе, и это сводит меня с ума, но мне это действительно нужно, потому что это единственное, чего я с нетерпением жду. То место, куда я могу убежать в своей голове, где у меня может быть то единственное, что я на данный момент желаю.

— До тех пор, пока это остается секретом, — вновь указывает бабушка.

Да.

— Боюсь, такова цена.

Я снова киваю. С этим я смогу жить. До тех пор, пока я могу обладать ей. Спасибо, Мими.

Она подставляет мне щеку, и я быстро чмокаю ее, прежде чем подняться на ноги и поспешить из зала, пока мама меня не увидела. Оказавшись на улице, я быстро отправляю ей сообщение, сообщая, что вернусь домой поздно, и прошу забрать мои вещи из раздевалки.

Собираюсь написать Каллуму, что уже готова и жду его, но замечаю парня с татуированной шеей в темно-серой футболке, оседлавшего старый «триумф». Я забываю про свой телефон и пялюсь на среднего брата из Шестерки Тристы, сигаретный дым плывет в воздухе над его головой.

Это он пялился на меня на прошлой неделе, когда подвез Лив до школы. Я улыбаюсь, убирая телефон обратно в сумку.

Ох, ей это не понравится. Я подхожу к нему.

— Привет!

Повернув голову, Айрон затягивается сигаретой, кончик которой горит оранжевым, а затем вынимает ее изо рта.

Он не здоровается в ответ. Он в курсе, кто я такая.

— Я Клэй, — все равно представляюсь я.

Айрон смотрит вперед и выдыхает дым.

— Да, я знаю.

Что ж, какой приятный парень. Может, он знает о видео. Да и как он может не знать?

Но я все равно решаю рискнуть.

— Я участвую в «Охоте за сокровищами». Мне нужно сделать селфи с незнакомцем.

Он бросает на меня взгляд, делая еще одну затяжку.

— И школа разрешила это? Звучит как-то странно.

Я снова достаю телефон.

— Позволишь сделать селфи с тобой?

— Нет, — он качает головой и снова отворачивается. — Как я уже сказал, я знаю, кто ты такая.

Хотя на самом деле он не кажется сердитым. Может быть, она не рассказала своей семье о видео. А может, он просто предвзят, потому что я Коллинз.

Я прохожу мимо его мотоцикла и ступаю на проезжую часть, вытащив большой палец из кармана и чувствуя, как мои свободные джинсовые шорты скользят по бедрам, когда я иду.

— Что ты делаешь? — слышу, как Айрон спрашивает резким голосом.

— Мне нужно пересечь рельсы, — проезжает машина, сигналя, и я вижу, что это какая-то старая ржавая хонда, набитая молодыми парнями. — У меня встреча с Лив.

— Почти уверен, что Лив — последний человек, который хочет встретиться с тобой.

— Эй! — кричит кто-то.

Я оборачиваюсь и вижу, как хонда останавливается и один из парней выглядывает из окна.

Я оборачиваюсь на Айрона.

— Тебя подвезти? — спрашивает он. — Автостоп опасен.

Я отступаю к хонде и одариваю его озорной улыбкой.

— О, ради Бога, остановись, — рявкает он, закатив при этом глаза, и садится на мотоцикл. — Я подброшу тебя.

Я улыбаюсь шире и бегу к нему, забираюсь на мотоцикл и беру шлем, который он предлагает.

Айрон заводит двигатель, мотоцикл начинает вибрировать подо мной, а хонда уезжает, когда я не сажусь в их машину.

— Молодец, — он оборачивается через плечо, в его голосе отчетливо слышится сарказм. — Жаль, что ты используешь мозги для худшего, а не лучшего.

Подъезжает машина, и я вижу, как Крисджен выглядывает из заднего окна. Майло сидит рядом с ней.

— Клэй, поехали! — в ее взгляде читается вопрос: «Какого черта ты делаешь?»

Каллум сидит на водительском сиденье, его губы изогнуты в легкой улыбке, будто он готов ко всему, что я запланировала.

— Меня подвезут, — говорю ей.

Я слышу, как стонет Айрон, вероятно, потому что теперь его видели, и я обнимаю его, черт возьми, почти смеясь, когда мое сердце начинает бешено колотиться.

— Клэй! — взывает ко мне Крисджен. — Какого черта?

Но я лишь шепчу брату Лив:

— Поехали.

Он качает головой, его каштановые волосы довольно красиво смотрятся на фоне загорелого лица.

— Чутье подсказывало мне, что от тебя одни неприятности, — ворчит он. — Держись крепче.

Айрон срывается с места, отчего я всхлипываю, когда сердце подскакивает к горлу. Мы летим вперед, облака висят так низко над землей, становится душно, и я бросаю взгляд назад: шины тачки Каллума вращаются и горят, когда он отправляется за нами.

Я сжимаю Айрона, ветер набирает скорость, и я заглядываю ему через плечо, наблюдая, как он ведет нас вниз по дороге, через складской район, на Фронтресс-Лейк-драйв, ускоряясь вдоль канала, к рельсам.

Басы из машины Каллума гремят позади нас, и я могу сказать, что он набирает скорость по тому, насколько громкой становится его песня группы Nine Inch Nails.

Но недолго.

Айрон хватает меня за руки, сцепленные перед ним, прижимает меня к себе, включает передачу, переднее колесо ловит воздух, и мы мчимся вперед быстрее. Я хихикаю — на самом деле, черт, хихикаю — ему в ухо и тоже замечаю легкую усмешку на его лице.

Прислонившись к спине парня, смотрю, как исчезают Сент-Кармен, пышные лужайки, бутики, многовековые церкви и роскошные здания особняков, глубоко спрятанные среди лысых кипарисов и фикусов-душителей.

Зеленая, великолепная земля лежит за ней, небо темнеет, а звезды закрываются облаками. Моя кожа гудит от того, что я почти никогда не чувствую.

Предвкушение.

Генри бы это понравилось. Вряд ли он хоть раз катался на мотоцикле.

— Айрон, сними ее со своего мотоцикла! — рявкает кто-то.

Парень резко останавливается у знака «стоп», и я прижимаюсь к его спине, оглядываюсь через плечо и вижу Лив.

Боль пронзает мою грудь. Я смотрю, как она подъезжает к нам, ее черный мотоцикл меньше и старше, но, боже… Мне редко удается увидеть ее без школьной одежды или формы для лакросса, и я не могу отвести от нее взгляд.

Лив ставит ноги на землю и хмуро смотрит на брата через свои авиаторы.

— Это не шутка! — кричит она ему.

И глядит назад на несущуюся к нам машину Каллума.

Мой язык, кажется, так сильно распух, что я им подавлюсь. Ее ноги в обтягивающих черных джинсах. Колени выглядывают сквозь дырки в них, белый топ с глубоким вырезом и выцветшая кожаная куртка… Ее растрепанные волосы ниспадают по спине, без шлема, а на шее висят солдатские жетоны. Замечаю, что ключ, которым она блеснула на поле для лакросса в прошлые выходные, висит между ними.

Я ослабляю хватку на Айроне, думая о том, чтобы вместо этого ухватиться за нее. Она бы идеально подошла.

— О, боже, — Оливия переводит взгляд на меня. — Ты когда-нибудь сталкивалась с кубинским темпераментом? Скоро столкнешься.

Снова оборачиваюсь и замечаю тойоту, мчащуюся бок о бок с Каллумом, где в кабине сидят три длинноволосых девушки.

Я перевожу взгляд на Айрона.

— Твоя девушка?

— Бывшая, — уточняет он.

О, боже. Я спрыгиваю с мотоцикла и забираюсь к Лив.

— Слезь! — кричит она, пытаясь столкнуть меня.

Но я обвиваю ее руками, чувствуя, как складной нож торчит у нее из кармана.

— Боишься меня?

Она усмехается в ответ.

— Меня тошнит от того, что ты добиваешься своего, — бормочет Лив, ругаясь скорее сама с собой, чем со мной. — Какое мне вообще дело, если Арасели вырвет у тебя все волосы?

— Моя команда играет грязно, — я крепче обнимаю ее. — Твоя играет кроваво. Не беспокойся, я знаю, что сегодня вечером мы не выиграем.

— Верно.

— Так что давай начнем, — говорю я, а затем шепчу ей на ухо. — Только ты и я в течение следующих пяти минут.

Она отворачивает голову от моего шепота, но я чувствую, как ее грудь сжимается, а мышцы живота напрягаются. Мне нравится ощущать то, что я делаю с ней.

— Ненавижу тебя, — рычит она, но все же заводит мотоцикл и трогается с места, а я улыбаюсь, положив подбородок ей на плечо.

Взаимно.

Закрыв глаза, сжимаю ее до тех пор, пока не убеждаюсь, что она не сумеет вырваться. Ветер треплет мои волосы, запах пальм ударяет в нос, и я жалею, что сейчас не день. Мне хотелось бы увидеть облака.

Тепло разливается внизу моего живота, и я обнимаю Лив бедрами, ощущая ее повсюду.

С Айроном такого чувства не было. Она пахнет как — я подношу нос к ее коже за ухом — как одно из тех традиционных парфюмерных масел, популярных в магазинах хиппи, где они поглощают весь кислород, сжигая благовония, а потом удивляются, почему у них нет покупателей.

Но мне нравится этот запах на ней. Она пахнет вишневыми леденцами и… летом. Я еще сильнее наклоняюсь к ней, задевая носом ее кожу.

— Трахни меня или прекращай, — говорит Оливия, бросая на меня еще один хмурый взгляд через плечо. — Это не смешно.

Я улыбаюсь, но не показываю ей этого. Я отворачиваюсь от ее шеи, но полностью не отстраняюсь, когда мы въезжаем на территорию залива. Этот район был включен в состав Сент-Кармена в 1942 году, но его жители признали это, только когда их заставили указать свои адреса в заявлении о приеме на работу. Для них залив Саноа все еще жив, и если кто-нибудь скажет, что они временно проживают здесь, то знайте: их семьи укоренились на этой земле с XVI века. Никто не переезжает в эту дыру по собственному желанию.

Лив пролетает мимо заросших дворов и сворачивает на грязную дорогу, редкие уличные фонари освещают темную дорожку, наконец мы добираемся до центра, где находится «Мариетта», небольшой мотель, заправочная станция, бар и магазин автотоваров, в котором детишки могут кормить аллигаторов зефиром, пока их родители ждут замены масла.

За магазином проходит длинная улица, стоят дома и прячущиеся среди деревьев полуразрушенные особняки старых землевладельцев, до того как те уступили свою землю Сент-Кармену.

Лив останавливает мотоцикл, и во всех направлениях залива начинается бурная деятельность. Огни украшают «Мариетту», где компании мужчин и семьи наслаждаются ужином и пивом, а двери в автомастерскую открыты, и оттуда доносится песня «Сrimson and Clover».

Я спрыгиваю с мотоцикла и сразу же направляюсь к бару.

— Мне нужен презерватив из мужского туалета, — сообщаю я, но, прежде чем выключает двигатель, она хватает меня за руку.

— Не отсюда.

Почему?

Я поднимаю голову.

— Убери свои руки от меня. Ты согласилась на это. Или, точнее… Сама предложила это.

Еще мгновение Лив не отрывает взгляд от моих глаз, а затем все-таки отпускает меня.

— Плевать. — Она качает головой и припарковывает мотоцикл. — Иди.

Развернувшись на пятках, я достаю телефон и открываю заметки. Я слышу ее шаги позади себя, но успеваю подойти к двери до того, как она сможет передумать и снова схватить меня.

Я открываю деревянную дверь, внутри играет какой-то классический рок, когда мне в нос ударяет запах сигарет, жареной еды и гниющего дерева.

Люди оборачиваются и смотрят на нас: две женщины, играющие в дартс, несколько человек в баре, парни, столпившиеся вокруг двух бильярдных столов и явно не принявшие душ после работы. На мгновение я останавливаюсь, любуясь красным неоновым освещением бара и деревянными столами с облупившейся фанерой, окруженными разномастными стульями. Я тут же представляю себе свою маму, сжимающую сумочку и отказывающуюся садиться здесь из опасения испачкать свою белую блузку.

Бармен — худая, крашеная блондинка с отросшими темными корнями, одетая в черную футболку, с какой-то татуировкой вокруг внешней стороны глаза, прищуривается.

— Лив, что ты делаешь? — спрашивает она, и в ее голосе слышится скорее предупреждение, а не вопрос.

— Ей нужно, эм, в туалет, — радостно отвечает ей Лив.

Девушка вновь смотрит на меня, а затем вздыхает и машет рукой, после чего возвращается к подсчету кассы.

— Тебе не нужно присматривать за мной, — бормочу я. — Я знаю, что залив Саноа сделали собственный лист. Что в нем?

Она не отвечает, а я не оборачиваюсь. Сначала замечаю коридор справа и предполагаю, что там находятся туалеты. Я иду туда.

Мне правда хотелось узнать, какой у нее мусор в списке. Школа использует шаблон, который разработали поколение назад, но каждый год его совершенствуют, идя в ногу со временем и все такое. Поскольку он одобрен школой, все «официально» играют по нему. Если спросят.

Однако это не означает, что кто-то из нас в самом деле использует его. Мне все еще нужно сделать фото с незнакомцем, а их здесь довольно много.

Засунув руку под футболку, я использую ее как перчатку, поворачивая дверную ручку мужского туалета.

Поворотная ручка на двери туалета. Это верный признак того дерьма, которое я найду внутри. Антисанитари-и-и-ия.

Открываю дверь, петли скрипят, и я оглядываюсь. Три писсуара распложены на стене справа от меня, плитка в пятнах после многолетнего использования, и две кабинки, одна без двери, находятся напротив них, отражаясь в зеркале.

Что-то врезается в стену кабинки, а потом я слышу какой-то звук, но никого не вижу.

Дверь закрывается, я делаю шаг внутрь. Лив входит следом за мной, и я не уверена, защищает ли она их от меня или меня от них, но это и неважно. Мои друзья поймут, куда я ушла. Они скоро будут здесь.

До моих ушей доносится тяжелое дыхание, за которым следует женский всхлип, и я прислушиваюсь к скрипу обуви по плитке и ровному ритму, начинающемуся в кабинке. Ослабленные винты, удерживающие стены на месте, лязгают, когда темп ускоряется.

Люди занимаются здесь сексом. Поэтому она не хотела, чтобы я входила?

Я смотрю на Лив.

— Классно.

— По крайней мере, их нет на «Ютубе».

Однако они могут туда попасть. Я достаю свой телефон, но она прижимает свою руку к моей и убирает его.

— Стой, — произносит она одними губами.

— Расслабься, — шепчу ей. — Просто пишу друзьям, где я.

Лив отпускает меня, прислоняется к стене и кладет руку на бедро. Я отправляю сообщение в чат с Каллумом, Эми, Майло и Крисджен, указывая им, где меня найти. Надеюсь, эта цыпочка Арасели со своими друзьями не задерживают их.

Я наклоняю голову в сторону автомата с презервативами, делая селфи в доказательство того, что я была здесь, а затем достаю из сумки немного мелочи.

— Так Айрон один? — спрашиваю я, убирая телефон. — Или эта девушка в пикапе все еще претендует на него?

Она прикрывает глаза.

Я опускаю монеты в автомат и поворачиваю старый рычаг, стоны из кабинки становятся все громче.

— Ты не сказала им, не так ли? — интересуюсь я.

С одной стороны, можно подумать, что она хотела бы направить на меня все силы, какие только могла, или найти какой-нибудь способ опозорить мою семью, рассказав о моем поведении, но, с другой стороны, понимаю, почему она этого не сделала.

И я надеялась на это, когда публиковала видео. Этот донос только привлек бы к ней еще больше нежелательного внимания, а Лив не строит из себя жертву. Никогда.

Я вытаскиваю презерватив из автомата и засовываю его в свою сумку.

— Все не так плохо, — говорю ей, продолжая защищать себя, хоть и не понимаю зачем. — Они не узнали Мартелл.

— Они узнали меня, — парирует она.

— Тогда зачем ты выложила видео?

— Потому что пошла ты, вот почему.

Я пристально смотрю на нее, презирая себя за то, что не могу ей ничего ответить.

— Так было и в раздевалке? — Оливия придвигается ближе. — Кто-то снова снимал меня?

Мы обе ростом пять футов семь дюймов, но она почему-то кажется выше. Как будто она не думала об этом так, как я.

— Или, может, ты пришла сегодня вечером, чтобы попытаться поставить меня в такое же положение, — гадает она, — чтобы ты унизила меня еще больше?

Лив считает, это была уловка. Поцелуи в раздевалке.

Она не думает, что для меня это было реальным.

— Да, с квирами все так просто, не так ли? — насмехается она. — Ты думаешь, я просто упаду и поблагодарю счастливую звезду за то, что трахну какую-нибудь красотку в любое время и в любом месте, верно? Потому что в отчаянии? Потому что мы гиперсексуальны, ведь так?

— Я не знаю… мне показалось, тебе это понравилось, — шепчу я.

Всхлипы девушки переходят в крики, а мужское тяжелое дыхание становится все более прерывистым, но мы не отрываем взгляд друг от друга.

— Поверни меня, — указывает ему девушка.

Мы слышим, как они меняют позу и продолжают, губы Лив неподвижны, когда она смотрит на меня.

Ее карие глаза не отрываются от моих, и я не знаю, в следующее мгновение она затащит меня в пустую кабинку или ударит, но мое сердце колотится в груди, когда парочка за дверцей целуется и дышит, и я чувствую влажный жар на их коже отсюда.

Я пристально смотрю на нее, мир кружится вокруг нас, и мы почти не замечаем входящего в туалет мужчину. Он ненадолго останавливается, проходя мимо нас, а затем направляется к писсуарам.

Но я не отвожу от нее взгляд.

Он делает свои дела, а я вижу, как на губах Лив появляется улыбка, когда звук непрерывного потока наполняет воздух, и мне тоже хочется засмеяться.

Вау.

Я снова достаю телефон.

— Мне нужна фотография водного объекта.

Но она выхватывает его у меня из рук.

— Давай проверим настоящий список.

Я пытаюсь забрать телефон, но она отворачивается, смотря на экран.

— Флаг семинолов, — читает она и глядит на меня. — Тот, что на маяке, да?

Я держу рот на замке.

Пара в кабинке кончает, и я слышу, как мужчина у писсуара смеется, дважды стуча в дверь, когда застегивает молнию.

— Вы там искру поддерживаете, мистер и миссис Торрес?

Женщина смеется, а следом слышится мужской голос:

— Отсоси.

Парень уходит, моет руки и приглаживает волосы.

— Кажется, твоя жена опередила меня.

Проходя мимо нас, он останавливает и обращается к Лив:

— ¿Está todo bien? [12]

Но Лив все еще сосредоточена на мне.

— Ты интересовалась Мэйконом? — спрашивает она.

Что?

А потом я вспоминаю, как дразнила ее по этому поводу в театре.

Но, не дожидаясь моего ответа, она возвращает мне телефон и обращается к мужчине:

— Отнеси ее к моему брату, хорошо?

Он переводит свой взгляд на меня.

— Что? — выпаливаю я.

Но он не мешкает: наклоняется, подхватывает меня и перекидывает через плечо. Я вскрикиваю, убирая руки с его спины, потому что он весь потный и мокрый.

— Отпусти меня! — ору я, поднимаясь и впиваясь взглядом в Лив.

Мы выходим за дверь меньше чем за две секунды, и я мечусь, брыкаюсь и кричу.

— Эй!

— Ты хотела узнать, что в листе залива? — слышу, как Лив задает вопрос.

Я, тяжело дыша, поднимаю голову, пока парень тащит меня на улицу, а она идет следом за мной.

— Только одно, — дразнит она с коварной улыбкой на губах. — Ты.

Я? Что?!

Как это, черт возьми, понимать?

— Клэй! — Кто-то зовет меня. Я поворачиваюсь, оглядываюсь вокруг, но ни хрена не вижу.

— Клэй! — кричит Каллум.

Я вижу обувь и слышу плеск по лужам, когда мои друзья находят меня и идут за мной.

— Ты за это заплатишь, — рычу я Лив.

— Я расплачиваюсь с того самого дня, как встретила тебя, — возражает она. — Пришло мое время наслаждаться происходящим.

Девять

Оливия

–Мэйкон! — кричит Сантос, словно объявляя, что привезли пиццу. — У меня для тебя проблемы, чувак, — а затем добавляет себе под нос, — будто у тебя их и так недостаточно.

— Отпусти ее, — приказывает Каллум, но никто его не слушает.

Мы заходим в автомастерскую, компания Клэй приближается и визжит, создавая шум, когда Даллас, Трейс и Арми подходят посмотреть, в чем дело.

— Отпусти меня! — вопит Клэй.

Бар находится всего в ста ярдах от автомастерской, так что для друга моего брата это так же просто, как нести мешок картошки.

Трейс широко улыбается, его клетчатые пижамные штаны низко висят на бедрах. Бейсболка, надетая задом наперед, прикрывает его растрепанные волосы.

— О, мне это понравится, — бормочет он, а затем обращается к Сантосу: — Брось ее.

Даллас вытирает руку, а остальная часть патриархата залива Саноа со средним возрастом двадцать семь лет толпится вокруг, оставив хобби в виде мотоциклов и пива и приготовившись выплеснуть все свое мужеское превосходство при любой возможности. Обычно я избегаю подобного, но сегодня вечером это будет полезно.

Сантос переворачивает Клэй и бросает ее на старый диван, эта паршивка вскакивает и стреляет взглядом. Я прислоняюсь к столу, уже предвкушая намечающееся представление. Она заслуживает это.

Не могу поверить, что потеряла бдительность в раздевалке. Просто с ней было так хорошо.

Я наблюдаю за ней: каждый ее мускул напряжен и в полной готовности, огонь бушует в глазах. Боже, как с ней было хорошо.

Но Клэй не хорошая. Эмоции просто накапливались годами без какого-либо выхода, и я, наконец, смогла выместить их на ней, и не имело никакого значения, как я это сделала. Только и всего.

Мэйкон вылезает из-под машины, вытаскивает из заднего кармана тряпку и оглядывается, чтобы посмотреть, что за суматоха происходит здесь.

Бросив один взгляд на Клэй, он отворачивается, ни капли не заинтересовавшись.

— Уберите их отсюда.

Но Трейс делает шаг вперед.

— Да брось, Мэйкон…

Но брат уже поворачивает голову, и взгляд, который мы все хорошо знаем, заставляет Трейса замолчать.

— Лив сказала, что нас сегодня ждут здесь, — замечает Каллум. Он подходит к Клэй, берет ее за руку и притягивает к себе.

— Моя сестра не может раздавать приглашения, — возражает Мэйкон, бросая на меня предупреждающий взгляд.

Я пожимаю плечами.

— Что плохого в том, чтобы позволить им впитать немного местного колорита?

— Продолжай в том же духе, — Мэйкон вытирает руки. — И ты своей задницей впитаешь мой ботинок.

Да, да.

— Заканчивайте гребаный Ночной прилив на своей стороне рельсов, — обращается он к ним.

Клэй переводит взгляд с брата на меня, словно ожидает, что я вмешаюсь, но почему я, черт возьми, должна сделать это. По правде говоря, им повезло, что они уйдут отсюда невредимыми. Мэйкон на удивление спокойно это воспринял.

— Ну же, Клэй, — Эми тянет свою подругу.

— Все равно здесь воняет дерьмом, — добавляет Майло.

Они начинают двигаться к дверям отсека, но Клэй отказывается сдвинуться с места. Она высвобождает руки.

— Нет.

— Да брось, — настаивает Эми. — Мне ужасно скучно.

Точнее, ты испугалась, Эми? Я сдерживаю смех.

— Я сказала «нет», — Клэй подходит к моему старшему брату, и мое сердце на мгновение останавливается. Я выпрямляюсь.

— Так где ты служил? — интересуется она. — Военно-морской флот? Воздушные силы? — Но она не ждет от него ответа. — Это свободная страна. Вот за что ты боролся.

— Я боролся за сохранение демократии, а не ее осуществление, — Мэйкон все еще не смотрит на нее. — Свали с нашей земли.

Я с опаской перевожу взгляд между ними, Клэй стоит слева от меня, а брат — справа. Никто, кроме, наверное, семьи, так с ним не разговаривает, и, хотя мне вроде как нравится наблюдать за этим, она, если не проявит осторожность, очень скоро узнает почему.

Никто не уходит, воздух в мастерской накаляется. Мэйкон оглядывается, его темные глаза кажутся черными под козырьком кепки.

— Если ты не сдвинешься, то я тебя сам сдвину.

Клэй бросает на меня взгляд. Возникает легкое желание вмешаться, и, если он прикоснется к ней, я могла бы, но…

Но Мэйкон прав. Клэй — это продолжение всего, что не так с Сент-Карменом. Как они травят нас. Забирают нас. Позорят. Вынуждают оставаться бедными и невежественными, беременеть, разводя для них все больше слуг.

Мне так и хочется прямо сейчас бросить ключ от Фокс Хилл в руки Мэйкона и позволить Каллуму ответить за все, но он просто будет все отрицать. И даже если Клэй не поверит ему, то все равно останется на его стороне. Я не собираюсь раскрывать единственную карту, которую еще должна разыграть.

— Сейчас есть два варианта, — говорит Клэй, ожидая, когда все обратят на нее внимание. — Первый: мы отказываемся уходить, потому что на самом деле мы не обязаны. Это не ваша собственность. Во всяком случае, ненадолго. Дни шестерки Тристы сочтены.

Мэйкон поворачивается и слушает, его взгляд спокоен.

— Итак, со злости, — продолжает она, — а это все, что у тебя, по сути, есть, ты убьешь меня, а затем и всех нас, чтобы не осталось свидетелей.

Трейс и Арми тихо смеются, несколько других парней присоединяются к ним.

Но это не так далеко от истины. Болото мгновенно превращает тела в тушеное мясо, и Клэй знает здешние истории.

— Или второй: ты нападешь на нас, — произносит она, — мы пожалуемся своим родителям, и поток неприятностей поглотит залив Саноа, рискуя привлечь много нежелательного внимания к твоему «бизнесу».

При этих словах Клэй рисует в воздухе кавычки, потому что она тоже знает эти истории. Слухи о том, что Мэйкон и Арми продавали ребятам из колледжа окси, экстази и аддералл, чтобы свести концы с концами после смерти наших родителей.

Я никогда не спрашивала, правда ли это, и никогда не осмелюсь спросить. Мэйкон не разрешает принимать наркотики в нашем доме или в заливе Саноа, но я уверена, что он сделает все, чтобы накормить нас.

— В любом случае это плохо для тебя закончится, — заключает Клэй. — Ведь власть, которой ты обладаешь, — это иллюзия, потому что у тебя нет — и никогда не будет — денег.

Я сглатываю, мне хочется улыбнуться и блевать одновременно. Это его разозлит. Хотя отчасти я рада, что кто-то, но не я, кусает его в ответ.

Все поворачиваются к Мэйкону, ожидая его ответа, и мне начинает казаться, что он не знает, что сказать, потому что молчание длится несколько секунд.

Арасели и ее подруга Карисса стоят рядом с Айроном, и по тому, как они сжимают губы, точно могу сказать, что они обе собираются снять скальп с Клэй.

— Что ж, — отвечает Мэйкон с тяжелым вздохом. — Дерьмо. Ты права. — Он переводит взгляд на меня. — А она умна.

Я киваю, готовясь к тому, что произойдет дальше.

— Я же говорила, — подыгрываю ему.

Арасели с подругами подходят ближе, Даллас и Трейс следуют за ними, смыкая круг.

— Черт, я… — Мэйкон качает головой, и я вижу, как парни медленно передвигаются по комнате и встают позади каждого Святого.

Я медленно моргаю. Дерьмо.

— Даже не могу подобрать слова, — продолжает Мэйкон. — Что скажете, парни? Пятьсот лет оберегали от них эту землю, и теперь здесь, сегодня, наконец-то настал день, когда они наберут наш номер и уничтожат нас?

Смех заполняет пространство, и я поджимаю пальцы ног в ботинках, мои мышцы горят в готовности.

Мэйкон улыбается Клэй.

— Все в руках Малышки Коллинз и Элитного Отряда.

— Я наложил в штаны, — добавляет Трейс.

— А я весь дрожу, — поддакивает Даллас, смотря на Каллума.

Мэйкон встает перед Клэй, нависая над ней, и Каллум прыгает, чтобы схватить ее, но вместо этого Сантос успевает оттащить его.

— Какого черта? — рычит Каллум.

И словно ад вырывается на свободу. Болота хватают Святых, крепко держат их, и я смотрю, как пешки Клэй падают вокруг нее, оставляя Королеву без защиты.

Я смотрю на Мэйкона, открываю рот, но снова закрываю его. Она сама напросилась на это, правда же? Пусть узнает, насколько фальшивой оказалась ее безопасность рядом со мной. Как многому я позволила сходить ей с рук, когда все могло быть намного хуже.

— Могу я показать тебе кое-что? — спрашивает ее Мэйкон, даже не вспотев. Он хватает Клэй сзади за шею, и она кричит, когда он тащит ее к мотоциклу на шлакоблоках; кто-то уже завел двигатель, шины бешено вращаются.

На долю секунду я зажмуриваю глаза. Черт. Чтоб тебя.

Ей просто необходимо было открывать свой дерзкий рот.

— Клэй! — кричит Крисджен, но она не может двигаться. Трейс держит ее.

— Отвали от нее! — вопит Каллум.

Я слышу визг Эми.

— Лив! Какого черта? Сделай что-нибудь!

Но я не вмешиваюсь.

Открыв глаза, я наблюдаю, как Мэйкон опускает Клэй на колени и садится на корточки рядом с ней, держа ее гребаное лицо и пряди волос в нескольких дюймах от вращающихся спиц.

— Видишь это? — спрашивает Мэйкон.

Чья-то засохшая кровь покрывает хромированные спицы, мне не удается разглядеть лицо Клэй, но она не сопротивляется и не произносит ни слова. Лишь расправляет плечи, показывая, что не доставит ему такого удовольствия.

— Ты права, — соглашается он с ней. — Все, что у нас есть, это гнев. И он приносит пользу.

Мэйкон прижимает ее нос ближе, и Крисджен вскрикивает.

Я наблюдаю за этим: моя грудь поднимается и опускается, а в животе все переворачивается. Отбрасываю чувства, которые возникли у меня в раздевалке, когда я позволила себе на минуту вообразить, будто ее желание настоящее. Она заслуживает это.

Я до сих пор не стерла все надписи с тела, а то видео с Меган будет всегда преследовать мои мысли. Клэй годами терроризировала меня. Она сама виновата в этом.

— Ты этого не сделаешь, — с уверенностью произносит она.

— Вопрос в том, что… — брат смотрит на нее, — должен ли это сделать я? Может, Лив стоит разобраться с тобой, ведь она в курсе, что у твоей бабушки и старого шерифа было укромное место в Ту Локс, где они встречались в течение долгих послеобеденных часов?

Клэй молчит, и я хочу подойти ближе, чтобы посмотреть ей в глаза. Знала ли она об этом? Мне известны о ее семье такие вещи, которые могли бы заткнуть ее гребаный рот еще много лет назад.

— Что Гаррета Эймса нашли со своей шестнадцатилетней падчерицей в гостиничном номере в мае прошлого года, и он спокойно заплатил за молчание? — продолжает Мэйкон. — Или что твоей матери сделали небольшую процедуру перед Рождеством, чтобы позаботиться о нежелательной беременности?

Я замечаю, как Клэй тяжело дышит.

— Ты права, — говорит он ей. — Деньги — это власть. Но ты знаешь, что еще ценнее? Секреты, — с этими словами он толкает ее. — Секреты — это власть, дорогая. Есть причина, по которой мы выжили здесь, мы очень долго держали волков на расстоянии. — Брат смотрит ей в лицо. — Мы можем работать у тебя горничными, посудомойками и чистильщиками бассейнов, но мы всегда рядом. Для той, кто считает себя умной, ты действительно преуспела в глупости.

Ее плечи дрожат, и я не понимаю почему, но это убивает меня изнутри. Я лучше перенесу миллион змеиных укусов Клэй, чем увижу, как она съеживается.

— Тогда сделай это. — Она остается неподвижной, словно предлагая себя. — Будь как мы. Сделай мне больно.

Сделай что? Что она творит?

— Сделай! — вопит она.

— Клэй, перестань, — рявкает Каллум.

Очевидно, она говорит не за всех них.

— Давай же, крутой парень, — подначивает Клэй. — Сделай это.

Я подхожу к ним.

— Они хотят Беллону, — сообщаю Мэйкону, заставляя ее замолчать.

Беллона — это флаг семинолов, изорванный и выцветший, но все еще развевающийся на маяке в миле от дюн. Это ее охота за мусором.

Брат смотрит на меня, все еще сжимая в кулаке ее волосы. Я знаю, что он не хочет причинять ей боль. Она не стоит тюремного заключения.

Спустя мгновение он выдыхает и отпускает ее с легкой улыбкой на губах.

— Конечно, они хотят ее.

Это стало бы окончательным «пошли вон» из Сент-Кармена.

Он встает и поднимает Клэй на ноги, но она, нахмурившись, отталкивает его. Мэйкон выключает мотоцикл.

— Они могут взять ее, — предлагает Арми.

Мэйкон цокает.

— Это вряд ли.

— Да брось, Мэйкон… — упрашивает Трейс, подпрыгивая на носочках. — Я хочу размять ноги. Давайте сыграем.

Братья, их друзья и девушки — предвкушение написано на их лицах — смотрят на моего старшего брата, ожидая его разрешения.

Он бросает на меня взгляд.

— О, какого черта…

Затем поворачивается к Клэй и ее компании.

— Заберите свой флаг. Если сможете.

— Е-е-е! — ликуют наши парни.

Клэй выглядит неуверенно после того, как чуть не потеряла нос в мотоцикле Мэйкона, она глядит на меня, и я могу сказать, что она еще не закончила ночь.

Ухмыляясь, я кричу своим братьям:

— Двигайтесь!

Тот, кто заберет его первым, выигрывает.

Все выходят и разбегаются в ночи, но Мэйкон хватает меня, когда я пытаюсь уйти.

Он дергает меня к своему лицу.

— Потеряешь мой флаг, потеряешь Дартмут. По рукам?

У меня сдавливает грудь.

— Мэйкон?..

— Не-а, — он качает головой. — Ты достаточно взрослая, чтобы пригласить их, не спросив сначала меня, поэтому не должно возникнуть никаких проблем, чтобы я убедился, что ты не отдашь этот флаг принцессе загородного клуба, какой бы красивой ни была ее задница. Так что отвечай за свои слова, Ливви.

Придурок.

— Ладно, — выдавливаю я. — Ладно, чтоб тебя.

И я бегу, потому что теперь можно потерять все, особенно время, которого у меня нет.

Десять

Клэй

–Клэй, идем! — Крисджен тянет меня к машине Каллума.

Но я упираюсь пятками, все вокруг нас разбегаются и заводят машины. Гости в «Мариетте» поворачивают головы, чтобы посмотреть на происходящее, и Трейс высовывается из окна, завывая, когда Даллас уносит их прочь.

Маяк Сейбер-Поинт находится в нескольких милях вверх по побережью, и они убьют нас по дороге, пытаясь добраться туда первыми. Какое идеальное прикрытие для нашего убийства. Нет, спасибо.

Каллум хватает меня за руку и разворачивает.

— Все нормально? — спрашивает он, обхватывая мое лицо ладонями, будто спицы мотоцикла задели меня.

— Я в порядке, — опускаю его руки. — Вообще-то, это было весело.

Он усмехается, обнимая меня за плечи.

— Что за гребаный придурок, — выпаливает Эми.

— Совсем нет. — Я поправляю одежду и проверяю сумку, чтобы убедиться, что ничего не вывалилось, когда этот осел перекинул меня через плечо. — Я на его месте поступила бы так же.

Мэйкон умен. Лив утаила кое-что от меня. Игра оказалась намного приятнее, чем представлялась мне сначала. У Лив были возможности нанести ответный удар. Почему она не воспользовалась ими?

Эми тянет меня.

— Пойдем отсюда.

— Мы никуда не пойдем.

Мои друзья изумленно смотрят на меня, и я не могу понять, они просто собираются поехать домой или же забрать флаг, но они определенно не хотят оставаться здесь.

Лив выбегает из автомастерской, но замедляется, когда замечает, что мы не бежим. Подозрение появляется у нее на лице, она запрыгивает в кабину грузовика, парень на пассажирском сиденье выходит, освобождая ей место, и сам прыгает в кузов. Арми отъезжает, Лив сидит рядом с ним, но она не отводит от меня взгляд, пока не скрывается из поля зрения.

— Мы едем за флагом или как? — резко спрашивает Майло. — Они так победят нас.

Я медленно отступаю, разглядывая своих друзей.

— У меня есть другая идея.

Развернувшись, я несусь вниз по дороге, мимо лачуг и запущенных лужаек, домов, едва скрепленных слюной, клеем и облупившейся голубой краской.

— Куда мы идем? — кричит Крисджен, когда мы отдаляемся от огней главного поселения.

— Есть еще один флаг, — сообщаю я.

— Где?

Я разворачиваюсь и бегу спиной вперед с ухмылкой на губах.

— В их доме.

Ее рот приоткрывается, а Каллум смеется, все срываются с места и бегут быстрее, взволнованные этой новостью. Их дом не по дороге к «Мариетте» — единственная причина, по которой сюда приезжают люди с другой стороны рельсов, — но я проезжала мимо раз или два.

Мы мчимся к дому, старому клоповнику в испанском стиле, который, вероятно, был великолепен в свои лучшие времена, но из-за нехватки средств и снижения стоимости недвижимости вокруг него сейчас выглядит заброшенным. Крыльцо ярко освещено, но в окнах не видно включенного света, и ни одна машина не стоит на грунтовой дороге перед домом. Я запрокидываю голову, разглядывая разбитую глиняную черепицу и засохший плющ, вьющийся по розовым оштукатуренным стенам на второй этаж.

Когда-то наверняка это было очень красивое место. Флаг семинолов весит над рядом стоящим гаражом, он развевается от легкого ветерка.

— Что за дыра, — бурчит Эми. — Если бы я жила здесь, тоже хотела бы умереть.

Я думаю о матери Лив, мы все знаем, что она умерла в этом доме. Повесилась в душе. Была ли Оливия в это время дома?

— Уверена, это терпимо, если не знаешь других условий, — отвечаю я.

Каллум подпрыгивает и срывает флаг с гаража, а я подхожу к двери, касаясь кончиками пальцев тяжелого темного дерева. Сотни лет дожди льют на него, и я провожу рукой по поверхности, мое тело гудит.

Она похожа на нее. Трещины и осколки, солнце и гром, но она все еще здесь. Я делаю глубокий вдох, хватаясь за дверную ручку.

— Кто-нибудь хочет пиво из холодильника? — спрашиваю я друзей.

Толкаю дверь, и мое сердце замирает, когда она открывается. Как я поняла, что они считают, будто в достаточной безопасности, чтобы никогда не запирать свою дверь? Ведь никто не ворует у Мэйкона Джэгера, верно?

— Клэй! — зовет меня Эми.

Я захожу внутрь, друзья идут за мной, все мы замечаем грязь в коридоре терракотового оттенка. Лестница находится прямо перед нами, и я смотрю по сторонам, нахожу гостиную — если это можно так назвать — и бильярдный стол там, где, судя по всему, должна быть столовая.

Люстра внезапно загорается, освещая все пространство, и я нажимаю на выключатель, немедленно выключая свет.

— Ты головой вообще думаешь? — рычу я на Майло.

Тупица.

Мы разбредаемся по дому, Майло и Крисджен направляются на кухню за пивом, в то время как Эми остается со мной, а Каллум осматривает потускневший серебряный подсвечник, прежде чем бросить его на землю.

Хрустальная чаша для конфет летит следующей, разбиваясь на сотни кусочков о плитку, и я слышу шум на кухне: Майло громит это место. Я останавливаюсь, но потом понимаю, что Мэйкон Джэгер чуть не убил меня сегодня вечером, так что пошел он к черту.

— Перестань! — кричит Крисджен своему парню прямо перед тем, как слышится звон разбитого стекла.

— Заткнись, — огрызается Майло.

— Боже, ты такой идиот.

— И что дальше?

Я огибаю перила и направляюсь к лестнице, их голоса исчезают, когда я поднимаюсь, вспоминая ее в раздевалке на этой неделе. Приходи вечером в мой дерьмовый дом. Попотеть со мной под одеялом.

Ступая по лестнице, я вдыхаю ее аромат, наполняющий этот дом, ужасаясь тому, как здесь холодно и пахнет плесенью от дерева, но… Хотя мой дом чистый, всегда опрятный и светлый, в нем нет того, что незримо присутствует здесь.

Я держусь рукой за перила и по пути наверх рассматриваю фотографии на стене, замечая, что некоторые из них отсутствуют, судя по пятнам там, где они когда-то висели. Фотографии в несочетающихся рамках, одни — черно-белые с разбитым стеклом, а другие — столетней давности: вероятно, это их прадедушки и прабабушки и дальние родственники.

На одном из них изображена вся семья, включая отца Лив, который втиснулся в надувную лодку, на следующем Арми держит детеныша аллигатора и выглядит безмерно счастливым.

Фото Лив совсем мало. Думаю, что фотографирование перестало быть важной частью ее жизни с тех пор, как родители умерли, а она повзрослела.

Я брожу по спальням, выходя обратно сразу же, как только вхожу, потому что от запаха парней меня тошнит, но, когда я открываю дверь в последнюю спальню справа, все по-другому. Хотя это не ее комната. Я понимаю это с первого взгляда.

Заправленная постель, чистый пол, и пахнет средством для полировки мебели.

Мэйкон. Похоже, от военных привычек сложно избавиться.

Я захожу внутрь и замечаю, что в его комнате есть ванная. Каллум идет за мной, я выхватываю флаг у него из рук, бегу к кровати и падаю на нее.

— Забери его, — говорю ему и расправляю флаг над головой, лежа на кровати Мэйкона.

Каллум широко ухмыляется и фотографирует меня.

— Черт возьми.

Но, прежде чем успеваю встать, он наваливается на меня. Я замираю, и его рот оказывается на моем до того, как я решаю, что делать дальше.

— Мы должны убраться отсюда, — извиваясь, произношу я.

— Нет, ты должна согласиться, — отвечает он. — Теперь у меня есть твоя фотография на кровати мужчины, который гораздо старше тебя. Что подумают твои родители?

Это шантаж? Он задирает мою рубашку и посасывает мою грудь через лифчик так сильно, что мой позвоночник напрягается, а тревога возрастает.

Нет.

— Каллум, — прошу я, отталкивая его.

Но вместо того, что слезть с меня, он облизывает кожу поверх лифчика, оставляя следы поцелуев по всей моей груди.

Я обнажаю зубы и сжимаю рукой его рубашку.

— Что подумают мои родители насчет ведения бизнеса с Гарретом Эймсом, когда узнают, что он насилует свою несовершеннолетнюю дочь?

Каллум останавливается, и я почти улыбаюсь, несмотря на дрожь в теле.

Неужели он правда думал, что сможет провернуть такое со мной? Кого еще он сделал своей жертвой?

Отстранившись, он встает с кровати и смотрит на меня сверху вниз, как будто теперь видит во мне врага.

— Так, так, так, — протягивает Каллум. — Ты только что стала еще интереснее.

Честно говоря, его сестра, наверное, считает, что она добровольная участница, но мужчине чуть за пятьдесят, и у всех нас есть скелеты. Я могу ударить так же, как и Каллум.

— Я заполучу тебя, Клэй, — в его голосе слышится решимость и нотка угрозы, с которой он никогда раньше со мной не разговаривал.

Да, ты тоже только что стал интересным.

Я слышу, как Крисджен кричит снаружи, вероятно, Майло опять вытворяет какие-то глупости, и Каллум разворачивается и уходит.

Приподнявшись на кровати, я наблюдаю за дверью, чтобы понять, вернется он или нет, и в моем животе поселяется беспокойство, к которому я не привыкла. Сначала Лив с ее братьями, а теперь Каллум. Я уверяла Мэйкона, что его власть — иллюзия, но теперь ясно, что и моя тоже.

Дерьмо.

Я сжимаю флаг и, стиснув зубы, перекидываю его через плечо, а затем встаю и выхожу из комнаты.

Но тут я замечаю дверь через холл, рядом с ванной, и понимаю, что это комната Лив. Наклейки висят на двери, некоторые из них с радужными флагами. Я хватаюсь за ручку, но не захожу внутрь.

Это так глупо, но, если вдруг когда-нибудь снова окажусь здесь, я не хочу говорить ей, что проникла в ее комнату без приглашения.

Я опускаю глаза и убираю руку с ручки.

Внизу раздается стук в дверь, и я поворачиваю голову, мое сердце замирает.

Это не Джэгеры. Они бы не стучали.

Я бегу вниз по лестнице, стараясь не создавать слишком много шума, и вижу, как Эми выходит из кухни. Ее глаза широко распахнуты, когда мы обе смотрим на дверь. Я пытаюсь решить, стоит ли нам выбежать через заднюю дверь.

Но затем мы слышим женский голос.

— Лив? — зовет девушка. — Кто-нибудь дома?

Я замираю, когда осознаю, кому он принадлежит. Меган.

— Что, черт возьми, она здесь делает? — шепчет Эми.

— Лив? — снова стучит Меган.

Я сжимаю кулаки и мотаю головой в сторону Эми, отправляя ее на кухню. А сама иду следом, пятясь по коридору и не сводя глаз с двери.

Чтоб ее. Неудивительно, что Лив даже не пыталась добиться от меня большего за те дни, что прошли после раздевалки. Как банально. Она и сучка Мартелл занимаются этим и невозможно счастливы.

Я качаю головой. Эта сучка.

Укрывшись в тени лестницы, я лишь на мгновение задерживаюсь, прежде чем кричу ей в ответ:

— Войдите! — надеюсь, она не узнает мой голос.

Я захожу на кухню, Эми прячется за другой стороной холодильника, пока я выключаю свет.

Не знаю, что собираюсь сделать, но Меган Мартелл точно не будет здесь, когда Лив вернется домой.

Дверь открывается.

— Лив? — снова зовет она. — Привет?

Я пинаю один из кухонных стульев в надежде, что она последует за шумом, а затем присаживаюсь на стол и жду ее.

Меган заходит за угол, появляясь в поле зрения, и я позволяю своим глазам скользнуть по ее юбке и ногам и задаться вопросом, есть ли на ней какое-нибудь нижнее белье. Она одета для секса, и мой гнев нарастает. Что они собирались делать сегодня вечером?

Она замечает меня и останавливается, а после делает шаг назад.

— Собрание команды? — спрашиваю я. — Немного поздно.

Эми отходит от холодильника, и я вижу, как спина Меган выпрямляется — она настораживается.

Так и должно быть.

— Позови Крисджен, — прошу я Эми.

Она уходит, а Меган осматривает стену в поисках выключателя.

— Что происходит?

Но я заговариваю прежде, чем она находит его.

— Это ты скажи мне. — Слезы застилают мне глаза. — Что ты делаешь с ней? Я следующая? Ты подсматриваешь за нами в душевых?

— Что?

Тошнота подступает к моему горлу. Я ненавижу все то дерьмо, которое выходит из моего проклятого рта. Меган не плохая. Она слабая, немного раздражающая, но она не причиняет вреда Лив. Скорее наоборот, на том видео Лив контролировала ситуацию.

Именно поэтому я удалила его. Просто не смогла вынести это. Лив была увлечена происходящим в машине. Так увлечена, что это причиняло мне боль.

Меган вздергивает подбородок:

— Завтра я пойду к отцу МакНилти и расскажу про тебя.

Я смеюсь, горечь пробивается сквозь слезы, которые она не видит в темноте.

— Пожалуйста, сделай это. — Спрыгиваю со стола и подхожу к ней. — Но ты должна будешь рассказать, почему я так на тебя злюсь и что ты делала в доме ученицы поздним субботним вечером. Тогда он узнает, что на том порноролике с ней была именно ты, и ты, бедняжка, больше никогда не получишь другую работу.

— Да пошла ты, Клэй! — визжит она. — У меня тоже есть семья, и это не Джэгеры, над которыми, как тебе кажется, ты имеешь право издеваться.

— Держись от нее подальше или…

— Или что? — выпаливает в ответ Меган. — Снимешь еще одно видео с нами? Что ж, наслаждайся, потому что, когда ты закончишь школу, а осенью я поступлю в колледж в Нью-Йорке… о, она рассказала тебе о Дартмуте? По счастливой случайности мы будем так близко друг к другу… — Она смотрит мне в глаза и насмехается надо мной. — И тогда я смогу трахать ее каждые выходные там, где ты не сможешь ее достать.

Мои глаза расширяются и горят от злости.

— Мы уедем и станем хохотать над тем, как тебе было грустно, — смеется она. — Или грустно до сих пор.

Я стискиваю зубы.

— Ты не заслуживаешь ее внимания, — говорит Меган, — и совсем скоро она забудет про тебя, полностью сотрет из памяти.

— Ах ты! — Я бью ее руками в грудь, и она врезается в стену рядом с дверным проемом. Она вскрикивает, падая на пол, и я замечаю мусорное ведро рядом с ней и хватаю его.

Я на мгновение задумываюсь, рыдание сжимает мое горло так сильно, что становится больно. Да пошло оно все. Я высоко поднимаю его и вываливаю содержимое ей на голову, она кричит, когда остатки гамбо и куриного супа с лапшой растекаются по ней.

— Клэй! — вопит Меган.

Я бросаю ведро и сжимаю ее челюсть одной рукой, а затылок другой, приближая ее лицо к своему.

— Посмотри на меня, — рычу я. — Посмотри на меня!

Она поднимает глаза и всхлипывает.

— Прекрати.

— Заткнись, — приказываю я со слезами на глазах, потому что знаю, что проигрываю. Я потеряю ее навсегда. — Ее команда следит за ней. Ты поняла? — А затем я понижаю голос, сильно прижимаясь лбом к ее лбу. — Я слежу за ней. Если мне придется повторить это снова, я нанесу ущерб, от которого ты не сможешь оправиться. Ей семнадцать, она несовершеннолетняя и…

Моя.

Меган кашляет, и иголки впиваются мне в горло, потому что она этого не заслуживает, но я просто обязана это сделать. Меган ее не заслуживает. И у Лив не может кто-то появиться. Она не должна забывать обо мне.

Меган пристально смотрит на меня, прочищает горло, и что-то мелькает у нее во взгляде.

— Ты хочешь ее, — выпаливает она. — Вот в чем дело. Боже мой.

Слезы льются из моих глаз.

— Ты…

И я толкаю ее на пол, приготовившись бить до тех пор, пока она не сумеет произнести эти слова достаточно громко, чтобы кто-нибудь их услышал.

— Какого черта? — рявкает кто-то.

Поднимаю голову и вижу Лив, стоящую в дверях, пока я нависаю над Меган.

Лив подбегает и включает свет. Теперь она замечает Меган и меня и наклоняется, чтобы поднять свою подругу. Меган дрожит, как испуганный кролик, цепляясь за Лив.

Оливия поворачивается ко мне.

— Что, черт возьми, ты творишь?

Ее братья заходят в дом следом за ней, и я хватаю флаг со стола и выбегаю через заднюю дверь во двор.

Прикрывая рот рукой и напевая, я танцую в лесу.

— У меня есть фла-а-аг, — кричу я. — Подойди и забери!

Я бросаюсь назад к машине Каллума, но через несколько мгновений Лив догоняет меня. Чувствую, как что-то грязное ударяет меня сзади по колену, и я оказываюсь на земле, переворачиваюсь на спину и смотрю на нее снизу-вверх.

Она наклоняется и прижимает мои руки к земле.

— Подними меня с земли, — требую я.

— Твое место в грязи! — выплевывает она. — Ты никогда не казалась мне такой уродливой, как сейчас. Как ты могла так поступить с ней? Что, мать твою, ты делаешь?

Я не отвечаю, а только стискиваю зубы, чтобы мой подбородок не дрожал.

Конечно, она права. Стены смыкаются, и иногда мне кажется, что я хочу умереть.

— Эти деньги и этот дом не очистят тебя, — продолжает Лив. — Они дают тебе защитников, которые находятся рядом только потому, что надеются что-то получить взамен. Они тебя не любят. Тебя никто не любит!

Она встает, а я замираю, ее слова проникают так глубоко, что я не в силах вдохнуть.

В тумане я поднимаюсь на ноги.

— Я что, должна обращаться с тобой, как со стеклом, потому что у тебя умер брат? — выпаливает она. — Я обязана сделать исключение для твоего поведения, даже если у малыша манеры лучше, чем у тебя?

Я сжимаю флаг в кулаке, когда она надвигается на меня и прижимает спиной к дереву.

— Мне приходится глотать твое дерьмо, — рычит она, ее щеки покраснели, — потому что ты недостаточно важна для меня, чтобы тратить на тебя силы, но я достигла своего предела. Я устала выслушивать, что недостаточно хороша. Что я заслуживаю, чтобы со мной обращались, как с мусором, из-за того, кто я, или откуда я, или с кем хочу быть.

Я смахиваю слезы и стискиваю зубы.

— Что я не могу иметь это. Или что то не для меня, или что у меня никогда не будет такой жизни, — говорит Лив. — Все эти годы мне твердили, что я не подхожу для твоего мира. О том, что мне не рады в ваших школьных коридорах и в вашем городе.

— Ты также не найдешь то, что ищешь, на заднем сиденье своей машины! — восклицаю я.

Она кивает, словно хочет сказать что-то еще, но затем решает, что оно того не стоит. Лив смотрит на меня, проходит несколько вдохов, прежде чем она опускает взгляд и бормочет:

— Как видимо, и в Мэримаунте.

Я прищуриваюсь.

— Что ты имеешь в виду?

Она учится там почти четыре года. И тут внезапно она поняла, что не вписывается?

Оливия снова встречается со мной взглядом, сглатывает и говорит спокойно, от ее гнева нет и следа.

— То, что мне нечего доказывать. Не знаю почему, но я считала, что должна. Особенно тебе.

Потому что… потому что случившееся в раздевалке было обоюдным желанием. Она тоже это почувствовала.

— Потому что ты хотела прикоснуться ко мне, — говорю я ей.

Она фыркает, слезы блестят в ее глазах.

— Так вот в чем дело? — спрашивает Лив. — Не думаю, что произошедшее в раздевалке было реальным только потому, что я поцеловала тебя в ответ. Я злилась и была шокирована, и мне просто нужно было выпустить пар, но я не хочу тебя, Клэй.

Нет?

— Ты как ванильное мороженое, — объясняет она. — То есть да, все еще мороженое, но на самом деле это не вариант, когда есть что-то вкуснее.

Лив отворачивается, и я хватаю ее, но вместо того, чтобы отпрянуть, она прижимает меня к дереву, отчего кора впивается в спину.

Она свирепо смотрит на меня.

— Не говори так, — шепчу я.

— Почему?

— Потому что я не могу… — мне не хватает слов. — Я не могу… Не могу…

Я не хочу тебя. Я не могу хотеть тебя. Это просто…

Поэтому я говорю единственную вещь, которую знаю наверняка.

— Я не могу оставить тебя в покое, — признаюсь ей.

Это все, что я знаю. Мне не терпится вновь почувствовать это.

Мои волосы падают мне на лицо, но я улавливаю аромат дыни от ее блеска для губ.

— Попроси меня прикоснуться к тебе.

Пожалуйста. Я хочу, чтобы она жаждала моих прикосновений. Я не буду принуждать ее, как в прошлый раз. Попроси меня.

Но Лив просто медленно качает головой, и я не понимаю, что это значит.

Я кладу свои руки ей на талию.

— Попроси меня.

Но в этот момент низкое шипение пронзает воздух где-то позади нее, и мы обе замираем.

Мое сердцебиение отдается эхом в ушах, и я заглядываю ей через плечо, когда она поворачивает голову, и мы замечаем практически на земле пару светящихся глаз примерно в десяти ярдах от нас.

— Лив.

— Ш-ш-ш.

Она все еще прижимает меня к дереву, но мы обе слишком напуганы, чтобы пошевелиться. Я сопротивляюсь желанию оттолкнуть ее за спину. Аллигаторы не могут слышать за пределами воды, но у них отличное ночное зрение. Хоть я не из Болота, но любой житель Флориды старше трех лет знает основы.

— Не оставляй меня, — умоляю я.

Она выросла здесь. А я не знаю, что делать.

— Когда я скажу, — указывает она приглушенным голосом, — беги обратно к тропинке и иди по ней так быстро, как только сумеешь. Они не способны быстро передвигаться по суше, но их может быть больше. Не петляй.

— Что? Почему?

Но она не ждет больше ни секунды.

— Беги.

— Лив! — вздыхаю я, совсем не готовая к этому.

Она хватает меня за руку, и мы бежим по грязи, рептилия скользит позади, рыча и шипя, и я все-таки оглядываюсь. Я кричу изо всех сил, и Лив врезается в меня и падает.

Аллигатор приближается, двигаясь прямо к ней, и она поспешно пытается встать, пока он, черт возьми, не оказывается у ее ног.

— А! — Мои легкие опускаются к ногам, и я с криком хватаю ее и поднимаю. — Боже мой.

Мы бежим по грязи, перепрыгиваем поваленные деревья, я держу ее за руку и не отпускаю, пока мы не добираемся до мощеной дороги, над которой светят уличные фонари. Я осматриваюсь, чтобы убедиться, что мы в безопасности.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Но Лив только пристально смотрит на меня и тяжело дышит, пот блестит у нее на лбу.

Я не знаю, что хочу сказать. Спасибо? Все нормально?

Может быть, мне жаль? Я хочу сказать, что жалею о многих вещах, потому что дерьмово выгляжу в ее глазах.

— Прикоснись ко мне, — говорит она.

И мое сердце подскакивает к горлу. Я сомневаюсь, боюсь, что она издевается надо мной, но затем я хватаюсь за предложенный шанс и обхватываю ее лицо руками.

Она не отталкивает меня, когда я приближаюсь к ее губам, каждый дюйм моего тела согревается под кожей. Она накрывает мои руки своими и шепчет:

— Береги себя, Клэй.

— Что?

Но у меня нет времени, чтобы выяснить смысл ее слов, когда она отстраняется и бросает на меня последний долгий взгляд, прежде чем развернуться и побежать обратно в лес, к своему дому.

Я делаю шаг вперед. Аллигатор где-то там.

Но сразу за углом появляется машина Каллума, и я еще пару мгновений думаю только о том, чтобы побежать за ней, но Эми и Каллум окликают меня и открывают заднюю дверь, чтобы я забралась внутрь.

Береги себя, Клэй.

Что это значит?

Двенадцать

Оливия

–Ты думала, я не узнаю об этом?

Я проглатываю маленький кусочек перца чили и постукиваю деревянной ложкой по краю кастрюли, а потом кладу ее на стол. Мэйкон подносит к моему лицу телефон, и я смотрю на экран. На нем включено видео со мной и Меган, Айрон, Арми и Даллас окружают нас, чтобы тоже посмотреть.

Арасели сидит на табуретке, прислонившись спиной к стене, скрестив руки на груди, и очень заинтересована тем, о чем говорят парни, потому как просто наслаждается зрелищем. Уверена, это она показала его им.

Я выключаю плитку и достаю миску.

— Что ты собираешься с этим делать?

Я не пыталась это скрывать. Это же я снова выложила его, не так ли? Я всего лишь не рассказала ему об этом. Я много о чем ему не рассказываю.

— Поэтому ты ушла из школы? — вмешался в разговор Арми.

— Я все еще учусь там.

Наложив себе полную миску, я закрываю кастрюлю крышкой. Добавив немного устричных крекеров, достаю из шкафа ложку и иду в гостиную.

— Ты позволила им остаться безнаказанными, — рявкает Мэйкон. — А теперь ты позволила им выгнать тебя.

— Посмотри, что они сделали с домом, — добавляет Арасели, взмахнув рукой, будто я не заметила разгрома, который учинили Святые, когда пробрались к нам в субботу вечером. Вся семья винит меня, потому что именно я пригласила их за рельсы.

— Хорошо, что это не твой дом, — отвечаю ей.

Арасели бросает свирепый взгляд на Мэйкона, словно он каким-то образом заставит меня уважать ее.

Усевшись на диван, я упираюсь локтями в колени и наклоняюсь над миской, стоящей на кофейном столике.

— И я не позволяла им остаться безнаказанными, — поднимаю взгляд на Мэйкона. — Я лишила их развлечения. Я выиграла.

— Они думают по-другому.

Мэйкон заходит в гостиную и приближается ко мне, но я отворачиваюсь и вылавливаю ложкой чили. Так, значит, дело в его гордости. Понятно.

— На этот раз мы это так не оставим, — сообщает мне Даллас.

— И ты вернешься в школу, — добавляет старший брат.

— Вряд ли, — отвечаю я и дую на еду.

Мэйкон подходит еще ближе, бросает свой телефон на стул справа от меня, но Трейс опережает его.

— Просто оставь ее в покое.

— Заткнись, — рычит Мэйкон.

Я кладу в рот ложку, не обращая внимания на огонь в глазах братьев. Всех, кроме Трейса, потому что он всегда принимает мою сторону, и Айрона, потому что он никогда не злится на меня.

Арми берет телефон Мэйкона и снова просматривает видео.

— Это помощница тренера? — спрашивает он, вглядываясь в меня.

Я продолжаю есть, глаза и уши всех в гостиной устремлены на меня, и я так уже устала тушить пожары, которые устроила не я. Да чтоб ее.

— Это она? — задает тот же вопрос Мэйкон, когда я не отвечаю.

Я качаю головой, раскусывая бобы, смешивая чили и крекеры.

— Не надо.

— Ливви…

— Оставьте меня в покое! — кричу я, посмотрев на них. Боже! Это не обязательно должна быть чертова семейная встреча, Мэйкон. Я бросаю на него грозный взгляд, я устала от тех, кто изводит меня. Даже дома теперь мне не удается почувствовать себя в безопасности.

Они понятия не имеют, каково мне было. Каким дерьмовым казался каждый день в этом городе. Я приняла решение. Просто поддержите меня. Пожалуйста!

Мэйкон удивленно моргает. Последний раз я накричала на него, когда в возрасте десяти лет билась в слезах. Он обнимал меня до тех пор, пока я не могла больше причинять себе боль.

Когда он, наконец, говорит, его тон становится мягче.

— Ты единственная, кто однажды выберется отсюда, — отмечает Мэйкон. — Думаешь, я никогда не понимал этого? У тебя осталось три месяца. Если ты позволишь им выиграть, это будет преследовать тебя всю оставшуюся жизнь.

Я вылавливаю еще немного чили.

— Через шесть месяцев Клэй Коллинз не почувствует, что выиграла что-то.

— Клэй Коллинз, — повторяет Мэйкон. — Вот кто это сделал.

Он снова поднимает телефон, брат достаточно умен, чтобы понять, что кто-то должен был снять видео со мной и помощницей тренера.

Я игнорирую вопрос.

— Я боец, — сообщаю ему. — Но я скажу тебе кое-что, чего ты никогда не понимал. Не все стоит борьбы. Разве меня должно волновать, что они подумают обо мне через двадцать лет? Я не буду вообще о них вспоминать.

— Что ж, это просто замечательно, — парирует он, бросая телефон. — Потому что, как обычно, все крутится вокруг тебя.

— Напротив, наконец-то хоть что-то крутится вокруг меня, — возражаю я и пристально смотрю на него. — Я не должна оставаться в обществе, где меня ненавидят. И я не должна терпеть все это.

— Тогда кусай в ответ!

Я качаю головой. Тогда в душевой я укусила в ответ, и мне понравилось видеть, как она этого хотела. Мне очень понравилось. В этом и была проблема.

Укус в ответ может причинить больше боли, чем она сама. А я так не могу.

Так что пошло оно все. Я вышла из игры. Мне восемнадцать. Я уезжаю в Дартмут. Все, что мне сейчас нужно, это закончить школу, и на самом деле не имеет значения, как и откуда. Если бы Мэримаунт решил выгнать меня после того, как я ушла на этой неделе, я бы поступила в государственную среднюю школу на последние несколько месяцев, и все равно поехала бы осенью в Дартмут. Чтобы жить своей жизнью. Свободной. Счастливой. Так что победа за мной.

Раздается звонок в дверь, и Трейс направляется ко входу, а мы с Мэйконом все еще сверлим друг друга взглядами. Я возвращаюсь к еде, отказываясь играть с ним в гляделки.

Я знаю, о чем он говорит. И часть меня соглашается с ним. Часть меня переполнена гордостью, и мне ненавистно, что Клэй Коллинз и ее друзья испытают удовлетворение от того, что прогнали меня, но я не ответственна за их обучение. Оправляться после них не входит в мои планы. Да пошли они.

— Какого черта? — доносится до меня ворчание Трейса.

Мы все поворачиваем головы, когда дверь широко открывается, и я вижу, как в дом заходит Крисджен в форме для лакросса, ее волосы заплетены во французские косы.

Мои браться пристально смотрят на нее, точно зная, кто она такая. Ее дедушка — судья, который всегда рассматривает дела Айрона и которому не терпится вынести ему приговор, если состоится третье судебное заседание.

— Очень храбрая или очень тупая, — удивленно произносит Трейс. Он поворачивает голову ко мне. — Есть идеи, Лив?

— Она не храбрая, — отвечаю я, зачерпывая еще еды и пригвоздив Крисджен взглядом. — И не умная.

Просто глупая.

— У тебя есть двадцать секунд, — обращаюсь я к ней.

Она нервно оглядывает комнату и при этом выглядит так, словно боится озвучить то, что должна сказать перед всей моей семьей, но какая мне разница.

— Сегодня игра, — произносит Крисджен.

— И?

— Машина заведена. — Она вздергивает подбородок, собираясь с духом. — У меня твоя форма. Пожалуйста.

Я тихо смеюсь.

— Уходи.

Кусаюсь в ответ, все остальные молчат.

Но Крисджен не отступает.

— «Гиббон Кросс», Джэгер! Я не могу победить их.

— Я больше не в команде.

— Ты все еще ученица, — возражает она. — Ты по щелчку пальца можешь вернуться в команду.

Я качаю головой.

— Я же сказала, уходи.

— Это просто игра. — Она приближается, нависая надо мной. — Это и твоя команда тоже. Ты месяцами работала над этим.

И ради чего? Я смотрю в тарелку, не поднимая взгляд. «Гиббон Кросс» — команда, которую нужно обыграть, и я мечтала это сделать, потому что победа над ними была бы сладкой на вкус. Но вступление в команду никогда не имело ничего общего с лакроссом. Я по глупости думала, что понравлюсь людям, когда они узнают меня получше. Я бы подружилась с девушками из команды. Меня бы уважали одноклассники, и я стала бы частью их мира. Администрация школы ценила бы меня и относилась бы ко мне соответствующе, чего я, впрочем, и заслуживала.

И все, что я в итоге получила, — это дерьмо за свои старания. Пусть они на собственном горьком опыте узнают, какую ценность я представляю для них.

— Почему она должна пошевелить пальцем, чтобы помочь вам? — спрашивает Даллас. — Вы все равно вернетесь к тому, чтобы обращаться с ней, как с дерьмом, как только выиграете благодаря ей.

— Да пошли они, — Арми складывает руки на груди. — Пусть проиграют.

Снаружи раздается автомобильный гудок, и я не знаю, то ли это ее мама, то ли, может, Клэй послала ее сюда сделать всю грязную работу.

Я встречаюсь взглядом с Крисджен.

— Передай Клэй, что она может ехать ко всем чертям.

— Клэй даже не играет, — сообщает она мне.

Я останавливаюсь и смотрю на нее.

— Она на скамейке запасных, — продолжает Крисджен.

Опустив взгляд, смотрю в миску и рассеянно помешиваю ложкой, пока мысли кружатся у меня в голове. Клэй не играет. Будет ли она вообще там? Что, черт возьми, произошло?

Я признаю, что перспектива не встречаться с ней на поле очень заманчива. Но, если я сыграю сегодня, они просто попытаются заставить меня участвовать и в следующих играх, а она, в конце концов, вернется.

Я покончила с Мэримаунтом.

Крисджен стоит и ждет моего ответа, но, когда я ничего не говорю, она сдается: вздыхает и направляется к двери.

— Знаешь, я сожалею об этом. — Она останавливается, положив руку на ручку двери. — Нашему поведению нет оправдания.

Я снова опускаю взгляд на миску и сжимаю челюсть.

— Но есть причина, — добавляет Крисджен. — Всегда есть причина, почему люди так себя ведут. Даже у Клэй.

Мое горло сжимается, и я слышу, как она открывает дверь, выходит из дома и захлопывает ее за собой.

— Это требовало храбрости, — раздается голос Арми.

— Или глупости, — добавляет Даллас.

Возможно, и того и другого. Или, возможно, это просто покорность. На Крисджен легко повлиять, но я всегда знала, что она не была бы такой без вмешательства Клэй и Эми, без их давления. В таком случае, она могла бы стать хорошим человеком.

Айрон подает голос:

— Я не буду прилично вести себя, если эти мелкие придурки снова пересекут рельсы, Мэйкон. Без Лив в Мэримаунте у нас нет причин поддерживать мир.

— Ты будешь делать и не делать то, что я скажу, — огрызается Мэйкон.

— Как Лив, — смеется Трейс. — Ты так легко заставляешь ее делать то, что ты хочешь.

— Что… — удивляется Мэйкон. — Я рад, что она отказала ей. Мне в любом случае не нравилось, что она вступила в эту команду. Такая пустая трата времени.

Арасели смеется, сидя на табурете у стены, а я слышу, как снаружи заводится двигатель, и бросаю ложку обратно в миску, сжимая кулаки.

Только одних людей я хочу разозлить больше, чем Клэй Коллинз, и это люди, которые любят меня и наслаждаются тем, что их младшая сестра потерпела неудачу. За четыре года Мэйкон пришел только на одну игру. Одну. По крайней мере, у меня нет никаких ожиданий от Клэй. Все, что волнует Мэйкона, — это мое будущее. И никогда — счастье. Он никогда меня не слушает.

Оттолкнувшись от дивана, я надеваю кожаную куртку, хватаю ключи и ботинки и перекидываю сумку через плечо.

— Лив! — кричит Мэйкон.

Но я не оборачиваюсь. Выбежав из входной двери, я вижу, как рейнджровер мамы Крисджен выезжает на грунтовую дорогу, и, добежав до него, стучу в заднее стекло.

Машина останавливается, и они открывают дверь.

Я запрыгиваю на заднее сиденье машины.

— У меня есть запасная зубная щетка, — говорит Крисджен с водительского сиденья, с улыбкой глядя на меня в зеркало заднего вида.

Я сажусь рядом с Руби, Эми на переднем пассажирском сиденье, и захлопываю дверь.

— Я не останусь на ночь.

Только на игру.

***

Стадион в Гиббон Кросс похож на аквариум с омарами, окруженный мясниками, которые ищут идеальный экземпляр для сегодняшнего специального блюда. Он маленький — меньше нашего, — так что, независимо от того, идет ли речь о футбольном матче или о мини-футболе, трибуны всегда кажутся заполненными болельщиками, поддерживающими хозяев поля. На трибунах не осталось ни одного свободного места, скамейки переполнены ликующими родителями и учениками, не потому что кто-то здесь особенно интересуется лакроссом для девочек, им просто нравится выигрывать у Сент-Кармена. В частных школах учатся подростки, привыкшие получать все по щелчку пальцев за определенную цену, поэтому, когда что-то остается на волю случая, это вызывает стресс. И волнение. Они приходят сюда именно за этим.

Мы бежим трусцой к боковой линии, все на поле разминаются и разогреваются.

— Ты опоздала! — в панике кричит тренер Крисджен. — Я бы посадила тебя на скамейку, если бы не нуждалась в игроке.

Мы останавливаемся напротив Кумер, и я вижу Клэй в форме, сидящую на скамейке слева, когда тренер бросает на меня взгляд.

— Она все еще ученица, — объясняет ей Крисджен. — Я слишком медленная для этой команды. Пожалуйста.

Тренер осматривает меня, вероятно, удивляясь, почему я так резко передумала после того, как вошла в ее кабинет в понедельник утром, сказала, что ухожу, и вышла, избежав дальнейшего разговора. Я прыгаю на носочках, вытягивая руки над головой, потому что у нас нет времени на разминку перед началом игры.

— Я не собираюсь уговаривать тебя, Джэгер, — предупреждает меня тренер. — Ты хочешь быть здесь?

— Нет.

Крисджен бросает на меня свирепый взгляд.

— Я хочу, чтобы вы заплатили за пиццу в честь победы, — вместо этого говорю я.

Тренер невольно улыбается и поворачивается обратно к полю.

— Надевай защиту.

Кумер всегда ведет нас на ужин после того, как мы выигрываем, но я всегда отказывалась от этого. Я шла домой.

Но сегодня я пойду, и мне плевать, если кто-то этого не хочет. Мы выиграем благодаря мне.

Надев форму и защиту, я выбегаю на поле, Крисджен присоединяется и занимает свою позицию, защищая наши ворота. Я смотрю налево и направо, между двумя другими полузащитниками.

— Не расслабляйтесь, — напутствую я. — Следите за мной!

Они кивают и поднимают стики, а я прижимаю свой к траве и смотрю в глаза другой команде.

— О, ура, — хихикает Эль Коста из команды соперников. — Я уже почти разочаровалась, что это будет слишком легко.

— Я не могла подвести тебя, детка.

— Сегодня без Клэй? — спрашивает она, бросая взгляд на скамейку.

— Не беспокойся, — с улыбкой отвечаю. — Тебе будет чем заняться.

Судья бросает мяч, и я врезаюсь в Эль, мои ноги наполнены энергией, и я не знаю, откуда она взялась, но я должна признать, скучала по этому.

Завершать школьное обучение дома одиноко, и последнее, что мне нужно на этой неделе, — это больше времени с Мэйконом, но у меня было много дел, хотя брат все же был прав. В некотором смысле мое решение отступить имело смысл, но я также чувствовала, что упустила возможность.

Мэримаунт не единственная проблема, с которой я столкнусь в жизни. Что случится в следующий раз? Большинство людей, как он однажды сказал мне, не совершают великих поступков, потому что великие поступки не кажутся великими, когда ты их совершаешь. Мне не следовало убегать от них. Мне стоило научиться у них.

Я бросаю мяч Родригес, которая передает его Синклер, и мчусь вперед, прикрывая ее, когда она передает его Эми. Эми прыгает, ловит мяч и замахивается, ударяя в штангу, и мяч отскакивает.

— Все нормально! — кричу я и беру инициативу на себя, так как наш капитан занят тем, что греет свою задницу на скамейке.

Игра продолжается, присутствие Клэй ощущается справа от меня, но я отказываюсь смотреть на нее. Я удивлена, что она вообще появилась, но, видимо, ей пришлось это сделать на случай, если кто-то пострадает. Какого черта ее посадили на скамейку запасных?

Дина Лейстер из «Гиббон Крос» ловит мяч и бежит к нашим воротам, но я налетаю на нее и выхватываю его. Затем я сразу же бросаю мяч Эми, бегу вперед, чтобы она передала его обратно, и я смогла сделать финальный бросок. Задерживав дыхание, я наблюдаю, как он катится прямо в их ворота.

— Да! — кричит Крисджен, наша команда радуется.

Эми размахивает своим стиком, как дубинкой, и вся будто светится, а я трачу две секунды, чтобы почувствовать сияние, прежде чем бегу обратно, чтобы снова вступить в игру.

Время летит быстро, «Гиббон Кросс» забивает один гол, а мы забиваем еще два во втором периоде.

Я стучу палкой по земле.

— Эми! — зову я.

Она сверкает на меня глазами, ударяет по мячу как раз в тот момент, когда кто-то ударяет ее локтем по голове, отчего Эми падает на землю. Я хватаю мяч, забрасываю его в сетку, и с трибун раздается еще больше свиста.

Я улыбаюсь, но не праздную, а подбегаю к девушкам. Не раздумывая, толкаю Косту, и все отвлекаются от игры, наблюдая, как она приземляется на землю рядом с Эми, получив по заслугам. Это уже третий раз, когда она делает это с одной из нас, и судьи этого не замечают. Или притворяются, что не замечают.

Я поднимаю Эми на ноги.

— Спасибо, — благодарит она.

Я бегу обратно по полю, протягивая руки судье.

— Вы собираетесь что-нибудь с этим делать? — кричу я.

— Джэгер! — останавливает меня тренер, потому что я осмелилась дерзить судье.

Да пошло оно все. Они играют грязно. Мы не выиграем, если не опустимся на их уровень.

Я оглядываюсь и вижу, что Клэй встала и скрестила руки на груди, на ее лице читается беспокойство или напряжение.

Я возвращаюсь в игру, Руби кидает мяч Крисджен, а Крисджен быстро передает его дальше.

— Лив! — кричит она, бросая его мне.

Проходят второй и третий периоды, и я вытираю пот со лба, волосы, выбившиеся из хвоста, щекочут шею. Мы забили два гола, но все устали, а «Гиббон Кросс» не всегда сначала выпускает на поле своих лучших игроков. У них вот-вот откроется второе дыхание.

Я на мгновение задумываюсь, а затем подхожу к тренеру.

— Выпустите Клэй — обращаюсь я к ней. — Руби выдохлась.

Но тренер качает головой.

— Я уже все решила. Возвращайся в игру.

Я не отступаю, собираясь спорить с ней, но команда уже нападает.

Снова выбегая на поле, я рычу на Клэй:

— Что, будешь просто сидеть здесь весь вечер?

Заставь ее вернуть тебя в игру. Ты можешь сделать что угодно, верно?

Но Клэй сидит, упираясь локтями в колени, и наблюдает за мной. Она не двигается, словно уже сдалась.

«Кросс» снова забивают гол, и мы почти проигрываем, несмотря на все наши усилия. Я тяжело дышу, так сильно желая победы. Не хочу, чтобы они говорили, что я вернулась, но они все равно проиграли. Я бы ни за что не проглотила свою гордость.

Энг бросает мяч. Я ловлю его, рядом со мной оказывается игрок «Кросса», и я издаю вопль, бросая мяч и наблюдая, как он проходит мимо вратаря и попадает в сетку.

— Да!

— Ура!

Кто-то хватает меня за плечо, и около пяти человек обнимают меня. Мы обыгрываем на два очка, я смотрю на часы: осталось девять минут.

Я возвращаюсь на позицию и оглядываюсь на Клэй.

— Все нормально, — с сарказмом говорю я. — Мы отлично справляемся. Не нуждаемся в тебе.

Я улыбаюсь, отвожу взгляд, продолжаю играть, но спустя минуту я слышу свисток. Тренер убирает Руби с поля, и я вижу, что Клэй надевает защиту.

Она направляется прямо ко мне, задевая меня по пути плечом.

— Товарищи по команде не значит команда.

— Дружелюбный не значит друзья, — отвечаю я.

— Просто, для ясности.

Черт, да. Между нами все ясно. Помоги мне забить, тогда будешь полезной. В противном случае ты зря вышла на поле.

Мы играем, ритм нашей игры возвращается в привычное состояние, и когда я оглядываюсь, то вижу, что Клэй всегда рядом, когда она мне нужна. Она предугадывает мои действия, и я думаю, что это из-за того, что мы так долго играли вместе, хотя у меня нет такого взаимопонимания с остальными девушками. Я пробегаю мимо, она ловит. Она бежит, и я прикрываю ее.

— Сюда! — кричу я.

Она не мешкает. Она передает мне мяч, и я бросаю его Эми, Клэй бежит вперед, забирает мяч и забивает гол.

Все ликуют, в то время как люди на трибунах освистывают, а Клэй улыбается, ее друзья прыгают на нее.

Я прохожу мимо нее.

— Хорошая работа, — обращается она ко мне.

Я сплевываю, слюна приземляется в дюйме от ее туфли.

Она смотрит вниз, затем на меня, ее улыбка гаснет.

— Ты разгромила мой дом, — говорю я, когда все возвращаются на свои позиции. — Ты осквернила наш флаг.

Клэй не пытается защитить себя, а мне и не нужно, чтобы она это делала. Я просто напоминаю ей, что мы не команда.

— Лив! — зовет кто-то.

Мы с Клэй поворачиваем головы и видим Меган, стоящую рядом с тренером, ее светлые волосы выбиваются из-под бейсболки, а взгляд в ее глазах предупреждает меня не нарываться на неприятности.

Клэй машет кому-то, я следую за ее взглядом и замечаю Каллума с его друзьями, сидящими на капоте его машины по другую сторону забора за сеткой, на парковке. Он наблюдает за нами с таким выражением, которое напоминает мне, каково это — чувствовать непереносимость лактозы, когда выпил молока.

— Ты не чувствовалась так, как он, — шепчет Клэй, придвигаясь ближе, когда вокруг нас начинается игра. — Ты не чувствовалась сильной.

Он чувствовался сильным? Он поимел ее? Я останавливаюсь и пристально смотрю на нее. Думаю, я не должна удивляться, что они уже переспали. Не знаю, почему думала, что она не зашла так далеко. Может быть, потому что Клэй Коллинз такая ханжа, что не стала бы пачкаться.

Она переводит свой взгляд на меня.

— Ты не можешь сделать со мной то, что может он.

— Я могу сделать все, что он, — рычу я. — Хочешь меня внутри себя?

Наблюдаю, как ее взгляд опускается на мой рот, намекая на мой язык.

— Хочешь прокатиться на мне? — предлагаю я. — Мне по силам сделать все, что ты захочешь.

Я могу сделать все, что может сделать с ней мужчина.

— Но я никогда не прикоснусь к тебе, — продолжаю я, бросая взгляд в сторону Меган. — Она мне нравится. И она готова.

Глаза Клэй сужаются, в них внутри вспыхивает огонь.

— Ты непримечательная и скованная, скучная и стервозная, — усмехаюсь я. — Хорошо, что неважно, богатый ты или нет, эти вещи можно исправить.

Ее собственные слова, брошенные после того, как она написала на мне маркером, и осознание того, что я хорошо проведу время с кем угодно, кроме нее, заставляет ее глаза покраснеть. Она рычит, толкает меня в грудь, и я смеюсь, сжимая в кулаке ее рубашку и потянув ее за собой на траву.

Мы катимся, раздаются свистки, и толпа сходит с ума, схватка, которую они ожидали от двух соперничающих команд, принимает неожиданный поворот.

— О, так ты хочешь быть сверху, да? — поддразниваю я, когда Клэй садится на меня сверху.

Она кричит, еще сильнее раздражаясь, а я просто смеюсь, едва замечая, как все вокруг пытаются нас разнять.

Тринадцать

Клэй

Я стягиваю резинку, распускаю волосы и потираю кожу головы в том месте, где она пыталась выдернуть мои волосы.

— Крисджен? — кричит тренер. — Эми?

Обе мои подруги стоят в гостиничном номере с грязными бутсами в руках, и их волосы держатся только на честном слове.

Я пристально смотрю на Лив, как она стоит здесь: спокойная, расслабленная, заскучавшая, словно все это лишь пустая трата ее времени. Словно она едва знает, что я существую. Сучка.

Скрещиваю руки на груди, напряжение подобно электрическому току. Я убью ее. Слава богу, родители решили не приезжать сегодня.

Кумер переводит взгляд с Лив на меня и обратно, разговаривая при этом с Эми и Крисджен.

— Примите душ в комнате Одри и возьмите все, что вам нужно, — распоряжается она. — В ближайшее время вы не зайдете сюда.

Эми на мгновение замирает, вынужденная в мгновение ока принять быстрое решение о том, какую одежду взять и какая косметика ей понадобится сегодня вечером, но затем она видит, что Крисджен просто хватает сумку и рюкзак, и поэтому делает то же самое. Забрав все свои вещи, они выходят из комнаты, задевая ими дверь.

Дерьмо. Я смотрю на Джэгер. Она сделала это специально. Должно быть, она пребывала в восторге, узнав, что тренер посадила меня на скамейку запасных. Она просто пришла, чтобы увидеть это, верно? И что нам это дало? Проигрыш за неспортивное поведение. Она поимела нас и посмеялась последней.

Как только дверь за Крисджен и Эми закрывается, я готовлюсь к какой-нибудь бесполезной лекции, но тренер поворачивается и сразу же следует за девочками, оставляя нас с Лив наедине.

— Подождите! — я делаю шаг к ней. — Что вы делаете?

Лив, как вкопанная, стоит у окна.

Толкнув дверь, Кумер оборачивается.

— Разберитесь с этим, — просит она. — Меня не волнует, как вы это сделаете и сколько это займет времени, но теперь вы соседки по комнате, так что тратьте столько времени, сколько вам нужно.

— Вы шутите? — выпаливаю я.

Ни за что. Я не могу…

Не всю ночь. Команда собиралась прогуляться.

В животе все сжимается, когда я краем уха слышу слова тренера.

— Теперь вам обеим по восемнадцать. Не испытывайте мое терпение, иначе последствия вашей драки будут намного хуже. Не покидайте эту комнату. — А затем она указывает на Лив: — А ты все еще ученица.

Что значит, она все еще может указывать Лив, что делать, учитывая, что эта поездка организована школой, и ее семья будет считать, что она находится на попечении учителя. Совершеннолетние мы или нет, Кумер несет за нас ответственность.

Тренер захлопывает дверь, и я смотрю, как Лив берет свой мобильный телефон с кровати. Она набирает номер, прижимает телефон к уху и роется в сумке, которую оставила Крисджен, доставая сменную одежду.

Я слышу чей-то голос, а затем Лив отвечает.

— Приезжай в «Кросс» и забери меня, — просит она, вытаскивая джинсы, лифчик и майку из сумки. — Я в Марриотте.

Я качаю головой.

— Разумеется, — говорю я ей. — Если тебя исключат, все наши проблемы решатся.

Я имею в виду, что технически весь стадион видел, как я напала на нее, поэтому никто не будет винить ее за то, что она отказалась оставаться запертой со мной в этой комнате. У нее есть полное право уйти.

Она краем глаза взглянула на меня, но снова переводит внимание на свою задачу.

— Трейс? — зовет она, пытаясь привлечь внимание брата.

— Она не шутит, Лив! — кричу я. — Она выгонит нас за эту выходку на поле! Мы не можем уйти!

Ее глаза наконец встречаются с моими, но только на долю секунды. Ее брат что-то говорит.

— Ты просто хочешь увидеть, как я страдаю, — говорит она ему.

— Нет, я хочу, чтобы ты вернула наш чертов флаг! — вопит он.

И она убирает телефон от уха и секунду смотрит на него, прежде чем бросить на кровать. Брат повесил трубку.

Я сдерживаю улыбку. В своем стремлении покинуть Мэримаунт и что-то доказать нам она забыла об этом.

— Сомневаюсь, что ты сможешь утаить исключение из школы от Дартмута, — напоминаю ей и испытываю неимоверное удовольствие от того, что никто не приедет за ней.

Она проносится мимо меня, держа в руках свою одежду:

— А тебе какое дело?

— Никакого, — огрызаюсь я. — Я беспокоюсь о команде, и, как бы меня это не раздражало, ты единственная, кто, похоже, может соответствовать стандартам. Так что давай оставим все в прошлом, чтобы ты могла вернуться в школу, вернуться в команду, и мы закончим год дружно, прежде чем нам больше никогда не придется видеться.

— Я не вернусь в эту школу.

После этих слов она исчезает в ванной, захлопывая и закрывая дверь на замок.

А я стою там, все еще одетая в форму, замерзшая и испачканная в грязи и траве после драки.

Я протягиваю руку и кладу ладонь на дверь.

— А пьеса? — спрашиваю я, зная, что окончание первоклассной подготовительной школы было не единственным, что удерживало ее в Мэримаунте. У нас есть средства на классы искусства, в отличие от многих государственных школ. — Я слышала, ты дублерша Каллума. Возможность главной роли? Разве ты не ждала этого так долго? Неужели она действительно важнее всего того, чего ты хотела раньше?

Она не отвечает, но затем я слышу:

— Кто?

Я поднимаю голову, смотря сквозь дверь:

— Не трать мое время. Я умнее, чем ты думаешь.

Это занимает несколько секунд, но дверь распахивается, и на пороге стоит Лив в черных выцветших узких джинсах, белой майке, с распущенными волосами, которые выглядят так, будто их не расчесывали несколько дней.

— Мартелл? — почти удивленно спрашивает она,

Я немного отступаю, в кои-то веки благодарная ей за спокойный тон.

— Учиться не в школе упрощает задачу, не так ли? — отмечаю я. — У вас обеих не будет соблазна встретиться. Вы можете сохранить свои отношения в тайне. И она не лишится работы.

Лив моргает, а затем что-то мелькает в ее глазах.

Веселье.

— Эм, да, — кивает она. — Ты угадала, — с этими словами Лив заходит в комнату, идет к кровати и убирает грязную одежду в спортивную сумку. — Она думала, так будет лучше. Просто слишком сложно хотеть друг друга все время, понимаешь?

Я прислоняюсь к двери, слушая ее.

— Ты все еще ученица.

— Как все любят мне напоминать.

— И ее все еще могут уволить.

Лив тихо смеется, все ее внимание сосредоточено на сумке, но при этом она не отводит от меня взгляд.

— Что ж, это был способ удостовериться, что я не вернусь в Мэримаунт, Клэй.

Чтоб ее. Я бросаюсь вперед, роняя лампу, стоящую на маленьком столике рядом с диванчиком. Она падает на пол, абажур срывается, лампочка разбивается, и в комнате становится темно.

— Тогда уходи! — рычу я, слезы застилают мои глаза. — Просто уходи! Я не просила тебя вернуться на игру!

— Да, ты же сидела на скамейке, — огрызается Лив и, подобно змее, осторожно приближается ко мне. — Ты так хорошо справлялась сама, не так ли?

— Конечно, — выпаливаю я. — Я это я. О, самонадеянно верить, что это имеет к тебе какое-то отношение.

— О, думаю, что имеет, — она надвигается на меня, пока я не упираюсь в стену, и прижимает ладони по обе стороны от моей головы. — Есть причина, по которой ты так сильно ненавидишь меня. Почему? Давай уже разберемся с этим. Почему ты всегда меня ненавидела?

— Потому что ты мерзкая! — выкрикиваю я, почувствовав запах ее шампуня. — Все просто. Самая основная человеческая функция — размножение, а ты не сделаешь этого с другой девушкой. Ты больна на всю голову. Мы созданы не для этого.

— Хочешь узнать, для чего мы созданы?

Лив прижимается ко мне, но я отталкиваю ее.

— Ты отвратительная.

— А ты жалкая, — она снова хлопает рукой по стене рядом с моей головой. — Ты жалкое существо, Клэй.

— По крайней мере, я не трахаюсь со всем, что движется. — Я пристально смотрю ей в глаза, в двух дюймах от ее носа. — Ты действительно думаешь, что счастлива? Ты бросаешься на кого попало, просто чтобы скоротать время? Ты тоже ненавидишь меня. И знаешь почему? Потому что мне никто не нужен. Я могу быть стервозной, избалованной и вредной, но мне никто не нужен!

— Тебе нужно это, — парирует она.

Это? Борьба или?..

— Нет, не нужно.

— О, тебе нужно это, — шепчет Лив, но ее голос тверд. — Тебе так сильно это нужно, что ты сломалась, когда я ушла из школы, не так ли? Тебе больше не с кем развлечься, и именно поэтому я и ушла!

Я качаю головой.

— Нет, я…

— Я не позволила тебе выиграть, — объясняет она. — Я просто ушла от людей, которых ненавидела. Тех, что не заслуживают меня. Тех, что не принесли мне никакой пользы.

На мои глаза наворачиваются слезы, и я вижу, как дрожит ее подбородок.

— Мне поставили зачеты, — продолжает Лив, сдерживая слезы. — Я поступила в Дартмут, и мне больше не нужно разбираться со всем этим дерьмом. Ты не стоила борьбы. — Она хватает меня за воротник. — Ты ничего не стоила!

Я толкаю ее, но она не ослабляет хватку.

— Никто из нас ничего стоит, верно? Джэгер сама за себя, верно? Тогда проваливай. Свали отсюда! Уходи!

— И уйду! — кричит она. — Я ухожу, Клэй. И больше не вернусь!

Я делаю резких вдох, но у меня перехватывает дыхание, мои колени подкашиваются, и я соскальзываю по стене.

Она наклоняется ко мне.

— Я ухожу.

Нет. Слезы застревают у меня в горле.

— Покидаю это место, — говорит она.

Я качаю головой. Нет…

— И я никогда не вернусь!

Ее крик звенит у меня ушах, и через мгновение она встанет, выйдет за дверь и никогда не вернется, потому что Лив не лжет. Упрямая и сильная, она выживает при любых обстоятельствах и никогда не лжет.

Узлы скручиваются так сильно, что разрываются у меня в животе, тошнота поднимается к горлу, и я закрываю глаза, слезы текут по моему лицу. Я отталкиваю ее и бросаюсь в ванную, падаю на колени и наваливаюсь на унитаз. Я кашляю, отплевываюсь и задыхаюсь, чувствуя желчь во рту, но единственное, что происходит, — это крик, слишком мучительный, чтобы его услышать.

О, Боже.

Она не может уйти. Она не может. Я не могу…

Положив локти на сиденье унитаза, я обхватываю голову руками, когда что-то заполняет мое горло, а желудок дрожит.

А затем… Я чувствую, как что-то теплое накрывает мою спину, руки обхватывают мое тело, а пальцы приподнимают мой подбородок и убирают волосы с моего лица.

Я напрягаюсь, инстинкт подсказывает мне оттолкнуть ее, но все, чего я хочу, — это она. Я падаю в ее объятия и плачу.

— Ты не должна уходить, — бормочу я. — Ты не должна бросать меня.

— Ш-ш-ш… — Лив убирает мои волосы назад.

Я не открываю глаза, напряжение постепенно исчезает, голова кружится, когда тепло и нежность ее прикосновения убаюкивают меня.

— Ты не должна была уходить.

Все остальные сдались.

Она обнимает меня некоторое время, и я не знаю, она это или я, но мы прижимаемся друг к другу все крепче.

— Что ты делаешь? — шепчет она мне в ухо, и я чувствую слезы на ее щеках. — Что ты со мной делаешь, Клэй?

И я понимаю, что она не держит меня. Лив держится за меня, потому что не я одна так одинока.

— Что тебе нужно? — спрашивает она. — Скажи мне, что тебе нужно.

— Только это, — отвечаю я. — Просто не двигайся, Лив. Пожалуйста, не уходи.

Мои родители дают мне все, что бы я ни пожелала, потому что не хотят ссор. У мамы больше нет сил воспитывать меня, а отец считает, что лучше проводить время в другом месте. Лив была всем, что у меня осталось. Я старалась причинить ей боль, чтобы иметь значение.

Я жила ради нее, моего врага, которого никогда не хотела победить. Борьба, которую я не хотела заканчивать.

Но, Боже, ее руки. Ее прикосновения. Ее ровный голос.

Больше.

Открыв глаза, я смотрю на нее и вытираю слезы.

— Я передумала, — говорю ей, когда мы встречаемся взглядами. — Думаю, мне нужны углеводы.

Четырнадцать

Оливия

Я жую пиццу, поглядывая на Клэй. Она только что вышла из душа, одетая в шорты для сна с изображенными на них синими осьминогами и белую рубашку хенли [13], ее волосы все еще мокрые. Несмотря на то, что в комнате есть маленький круглый столик с двумя стульями, мы сидим на ковре, около окна гостиничного номера на шестом этаже, между нами лежит открытая коробка из-под пиццы.

Наши взгляды встречаются, но мы почти ничего не сказали с тех пор, как она сломалась в ванной час назад.

Сейчас мы наслаждаемся неловкой тишиной, но это не борьба, а что-то другое.

Может, это игра. Способ заманить меня, чтобы не потерять свою любимую игрушку для битья.

Но все-таки мне кажется, что произошедшее в ванной было настоящим. Просто сложно поверить во что-то искреннее от нее. Хотя мне так сильно этого хочется.

Но почему мне этого хочется?! Я пытаюсь найти в ней что-то хорошее. Зачем?

— Мне жаль твоего отца, — тихо произносит Клэй.

Оглядываясь, я вижу, как она берет кусочек пиццы и кладет его в рот.

Я пожимаю плечами:

— Это случилось восемь лет назад.

Я откусываю от своего кусочка. Она заказала пеперони. Мою любимую.

Она кивает:

— Я знаю. Он хотя бы ушел быстро.

В отличие от ее брата. Коллинзы могли позволить себе бороться с лейкемией, но это только продлевало его страдания. Хотя, думаю, они должны были попытаться.

— Сожалею о Генри. — Мой голос похож на скрежет, и я не понимаю почему. — Я иногда видела вас вместе. Ты была хорошей сестрой.

Мой отец умер задолго до того, как мы с Клэй познакомились, но Генри ушел всего несколько лет назад.

Она все еще не смотрит на меня, только кивает, и я вижу, как она сглатывает.

Клэй берет еще один кусочек пиццы. Что происходит у нее в голове?

— Тебе нравится? — спрашиваю я.

Она поднимает взгляд, ее глаза все еще красные от слез.

— Да, а что?

— Обычно ты выбираешь полный набор.

Оливки, перец, лук, колбаски… Она любит, когда начинки много. После стольких лет совместной игры в лакросс я в курсе, какую пиццу она заказывает.

Клэй подносит кусочек ко рту.

— Эта вкусная.

Я улыбаюсь сама себе. Я ценю эту жертву. Пеперони — моя фишка.

— Почему ты ненавидишь меня? — почти сразу же интересуюсь я. Не пойму, почему хочу это узнать. Может, так у меня наконец появится возможность поговорить с ней. — Точнее, почему ведешь себя так, словно ненавидишь меня?

Она смотрит на меня, открывает рот, но ничего не отвечает. Потом опускает взгляд, и на глаза наворачиваются слезы.

Но Клэй незаметно смахивает их и прочищает горло.

— Ты не обязана возвращаться в школу.

Она меняет тему, но я не возражаю.

— Знаю.

— Но я буду скучать по тебе, — добавляет она, и ее голос такой же тонкий, как игла, и так же легко проникает в мою кожу.

Мне нужен воздух. Она зациклилась на мне, верно? Потому что у нее больше ничего нет. Только и всего, так ведь? Она больше не может меня контролировать, потому что я начала давать отпор. Она нуждается во внимании, и, если для этого потребуется переспать со мной, она сделает это. Вот на что она рассчитывает?

Ты не должна уходить.

— Никто не оставлял тебя, Клэй, — говорю я. — Твоего брата забрали. У него не было выбора.

Она не одна.

— А твои родители… — продолжаю я. — Возможно, у них много проблем, но они здесь. Они любят тебя.

Требуют твоего внимания так же, как ты моего. Почему нет?

— Ты чувствовала, что твоя мама любила тебя? — спрашивает Клэй. — Ты помнишь ее?

Я кладу кусочек пиццы в рот, напрягаясь от того, как она так ловко уклоняется от темы.

— Да, помню. И нет, не думаю, что она любила своих детей.

Мама всю жизнь боролась с психическими расстройствами, но мой отец изо всех сил старался помочь ей справиться с ними. Но после того, как он ушел, ей просто не за кого было держаться.

— Ты не скучаешь по ней? — продолжает расспрашивать она.

— Нет.

Она поднимает брови, ее вызывающий взгляд говорит, что я вру.

— Мне бы хотелось, чтобы она была другой, — поясняю я. — Но я бы не хотела, чтобы она вернулась такой, какой была раньше. Лучше не иметь матери вообще, чем иметь плохую мать.

Чувство вины окутывает меня. Возможно, это жестоко. Мамины проблемы не были ее виной. Я знаю это, но просто сложно по-настоящему поверить в это. Трудно поверить, что пренебрежение нами она не могла контролировать. Все вокруг учат, что наше поведение на сто процентов зависит от нас самих.

— Если бы я могла вернуться в прошлое и снова прожить эту жизнь, я не уверена, что родила бы детей, — цитирую я для Клэй. — Вот что она написала в письме.

Я бросаю пиццу обратно в коробку и отряхиваю руки, прежде чем прижать колени к груди.

— Теперь это звучит ужасно, но в то время это не причинило настоящую боль. — Я смотрю на нее. — В любом в случае, тогда все было дерьмово, и я не ожидала большего. Братья пытались решить свои проблемы, совершали глупые поступки, из-за чего отец постоянно испытывал стресс во время болезни. Но на самом деле тогда я чувствовала себя намного счастливее, чем сейчас. За закрытой дверью моей комнаты с музыкой и книгами существовал идеальный мир. Мне не нужно было ни с кем иметь дело. Они просто оставили меня в покое.

— Жизнь такая маленькая, когда ты ребенок, — Клэй не отрывает взгляд от пиццы. — Мы привязываемся к тому, что можем контролировать, и сопротивляемся тому, что не можем.

— Да, — точно. Я удивлена, что она так легко выразила это словами.

Моя маленькая комната была моей территорией, и я искала там убежище. Из-за слабеющего здоровья отца, из-за слабеющего здоровья матери, из-за того, что никто в доме не понимал меня, и из-за денег, в которых мы, казалось, всегда нуждались и которых у нас никогда не было. Я закрылась от этого, сопротивляясь всему, что не могла контролировать, точно так же, как мама с ее темной спальней и фильмами, что она смотрела весь день, уносящими в любой мир, кроме ее собственного.

Мэйкон больше не позволяет мне это делать. Он запрещает мне прятаться, потому что не хочет, чтобы кто-нибудь из нас закончил жизнь так же, как она. Слишком много всего в наших головах.

К сожалению для него, уже слишком поздно. Наша мама уже научила меня, как уходить.

Я потираю лицо руками, совершенно сбитая с толку тем, что делаю, чего хочу и что правильно. Что я ищу?

— Не хочу быть такой, как она, — шепчу я.

— Не думаю, что она хотела бы этого.

Закрываю глаза. Я знаю. Дети не были ее проблемой. Ее умирающий муж не был ее проблемой. Ее проблемы всегда были рядом.

И она ненавидела это так же сильно, как и мы.

Возможно, самоубийство оказалось ее милосердием для нашей семьи. Чтобы не заставлять нас проходить через большее. Чтобы моему брату не пришлось кормить еще один рот.

Или, может, она сделала то, что хотела все это время. Она ушла.

Я хочу уйти. Но не желаю оставлять их позади. Мне хочется, чтобы люди, которые любят меня, скучали по мне, когда я уйду.

— Я не ненавижу тебя, — еле слышно бормочет Клэй.

Подняв голову, прислушиваюсь к ее словам.

— Я постоянно думаю о тебе, — она едва открывает рот.

Я сглатываю комок в горле.

Клэй держит пиццу, ее волосы распущены и перекинуты через плечо, и она абсолютно неподвижна, взгляд прикован к еде в ее руках.

— Тебе когда-нибудь нравилось хоть что-то во мне?

Кончики моих пальцев начали гудеть, и я не могу оторвать взгляда от ее рта. Она была теплой, когда я поцеловала ее. Как вкусный кофе в дождливое утро.

Я бы хотела затащить ее в ванную, обнять и поцеловать в душе. Я бы хотела увидеть ее улыбку.

Мы смотрим друг на друга, и я перестаю дышать, желая взять ее за руку.

Я наклоняюсь к ней, она встает на колени, ее рука скользит по моему бедру, а ее рот приближается к моему.

Но затем распахивается дверь, и раздается чей-то голос.

— Привет!

Клэй отстраняется, отводя взгляд, когда Крисджен и Эми неторопливо входят в комнату, и я сжимаю кулаки, ударяясь спиной о стену.

Черт.

— Вы живы! — хихикает Эми, держа в руках контейнеры с едой, которые наверняка купила для нас тренер, не подумав, что мы закажем еду в номер. — Какое облегчение, — затем она осматривает комнату и хмурится. — Всего лишь разбитая лампа? Какое разочарование.

— Я думала, вас не будет всю ночь, — отзывается Клэй.

Сдерживаю улыбку, когда слышу раздражение в ее голосе. Просто выгони их отсюда, Клэй. Пожалуйста.

Но дверь захлопывается, и Эми с Крисджен кладут свои вещи и снимают обувь.

— Мы не собирались оставлять тебя одну, — говорит ей Эми.

Ее взгляд пронзает меня, а затем возвращается обратно к Клэй, и я чувствую, что она оставила невысказанным. Она имела в виду: «Мы не собирались оставлять тебя одну с ней».

Крисджен прижимает что-то ледяное к моей руке: она протягивает мне содовую.

— Кстати, спасибо, что пришла на игру.

— Ага, нам это помогло, — ворчит Эми.

Крисджен закатывает глаза, бросая взгляд на свою подругу, и я вырываю банку у нее из рук, одаривая ее натянутой улыбкой в знак благодарности.

Ага, будто они смогли бы выиграть без меня. А особенно без меня и Клэй.

— Я подброшу тебя до дома утром, хорошо? — спрашивает Крисджен.

Я киваю.

— Джэгер, ты займешь эту кровать, — Эми указывает на левую кровать. — А мы эту.

Я поднимаю глаза и подбородок, пристально глядя на нее. Втроем. На одной кровати. Так, чтобы лесбиянка не смогла приставать к ним, пока они спят, верно? Боже.

— Эми! — рявкает Крисджен. — Ты что, выпила сучий сок перед тем, как войти? Заткнись.

Эми издает горький смешок, и я жду, когда Клэй вмешается, но она просто спокойно сидит там и избегает моего взгляда.

— Значит, если бы с нами здесь оказался парень, наши родители спокойно бы отнеслись к тому, что мы спим с ним на одной кровати? — парирует Эми. — Здесь то же самое.

Я смотрю на Клэй, вижу, что она опустила глаза, и понимаю, что ей есть что сказать. Наверняка она хочет, чтобы они ушли, но меня уже ничто не удивляет в девушках из Мэримаунта. Когда-то давно я надеялась, что у меня здесь появятся друзья, а если нет, то хотя бы один человек, осмелившийся ради меня пойти на жертвы. Но никто из них не хочет говорить только за себя. Они либо нуждаются во мне, либо терпят меня.

— Мы будем спать на одной кровати, — говорит Крисджен.

Я качаю головой, вскакивая на ноги.

— Да пошли вы, — отвечаю я. — Мне не нужны никакие одолжения.

***

Идет дождь, слышны раскаты грома, и я бросаю взгляд на окно, наблюдая, как капли бьются о стекла. Тени танцуют по потолку, и я лежу в постели с телефоном в руке и размышляю о том, как вытащить задницу Трейса из кровати, чтобы он забрал меня.

В уголках глаз собираются слезы. Это не должно причинять боль. Я привыкла, что на меня смотрят по-другому, не так ли? Закрываю глаза, мой подбородок дрожит.

Девочки быстро засыпают, но я не сплю всю ночь. Я готова ехать домой. Делаю глубокий вдох, изо всех сил стараясь оставаться спокойной, моя грудь дрожит.

Но затем кровать прогибается позади меня, одеяло двигается, и чье-то теплое тело прижимается к моей спине, руки скользят вокруг талии.

Запах Клэй окружает меня, и я открываю глаза: ее больше нет в другой постели с Крисджен и Эми. Она крепко обнимает меня.

— Просто отпусти меня, — едва слышно шепчу я.

— Не могу.

Ее дыхание касается моего уха, и у меня нет сил бороться с ней. Слезы скатываются по щекам, я просто лежу там, позволяя ей прижаться ко мне всем телом, прижимаясь ко мне крепче, когда она зарывается носом в мои волосы.

— Думаешь, мне хочется все усложнять? — тихо бормочу я, чтобы Крисджен и Эми ничего не услышали. — Это не выбор, понимаешь?

Она молчит, и я оглядываюсь на двух спящих девушек.

— Иногда я пыталась запретить себе чувствовать это, — продолжаю я. — Пыталась заставить себя волноваться из-за парня и игнорировать то, как мое сердце бьется быстрее…

Но я не заканчиваю фразу, зная, что Клэй и так все поняла.

Не могу объяснить, почему рассказываю ей это. Мне нужно, чтобы она поняла, потому что в мире и так много других, которые не понимают.

Но по какой-то причине я не останавливаюсь.

— Но тогда я бы перестала быть собой, — продолжаю я. — Я повсюду вижу девушек. И это все, что я вижу. Я не замечаю парней. Как они идут, или смеются, или танцуют. Мне никогда не удавалось представить себя в объятиях парня, — с этими словами я переворачиваюсь на другой бок и смотрю на нее в темноте. — Все, о чем я мечтала, — это чтобы кто-то хотел меня. Мне хотелось оглянуться в классе и увидеть, как девушка смотрит на меня так же, как я смотрю на нее. Чтобы кто-то касался моих пальцев и держал меня за руку или передавал мне записки во время урока. Мне хотелось, чтобы кто-то влюбился в меня — кто-то с нежной кожей и мягкими волосами. У всех остальных это было. Все эти дурацкие фильмы и песни о любви, и… — Я подавляю всхлип. — Мне стало так одиноко, и через некоторое время я просто разозлилась.

В Мэримаунте я встречала и других лесбиянок. Шансы были в мою пользу, что я не останусь одна, но никто не стал бы выдавать себя в таком маленьком городке.

Кроме меня. Я уже считалась аутсайдером из-за того, откуда я родом, так зачем скрывать что-то еще, если это все равно не поможет?

— Иногда я пробираюсь в Вайнд Хаус, — шепчет Клэй.

Я моргаю. Похоронное бюро?

— Зачем? — спрашиваю я.

Она мгновение молчит, а затем произносит:

— Сначала чтобы посмотреть.

Над головой гремит гром, дождь все сильнее барабанит в окна, и мы обе лежим и смотрим в глаза друг другу.

— Когда Генри… — она сглатывает. — Когда он умер, мои родители позвонили владелице похоронного бюро и сообщили, из какой больницы она должна забрать его тело, — рассказывает Клэй, стараясь, чтобы ее слышала только я. — Моя мать была убита горем, и миссис Гейтс взяла ее за руку и сказала: «Я буду очень осторожна с ним».

Миссис Гейтс владела похоронным бюро. Это невероятно сложная работа, и я не представляю, каково это — готовить детей к погребению.

— Она словно собирает людей заново, — говорит Клэй. — Она начала учить меня, как собирать людей.

Я пристально смотрю на нее, едва различая ее лицо в темноте, но продолжаю слушать, потому что не думаю, что кто-то еще знает об этом.

— Мне не терпелось узнать, что происходит, когда они умирают, — признается она. — В ту ночь я просто не могла выбросить это из головы. И как он был одинок.

Мальчику исполнилось всего десять лет.

— Они не думали, что ему холодно или страшно, — продолжает Клэй, — поэтому я пошла с ним. Разбила подвальное окно, пролезла через него и осталась с ним.

Я подсовываю руки под щеку, и она, не торопясь, делает то же самое.

— Миссис Гейтс нашла меня там на следующее утро, — я наблюдаю за ней. — Спящей у стены за его шкафчиком. Она пыталась отправить меня домой. Почти позвонила родителям, но я отказывалась уходить. Я хотела посмотреть. Узнать, что происходит, когда мы умираем. Куда отправился мой брат.

Держу пари, миссис Гейтс сопротивлялась. Никто не отказывает Клэй. Я почти улыбаюсь, представляя, какую истерику она, вероятно, закатила. Ей было всего четырнадцать.

— Она пришла в бешенство, — я слышу веселье в голосе Клэй. — Она не знала, что делать. Мои родители убили бы ее, если бы узнали, что она разрешила мне остаться и наблюдать, — она на мгновение замолкает, но затем продолжает. — В то утро привезли Джонни Цезаря. Ты помнишь его?

Местная рок-звезда, на семь или восемь лет старше нас. Он выпустил пару альбомов с небольшим лейблом, лишившим его прав и гонораров, но Джонни ушел от него. Заключил крупную сделку с другой компанией и уже был близок к тому, чтобы добиться успеха. Стать мировой суперзвездой.

— Она не хотела проблем, но мне нужно было узнать, и она это поняла, — говорит Клэй. — Я стояла в стороне и смотрела, как она бальзамирует его. Моет. Зашивает раны после автомобильной аварии. Избавляется от следов уколов на его руках и того, каким изможденным стало его лицо. Она подстригла ему волосы. Нанесла макияж. Одела его.

Я приходила на те похороны. Он был другом Арми.

— И Джонни снова выглядел живым, — продолжает она, молния освещает ее кожу. — Она собрала его, чтобы он запомнился таким, каким, я уверена, он хотел быть. Он снова выглядел на девятнадцать, будто вся его жизнь была впереди. До того, как она оборвалась.

Моя мама, наверное, тоже хотела бы, чтобы ее запомнили другой. Или лучше. Не уверена, было бы утешением увидеть ее в лучшем наряде на похоронах, даже если бы мы могли себе это позволить, но люди не заслуживают того, чтобы их помнили за то, как они умерли.

— Конечно, она не разрешила смотреть, как она готовит моего брата, но после похорон Генри я… — Клэй колеблется. — Я начала возвращаться. Я приходила снова и снова — помогала, училась — потому что ее телефон постоянно разрывается, она кому-то нужна. Кто-то ищет объяснение и утешение, а мне нужно напоминание, что жизнь коротка. Я не знаю, что происходит, когда мы умираем… — Ее дыхание становится неровным, и я приближаюсь. — Но я точно знаю, что жизнь слишком коротка. Нет никакого завтра. Это все, что есть.

— Это все, что есть, — повторяю я.

И я протягиваю руку и прикасаюсь к ее лицу. Клэй. Разглаживаю морщины беспокойства и гнева. Борьбы и боли. Я вытираю ее слезы большим пальцем, чувствуя теплую кожу и то, что она самое мягкое и нежное существо, к которому я когда-либо прикасалась.

— Ливви, — хнычет она, извиваясь рядом со мной.

— Клэй.

Она придвигается ближе и выдыхает, ее теплое дыхание опаляет мои губы, и она медленно обнимает меня за талию, притягивая к себе.

— Мне страшно, — бормочет она.

— Мне тоже.

Я все еще не доверяю ей, я знаю, что это ошибка.

Но черт, мне нужно хоть раз почувствовать ее. Всю ее. Хоть раз. Так что пошло оно все к черту.

Я хочу ощутить, как она кончает.

Она кусает мою нижнюю губу, и я задыхаюсь, чувствуя это всем телом, я проскальзываю рукой в ее шорты для сна и в трусики, дрожу, когда поглаживаю обнаженную кожу между ее ног.

Клэй втягивает воздух, едва касаясь меня губами, и я улыбаюсь, когда она извивается.

Это все, что есть. Это может быть оно.

— Я не создана для того, для чего, как нас учили, мы созданы, — шепчу я, нежно проводя пальцами по ее киске. — Я создана, чтобы чувствовать это.

Ее гладкая кожа подобна пиршеству, но все, о чем я могу думать, это как она будет ощущаться на моих губах. Она приостанавливает меня.

— Не снимай с меня одежду, ладно? — просит она. — Не хочу, чтобы они видели.

— Я сниму с тебя одежду.

И она стонет, словно в огне.

Но не сопротивляется.

— Я не остановлюсь даже из-за чертова торнадо, — добавляю я. Просунув руку между ней и кроватью, я крепко прижимаюсь к ней всем своим телом, лаская ее мягкую плоть.

Я целую ее, медленно и нежно, провожу языком по шее и трусь о ее кожу. Посасываю ее губу, возвращаясь за все большим и большим. Она на вкус как наркотик, и если я буду действовать слишком быстро, то сойду с ума и потеряю контроль. Мне нужно притормозить.

Поглаживая ее клитор, я чувствую, как он пульсирует, когда она начинает двигать бедрами, чтобы найти правильный ритм.

Клэй смотрит через мое плечо, тяжело дыша.

— Они увидят нас.

— Ты хочешь, чтобы я перестала?

Скажи мне прикоснуться к тебе. Скажи, что хочешь, чтобы я прикоснулась к тебе.

Она убирает руки, и меня пронзает вспышка боли, когда она отстраняется, пока… ее руки не опускаются между нами, и она расстегивает рубашку. Мои бедра согреваются, клитор пульсирует. На улице вспыхивает молния и освещает ее прекрасное тело, когда она расстегивает для меня свою рубашку.

Я опускаю руку, обхватываю грудь, и от ощущения ее твердого соска мою ладонь покалывает.

Она дрожит, цепляясь за меня, как будто умирает, и я перекатываюсь на нее сверху, мы обе мельком проверяем другую кровать. Крисджен находится ближе всех, свернувшись в позе эмбриона лицом к нам, а Эми лежит на животе, ее голова повернута к другой стене.

Я снова смотрю на Клэй, на ее мягкую, гладкую плоть, наполняющую мою руку, и опускаюсь, крепко целуя ее.

Она задирает мою майку, ее руки блуждают по моей спине, бедрам, она все еще слишком застенчива, чтобы сделать то, чего хочет. Я расстегиваю ее рубашку до конца, наслаждаясь обнаженной кожей, а затем сажусь и осторожно и тихо стягиваю майку через голову.

Откидываю ее и вижу, что Клэй наблюдает за мной. Знаю, что она видела меня обнаженной, так же как я видела ее, но в этот раз все по-другому. Это для нас.

Садясь, она обнимает меня за талию и смотрит мне в глаза, тепло ее дыхания согревает мою грудь.

— Мне все еще страшно, — шепчет она.

Я провожу рукой по ее волосам.

— Мне тоже.

Стягиваю с нее рубашку, и мы обе снова бросаем взгляд на Крисджен и Эми.

По-прежнему все спокойно.

Нам следует пойти в ванну. Мы должны просто подождать, пока она не окажется в моей комнате или я в ее, и тогда никакого риска не будет.

— Все хорошо, — успокаиваю я. — Я остановлюсь, когда ты захочешь. Мы не обязаны что-то делать.

— Я боюсь, что буду чувствовать себя по-другому, — говорит она, пока я провожу рукой по ее животу, а другой мягко сжимаю грудь.

Точнее, она беспокоится, что потом будет чувствовать себя плохо.

Женщины так быстро стыдятся секса. Мы умеем чувствовать себя грязными из-за естественных вещей. Она боится, что почувствует себя как-то неправильно. Что что-то изменится, и знание о том, кем она была, будет утрачено. Это немного больно.

— Ты не обязана делать то, чего не хочешь. — Я смотрю на нее сверху вниз. — Секс — важное событие.

— Сомневаюсь.

— Почему?

— Я имела в виду с тобой, — отвечает Клэй. — Я думала…

— Ты думала, это будет не по-настоящему.

Потому что я фетиш.

Она смотрит на меня, и я уже собираюсь слезть с нее, но она сжимает меня бедрами и не отпускает.

— Я думала, это ничего не будет значить, — бормочет она. — Но это не так. Я так сильно хочу тебя, что, боюсь, это не закончится, Лив.

У меня внутри все переворачивается, и я толкаю ее обратно на кровать, ее кожа соприкасается с моей, когда я обхватываю ее лицо.

Клэй пристально смотрит мне в глаза, а потом… раздвигает ноги, и я устраиваюсь между ними. Тепло наших тел просачивается сквозь тонкую ткань шорт, и у меня кружится голова от ощущения ее подо мной… Боже.

Я сжимаю ее челюсть.

— Продолжай говорить, Коллинз, — рычу я низким голосом прямо ей в губы. — Расскажи мне больше. Ты должна мне это.

Она задыхается под моим телом, извиваясь от желания, и мне нравится, что она такая податливая в моих руках. Я двигаю бедрами, вжимаясь в нее, пока наклоняюсь за очередным поцелуем.

— Мне нравится, как ты смеешься, — дрожа, произносит Клэй. — Я никогда не могу заставить тебя смеяться, и меня раздражает, когда кто-то это делает. Но мне все равно нравится это.

Мои губы растягиваются в улыбке.

— Ты думаешь обо мне?

Она кивает.

— Интересно, как получаются эти маленькие косички, — она прикасается к моим волосам. — Это нервная привычка, или ты специально их заплетаешь, или, может быть, маленькая девочка, с которой ты нянчишься, играет с твоими волосами… — Я так близко наклоняюсь к ее рту, что могу почувствовать его жар. — Я смотрю на них во время математики, — шепчет Клэй.

Мысли о том, что она хочет меня, похожи на пузыри, лопающиеся под моей кожей. Она желает меня. Я представляю, как бы она легла на мой стол, пока Каллум Эймс слоняется по коридору, не обращая внимания на то, что ей действительно нравится делать.

— Я думаю о тебе по утрам, — продолжает она. — Как только просыпаюсь. Не могу дождаться, когда увижу тебя.

Беру ее руки и прижимаю их к ее голове, пока двигаю бедрами и трусь о нее, все быстрее и быстрее. Клэй поворачивает голову, чтобы проверить подруг, и я провожу поцелуями по ее подбородку и вниз по шее.

— Я хотела быть с тобой в той машине, — бормочет она.

Ты была там.

Она выгибается, втягивает воздух через сжатые зубы.

— Я так сильно хочу попробовать тебя на вкус, — стонет она, — я чувствую твое тело между зубами.

Сверкает молния, ее горячий маленький рот приоткрывается в дюйме от моего, когда я толкаюсь. Раскаты грома заглушают ее стон, и одеяло соскальзывает со спины, когда я трусь своей киской о ее через шорты.

Отпустив запястья, я спускаюсь вниз по ее телу, сжимая грудь и накрывая сосок своим ртом. Маленький бугорок так сильно давит мне на язык, что мои глаза закатываются. Да чтоб тебя. Мой клитор пульсирует — все такое горячее. Такое мягкое. Боже, она такая мягкая.

Клэй вскрикивает, и я зажимаю ее рот рукой, ни на секунду не останавливаясь, пока целую и сосу, покусываю и тяну. Ее тело — чертово пиршество. Она такая идеальная. Изгибы, красивые волосы, рот и… киска.

Боже, я хочу узнать, какая она на вкус. Пульсация между ног похожа на бой барабанов, мои бедра словно в огне.

Я перевожу взгляд на девочек и вижу, как Крисджен переворачивается на живот, чувствуя, как тело Клэй напрягается под моим. Рот Крисджен слегка приоткрывается, но я слышу, как продолжается ровный ритм ее дыхания.

Я посасываю грудь Клэй, сжимая другую в руке, стараясь не впиваться ногтями в ее кожу. Перехожу ко второму соску, пока моя ладонь скользит вверх и вниз по ее телу, касаясь, хватая, наслаждаясь…

— Как мы это сделаем? — спрашивает она. — Мне нужно больше. Как?..

Проведя языком по ее животу, я опускаюсь все ниже, сердце колотится так, словно у меня сердечный приступ при мысли о том, чтобы лизнуть ее в первый раз. Я не знаю, смогу ли заставить ее вести себя тихо. И не понимаю, хочу ли этого.

Двигаясь вверх по ее телу, я прижимаюсь грудью к ней, держу ее голову в своих руках, пока устраиваюсь между ее ног. Не знаю почему, но мне нравится, что она беспокоится о том, что они проснутся. Дело не в том, что Клэй думает, что она делает что-то плохое, что меня возбуждает. А в том, что она не может остановиться.

— Мы можем сделать друг с другом все, что может сделать с нами парень, — шепчу я, повторяя свои слова, сказанные на поле. — Я могу войти в тебя, — я провожу языком по ее уху, скользя рукой вниз между наших ног. — Ты можешь оседлать меня.

И я нахожу небольшое углубление сквозь ткань ее шорт, вдавливая в нее свои пальцы.

— Я могу сделать все, что ты захочешь, — шепчу я.

Клэй смотрит на меня снизу-вверх, тусклый свет, пробивающийся сквозь облака снаружи, немного сильнее освещает ее лицо, а затем… она проводит пальцами по моему телу и не отводит от меня взгляд, когда стягивает мои шорты, трусики и все остальное.

— Не отпускай мое тело, — просит она. — Это все, чего я хочу.

Она закрывает глаза, сжимает в кулаке мои волосы и тянет их назад, целуя меня в шею, а другой рукой стягивая с меня одежду.

Да.

Я углубляю поцелуй, погружая язык внутрь и пробуя ее на вкус, когда нежно сжимаю ее грудь. Снимаю с себя остальную одежду, оставляя на ее губах легкие поцелуи, и всем телом прижимаюсь к ней, как она и просила, а затем снимаю с нее шорты.

Ее кожа прилипает к моей, все уже так горячо.

Я просовываю пальцы между нами, опускаюсь в ее трусики и внутрь нее, и она вздыхает, ее руки немедленно ныряют вниз, чтобы прикрыться.

Пряча улыбку у нее на шее, я оставляю маленькие поцелуи. Мне нравится, что она застенчива. Она могла вести себя так и с кем-то другим.

Для нее это по-настоящему.

Осторожно я отрываю ее руки и покусываю за ухо.

— Клэй, отпусти.

Ее грудь вздымается, дыхание рваное.

— Не нужно, чтобы они видели.

— Они и не увидят, детка.

Спустя мгновение она опускает руки, и я соскальзываю вниз по ее телу, по круглой обнаженной груди и возбужденным соскам.

Сначала я глажу ее — мягкую кожу между ног, внутреннюю сторону бедер и бугорок внутри.

Со стоном она берет меня за руку и пытается сомкнуть ноги, но я обхватываю рукой ее бедро, прижимаясь губами к ее киске.

— Раздвинь ноги, Клэй, — шепчу я.

Она вздрагивает от того, что мое дыхание щекочет ее кожу. Я наблюдаю за тем, как ее спина снова выгибается, такая обнаженная и красивая, и, если девочки проснутся, они увидят ее.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спрашиваю я.

Я не хочу брать ее силой. Хочу, чтобы она сама пожелала этого.

Чувствую, как ее пальцы пробегают по моим волосам, сжимая голову.

— Отлижи мне, — умоляет она.

Клэй крепко держит меня, голова начинает болеть, но меня это не волнует.

Я просовываю другую руку под ее задницу, удерживая на месте, и оттягиваю трусики в сторону, опускаясь для поцелуя. Мои губы горят, когда пробую ее на вкус.

И вдруг я чувствую такой голод от сладости и тепла на языке. Она стонет, ее тело извивается. Кулаки сжимаются, а грудь колышется, как желе, и я больше не могу медлить.

Я целую, покусываю и облизываю ее кожу, нежно потягивая зубами. Она расслабляется, начинает прижимать меня к себе, становясь требовательной, как Клэй, которая так прекрасна, когда чего-то хочет.

Вот это моя девочка.

Она еще сильнее раздвигает ноги, открывается для меня, ее тело извивается, как волна, и я не могу отвести от нее глаз. Провожу языком вверх и вниз плавными, долгими движениями, взад и вперед, снова и снова. Ее тело напрягается, требуя большего, и я ускоряю темп, прежде чем прикоснуться к клитору и пососать его так сильно, что ее голова отрывается от подушки. Она испуганно смотрит на другую кровать, содрогаясь в конвульсиях, когда я сосу, тру и облизываю ее языком, время от времени просовывая его между зубами.

Затем, подняв глаза и наслаждаясь эйфорией от выражения ее лица, я проскальзываю языком в ее киску.

Она напрягается, теряя свой чертов разум, когда отпускает мои волосы и закидывает руки за голову, задыхаясь и выгибаясь.

— Ливви… — стонет она, и я двигаюсь языком внутри нее, а большим пальцем ласкаю клитор.

Я знаю, детка. Я знаю.

Я провожу языком по ее клитору.

— Знаю, тебе это нравится.

— Да, — кричит она, ее голос звучит так уязвимо.

— Ты хочешь, чтобы я продолжила?

Она кивает.

— Не останавливайся.

— Как долго ты хотела, чтобы твои руки забрались ко мне под юбку, Коллинз? Скажи мне.

Она вновь хватает меня за волосы, и по ее дыханию я понимаю, что она скоро кончит.

— Очень долго, — стонет она. — Я хотела прижать тебя к стене каждого пустого класса и снять с тебя трусики.

Тепло разливается у меня в животе, и я тоже собираюсь кончить. Дерьмо.

Но в этот момент с прикроватной тумбочки доносится звук будильника, и мое сердце подскакивает к горлу.

Что?

Клэй замирает, когда внезапно вспыхивает яркий свет.

Пятнадцать

Клэй

Мы резко поднимаем головы и видим, что на чьем-то телефоне включилась стандартная мелодия.

Дерьмо.

Эми что-то бормочет, Крисджен зевает, и я замечаю движение под одеялом. О, боже. Я отталкиваю Лив, и мы натягиваем на себя одеяло, пока Крисджен садится на кровати и берет свой телефон. Майка лежит между нами, я хватаю ее и засовываю под одеяло.

Горячая кровь все еще струится по моим венам, пульсация между бедер не останавливается, а холодный пот покрывает мое тело.

Черт. Сколько времени? Я смотрю в окно и вижу, как сквозь него струится свет, хотя дождь и гром не утихают. Тренер обычно забирает нас в семь или восемь. Неужели уже пора вставать?

В темноте Крисджен встает с кровати, Эми потягивается, отбрасывая одеяло в сторону.

Мысли лихорадочно кружатся в голове. Что, если они что-то слышали? Что, если что-то видели?

Что, если они плюхнутся на кровать и заметят, что я, черт возьми, голая? Где моя одежда?

Закрываю рот рукой, опасаясь, что они могут услышать мое рваное дыхание, и я не уверена, боюсь ли я или вот-вот сойду с ума от того, как хорошо мне было с Лив.

Я просто не могла остановиться.

Крисджен, зевая, смотрит на нас в темноте.

— Эй, ты перешла на другую кровать? Прости, я ворочаюсь во сне.

Во рту сухо, как в пустыне, поэтому я прочищаю горло, оборачиваясь через плечо.

— Все нормально, — с трудом произношу я, притворяясь сонной. — Но твой будильник ужасен. Кажется, ты разбудила все восточное побережье.

Эми фыркает, а Крисджен усмехается и надевает худи.

— А еще я крепко сплю.

— Значит, мы все должны страдать? — ворчу я.

Пальцы Лив находят меня под одеялом, ласкают между ног, и я делаю глубокий вдох, шлепаю ее по руке и пристально смотрю на нее.

Она ухмыляется, и эта ухмылка всегда напоминает мне, что не я контролирую ситуацию. Не совсем.

— Ты такая мокрая, — ее самодовольный шепот едва слышен.

И я это чувствую. Боже, я далека от удовлетворения. И теперь я злюсь.

Крисджен надевает свои «вансы», волосы частично собраны в пучок. Она берет свой телефон и кошелек, скрещивает руки на груди и снова зевает.

— Я спущусь в «Старбакс», — объявляет Крисджен, направляясь к двери. — И хочу принять душ, как вернусь.

Лив засовывает палец в рот, и я наблюдаю, как она смачивает его и опускает обратно под одеяло, лаская пальцами мою киску.

Я хватаю ее за руку, чтобы остановить, но она не сводит с меня глаз, и все, чего я хочу в этом мире, — это забраться на нее и закончить начатое.

В темной комнате я прижимаю одеяло к шее, мои ноги переплетаются с ее, и я сжимаю кулаки, чтобы не протянуть к ней руку.

— Ты не уйдешь от меня, — произносит Лив так тихо, что слышу только я. — Потому что как только включат свет, ты снова станешь привычной сучкой и будешь вести себя так, словно именно я развращаю тебя, а затем ты пойдешь и переспишь с парнем, просто чтобы доказать, что тебе не понравилось произошедшее.

Я облизываю губы, чувствую на языке капельки пота, когда она так мягко и нежно гладит между моих ног. Мои веки трепещут.

— Латте с корицей на соевом молоке, — кричу я Крисджен. — Лив будет черный.

— Поняла.

Может, если мы попросим ее принести большой заказ, она возьмет Эми с собой.

Но потом Эми кричит:

— И чай латте со специями! Одна порция ванили, одна порция лесного ореха! И круассан!

— Боже, — бурчит Крисджен. — Я вам не чертова официантка.

Дверь со стуком захлопывается, и она уходит без Эми. Мне хочется закричать, но Эми резко вскакивает с кровати.

— Я первая в душ, — говорит она.

Эми проходит мимо нас, не включая свет, и исчезает в ванной. Свет вспыхивает и снова гаснет, когда она закрывает дверь.

Я выдыхаю.

— Чуть не попались.

И, не теряя ни минуты, Лив опускается, и я хватаю ее, заключаю в объятия.

— Ты должна прийти сегодня вечером на болото, — шепчет она. — Никто не остановит нас.

— Я не могу ждать столько времени. Я вся горю, — толкаю ее, забираюсь на нее сверху и закидываю ее руки за голову, прижимая их к кровати. — Ты моя, Джэгер. — Я крепко целую ее, горячий язык проскальзывает в мой рот. — Моя.

Я отпускаю ее руки, соскальзываю вниз, обхватываю обе ее груди и целую сначала одну, а потом вторую. Ощущение плоти разжигает огонь под моей кожей. Черт, да.

Она хватает меня за волосы, прижимает к себе, и, как только мы слышим, как включается душ, она толкает меня вверх, сжимает в кулаке мои трусики и срывает их с моего тела. Ткань трещит, и я едва успеваю заметить, как ее глаза загораются при виде моего тела, но я больше не могу это вынести.

Я опускаюсь на нее.

— Что мне делать? — спрашиваю я.

— Ты знаешь, что делать.

Я знаю, что приятно. Тепло между ее ног касается меня, ее тонкая полоска волос электризует каждый нерв между моими бедрами. Я обнажена, но мне нравится, что она все еще в одежде. Это чертовски сексуально.

Я сгибаю левое колено рядом с ней и просовываю правое ей под ногу, открывая ее. Лив наклоняется, хватает меня за задницу и прижимается своим животом к моему. Я закрываю глаза и откидываю голову назад. У меня вырывается стон, и я колеблюсь всего полсекунды, а потом со стоном прижимаюсь грудью к ее груди.

Двигаю бедрами все быстрее и быстрее, наши клиторы трутся друг о друга мучительными, сладкими маленькими круговыми движениями, пот покрывает мою спину. Стон наполняет тело, это трение безумно приятно.

— Клэй…

Но я сжимаю ее челюсть и шепчу ей в щеку:

— Ш-ш-ш… — Я наблюдаю за возбуждением на ее лице. — Ты моя. Ты всегда была моей. В любое время. Ты моя чертовка.

Крутя задницей, я трахаю ее, наши груди прилипают друг к другу, когда пот с ее живота согревает меня, и мои бедра двигаются быстрее, нуждаясь в большем.

Жар ее тела опаляет меня. Я не могу думать. Мы трахаемся и ускоряем темп, ее клитор трется о мой.

— Уф, — выдыхаю я, крепко целуя ее, когда одеяло падает, обнажая нас для любого, кто войдет сюда.

Мой оргазм подступает, когда я толкаюсь все сильнее и быстрее в ее руках, она сжимает мою задницу и притягивает к себе. Я откидываюсь назад, садясь, и Лив встает и наклоняется, чтобы пососать один из моих сосков.

Я хватаю ее за шею.

— Мне нравится играть с тобой.

Она целует и покусывает мою грудь, дергает за сосок зубами.

— Я знаю, — она проводит по мне языком. — В любое время, когда захочешь.

Я хочу этого все время.

Толкая ее обратно вниз, я нависаю над ее ртом.

— Я хочу, чтобы ты вошла в меня, — шепчу я.

Лив всхлипывает, ее рот приоткрывается, и я могу сказать, что она вот-вот кончит.

— Ты все еще девственница? — задыхаясь, спрашивает она.

Я провожу рукой по ее волосам и киваю.

Ее глаза сужаются, и она обнажает зубы, стараясь не кончить раньше времени.

— Он никогда не был?..

— Между моих ног? — я заканчиваю фразу за нее. — Только ты.

Она обхватывает ладонями мое лицо, ее нос в дюйме от моего, когда она смотрит мне в глаза так, словно хочет съесть меня.

— Я хочу, чтобы ты лишилась ее в моей кровати, — шепчет Лив.

Ее кровати.

— В любое время, когда я захочу, — требует она.

Я киваю.

— В моей кровати.

Хорошо, да.

— Обещаю, — говорю я и углубляю поцелуй.

Мое место в ее кровати.

Жар разливается в моем животе, покалывание распространяется между бедер, и я наклоняюсь влево, ища угол, чтобы лучше прижаться к ней. Моя рука лежит у нее на горле, а ее рука сжимает мою грудь, и я кричу.

— Я сейчас, Коллинз, — выдыхает Лив. — Трахни меня.

Душ выключается, мое сердце останавливается, но тело двигается.

— Я сейчас.

Она хватает меня за волосы и притягивает к себе.

— Быстрее.

Я двигаюсь быстрее, наслаждаясь ощущением того, что нахожусь на ней сверху.

— Давай, давай, давай… — задыхаясь, просит она, тоже подходя к финишу. Ее дыхание останавливается, она тяжело дышит, а затем кусает мои губы, трахая меня снизу, когда оргазм накрывает ее.

— О, Лив, — кричу я. — Черт!

Я трусь, такая мокрая и скользкая, не останавливаюсь, пока…

Выгибая спину, запрокидываю голову и прижимаюсь к ней — кровь кипит, пот охлаждает мое тело, а все чувства разом обрушиваются на меня.

Я падаю на нее, смотрю ей в глаза и пытаюсь выровнять дыхание.

Лив целует меня в лоб, она тоже тяжело дышит.

— Боже, у тебя такое прекрасное тело.

Все, что я могу выдавить, — полуулыбка, я слишком устала, чтобы сказать ей, что мне нравится касаться ее тела.

Мне нравится целовать его, вдыхать аромат, пробовать на вкус.

Я хочу большего.

Но, прежде чем я успеваю коснуться ее еще пару раз, мы слышим, как открывается дверь ванной.

Глаза Лив встречаются с моими, и я спрыгиваю с нее, натягиваю на нас одеяло и ищу какую-нибудь одежду.

Дерьмо.

Нахожу свои шорты и майку под одеялом и быстро натягиваю их, дверь открывается прямо перед тем, как я застегиваю рубашку.

Запахнув ее, свешиваю ноги с кровати и притворяюсь, что ищу что-то между кроватью и стеной.

— Ты в порядке? — спрашивает Эми, выходя из ванны.

Я поднимаю взгляд, мое сердце все еще бешено колотится.

— Ты… не видела мои желтые кеды? — спрашиваю я, стараясь скрыть свою нервозность и придать голосу твердость.

Я вижу шорты Лив на полу и ногой отодвигаю их под кровать.

Кеды лежат на кровати.

— Вот они, — отвечает Эми.

— Спасибо.

Я боюсь посмотреть на Лив. Зная ее, она, вероятно, улыбается.

— Дай мне пять минут, — просит Эми с полотенцем на голове, прижимая одежду к завернутому в полотенце телу. — Мне нужно смыть эту маску для волос, а потом ты сможешь принять душ.

— Не торопись, — оживленно говорю я.

Эми снова закрывается в ванной, и я вытаскиваю шорты Лив из-под кровати, обхожу ее с другой стороны, бросаю их ей и застегиваю рубашку. Я замечаю свое отражение в зеркале: волосы похожи на птичье гнездо, побывавшее в торнадо.

Я стягиваю с нее одеяло, стараясь не смотреть на ее тело.

— Одевайся.

Я не удовлетворена. Не совсем, и все болит. Я не хочу отпускать ее. Не хочу уходить из ее объятий.

Лив вздыхает, поднимается на кровати, я вижу черные трусики и поднимаю их.

Я пристально смотрю на них, думаю о другой паре, которую забрала себе.

— Я хочу большего, — шепчу я, садясь на кровать. — Я хочу пошуметь.

Она встает передо мной, и я поднимаю на нее взгляд, любуясь ее гладким животом, и как я хочу, чтобы настала моя очередь попробовать ее на вкус под одеялом.

Я вздрагиваю, что-то болит внутри меня, когда я просто смотрю на нее.

Разжимая ее нижнее белье, я наклоняюсь, ожидая, когда она наденет его.

— Переночуй сегодня у меня дома, — предлагает она.

Я натягиваю на нее трусики и слышу, как включается вода. Лив надевает майку.

— Вся твоя семья узнает, — замечаю я.

Она замолкает, и я понимаю, что сказала что-то не то.

Я встречаюсь с ней взглядом и вижу вопрос в ее глазах.

— Не смотри на меня так, — прошу я, беру ее шорты с кровати и помогаю ей надеть их, но не понимаю, зачем я это делаю. — Я все еще пытаюсь понять, что происходит. Просто позволь мне насладиться этим прежде, чем весь мир выскажет свое мнение.

— Расслабься, Клэй. — Она убирает прядь моих волос с глаз. — Я не собираюсь рассказывать об этом. Хочешь сохранить это в тайне, я не против.

Почему?

Я поднимаю голову и смотрю на нее.

Лив просто пожимает плечами.

— Я имею в виду, это же не отношения, верно?

Эмм… Я открываю рот, но не могу выдавить ни слова. Наверное, нет. Я не задумывалась над этим.

Только то, что она — единственный вариант для меня. Что она единственное, чего я хочу от этого мира.

— Через несколько месяцев ты уедешь в колледж, — продолжает Лив, — так же, как и я. И я все еще не совсем уверена, что ты мне нравишься, так что…

Я улыбаюсь при этих словах.

— Я нравлюсь тебе, — дразняще провожу пальцем по ее ноге. — И ты вернешься в школу.

Она поднимает бровь.

— Я буду так рада, — флиртую я.

Типа очень рада.

— То есть чьей-то задницы будет достаточно, чтобы я вернулась в этот гадюшник.

— Не просто чьей-то задницы, — напоминаю ей. — И я со временем стану даже лучше.

Я знаю, это был мой первый раз и она, возможно, потеряет терпение из-за того, что будет вынуждена учить меня всему, но я быстро учусь.

Лив приподнимает мой подбородок, больше не улыбаясь.

— Ничего не меняй, — требует она.

Дрожь пробегает по мне, и я обнимаю ее за талию, смотря на нее снизу-вверх.

Я не хочу, чтобы люди реагировали на это. Я просто хочу ее. И все. Почему я не могу получить то, что хочу?

Я просто не хочу объяснять это всем людям, словно им есть какое-то дело до этого.

Но я не готова остановиться. Мы уже сделали это, и независимо от того, узнают ли мои друзья, что я переспала с ней один или двадцать раз, это все равно то, что я не могу исправить. Так почему бы не сделать это еще пару раз?

Не буду спать сегодня ночью. Мне не нужен сон.

— Не проси никого забрать тебя, когда доедем до школы, — говорю ей я. — Обойди ее. Я проеду мимо и заберу тебя. — Мои губы растягиваются в улыбке. — Переночуем у меня дома.

Моих родителей, вероятно, не будет дома, а если и будут, то они нам не помешают. Просто я и подруга — говорим о парнях, едим вредную пищу и делаем в темноте то, что захотим. Всю ночь.

— Хорошо, — соглашается Лив.

Я улыбаюсь, и мы заканчиваем одеваться. Схожу с ума от мысли, что проведу с ней всю ночь. Только мы вдвоем.

Может, я приготовлю ей что-нибудь поесть. Мне не терпится увидеть ее не только в своей комнате. Я хочу увидеть ее на кухне, в ванной, в душе…

Крисджен приносит нам кофе, и в течение часа мы принимаем душ и собираем вещи, впереди целые выходные, которые я, если сделаю все по-умному, смогу провести с Лив.

Весь обратный путь в школу — это пытка. Крисджен предлагает Лив отвезти ее домой, так как она привезла ее сюда, но, к счастью, та отказывается, решив вместо этого поехать со мной на автобусе.

Она проскальзывает на место справа, и я останавливаюсь, почти садясь рядом с ней, но Эми идет позади меня, и я паникую, двигаюсь еще на пару рядов и сажусь на место слева.

Лив ловит мой взгляд, прислоняется к окну, закидывает ногу на сиденье и подмигивает мне.

Я пытаюсь выровнять дыхание, все еще чувствуя себя дерьмово, но она знает, что в чем дело. Скоро она завладеет всем моим вниманием.

Время от времени мы поглядываем друг на друга, и я ловлю себя на том, что смотрю на нее, когда она откидывается назад, закрыв глаза, а в ее наушниках играет музыка. Румянец согревает мои щеки, когда я думаю обо всем, что только что произошло между нами, и о том, что я все еще чувствую ее запах на себе. На своих волосах.

У меня был секс. С кем-то. Раньше я мастурбировала, но значит ли это, что теперь я не девственница? Моя девственная плева еще цела, но ведь это не показатель, верно? У парней ее нет, но они все равно называют себя девственниками, если не занимались сексом.

Я больше не девственница. Закусываю губу, чтобы не заулыбаться. Лив была моей первой.

Я снова оборачиваюсь, наблюдаю, как она слушает музыку, и чувствую себя по-другому. Наверное, это своего рода клише: думать, что секс меняет тебя. Старые шутки типа «я выгляжу по-другому» и все такое.

Но я ощущаю себя по-другому. Крисджен и Эми давно лишись девственности, но я знаю, что им не понравился их первый раз.

Но мой не мог быть лучше. Правда, за исключением уединения и возможности еще немного подержать ее в объятиях.

Как она собирается порвать мою плеву? И что насчет защиты? Должны ли мы использовать что-нибудь? Дерьмо. Мне нужно узнать об этом.

Но сначала — мой дом.

Я чуть не прокусываю губу, вонзаясь в нее зубами и сдерживая улыбку, когда выхожу из автобуса и чувствую ее позади себя. Достаю ключи, стараясь сохранять спокойствие, но не могу остановить спазмы в животе.

Не собираюсь ни на шаг отдаляться от нее в течение следующих двадцати четырех часов. Боже, я стала зависимой.

Но кто-то обнимает меня, поднимает вверх и кружит. Я вздрагиваю.

— Эта драка взорвала «Ютуб», детка, — восклицает Каллум и целует меня. — Вот это моя девочка!

Я пытаюсь вырваться из его объятий. Что? Драка?

Почему он здесь? Я оглядываюсь и вижу, как за остальными членами команды пришли родители и все садятся по машинам. Я не вижу Лив.

Я кладу руки ему на плечи.

— Отпусти меня, Каллум.

Где Лив?

— Не беспокойся, — говорит он. — Она напала на тебя в кафетерии. И заслужила это.

Он говорит о вчерашней драке на поле. Теперь кажется, что она произошла много лет назад.

Каллум берет меня за руку.

— Пойдем. Купим еды, и я отвезу тебя домой. — У меня кружится голова от того, что мне придумать, чтобы отослать его, но он оглядывается через плечо. — Эми! Позвони Крис и Майло и скажи, чтобы они встретили нас в «Коко».

Нет. Я вырываю свою руку из его, упираясь пятками.

— Я на машине.

— Хорошо, — он берет мои ключи. — Потому что я нет. Я поведу.

Накрапывает дождь, и я оглядываюсь, когда он направляется к моему фургону. Лив стоит у открытых ворот и наблюдает за мной. А дождь льет все сильнее, и вот она уже расплывается за ливнем.

— Клэй! — кричит Каллум. — Да брось!

— Мы поедем с тобой! — Эми проскакивает мимо меня, ведя за собой незнакомого мне парня, а я стою там, глядя, как Лив переступает с ноги на ногу, капли дождя стекают по ее ногам. Мы встречаемся взглядами, и через мгновение она в нескольких дюймах от меня сворачивает налево по тротуару. Она исчезает за углом школы, прячась под деревьями, как я ей и сказала.

Так, чтобы я могла ее забрать.

Черт. Я бегу к своей машине, готовая сказать им всем, чтобы они поехали на какой-нибудь другой машине. У меня есть дела. Мне нужно встретиться с мамой на примерке, или навестить Мими, или меня наказали за драку, или что-то в этом роде, но…

Каллум все равно захочет, чтобы его отвезли домой.

— Поехали! — кричат мои друзья с задних сидений.

— Просто… — стиснув зубы, я готова закричать.

Они узнают. Они поймут: что-то случилось. Они приедут ко мне домой. Будут шептаться за моей спиной. Может, Эми и Крисджен уже догадываются о чем-то. Этим утром мы не были осторожны.

— Я не собираюсь завтракать, — говорю я. — Вы даже не спросили. У меня есть дела.

— Какие? — любопытствует Эми.

Сучка.

— Я еду с мамой за покупками в Майами. Какое тебе до этого дело?

— А твоя мама знает это? — уточняет она. — Потому что сегодня она с моей мамой встречается с поставщиками для пасхального бранча. В Майами.

Черт. Я забыла.

Каллум усмехается и одаривает меня снисходительной улыбкой:

— У тебя есть парень на стороне, Клэй?

Я ухмыляюсь в ответ, но стены смыкаются, и… Я не могу думать. Не хочу, чтобы узнали.

Схватив ключи, отталкиваю Каллума с дороги:

— Никто не водит мою машину.

Сажусь на водительское сиденье, пока он обегает машину и забирается на пассажирское рядом со мной.

Я напишу Лив. Уеду, но встречусь с ней позже. У нас есть весь день. И все выходные.

Мне удастся что-нибудь придумать.

Но, когда я выезжаю со стоянки, сворачиваю налево и вижу ее фигуру, идущую под ливнем, я понимаю, что облажалась. Я немного притормаживаю, замечая, что она уже промокла, и так сильно хочу остановиться. Я сказала, что буду там.

Но я не останавливаюсь. А проезжаю мимо, оставляя ее позади в зеркале заднего вида, закрываю глаза и вот-вот заплачу.

Я не могу, Лив. Прости.

Это не отношения. Осенью она пойдет в один колледж, а я — в другой. Она переживет это.

Семнадцать

Оливия

Я протягиваю к Клэй руку, но останавливаю себя. Распахиваю дверь и выбегаю из комнаты, убедившись, что она позади меня, мы бежим вниз по лестнице, слышим шум болтовни, смеха и визга, когда гудок кричит в ночи снаружи.

Клэй поправляет одежду и прическу.

— Что это?

— Старая штормовая сирена.

— Она все еще работает?

Конечно. Я выглядываю в окно, пока мы спускаемся, и вижу, как высоко поднимаются волны и обрушиваются на пляж. Стрелы дождя пронзают окна, лестница теперь пуста, так как все эвакуируются, не столько потому, что люди напуганы, сколько потому, что дождь означает наводнение канала. А сильный дождь означает, что пути закрываются на случай, если поезду придется нарушить расписание, чтобы выбраться из Доджа.

Всем из Сент-Кармена нужно немедленно возвращаться домой, иначе они останутся здесь на всю ночь.

Люди вываливаются из маяка, бегут к машинам. Но мы с Клэй останавливаемся и оглядываемся по сторонам. Со мной пришли Даллас, Трейс и Айрон, и я смотрю мимо дома смотрителя маяка, вниз по грунтовой дороге, идущей параллельно пляжу, и вижу фургон моего брата.

— Боже мой, — выдыхает Клэй, прикрывая голову, из-за дождя одежда прилипает к телу.

Я поворачиваюсь к ней, гадая, стоит ли нам попрощаться сейчас, но затем принимаю решение.

— Садись в фургон моего брата.

Она остается.

Я иду, и ей, черт возьми, лучше пойти за мной.

Мы обе бежим, затем останавливаемся, отрезанные толпой, бегущей во всех направлениях, когда все сталкиваются друг с другом и скользят по земле. Фары освещают ночь, двигатели глохнут, дождь уже залил всю дорогу, и я вижу, как Даллас и Айрон пробираются к фургону.

Но затем я слышу чей-то крик.

— Мне все равно!

Крисджен стоит напротив своего дерьмового бойфренда, бросает телефон и дает ему пощечину, тем самым провоцируя его.

— Мне плевать! — продолжает она.

Он приближается к ней, задняя дверь его машины открыта, и внутри сидит пара парней из нашей школы.

— Выложи их! — говорит ему Крисджен, из-за дождя ее белый кроп-топ стал просвечивающим, а волосы упали на лицо. — Выложи видео, и сообщения, и вообще все! Плевать! Мне все равно.

Он хватает ее за волосы, и я резко перевожу на них свое внимание. Какого черта?

— Лив, идем! — рядом со мной раздается голос Айрона.

Но я игнорирую его, видя, как Клэй направляется к своей подруге впереди меня.

— Майло! — предупреждающе восклицает она.

Но он не обращает на нее никакого внимания.

— Тебе все равно? — рычит Майло в лицо Крисджен.

— О чем он говорит? — Клэй обращается к подруге.

— Он давно заснял меня на видео, — тяжело дыша, отвечает она, когда он дергает ее за волосы. — Этому маленькому сученышу не понравилось, что я танцевала с другим, поэтому он выложил его.

— Что он сделал? — рявкает Клэй, видимо, позабыв, что сделала со мной то же самое, но это неважно.

— И ей все равно, — повторяет Майло ее слова. — Ей плевать.

— Да, выложи все! — рычит она — Это будет лучший способ избавиться от тебя!

И следующие действия происходит до того, как я успеваю прыгнуть — он ударяет ее по лицу, отчего она разворачивается и падает на машину. Но, к счастью, Крисджен восстанавливает равновесие, а я бросаюсь к нему, но потом чувствую, что Айрон первый настигает парня.

Нет. Я останавливаю его и тяну назад, понимая, что еще один арест станет для него последним.

— Я разберусь с этим, — со злостью в голосе говорю я, отталкивая его.

— Отвали, — он толкается, пытаясь пройти мимо меня, чтобы порвать Майло на куски.

— Нет! — кричу я.

Я поворачиваюсь, чтобы помочь Крисджен, но она уже пришла в себя. Развернувшись, она бьет Майло кулаком по лицу, и он хватается за челюсть и слегка горбится. У меня едва хватает времени, чтобы впечатлиться, прежде чем он тыльной стороной ладони бьет ее наотмашь, и Крисджен падает на землю.

Мой брат хватает меня за плечи, пытаясь оттащить, но я упираюсь ногами в землю, хочу прыгнуть Майло на спину и повалить его, но Айрон собирается убить его, и прямо сейчас мой брат важнее.

Клэй подбегает к Крисджен, но Майло наклоняется и хватает свою девушку. Он толкает ее на заднее сиденье.

— Познакомься с моими друзьями, — говорит он, сплевывая кровь. — Хочешь переспать с другими парнями? Можешь переспать с ними.

Парень на пассажирском сиденье оглядывается на ошеломленную Крисджен, а парень, сидящий рядом с ней, обнимает ее, и Майло захлопывает дверь.

Я бросаюсь к машине, дергаю за ручку и ударяю в стекло.

— Майло! — вопит Клэй. — Нет!

— Чертовы Святые — куски дерьма! — рычит Айрон, пытаясь разбить окна.

Но Майло нажимает на газ, и четверо парней увозят Крисджен с собой.

— Лив! — кричит Клэй.

— В машину, сейчас же! — кричит Айрон, я поворачиваюсь и вижу, как Даллас и Трейс запрыгивают в фургон. Боже. Сегодня Айрон отправится в тюрьму.

Он бежит к фургону, когда Даллас разворачивает его, и я толкаю Клэй к задней двери.

— Залезай.

Я не позволю братьям разбираться с этим в одиночку. Обычно они сами виноваты в своих проблемах, но сейчас нужно помочь Крисджен. Я открыла залив Святым. Это моя вина.

Мы залезаем в машину, Даллас включает двигатель, и мы мчимся за дурацкой тачкой Майло.

— Парни, не надо, ладно? — прошу я их. — Пожалуйста. Мы заберем ее и сразу же уедем.

Но никто не слушает меня.

— Куда он поехал? — Даллас оборачивается и смотрит на Клэй.

— Я откуда знаю? — Она смотрит на него в ответ, а затем переводит взгляд на меня, приготовившись защищаться. — Назад по рельсам, где, вероятно, больше полицейских, чтобы остановить вас, ребята.

— Его дом, Фокс Хилл, куда-то еще? Куда? — спрашиваю я ее.

— Я не знаю! — повторяет она. — Нет такого клуба, куда наши мужчины водят женщин для совершения тяжких преступлений, Лив! Чего ты от меня хочешь?

Клуб…

— Фокс Хилл! — кричу я братьям, хватая жетоны и ключи, висящие на цепочке у меня на шее. Сначала попробуем там.

Клэй достает телефон, вероятно, чтобы позвонить Крисджен.

— Возьми трубку, возьми трубку… — Но спустя мгновение она выплевывает ругательство, отключает звонок и звонит кому-то еще. — Майло, ты козел, — затем она снова отключает звонок, Майло тоже не отвечает. — Я звоню в полицию, — решает она. — Мне все равно.

Но я забираю у нее телефон.

— Не надо.

Она пристально смотрит на меня.

— Она пострадает из-за него.

— Мы можем пострадать из-за него.

— Именно этого они и хотят, — кричит Даллас с переднего сиденья, наблюдая за Клэй через зеркало заднего вида. — Вы все живете ради этого, не так ли? Вам настолько скучно? Вам нужно в трущобы, чтобы время от времени испытать адреналин? Да?

Она сужает глаза до щелочек, смотря на него в ответ.

— Ты заставила эту сучку флиртовать с Трейсом, чтобы ее парень приревновал, — ворчит Даллас, — и ты делаешь то же самое, мелькаешь здесь своей гребаной маленькой задницей и морочишь голову Лив.

Я сжимаю челюсть. Отлично. Спасибо, Даллас.

Но вместо того, чтобы накричать на него в ответ, Клэй поворачивается ко мне.

— Я не пытаюсь заставить Каллума ревновать.

— Ты пришла с ним, не так ли? — я смотрю на нее. — Шестерка Тристы всего лишь игрушки для тебя.

— Это не так.

— Заткнись.

Я перевожу взгляд в окно, стараясь не смотреть ей в глаза. Я знаю, что поступаю несправедливо, но Даллас прав. Дерьмо попадает в вентилятор, и в этом виноваты все Святые. Если Айрона арестуют, платить будем мы. Не Клэй. Осенью она уедет в колледж, и ее маленькая интрижка с девушкой оставит у нее приятные воспоминания. Что я, черт возьми, делаю?

— Знаешь, — произносит она низким жестким голосом, — давай престанем делать вид, что я заставляю тебя делать то, чего ты не хочешь. Если бы ты так сильно злилась на меня, то не вернулась бы в школу. Ты бы не вернулась ко мне.

— А я и не вернулась к тебе.

На мгновение она теряет дар речи, и, когда мы подпрыгиваем на рельсах, я слышу, как она начинает стонать.

Я снова поворачиваюсь к ней.

— Боже, у тебя прекрасное тело, — Клэй повторяет мои слова. — Я хочу, чтобы ты лишилась девственности в моей кровати.

Да ты, должно быть, шутишь надо мной.

— Я могу сделать все, что ты захочешь, — шепчет она, тяжело дыша и поглаживая себя. — Я сейчас, Коллинз. Трахни меня.

Трейс фыркает на переднем сиденье, в то время как Айрон повернулся и наблюдает за ней.

Я вижу, как Даллас качает головой.

С трудом сглатываю.

— Да, тебе понравилось это, не так ли? — резко отвечаю я. — Тебе нравится, когда я внутри тебя. Ты хочешь большего. Не его. А знаешь почему?

Она поднимает бровь.

— Потому что ты лесбиянка, — говорю я. — Ты квир, Клэй. Как и я.

Уголки ее рта напрягаются.

— Это не так.

Значит, только я? Дело только во мне. Вранье. Сегодня вечером она разглядывала Крисджен на танцполе. Ну, не то чтобы разглядывала ее, но она определенно ее заметила.

— А что, если я скажу, что была влюблена в тебя? — спрашиваю я ее. — Что ты почувствуешь?

Она пристально смотрит на меня, ее мокрые светлые волосы прилипли к телу, большие голубые глаза на долю секунды теряют свою решимость. Ее грудь немного опускается, она глубоко дышит.

— Я влюблена в тебя, Клэй, — говорю я.

В машине воцаряется тишина, будто мои браться боятся даже вздохнуть, потому что иначе смогут пропустить что-нибудь. Ее губы слегка приоткрываются, и, боже, мягкость, отражающаяся у нее в глазах, создает впечатление, будто ее обдувает легкий ветерок. Клянусь, я вижу улыбку, которую она еле сдерживает, и хочу сказать это снова.

— Шучу, — я заставляю себя усмехнуться. — Просто хотела посмотреть, насколько ты лесбиянка.

Она резко отводит взгляд, сосредотачиваясь на окне, и я смотрю на ее отражение в своем. Я почти вижу ее легкое рычание, когда она тоже смотрит на мое отражение.

Я не влюблена в нее. Я ухожу.

Дождь хлещет по окнам, ветер сдувает капли в линии, бегущие по стеклу, и следующее, что я помню, Даллас дергает руль влево и нажимает на тормоза.

Машина останавливается, и Даллас поворачивает на парковку.

— Схватите этих мерзавцев, — рычит Айрон, доставая монтировку.

— Стойте! — кричу я, видя, что мы оказались на Главной улице. Мы догнали их до того, как они смогли добраться до Фокс Хилл. Слишком много людей вокруг.

Но меня никто не слушает.

Парни открывают двери, выбегают из машины, пока бушует шторм и порывы ветра гнут пальмы. Я выскакиваю и лечу к брату, пока Клэй и Трейс обегают машину.

Я хватаю Айрона за пояс и со всей силы тяну его на себя.

— Стой!

Он просто хочет подраться. Чтоб его. Он одновременно самый жестокий и милый парень, которого я знаю.

Машина Майло заглохла, его правая передняя шина приподнята на тротуаре возле магазина «Очарование», где продаются мыло и шампуни. Светофор, висящий над серединой проезжей части, подпрыгивает на проводах, и улицы пусты: все прячутся в своих домах.

Еще одна тачка притормаживает позади фургона Далласа. Арасели и Сантос выпрыгивают вместе с другими друзьями моих братьев: Кариссой, Бенни и Томбом. Я замечаю фары над крышей машины Майло, это Каллум Эймс подъезжает на своем мустанге, спеша на помощь своему другу.

Дерьмо-о-о.

— Крисджен! — кричит Клэй.

Она распахивает заднюю дверь и вытаскивает подругу. Крисджен спотыкается, держась за голову, но в ее открытых глазах читается паника.

Майло вылезает из машины и обегает капот, шина, вероятно, не работает, ось, скорее всего, сломана.

Мои волосы прилипают к телу, прядь упала мне на нос, и я хватаю Крисджен и толкаю ее с Клэй к фургону моих братьев.

— Залезайте.

Я поворачиваюсь и тяну за собой Айрона.

— Оставь их, — рычу я, но его взгляд все еще сверлит Майло. Айрону плевать, что он ударил Крисджен. Точнее, ему не понравилось это, но это всего лишь предлог для драки, а еще мужчины чертовски глупые.

Он подходит к нему, но я снова тяну его.

— Нет! — я осматриваюсь. — Трейс! Даллас! Садитесь в машину! Все, сейчас же!

Но Крисджен убирает руку от лица, видит кровь, размазанную по ее пальцам, и смотрит на Майло.

— Ты, сукин сын!

И она бросается к нему, размахивая руками, и Айрон получает то самое приглашение, в котором нуждался.

Он наклоняется, хватает ее за плечи и оттаскивает, подталкивая ко мне, а затем сам бросается на Майло.

И следующее, что я вижу, это как все втянуты в драку.

— Нет! — кричу я.

Айрон хватает Майло за воротник и бросает его на капот своей машины, прижимая монтировкой, Даллас падает на землю, один из друзей Майло врезается в него и падает вместе с ним.

Я оглядываюсь по сторонам.

— Клэй! — рычу я, замечая, что она держит Крисджен за руку, смотрит по сторонам и пятится, их мокрые волосы развеваются из стороны в сторону. Почему, черт возьми, она не в машине?

Она встречается со мной взглядом, и я собираюсь подойти к ним, но кто-то хватает меня за волосы.

— А-а-а! — всхлипываю я.

Я падаю на землю, мое запястье выворачивается и ударяется о тротуар, я переворачиваюсь и, моргая, смотрю на Арасели сквозь пелену дождя.

— Дай им поиграть, Лив, — рычит она. — Забирай свою маленькую скучную киску и убирайся отсюда.

Я рычу и ударяю ее по колену ногой. Она вздрагивает и наклоняется, но, прежде чем успевает упасть, Клэй врывается и толкает ее на землю.

Втянув воздух, наблюдаю, как Арасели падает на тротуар и кричит.

Я стреляю глазами в Клэй. Черт.

Майло бросается на Айрона, ударяя его плечом в живот, Сантос и Трейс бьют Преппи, опуская его на землю, а Даллас держит Каллума в удушающем захвате, но Каллум вырывается и бросает Далласа через плечо на тротуар. Мой брат с воем падает на землю.

— Клэй! — я подбегаю и хватаю ее за руку. — Стой! — прошу я.

Она хмурится.

— Забирай Крисджен и езжай домой! — кричу я сквозь шторм, сердито взглянув на них обеих. — В любом случае, это твоя вина. Просто уходи!

Мне не нужна ее помощь. Это последнее, что мне нужно. Арасели не моя подруга, но она мне как сестра. Я могу ударить ее. Клэй не может ударить ее.

— Просто идите домой! — требую я.

Поднимаю Арасели на ноги. Даллас прав. Никто из них не заплатит за это. Но Болоту это не сойдет с рук. Мы заплатим за все, и завтра мои братья предстанут перед судом.

Как только Арасели встает, она отталкивает меня и бежит обратно в драку, наклоняясь и дергая Эми за волосы, оттаскивая ее от Кариссы.

Я поворачиваюсь ко все еще стоящей на улице Клэй, хаос царит вокруг нее, делая ее похожей на глаз шторма [14]. Дождь, льющийся по ее лицу, похож на слезы, глаза Клэй тоже блестят.

— Мы всегда будем такими, — говорю я ей громко, но вокруг слишком много всего происходит, чтобы кто-нибудь мог нас услышать. — Видишь это? Я предана семье, а ты боишься свою семью и своих друзей. Это все, чем мы когда-либо будем!

Почему она пришла сегодня вечером? Ей следовало просто оставить меня в покое.

— Никто не стоит таких хлопот, — продолжаю я. — Даже ты.

Ее взгляд опускается, и в первый раз я понимаю, что ей нечего ответить. Она знает, что это правда. Мы никогда не будем держаться за руки, а я всегда предпочту ей свою семью.

Эми падает на землю около ног Клэй, вскрикивая, когда приземляется на локоть. Красный цвет мгновенно начинает окрашивать дождливую улицу.

Клэй едва замечает это, глядя вниз и моргая, будто она была вовлечена в эту драку и сейчас пытается понять, что происходит.

Арасели хватает ее за волосы и ударяет ее голову о землю. Лицо Клэй искажается от боли, но она не издает ни звука, когда Ара толкает ее ногой, и та приземляется в лужу, прерывая падение руками.

Арасели подходит ближе, я подбегаю, чтобы остановить ее, но она снова хватает Клэй, стягивает волосы и тащит ее.

— Ара! — рявкаю я.

Но меня никто не слышит. Я поднимаю глаза в поисках братьев, дождь окутывает все вокруг. Даллас прижимает руку к глазу, вероятно, чтобы остановить кровь, когда он замахивается ногой назад и пинает что-то с другой стороны машины Майло. Я не вижу, кого он наконец-то одолел.

Трейс лежит на земле под Люком Хаусманом, душит его снизу, в то время как Майло пытается поджать под себя ноги и встряхнуть головой.

Арасели отпускает Клэй, но только на мгновение. Сжимая в кулаке майку Клэй, Ара тянет, разрывая ткань, и я слышу, как она кричит. Клэй обнимает себя рукой, прижимая ее к телу, поскольку все, кажется, происходит в замедленной съемке.

Ара отпускает ее, вытаскивает нож, взмахивает лезвием, берет прядь волос Клэй и…

Я делаю глубокий вдох. Срываюсь на бег, достаю собственный нож из заднего кармана и протягиваю руку, дергая одну из косичек Арасели. Она рычит, но отпускает Клэй как раз вовремя, и я встаю между двумя девушками, пристально смотря на Ару.

— Она моя, — огрызаюсь я. — Моя! Отвали от нее, или сегодня она будет не только моя, но и Арми.

Арасели пронзает меня своим огненным взглядом, и я знаю, что ничто не делает ее более безумной, чем Арми с другой женщиной. Потому что он — то, чего она действительно хочет. Даже несмотря на то, что она его не интересует.

Ара поднимается и свирепо смотрит на меня.

— Она не всегда будет с тобой рядом, ты знаешь это?

Когда она уходит, ее угроза все еще висит в воздухе.

Я смотрю вниз на Клэй, она все еще прижимает рубашку к телу, лифчика под майкой нет. Развязываю мокрую рубашку и набрасываю ее на Клэй.

— Ты не ушиблась? — спрашиваю я.

Она качает головой и, бросив майку, продевает руки в рукава рубашки. Смотрит в сторону, ни на чем не фокусируясь. Она вообще понимает, что Арасели собиралась отрезать ей волосы?

— Я не лесбиянка, — тихо произносит она, и мне приходится напрягаться, чтобы расслышать ее сквозь шум дождя. — Я просто влюблена в тебя, Клэй.

Во рту резко все пересыхает. Что?

На ее глазах наворачиваются слезы.

— Не могу извиниться за все, что делаю для того, чтобы причинить тебе боль, Лив. — Она наконец поднимает глаза, пытается сморгнуть капли дождя. — Потому что не могу поклясться, что остановлюсь.

Я наблюдаю за ней.

— Но я клянусь, — продолжает она, — мне больно каждый раз, когда ты это делаешь.

У меня дрожит подбородок.

Мои инстинкты подсказывают мне отойти. Что это значит? Ты думаешь, это оправдывает последние три с половиной года?

Но боль в ее глазах разрывает мне сердце, и в этот момент мне плевать, что еще она придумала для меня, потому что я тоже могу оттолкнуть в ответ. Просто не останавливайся.

Сирены пронзают воздух, и мы обе поворачиваем головы: синие и красные огни вспыхивают сквозь дождь, передвигаясь по улице. Некоторые девушки разбегаются, бегут к машинам, а другие летят к зданиям и исчезают между ними.

Я вскакиваю на ноги и поднимаю Клэй.

— Мои братья, — выдыхаю я.

Они разбегаются, Даллас уносится на фургоне прочь, и я не могу сказать, все ли с ним, но улицы быстро пустеют, и я не собираюсь стоять здесь.

Я сжимаю руку Клэй.

— Вперед.

Я бегу, тяну ее за собой, но ей требуется всего мгновение, чтобы догнать меня, и, прежде чем я это осознаю, мы уже за углом. Я захлопываю дверь бутика, неоновая вывеска с надписью «Лавиния» не горит. Оглянувшись по сторонам, замечаю, что уличные фонари тоже не работают. Электричество отключено.

Я вытаскиваю ключи из нагрудного кармана рубашки Клэй — моей рубашки — открываю дверь магазина и жду, пока она зайдет, а затем следую за ней.

Сверкает молния, гремит гром, и мое сердце почти останавливается, манекены внутри выглядят как люди. Я запираю дверь изнутри.

Подхожу к окну, выглядываю на улицу через занавески.

— Видишь что-нибудь? — спрашиваю я.

Я должна быть со своими братьями, но все произошло так быстро. Последнее, что Дартмут должен узнать, это то, что меня арестовали за драку.

Но Клэй не отвечает мне.

Отойдя от окна, я вхожу в главную комнату, шторы висят слева от меня и отделяют три примерочные. В центре находится возвышение, по бокам расставлены кресла, а на стенах висят зеркала. Клэй стоит у окна справа от меня, рядом с тиарой и выставками украшений.

Но она не смотрит в окно. Она пристально глядит на меня.

— Клэй? — зову ее.

Она в порядке?

Моя фланелевая рубашка висит на ней, вода капает с расстегнутых рукавов, и я вижу перевернутый V-образный участок кожи, начинающийся под ее грудью и опускающийся ниже пупка. У нее не было возможности застегнуть рубашку до конца.

Волосы Клэй потемнели от дождя, капли блестят на лице, а юбка прилипает к бедрам.

Красные и синие огни вспыхивают за занавесками, и я обращаю свое внимание на окно, им требуется всего несколько секунд, чтобы проехать и исчезнуть на улице.

Клэй двигается, снимает свою маленькую сумочку через голову и лезет внутрь за телефоном, а потом швыряет сумочку на пол.

Я должна проверить свой телефон, не повредился ли он от воды. Видео, которое она сняла, всплывает в моих мыслях и наполняет возбуждением. У меня нет наших совместных фотографий, кроме фотографий команды.

Она подходит ближе, медленно продвигается вперед и проводит пальцем по стеклянным столам вдоль стены. Я знаю, чего она хочет. Ее соски похожи на ягоды, торчащие сквозь мою рубашку, и мой взгляд снова падает на ее ноги, вода подчеркивает тон ее бедер и загар. Мне хочется облизать губы, но я не делаю этого.

— Хочу, чтобы ты оставила меня в покое, — тихо говорю я.

Она игриво водит указательным и средним пальцами по столу, по-видимому, довольная тем, что теперь я полностью в ее распоряжении.

— А знаешь, чего хочу я? — спрашивает она. — Я хочу, чтобы ты перестала мне врать.

Это мои слова.

Она нажимает на свой телефон, отводя от меня взгляд всего на мгновение, прежде чем заиграет песня. Играет песня «Dirty Mind», и Клэй идет ко мне, подстраивая свои шаги под мелодию, будто танцует. Словно она охотится.

— Потому что я точно знаю, что тебе нравится. — Она встречается со мной взглядом. — Несмотря на то, что выходит из твоего глупого рта.

Прошу прощения?

Она хватает меня за запястья и заламывает руки мне за спину, прижимаясь грудью к моей груди, на этот раз забирая у меня контроль. У меня нет времени сделать вдох, прежде чем она отпускает меня, толкает в мягкое кресло позади, и начинается припев, ее тело опускается на мое в такт музыке.

Какого черта? Мои глаза расширяются, тепло распространяется между ног, когда внезапно музыка наполняет комнату, Клэй нависает над моим ртом, смотрит мне в глаза и прижимается ко мне бедрами.

Жидкий огонь распространяется по моему животу, и неожиданно мне не хватает воздуха.

Боже мой.

Она поднимает мою голову, играет со мной, выгибается, закрывает глаза и откидывает шею назад, когда ее тело движется, словно трахает меня во время танца. Я опускаю взгляд, не в силах расслабиться, но и не желая останавливать ее. Я не могу.

Провожу руками по ее талии, но она отбрасывает их, прижимая к подлокотникам кресла, и отталкивается от меня.

Клэй отходит назад, двигаясь медленно — так медленно — в такт музыке, вытягивая спину, длинную и грациозную, и я не знаю, когда она сняла туфли, но ее красивые ногти на ногах выкрашены в такой едва заметный светло-розовый цвет. Она не отрывает от меня взгляд и проводит рукой по своему телу, расстегивая пуговицы. Рубашка спадает с одного плеча, и я наклоняюсь вперед, упираясь локтями в колени, едва ощущая свои конечности. Она расстегивает молнию на юбке, ее бедра двигаются в такт.

Я хочу встать. Честно, хочу. Я должна уйти.

Но Айрон прав. Все в нашем вкусе, когда раздеты. Клэй сбрасывает одежду, и ее задница выпячивается, раскачиваясь по кругу. Она поворачивается и смотрит вперед, отдавая мне все свое обнаженное тело, за исключением стрингов.

Я не могу отвести от нее глаз, боль пронзает мое тело, когда я сжимаю кулаки.

Закинув локоть за голову, она проводит другой рукой вверх по телу, касаясь своей идеальной груди. Ее руки опускаются по лицу, телу и останавливаются на трусиках, пальцы проскальзывают сквозь белые ленточки на бедрах, маленький треугольник белого кружева прикрывает ее.

Какого черта она надела это с юбкой? И танцевала в этом с Каллумом.

Мой взгляд устремляется на нее. Она все еще наблюдает за мной сверху вниз, теперь едва двигаясь. Засунув три пальца в рот, она смачивает их и проводит рукой вниз по своему телу, медленно двигаясь к этому маленькому треугольнику между ног. Ее грудь тяжело вздымается и опускается, и я вся дрожу. Боже, только посмотрите на нее…

Просунув пальцы одной руки под резинку, она играет с собой поверх мокрых трусиков, медленно дергая за ленту и дразня меня. Издевается надо мной. Обещание в ее глазах, что с каждым разом она будет опускаться все ниже и ниже.

Клэй снова наклоняется ко мне, едва касаясь моих губ, и я так сильно хочу прикоснуться к ней. Но вместо этого я хватаюсь за подлокотники.

— Я не могу оставить тебя в покое, — шепчет она.

Пальцы покалывает.

Не оставляй меня одну. Я идиотка.

— Иногда мои чувства к тебе хорошие, а иногда плохие, — добавляет она, — но они всегда сильны, Лив. В моем сердце только ты.

Она поворачивается лицом к зеркалам и опускается мне на колени. Переплетая свои пальцы с моими, она удерживает мои руки на расстоянии, когда отклоняется и кладет голову мне на плечо. Покачивая бедрами в такт музыке, она смотрит мне в глаза, прижимаясь задницей, и, хотя моя одежда мокрая и холодная, у меня выступает пот.

Я нахожу ее отражение в зеркале перед нами, стон вырывается, как только я вижу ее тело, извивающееся на мне. Ее соски темные и твердые, живот плоский, и я больше не могу сдерживаться. Мои руки начинают дрожать, и я вырываюсь, одной рукой обнимаю за талию, а другой тянусь, чтобы запустить пальцы в ее волосы. Удерживая на месте, я целую ее, нахожу язык, и я так чертовски голодна, что хочу проглотить ее целиком.

Ее влажный рот касается моего, и я опускаю другую руку к ней в трусики, нахожу ее бугорок и ласкаю его очень нежно.

Она стонет, и я чувствую ее улыбку сквозь поцелуй.

— Мне хочется попробовать ее на вкус, — просит Клэй. — Теперь моя очередь.

Но я не могу отказаться от этого вида прямо сейчас.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Подумай о том, что я делаю с тобой. Что тебе нравится. Так ты поймешь, что делать со мной, ладно?

Она кивает.

Я продолжаю ласкать ее клитор, медленно и нежно, раскрепощая, лаская ее киску.

— Тебе нравится? — спрашиваю я.

Клэй кивает:

— Да.

Убрав от нее пальцы, подношу ко рту и посасываю один. Она наблюдает, как я смачиваю его и опускаю обратно в трусики. Ее соски набухают, кожа морщится, и я улыбаюсь.

Потираю ее немного быстрее.

— Тебе нравится так? — спрашиваю я.

Она сглатывает.

— Да, — шепчет Клэй.

Наблюдаю за ней через зеркало, ее ноги между моими раздвинутыми, одетыми в джинсы, и она целует меня в челюсть, пока я играю в ее трусиках.

— Я собираюсь вставить в тебя палец, — предупреждаю я.

Она ищет мой взгляд, в ее глазах появляется намек на страх.

— Я буду делать это медленно.

Ее челюсть сжимается, но она не отвечает, и я воспринимаю это как согласие.

Скользнув рукой чуть ниже, я чувствую, как ее ноги напрягаются.

— Раздвинь, — шепчу я ей в губы. — Раздвинь ноги, детка.

Она сомневается, и мне кажется, что она не дышит, но затем Клэй расслабляется, скользит ногой по моей, открываясь для меня.

Я нахожу ее вход и потираю снаружи, еще не входя внутрь.

— Боже. — Я целую ее в щеку, слегка покусывая кожу. — Ты такая узкая. Я уже могу сказать, что ты будешь чертовски горячей.

Она всхлипывает, вздрагивая от моего прикосновения, и я чувствую это. Ее скользкий жар покрывает кончик моего пальца. Она готова.

Я поглаживаю ее, двигая средним пальцем чуть дальше ее отверстия, понемногу, целуя и облизывая ее кожу, когда перемещаю другую руку от ее волос к груди. Я сжимаю ее, чтобы отвлечь.

Ее тепло поднимается вверх по моей руке, и я стону, тоже чувствуя его между ног.

— Так чертовски туго, — бормочу ей в ухо. — Я хочу войти глубже.

Клэй, возбудившись, тянется назад и запускает пальцы в мои волосы.

Я засовываю палец еще немного, ее тело все сильнее сжимается вокруг меня, естественное сопротивление усиливается. Она извивается в моих объятиях, и от такого удовольствия я, черт возьми, хочу умереть.

Снова массирую ее клитор.

— Открой свою киску, — шепчу я. — Открой.

Она делает глубокий вдох, но в конце концов кивает, как послушная девочка.

— Хорошо.

Она раздвигает ноги шире, и я наконец могу вставить полностью палец. Я сгибаю его, медленно и нежно, двигаясь, массируя и проверяя снова, пока не почувствую, как она дергается, и не услышу ее вздох.

Я улыбаюсь, на мгновение закрываю глаза и целую ее в висок.

Вот оно.

Клэй на секунду перестает дышать, а я продолжаю, прижимая пальцы к ее животу, вновь касаясь одного и то же места.

Наконец, она выдыхает, расслабляется во мне и шире раздвигает бедра, давая мне все пространство, в котором я нуждаюсь, чтобы коснуться ее пальцами.

— Не останавливайся, — стонет она и ищет мои губы.

Боже, это лучше, чем оргазм.

— Сними трусики, — указываю я. — Дай мне посмотреть.

Клэй стягивает стринги до бедер, и я смотрю в зеркало. Она скользит рукой по моей шее сзади и начинает больше расслабляться, двигаясь на моем пальце и ища его. Она выгибает спину, и ее грудь подпрыгивает от толчков. Комната качается передо мной.

— Я хотела быть первой девушкой, которая поцелует тебя, — признается она.

Я смотрю вниз на свои руки. Я хотела, чтобы ты стала единственной, кто целует меня.

Мое сердце так сильно бьется. Так чертовски сильно, но она никогда этого не замечала, не так ли? А потом все начало казаться холодным, — годы холода — и я даже не заметила, насколько все стало холодным, и ничто не ощущалось так, как это. Ничего.

Я обнимаю ее крепче, зарывшись носом в волосы и ненавидя ее за все, что она делала, но больше всего — за то, что она так долго отказывала нам в этом.

— Знаю, что я у тебя не первая, — говорит Клэй. — Но ты моя. Я хочу отдаться тебе.

Слезы застилают мне глаза. Она такая чертовка, но потом говорит подобные вещи, и я просто хочу дать ей все, что она попросит. Мне хочется, чтобы она знала: я молю Бога, чтобы это было не так приятно и чтобы она не чувствовала себя так хорошо.

Снаружи бушует дождь, улицы пустынны, и кажется, что мы два единственных человека на планете. И если это так, то все будет в порядке, потому что никто не встанет у нас на пути.

— Детка, — я прижимаюсь губами к ее коже, — ты заставляешь меня таять.

Она слезает с меня, поворачивается и садится на меня верхом, и я снова просовываю тот же палец внутрь, слыша этот сладкий, тихий стон боли, когда снова заполняю ее.

Запутавшись пальцами в резинке ее стрингов, я сжимаю ее задницу, пока она трахает мою руку. Не терпится наклониться и пососать ее грудь, но мне слишком нравится вид того, как она подпрыгивает на мне, и я потираю ее большим пальцем.

Воздух пронзает звон, и мы обе моргаем, но не останавливаемся.

Одной рукой в ее киске, другой на ее заднице я поддерживаю ее, пока она роется на краю стула в поисках своего телефона.

Достав его, она выдавливает:

— Это мама.

— Ответь, — советую я. — Если не ответишь, она будет волноваться, а потом отследит твой телефон.

Ее рот открывается от удовольствия.

— Быстрее, — говорю я.

Я кончу, если она продолжит извиваться на мне вот так. Дерьмо.

Она отвечает на звонок и прикладывает телефон к уху.

— Да, мам, — тяжело дыша, произносит она.

Я тихо смеюсь, слышу голос ее мамы, доносящийся из телефона.

Клэй двигает бедрами, прикусывает нижнюю губу и смотрит при этом на меня.

— Я в порядке, — говорит, а затем зажимает рот рукой. — Я, эмм… Я с Каллумом.

Наклонившись, ласкаю ее сосок языком и улыбаюсь:

— Да, мам. Она с Каллумом.

Я продолжаю посасывать его, и она стонет.

— Ага, — отвечает она на слова Джиджи. — Я в безопасности. Вернусь домой, как только закончится дождь.

— Ты вернешься домой, когда я закончу, — исправляю ее, сильнее насаживая на мою руку.

Клэй опускается, накрывает мой рот своим, на ее губах появляется улыбка.

— Ш-ш-ш…

Мой клитор пульсирует, и я такая влажная. Я толкаюсь в нее, погружая в нее палец, чувствуя, как все тепло разливается в моем центре, и я вот-вот кончу.

Боже, черт, Клэй… Она ускоряется.

Она хнычет, я снова прикусываю нижнюю губу, чтобы отсрочить свой оргазм, когда зажимаю ей рот рукой, предвкушая, как она сейчас кончит.

— Вообще-то, я просто переночую у Крисджен, — выпаливает она. — Уже слишком поздно. Утром я вернусь домой, ладно?

Пауза, Клэй дергается, ее лицо искажается от боли, и я засовываю два пальца внутрь, тяжело дыша, когда она теряет рассудок.

— Мам, я должна идти, — выдыхает она. — Крисджен уже уходит. Я позвоню тебе утром!

Закончив разговор, она бросает телефон куда-то, и все внутри нее сжимается вокруг моих пальцев, когда она кричит.

Я дрожу, мое тело взрывается, когда она слезает с меня, и я выгибаюсь, когда она спускается и целует меня. Ее крик затихает у меня в горле, и я чувствую, как по спине стекает струйка пота.

— Черт, — я задыхаюсь.

Не могу поверить, что кончила. Я все еще полностью одета. Из меня вырывается стон, мои пальцы все еще внутри нее, когда она обнимает меня.

Я обвиваю ее руками, чувствуя тепло и влагу, окруженная ее божественной кожей.

— Там есть кровь? — спрашивает она слабым, но сладким голосом.

Я сдерживаю смех. Я убираю руку между нами и бросаю быстрый взгляд на свои блестящие пальцы, испытывая прилив гордости за то, что она от меня такая мокрая.

— Нет.

Для этого потребуется что-то больше и намного шире моего пальца. Вопреки распространенному мнению, девственная плева на самом деле не рвется. Она растягивается… Это не барьер, как думает большинство людей.

Она садится, и я вытираю палец о джинсы.

— Посмотри на меня, — прошу я.

И Клэй повинуется.

— Девственность — это концепт, придуманный людьми, чтобы заставить женщин чувствовать себя никчемными, после того как они займутся сексом. — Я деловито поднимаю брови. — Тебе не стоит беспокоиться о ее защите. Защищай свой кредитный рейтинг. Когда-нибудь это пригодится.

Она заливается смехом, и мое лицо немного вытягивается, ее улыбка успокаивает меня. Я не заставляю ее много смеяться. Конечно, она не дает мне для этого особых оснований, но как чудесно мы могли бы поладить, если бы перестали ссориться. Я бы с удовольствием узнала, какая она на самом деле.

Клэй наклоняется и целует меня в лоб.

— Горячий душ, — говорит она, прижимаясь ко мне. — Отвези меня к себе домой. Сейчас.

Восемнадцать

Оливия

Ее глаза практически светятся в темноте.

Мы лежим в моей кровати, лицом друг к другу, я подложила руки под щеку. Однако мы не спим, и она не смогла принять душ, как хотела. Поскольку мои братья были дома, она предпочла остаться в моей комнате.

Клэй пододвигается, и я чувствую ее дыхание.

— Расскажи о своем первом разе.

Я немного неловко ерзаю.

— Он произошел в машине.

В старом шевроле моего покойного отца, который Мэйкон продал год спустя, чтобы помочь оплатить мой первый год обучения в Мэримаунте.

Я пристально смотрю на нее, затаив дыхание.

— За день до этого праздновали карнавал, и мы провели весь день на аттракционах, — рассказываю я, — мы смеялись, ели вредную еду и загорали на солнце. — Я все еще чувствую горячий пластик липких сидений, когда мой разум погружается в воспоминания. — Я Мы лежим в моей кровати, лицом друг к другу, я подложила руки под щеку. Однако мы не спим, и она не смогла принять душ, как хотела. Поскольку мои братья были дома, она предпочла остаться в моей комнате.

Клэй пододвигается, и я чувствую ее дыхание.

— Расскажи о своем первом разе.

Я немного неловко ерзаю.

— Он произошел в машине.

В старом шевроле моего покойного отца, который Мэйкон продал год спустя, чтобы помочь оплатить мой первый год обучения в Мэримаунте.

Я пристально смотрю на нее, затаив дыхание.

— За день до этого праздновали карнавал, и мы провели весь день на аттракционах, — рассказываю я, — мы смеялись, ели вредную еду и загорали на солнце. — Я все еще чувствую горячий пластик липких сидений, когда мой разум погружается в воспоминания. — Я помню, что была такой потной, с прилипшими к спине волосами, но я никогда не чувствовала себя такой живой. Это чувствовалось так, будто все вибрировало вокруг меня. Ветер трепал волосы, пока мы кружились на аттракционе. Головокружение в моей голове, покалывание на коже, когда она прикасалась ко мне, остатки сладкой ваты на ее губах… Это все усиливало ощущения, и я не обращала внимания на жару из-за усиливающейся во мне пульсации.

Я вытаскиваю руку и провожу между ее ног.

— Пульсация была здесь, — поясняю я, почувствовав, как мой пульс снова бьется у изгиба ее тела через трусики. — Она взяла меня и положила на заднее сиденье машины, стоящей на стоянке. — Я облизнула пересохшие губы. — Стоял полдень, солнце все еще ярко светило над головой. Я не… Я не кончила. Просто очень сильно нервничала, но мне понравилось. Я хотела еще. — Я рассмеялась, услышав горечь в собственном голосе. — Я думала, что была влюблена. Боже.

Клэй молчит, и я благодарна ей за это. Мне не хочется обсуждать это, но я чувствую, как наворачиваются слезы, хоть и прошло много лет, и я плохо помню, как выглядела та девушка.

Я сглатываю.

— В ту ночь она переспала с Айроном.

Клэй слегка двигает головой, но по-прежнему молчит.

— Выяснилось, что она просто пыталась подобраться к нему, — бормочу я, закрывая глаза и вспоминая ту вспышку боли, словно это произошло вчера. Ее внимание стало мгновенной зависимостью, и на какую-то долю секунды я почувствовала, что хочу умереть. Она мечтала о ком-то другом. Она не думала обо мне каждую минуту, как это делала я. — И я ничего ему не рассказала.

Это не редкость, когда происходят подобные вещи. Оглядываясь назад, я вспоминаю, как девушки переходили из одной кровати в другую в моем доме, используя Трейса, чтобы добраться до Далласа, или используя Арми, чтобы добраться до Мэйкона. Залив Саноа — это небольшое сообщество. Не так много женщин, с которыми хотя бы один из твоих приятелей или братьев не спал. Это не казалось мне чем-то ненормальным. Пока я не стала той идиоткой, которой воспользовались.

— Сколько тебе было? — спрашивает Клэй.

Мои глаза болезненно напряжены. Я закрываю их.

— Пятнадцать.

Слезы льются, и я прячу голову в подушку, чтобы закрыть лицо. Почему я плачу? Меня трясет, и я не понимаю, смеюсь ли я над тем, насколько нелепой сейчас выгляжу, или пытаюсь скрыть рыдания.

Я снова поворачиваюсь к ней.

— Почему люди думают, что секс для нас ничего не значит? — спрашиваю я, но не жду ответа. — Я была одна, и было приятно иметь кого-то, но секс не единственное, чего я хотела. У меня не было ничего своего, и, возможно, в тот день она стала для меня спасением, но через несколько часов я перестала чувствовать, что мне наконец-то есть чего ждать, и почувствовала себя никем. Использованной. Ничтожной. Мусором. Словно для меня это значило все, а для нее — ничего.

Даже моя семья. Никого из моих братьев не волнует, с кем я сплю, потому что они думают, что меня может сломить только беременность. Они не спрашивают о девушках. Они не думают, что это может быть чем-то большим, чем просто развлечение.

Но Клэй прижимается ко мне и кладет мне ладонь на щеку.

— Не плачь, — шепчет она, прижимаясь ко мне лбом. — Пожалуйста, прекрати.

Я пододвигаюсь, чтобы обнять ее, обхватить рукой за талию, но сдерживаюсь. Я и так рассказала ей слишком много.

Но слезы не останавливаются, и неважно, как сильно я стараюсь задержать дыхание, чтобы заглушить плач.

— Ладно, я откручу ей голову, — говорит Клэй. — Где мне найти ее?

Смех сквозь рыдания вырывается из моей груди, и я вытираю слезы. Но когда перевожу на нее взгляд, то вижу, как она приподняла голову, и, хотя невозможно разглядеть выражение ее лица, я понимаю: она не шутит.

— Серьезно, — добавляет она, откидывая меня на спину и залезая сверху. — Теперь ты под моей защитой, и я разберусь с этим дерьмом. Хочешь, чтобы ее уволили? Арестовали? Конфисковали машину?

Улыбаюсь, слезы уже высохли, я просовываю руки ей под футболку — мою футболку — и глажу чертовски удивительную кожу на ее гладком животе.

— Может, выбросить дерьмо из биотуалета на ее лужайку? — продолжает она — Я знаю одного парня.

Я фыркаю, почти видя, как она смешно шевелит бровями. Она в моей черной футболке с отрезанными рукавами и дырками по бокам и надписью «Газеты продают не заголовки, а газетчики». Я вытаскиваю руки из-под нее и просовываю их под мышки, до ее обнаженной груди так легко достать.

Моему телу совсем не требуется времени, чтобы пошевелиться.

— Расскажи о своем первом разе, — игривым тоном прошу я, затаив дыхание, когда ее соски становятся твердыми под моими пальцами.

Не знаю, в раздевалке, душе или отеле случился наш первый раз, но я чертовски хорошо знаю, что он произошел со мной.

Она снимает со столбика кровати мой черный цилиндр, реликвию из кучи мусора, когда мы в прошлом году сортировали старые костюмы для пожертвований, и надевает его себе на голову. Нижнее белье, футболка, растрепанные волосы, рассыпанные по плечам… Боже, она такая горячая.

Кончиками пальцев она дразняще проводит по моему телу.

— Хмм, я всегда думала, что мне придется приложить огромные усилия, — вздыхает она. — Я бы точно знала, когда это произойдет. Я бы все контролировала, спланировала бы каждую мелочь. — И она перечисляет на пальцах: — Местоположение. Музыку. Контрацепцию. Образ, чтобы выглядеть на все сто. Я бы сделала все, что в моих силах, чтобы сделать его идеальным.

Я могу себе представить, что она даже выбрала бы наряд. Клэй — зануда.

— Но вместо этого идеальный момент нашел меня, — ее голос становится мягче, но она при этом остается серьезной. — Я не могла остановить его.

Я просовываю ладони под ее руки, и мы тянемся друг к другу, Клэй опускается, а я поднимаюсь, пока ее руки не обхватывают меня, и мы не падаем на кровать. Шляпа слетает с ее головы.

— Она была лучше, чем я представляла, — говорит она мне в щеку. — Ничто не могло оторвать меня от нее.

Ничего. Как трудно было бы остановиться, если бы она попросила меня об этом в гостиничном номере. Я бы остановилась, но это причинило бы мне боль. Мы не включали музыку. Мы были не одни. Мы не планировали это, и мы обе были растрепаны. Ничего не соответствовало ее представлению о совершенстве, потому что ты понимаешь, что все, чего ты в конечном итоге хочешь, — это последнее, чего ты ожидаешь.

Но это оказалось идеальным. И, боже, безумно приятным.

— Я мечтала о ней задолго до того, как мы это сделали, — признается она. — Иногда я запирала на ночь дверь и снимала с себя одежду.

Разряд сбивает меня с ног. Хоть она и питала ко мне ненависть, она мечтала обо мне.

Клэй кладет голову мне на плечо, ее губы щекочут мою шею.

— Я хотела почувствовать одеяло на своей коже, как если бы я была с ней в постели.

Как сейчас. Смех моих братьев слышится с лестницы, и мне хочется, чтобы мы с Клэй остались в доме одни, потому что я устала беспокоиться, что нас прервут или застукают.

Но я уже чувствую, как она становится тяжелее, а ее речь — сонной. Завтра у нас занятия.

— Тебе снилось то, как я обнимаю тебя вот так? — спрашиваю я ее.

Клэй кивает. Только в моем сне ты начальница, а я твоя помощница, и мы летим в Нью-Йорк в командировку на выходные. Довольно горячо с твоей стороны злоупотреблять своей властью надо мной в постели, когда я просто принесла тебе бумаги на подпись в твою комнату той ночью, но потом…

— Да?

Она на мгновение задерживает дыхание, а потом шумно выдыхает.

— В самолете я была в водолазке.

Я поднимаю брови.

— В черной, — выдавливает Клэй. — Я. В черной водолазке. И ты заставила меня собрать волосы в хвост, как у Арианы Гранде, а ты знаешь, я не очень хорошо выгляжу, когда волосы убраны с лица. Это было ужасно.

Я трясусь от смеха, прижимаю ее ближе к себе. Я чувствую, как она улыбается мне в шею.

Запустив пальцы в ее волосы, я притягиваю ее губы к своим.

— Мне нравятся хвостики, — говорю я, почти прикасаясь к ее губам. — Мне стоит разобраться с тобой.

Клэй дрожит, и мы целуемся, все сильнее углубляя поцелуй. От представления того, как я накручиваю ее волосы на кулак, как она стоит на четвереньках… У меня сводит живот.

— Как насчет того, чтобы ты приснилась мне сегодня ночью? — спрашиваю я. — Я буду думать о том танце до конца своих дней.

Она один раз кивает.

— Хорошо, — судя по голосу, она довольна собой.

Не думаю, что для моих братьев танцевали эротический танец, за который они не платили. В последнее время мне нравится моя сексуальная жизнь. Я осторожно выскальзываю из-под нее.

— Я сейчас вернусь, хорошо? — оставляю поцелуй на ее скуле — Поспи немного.

— Ладно.

Она подкладывает под голову подушку, оставаясь на животе поверх одеяла. Я натягиваю черные хлопчатобумажные шорты, через широкую белую майку немного просвечивается фиолетовый лифчик, но они с этим смирятся. Мне нужно попить.

Нам нужно попить.

Я подхожу к двери.

— Лив? — зовет она.

Я останавливаюсь, поворачиваю голову, моя рука уже лежит на ручке.

— Прости, — говорит Клэй.

Я изумленно качаю головой.

— Теперь это твоя новая привычка? За что ты извиняешься на этот раз?

— Ты сказала, что тебе было пятнадцать, — объясняет она. — Мы были уже знакомы. Я уже тогда хотела тебя.

Когда я потеряла девственность на заднем сиденье машины.

— Тебе следовало быть со мной на том карнавале, — добавляет она.

В горле появляется комок. Мне бы это понравилось. Чтобы она раньше поняла, так будет лучше. Мы могли бы стать счастливее много лет назад.

Но Клэй причинила мне боль в равной, если не большой, степени, чем кто-либо другой, так что кто может сказать, что все было бы по-другому. Возможно, тогда она тоже разбила бы мне сердце. Это всегда риск.

— Спи, — повторяю я. — Сейчас вернусь.

Я ухожу, тихо закрываю дверь и спускаюсь по лестнице, босыми ногами собирая грязь, которую оставили мои братья. Я ругаюсь себе под нос, понимая, кто должен будет это все убрать.

— Ты видел, как он хромал? — я слышу крик Трейса. — Я был как… бум! Я чуть не сломал его чертову шею.

Я прохожу мимо них по гостиной, беру чашку и наливаю в стакан немного воды из кувшина.

— Я рад, что ты этого не сделал. Мы с ними не закончили.

— Тут ты прав, — добавляет Айрон. — И я надеюсь, они, черт возьми, придут сюда. Боже, пожалуйста.

Я возвращаюсь в гостиную, на телевизоре включен фильм «Кастлвания» на малой громкости, в то время как Трейс закидывает ноги в ботинках на кофейный столик, опрокидывая пустые пивные бутылки.

Они пьяные. Но, по крайней мере, в безопасности. Я подхожу, беру одной рукой три бутылки за горлышко и выбрасываю их в мусорное ведро. Я плюхаюсь на диван рядом с Трейсом, Айрон с другой стороны от него, а Даллас сидит в кресле.

Где, черт возьми, Мэйкон и Арми? Они знают о драке?

— Куда ты исчезла? — спрашивает меня Даллас, беря свою бутылку с журнального столика.

Я делаю глоток воды.

— Ты искал меня?

Он кривит лицо, и я усмехаюсь. Конечно, нет. Возможно, даже только сейчас понял, что я ушла.

Трейс отрыгивает и усмехается одновременно.

— Просто уведи ее отсюда, пока Мэйкон не увидел, — говорит он.

Я отвожу взгляд, не понимая, откуда он узнал, что Клэй у меня в комнате. Но, прежде чем я успеваю ответить, свет от фар мигает в передних окнах, и мы поворачиваемся.

Меньше, чем через пять секунд Мэйкон влетает в дом, и мое сердце подпрыгивает к горлу, когда я вижу ярость на его лице.

Его глаза обшаривают комнату, челюсть сжата, он останавливает взгляд на Айроне, бросаясь вперед, размахивая руками. Он замахивается на Айрона, и я роняю стакан на ковер, сгибаюсь и отворачиваюсь.

— Мэйкон! — кричит Арми, заходя следом в дом.

Но никто не реагирует.

— Ты ввязался в драку? — рявкает Мэйкон.

Я искоса бросаю взгляд на братьев, тошнота подступает к горлу, когда он снова и снова бьет Айрона, и, хотя Айрон почти такой же большой, он не смеет сопротивляться. Он просто держит руки над головой, пытаясь защититься.

— Ты чертов ублюдок! — рычит Мэйкон, а затем бросается и замахивается на Далласа. Тот прикрывается, как может, сидя в кресле.

— Мэйкон! — просит Трейс.

— Чтоб вас! — огрызается Мэйкон, снова ударяя Айрона по голове. — Чтоб вас, вы паршивые сукины дети!

— Нам пришлось, Мэйкон, — объясняет ему Трейс.

— Заткнись! — и Мэйкон тоже ударяет Трейса по голове.

Он встает, тяжело дышит, его кулаки сжаты, и он смотрит вниз на своих братьев. Я отворачиваюсь, сжимаясь так сильно, насколько это возможно.

Затем Мэйкон опрокидывает журнальный столик, и все, что стояло на нем, оказывается на полу.

— Вы думаете, эти проклятые маленькие засранцы проведут хоть одну ночь в тюрьме, несмотря на их мамочек и папочек? — огрызается он. — Не так ли? Да?

— Мэйкон… — пытается успокоить его Трейс, но мой брат не обращает на него внимания.

— Чтоб вас, — рычит он и вылетает их комнаты, опрокидывая маленький столик в коридоре на пол, когда проносится мимо.

Хлопают двери, и, оглянувшись, я вижу замершего Далласа, красного, как свеклу, вспотевшего и тихо сидящего в кресле. У Айрона на щеке порез, тонкая красная полоска, мерцающая на свету. Трейс опирается локтями на колени, веселье и гордость, которые они чувствовали пять минут назад, теперь исчезли.

Декс кричит наверху, и Арми идет к нему, но останавливается и смотрит на нас.

— Вы, ребята, хоть представляете, черт возьми, под каким давлением он находится? — Он замирает только на мгновение, затем ударяет рукой по стене и кричит: — Понимаете?

Он подходит к Айрону, который не может взглянуть ему в глаза. Тот смотрит в пол.

— Что он должен будет им дать, чтобы уберечь твою задницу от тюрьмы? — выплевывает Арми. — Ты хоть раз подумал об этом? Ты связываешь ему руки, Айрон!

Я моргаю, вспоминая, что наше положение в заливе Саноа становится неопределенным. Или более неопределенным, чем я позволяю себе думать.

И Мэйкон нам ничего не говорит.

Но он напуган. Очень напуган. Теперь это понятно.

Я все еще сижу, подтянув колени к груди, но мои мышцы немного расслабляются, пока плачет Декс.

Я уже готова встать, чтобы пойти к нему, но Арми разворачивается и направляется к сыну.

У лестницы он вновь останавливается.

— Знаете, однажды мы должны вырасти, — говорит он, оглянувшись через плечо. — В конце концов, мы должны вырасти, чтобы Мэйкону больше не приходилось все делать в одиночку.

Закусив губу, я чувствую внезапный укол вины. Я хочу уехать. Даллас здесь ни к чему не привязан. Трейс и Айрон постоянно лажают и подвергают себя риску. Для Арми важнее его ребенок.

— Он не собирался вечно быть единственным, кто заботится об этой семье, — продолжает Арми, его голос звучит сдавленно. — Так, по крайней мере, он думал.

И Арми уходит, поднимаясь по лестнице к Дексу.

Это чертовски тяжело — взваливать такое бремя на людей. Оставаться там, где ты несчастен. Поддерживать тех, кто скорее ожидает, чем ценит. Знать, что где-то есть более богатая жизнь, и не иметь свободы, чтобы воспользоваться ею.

В течение долгого времени я знала, что Мэйкон в такой же ловушке, как и я, но впервые мне становится жаль его, потому что он должен понимать, что все это напрасно. Даже сейчас он, наверное, чувствует это. Стоит ли нас спасать?

Я поднимаюсь обратно по лестнице, слыша, как Арми в своей комнате включает Вана Моррисона для Декса, и бросаю взгляд через коридор на закрытую дверь Мэйкона. Снизу не проникает свет, и я впервые понимаю, что он спит в комнате, где мать покончила с собой. Каждую ночь он спит там.

Я вхожу в свою комнату, мой взгляд задерживается на Клэй, крепко спящей на кровати, но я не иду к ней. А направляюсь к своему столу, выдвигаю ящик, достаю цепочку, которую надела сегодня вечером, и снимаю с нее ключ. Поворачиваюсь и откидываюсь на спинку стула, снова наблюдая за ней. Мои внутренности сжимаются от того же страха, когда я смотрю на нее. Все это будет напрасно.

Но я буду обладать ей так долго, как это возможно.

Я гляжу на ключ в своей ладони, острая медь поблескивает в мерцающих огнях, обернутых вокруг моего кованого изголовья кровати.

Когда ты в самом центре бури, единственный выход — пройти через нее.

Ты выиграл, Мэйкон. Я сумею защитить свою семью.

Девятнадцать Клэй

У меня трясутся руки, пот выступил на лбу, сердце бешено колотится.

Хотя бы еще раз…

Я не могу перестать слышать ее шепот или чувствовать вкус ее губ с тех пор, как уехала от нее этим утром. Боже, я так устала. В моей голове туман, и я, кажется, еще не могу полностью открыть глаза, но я словно плыву. В блаженстве.

После пробуждения я перевернулась на другой бок и почувствовала, что нуждаюсь в ней. Я не хотела покидать кровать Лив, пока не попробую каждый дюйм ее тела, и я не могла поверить, что во мне еще остались силы после всего, что произошло, и что после двух раз я все еще хочу большего.

Я в огне и не могу дождаться, когда увижу ее.

Я достаю книги из своего шкафчика, делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, но этот прием не помогает.

— Клэй, — зовет меня кто-то.

Я поворачиваю голову и вижу нескольких парней в конце коридора.

Новенькая девушка из класса математики стоит рядом со мной, держа в руках папку и книгу. Ее светлые волосы, подстриженные лесенкой, доходят ей до плеч. У нее рюкзак «Эрмес», которым даже моя мама, вероятно, не побаловала бы себя.

— Прости, я не пыталась тебя испугать, — с улыбкой говорит она, и я замечаю на ее губах тонкий слой розового блеска. — Я Хлоя. Мы вместе ходим на математику.

Она протягивает мне руку и стоит так близко, что волосы на моей руке соприкасаются с ее волосами. Во мне нарастает настороженность.

— Точно. — Я кладу тренировочную одежду в спортивную сумку, чтобы забрать ее домой и постирать. — Ты из Техаса. Как тебе у нас?

Она пожимает плечами, ее темно-синий свитер-жилет Мэримаунта не тот, что мы на самом деле носим, но мне нравится ее ретро-стиль.

— Пока осваиваюсь.

— Да, я слышала, что в Техасе у людей мания.

— Мания? — переспрашивает она. — На что?

Я вытаскиваю пенал.

— На то, что они техасцы.

Она широко улыбается и кивает.

— С этим не поспоришь. Сначала техасец. Потом американец.

Хоть у нее нет южного акцента, она определенно из города. Вероятно, из большего города, чем Сент-Кармен.

Я закрываю шкафчик, наконец смотрю на нее и замечаю, что она не отрывает от меня взгляда. Я напрягаюсь, не уверенная, показалось мне это или нет. Осматриваюсь в поиске Лив.

— В любом случае, — продолжает она, — я просто хотела представиться. И узнать, нужен ли тебе напарник? Или какая-нибудь помощь с производными и интегралами?

Напарник? С появлением гугла такое еще существует?

Она смеется:

— Ладно, это мне нужна помощь с производными и интегралами.

Вот оно что.

— Ну, я не гений, — отвечаю я, — но думаю, две головы лучше, чем одна.

Но время с новой подругой означает время, которое я не смогу провести с Лив, и я не могу решится на это прямо сейчас.

Я пытаюсь придумать причину отказаться, но затем я замечаю, как позади Хлои подходит Лив.

Она встает рядом со мной, ее волосы заплетены в две французские косы, которые я сделала ей сегодня утром. Она прислоняется плечом к шкафчикам и пронзает Хлою взглядом.

— Извини.

Ее тон голоса спокойный, повелительный и лишенный терпения, и я сдерживаю улыбку, даже когда румянец заливает мои щеки.

Глаза Хлои вспыхивают, когда она переводит взгляд на меня, а затем снова на Лив, и я поворачиваюсь, закрывая замок на своем шкафчике.

Неловко.

— Увидимся позже, — прощается она, и, когда я снова разворачиваюсь, она уже ушла.

Я хмуро смотрю на Лив, но я уверена, что она видит веселье в моих глазах.

— Она просто хотела поздороваться.

— Она может отвалить.

И этот взгляд, тон голоса: собственнический и ревнивый, и все это из-за меня — разжигают во мне огонь.

— Иди в туалет, Клэй, — бормочет она, потирая воображаемый зуд на подбородке, пытаясь выглядеть незаметной в школьном коридоре.

Бабочки порхают у меня в животе, и я медленно прохожу мимо доски объявлений специальных комитетов и целующейся пары. Я толкаю дверь раздевалки и направляюсь в туалет.

Я думаю, что Лив нравится наш секрет, и, хоть я и благодарна ей, потому что просто хочу, чтобы она была со мной, я должна обдумать вопрос, почему она не прилагает больше усилий, чтобы раскрыть нашу связь. Я знаю, она сказала в отеле, что это, вероятно, не перерастет в отношения, учитывая, что мы обе через несколько месяцев уезжаем в колледж, но что-то не дает мне покоя. Вчера ночью я призналась ей в любви. Непонятно, забыла ли она, игнорирует ли это, или думает, что я солгала, но, когда она призналась в ответ, то сказала, что пошутила, так что это не считается. Она не призналась в ответ — не по- настоящему — и я не понимаю, почему мне немного больно от этого.

Часть меня хочет, чтобы она боролась за меня. Чтобы потребовала, чтобы мы шли по школьному коридору, держась за руки.

Лив проверяет кабинки, чтобы убедиться, что мы одни, а затем следует за мной в одну из них. Дверь запирается, и мои книги в беспорядке падают на пол прямо перед тем, как она тянет меня в свои объятия.

Скользнув рукой ей под юбку, я прижимаюсь к ней всем телом, пока она обхватывает руками мое лицо, и мы целуемся. У меня вырывается стон, пользуясь тем, сколько секунд у нас есть наедине, чтобы дать ей понять, как мне приятны ее действия. Ее язык ласкает мой, и я ощущаю ее аромат и арбузный вкус ее блеска для губ.

— Моя, — тяжело дыша, произносит она, проведя большим пальцем по моим губам. — До окончания школы. Хорошо?

— Да.

Оливия приподнимает мой подбородок и медленно целует меня в шею.

— Никто не должен знать об этом кроме тебя.

— Я знаю, — киваю я. — Не беспокойся, я знаю.

Я твоя. Просто не останавливайся.

Мы прижимаемся друг к другу, но, когда я пытаюсь ускориться, она замедляется, и я схожу с ума, потому что мы сможем побыть вдвоем только через несколько часов.

Я поднимаю ногу и ставлю ее на сиденье унитаза, она просовывает руку под свою черную бандану, которую повязала вокруг моего бедра. Этим утром она спрятана под моей юбкой от всех, кроме нее.

Опустив взгляд, поднимаю ее запястье и поворачиваю, чтобы посмотреть на нарисованного мной осьминога, спрятанного от всех, кроме меня. Я нарисовала его сегодня утром.

Мы не будем особо разговаривать в школе, но мы хотели оставить постоянное напоминание друг о друге.

— Я знаю, почему тебе нравятся восьминоги, — дразнит она.

— Осьминоги, — исправляю я ее и снова тянусь к ее губам. — И так много причин любить их. — Мы покусываем друг друга. — Ты знаешь, что они могут отсоединять конечности по желанию? Например, не отрывать их, а отсоединять, когда они в опасности? — Я продолжаю целовать ее, ее теплое тело заставляет мои руки покрыться мурашками. — В них всех есть яд, даже совсем немного, и у них девять мозгов, каждое щупальце может действовать независимо от других. Разве это не удивительно?

— Угу.

— И у них есть член, — продолжаю я. — И три сердца. Они едят свои руки, когда им скучно.

— Они могут ударить сразу восемь человек, — добавляет Лив и прерывает мой смех поцелуем, который становится все более глубоким, пока у меня не остается воздуха.

И мне приходится оторваться от нее. Я обвиваю руки вокруг ее талии, утыкаюсь лицом в ее шею и просто прижимаю к себе.

Просто обнимаю ее.

Лив замирает, и я понимаю, что она, вероятно, задается вопросом, что я делаю, но мне просто нужно запомнить этот момент. Я не знаю, правда ли я люблю ее, но мне будет больно ее отпускать. Это я знаю.

Наконец я отстраняюсь и снова целую, зная, что мы испытываем нашу удачу.

— Пойдем, — говорю я.

Я беру свои вещи, и мы направляемся в раздевалку, чтобы убрать нашу одежду и вещи для лакросса на день. Там все еще находится несколько человек, а я должна быть у бабушки через пятнадцать минут.

И еще мне скоро нужно появиться в Вайнд Хаусе. Я делаю только то, что мне абсолютно необходимо, если это не касается Оливии. Но… я также не хочу потерять миссис Гейтс. Я знаю, что помогаю ей, и это приятно.

— Во сколько ты будешь дома? — тихо спрашиваю я, не смотря на нее, хотя рядом с нами никого нет.

Она проходит мимо меня, бросает что-то в мусорное ведро, а затем, возвращаясь, засовывает руку мне под юбку.

— Я буду в театре как минимум до семи, — шепчет она. — А ты?

— Я освобожусь к трем, — отвечаю я. — Я могу прийти?

Она бросает выброшенные полотенца в корзину для белья и подходит, останавливается позади меня и делает вид, что интересуется чем-то в моем шкафчике.

— Или ко мне домой? — вместо этого спрашиваю я.

Мама знает Джэгеров, и, возможно, она знает Лив, но она бы не стала подозревать.

— Тебе нужно поспать, — бормочет она. — Мне нужно поспать.

— Мы не обязаны заниматься этим, — объясняю я, даже если она прижимается своим телом к моему и посылает определенно другие сигналы. — Мы можем поспать. Мы можем заняться чем угодно. Мне все равно. Я просто хочу быть там, где я смогу дотронуться до тебя.

Мы обе осматриваемся, рядом никого нет, и ее нос касается моей щеки, ее теплое, фантастическое дыхание вызывает мурашки у меня по спине.

— Забери меня отсюда в семь тридцать, — просит она.

— Хорошо.

Ее глаза встречаются с моими, когда ее рука скользит под мою рубашку, лаская мой живот. Я вижу, что у нее в голове разразилась война. Сомнение.

— Хорошо, — повторяю я.

Я больше не подведу ее.

Она снова наклоняется, вдыхает меня, а затем целует в висок.

— Буду ждать.

Кто-то движется позади нас, и мы обе резко поворачиваем головы, видя, как Кумер застыла на полпути между рядами шкафчиков, ее планшет вот-вот выскользнет из руки.

Ее рот приоткрыт, она смотрит на нас, и Лив отступает, тепло сочится из каждой поры моего тела. Как долго она там стоит?

Но наш тренер просто моргает, прочищает горло и поджимает губы, чтобы скрыть улыбку.

— Что ж, теперь все становится более понятным, — бормочет она и продолжает идти.

Я закрываю глаза, подавленная, не столько из-за страха, сколько потому, что она прекрасно знает, что я вела себя так, будто ненавидела Лив почти последние четыре года.

Боже.

— Она ничего не расскажет, — уверяет меня Лив.

— Я знаю.

Но мы чуть не попались. Это мог быть и другой ученик.

Лив берет свои вещи и проходит мимо меня.

— Увидимся позже. И если ты снова меня кинешь, я убью тебя, поняла?

— Поняла.

Она уходит и прикусываю нижнюю губу, потому что есть что-то в том, что даже ее угрозы заводят.

Я качаю головой. Но да, я не кину ее. Она правда убьет меня.

***

— Клэй?

Я поворачиваю голову и вижу маму через открытое пассажирское окно ее белого ровера. Ее огромные солнцезащитные очки в форме «кошачьего глаза» делают ее похожей на кинозвезду, загорающую на яхте в Монако.

Или на большого жука. Я все еще не определилась.

Я подхожу к ней.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я. — Я на своей машине.

Занятия закончились восемь минут назад, и парковка кишит учениками, пытающимися скорее попасть домой.

Но мама отвечает.

— Я привезу тебя обратно.

Я переступаю с ноги на ногу и вздыхаю. Я хочу поехать на своей машине, потому что хочу уехать от Мими, когда с меня будет достаточно ее разговоров.

Мама поднимает голову.

— Я не видела тебя почти два дня. Залезай.

Я щелкаю брелоком, снова запирая машину, и иду к роверу. Открыв дверь, я забираюсь внутрь и бросаю сумку на пол. Мы успеем вернуться до половины восьмого. Моя мама, вероятно, будет готова сбежать от Мими задолго до часа ночи.

Она выезжает с парковки, сворачивает налево на тихую улицу, и я достаю солнцезащитные очки, прикрываясь от послеполуденного солнца.

Тишина заполняет машину, и я почти слышу ее дыхание, такое тихое. Я бросаю взгляд на радио, мне хочется, чтобы она включила его, но я знаю, что, если я включу его, он будет воспроизводить аудиокнигу «Дающий», которую она с моим братом слушала перед его смертью. Моей матери невыносимо ее слушать, но она не хочет включать что-нибудь другое. Это было бы все равно, что двигаться дальше.

— Я говорила с Карой, — наконец произносит она. — Она весьма обеспокоена, потому что Крисджен вчера не вернулась домой.

Я отворачиваюсь от окна.

— Сомневаюсь, что она волновалась, — добавляет моя мама, — просто Крисджен не было дома, чтобы приготовить завтрак для Маршалла и Пейсли этим утром.

Отец Крисджен ушел от них к другой женщине почти год назад, и это выбило ее маму из колеи, и она до сих пор не может собраться с силами. Не то чтобы брак был верным с обеих сторон, но Кара наслаждалась своим положением в браке и поддерживала его для видимости. Оставшись без мужа и став миссис Лахлан Конрой III, она теперь застряла в семье, которая ей больше не нужна.

Крисджен — старшая, и, хотя она никогда не говорит об этом, я знаю, что она воспитывает своих братьев и сестер, пока ее мать пытается найти другого мужа.

— Я тоже беспокоилась, — продолжает мама, — учитывая, что прошлой ночью ты должна была ночевать у нее дома.

Я молчу.

Тишина затягивается, и я слышу мамин вздох.

— Знаешь, ты пугаешь меня, Клэй.

Ее голос мягок. Она не кричит.

— Я восхищаюсь тем, как ты не спешишь заметать следы, когда тебя поймают, — говорит мама, — и я ценю, что ты не тратишь мое время на очередную ложь, но это также отталкивает, — она колеблется. — Это значит, что тебе все равно, узнаю я или нет.

Я напугана, и мне не все равно узнает она или нет. Но я не расскажу ей правду.

Я просто буду молчать.

— Это пугает, когда ты понимаешь, что потерял контроль над собственным ребенком?

Но это не совсем так. Если я расскажу ей о Лив, она все разрушит. Я просто хочу насладиться этим какое-то время перед стрессом.

— Иногда я чувствую себя на твой возраст, — признается мама. — И я знаю еще меньше о том, что я делаю, чем накануне. Ты думаешь, что достигнешь возраста, когда наконец поймешь свое место в мире, но ничто не становится легче.

Я искоса смотрю на нее, она поджала губы, ее взгляд устремлен на дорогу, ее красивая одежда и украшения создают образ совершенности. Без единого изъяна. Едва заметной морщинки. С того места, где я сижу, не видно ни единого сухого пятна на ее руках или поры на лице. Я хочу спросить ее о беременности. Я хочу знать, от отца ли был тот ребенок. Я хочу, чтобы тупик в нашей жизни закончился.

Но я также не хочу неизвестности. Не все изменения приятны.

Поэтому я молчу.

Она прочищает горло.

— Ты использовала защиту, верно? — уточняет она, по-видимому, смирившись с тем фактом, что я с кем-то сплю, и теперь хочет убедиться, что я не стану обузой. — У нас уже был этот разговор. Я не собираюсь больше воспитывать детей. Не будь легкомысленной.

— Я знаю.

Я не знаю, радуюсь ли я тому, что она еще не узнала правду, или разочарована. Она думает, я сплю с Каллумом. Мне бы хотелось рассказать ей правду. Я хочу рассказать кому-нибудь об этом волнении, которое испытываю каждый раз, когда смотрю на Лив. Я хочу поделиться этим с кем-нибудь.

— Ты хочешь поговорить об этом? — внезапно спрашивает она.

Я зажмуриваю глаза за очками, почти смеясь, потому что слова вертятся у меня на кончике языка.       

Когда я не отвечаю, она замедляет машину, и я поворачиваюсь, наблюдая, как она подъезжает к обочине на тихой Левинсон-лейн, под навесом какого-то испанского мха.

Боже, просто езжай. Пожалуйста.

Она останавливается у обочины, и я чувствую, как она поворачивается ко мне всем телом, чтобы заговорить.

— Секс — важное событие, — говорит она, — независимо от всего, что ты видишь по телевизору и в фильмах, которые пытаются доказать обратное.

Да, да. У нас уже был этот разговор. Несколько лет назад.       Просто езжай.

— Секс — это не просто физическая близость двух людей, Клэй. Девушки могут очень быстро привязаться и эмоционально вложиться. Важно, чтобы мы чувствовали связь с людьми, с которыми мы физически связаны.

Угу. Я киваю.

— И очень легко разбить себе сердце, когда мы верим, что они чувствуют то же самое, а мы узнаем, что это не так, — продолжает мама.

— Тебе не нужно волноваться, — отвечаю я и указываю рукой на дорогу. — Теперь мы можем ехать?

Не смотрю на нее, но знаю, что она изучает меня.

— Я хочу знать, понимаешь. Если ты взволнована или влюблена, я хочу, чтобы ты знала, что можешь поговорить со мной, поделиться со мной.

Сжимаю челюсть, а в горле появляется болезненный комок.

— Он делает тебя счастливой? — спрашивает она.

Я делаю глубокий вдох.       Боже.

— Он нежен? Он сделал это особенным?

Я закусываю губу. Я хочу сказать, как приятно мне делает Оливия Джэгер. Да, мам. Она нежна. А еще мне нравится, когда она не нежна. Она сделала это особенным.

Я хочу быть только с ней.

Она пропускает прядь моих волос сквозь пальцы.

— Знаешь, ты потрясающая. Любому, у кого ты есть, невероятно повезло.

Главное, чтобы это был парень, да?

Я открываю рот, чтобы признаться. Чтобы рассказать ей, что это девочка, а не мальчик, и, может быть, я скажу ей, что я просто экспериментирую. Точнее, возможно, так оно и есть.

Я могла бы сказать ей, что Лив ничего не значит, и мы не встречаемся, но мне нравится, что она делает с моим телом, так что ей не о чем беспокоиться. Но я замечаю фотографию моего брата, висящую на зеркале заднего вида, и снова закрываю рот.

Один ребенок умер. Второй… ненормальный.

Да, весь ее мир разобьется вдребезги. Она и так висит на волоске от этого. Моя семья висит на волоске. Я не хочу выставлять на всеобщее обозрение то, что не смогу потом отмахнуться.

— Все нормально, мам, — шепчу я. — Просто езжай.

Девятнадцать

Клэй

У меня трясутся руки, пот выступил на лбу, сердце бешено колотится.

Хотя бы еще раз…

Я не могу перестать слышать ее шепот или чувствовать вкус ее губ с тех пор, как уехала от нее этим утром. Боже, я так устала. В моей голове туман, и я, кажется, еще не могу полностью открыть глаза, но я словно плыву. В блаженстве.

После пробуждения я перевернулась на другой бок и почувствовала, что нуждаюсь в ней. Я не хотела покидать кровать Лив, пока не попробую каждый дюйм ее тела, и я не могла поверить, что во мне еще остались силы после всего, что произошло, и что после двух раз я все еще хочу большего.

Я в огне и не могу дождаться, когда увижу ее.

Я достаю книги из своего шкафчика, делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, но этот прием не помогает.

— Клэй, — зовет меня кто-то.

Я поворачиваю голову и вижу нескольких парней в конце коридора.

Новенькая девушка из класса математики стоит рядом со мной, держа в руках папку и книгу. Ее светлые волосы, подстриженные лесенкой, доходят ей до плеч. У нее рюкзак «Эрмес», которым даже моя мама, вероятно, не побаловала бы себя.

— Прости, я не пыталась тебя испугать, — с улыбкой говорит она, и я замечаю на ее губах тонкий слой розового блеска. — Я Хлоя. Мы вместе ходим на математику.

Она протягивает мне руку и стоит так близко, что волосы на моей руке соприкасаются с ее волосами. Во мне нарастает настороженность.

— Точно. — Я кладу тренировочную одежду в спортивную сумку, чтобы забрать ее домой и постирать. — Ты из Техаса. Как тебе у нас?

Она пожимает плечами, ее темно-синий свитер-жилет Мэримаунта не тот, что мы на самом деле носим, но мне нравится ее ретро-стиль.

— Пока осваиваюсь.

— Да, я слышала, что в Техасе у людей мания.

— Мания? — переспрашивает она. — На что?

Я вытаскиваю пенал.

— На то, что они техасцы.

Она широко улыбается и кивает.

— С этим не поспоришь. Сначала техасец. Потом американец.

Хоть у нее нет южного акцента, она определенно из города. Вероятно, из большего города, чем Сент-Кармен.

Я закрываю шкафчик, наконец смотрю на нее и замечаю, что она не отрывает от меня взгляда. Я напрягаюсь, не уверенная, показалось мне это или нет. Осматриваюсь в поиске Лив.

— В любом случае, — продолжает она, — я просто хотела представиться. И узнать, нужен ли тебе напарник? Или какая-нибудь помощь с производными и интегралами?

Напарник? С появлением гугла такое еще существует?

Она смеется:

— Ладно, это мне нужна помощь с производными и интегралами.

Вот оно что.

— Ну, я не гений, — отвечаю я, — но думаю, две головы лучше, чем одна.

Но время с новой подругой означает время, которое я не смогу провести с Лив, и я не могу решится на это прямо сейчас.

Я пытаюсь придумать причину отказаться, но затем я замечаю, как позади Хлои подходит Лив.

Она встает рядом со мной, ее волосы заплетены в две французские косы, которые я сделала ей сегодня утром. Она прислоняется плечом к шкафчикам и пронзает Хлою взглядом.

— Извини.

Ее тон голоса спокойный, повелительный и лишенный терпения, и я сдерживаю улыбку, даже когда румянец заливает мои щеки.

Глаза Хлои вспыхивают, когда она переводит взгляд на меня, а затем снова на Лив, и я поворачиваюсь, закрывая замок на своем шкафчике.

Неловко.

— Увидимся позже, — прощается она, и, когда я снова разворачиваюсь, она уже ушла.

Я хмуро смотрю на Лив, но я уверена, что она видит веселье в моих глазах.

— Она просто хотела поздороваться.

— Она может отвалить.

И этот взгляд, тон голоса: собственнический и ревнивый, и все это из-за меня — разжигают во мне огонь.

— Иди в туалет, Клэй, — бормочет она, потирая воображаемый зуд на подбородке, пытаясь выглядеть незаметной в школьном коридоре.

Бабочки порхают у меня в животе, и я медленно прохожу мимо доски объявлений специальных комитетов и целующейся пары. Я толкаю дверь раздевалки и направляюсь в туалет.

Я думаю, что Лив нравится наш секрет, и, хоть я и благодарна ей, потому что просто хочу, чтобы она была со мной, я должна обдумать вопрос, почему она не прилагает больше усилий, чтобы раскрыть нашу связь. Я знаю, она сказала в отеле, что это, вероятно, не перерастет в отношения, учитывая, что мы обе через несколько месяцев уезжаем в колледж, но что-то не дает мне покоя. Вчера ночью я призналась ей в любви. Непонятно, забыла ли она, игнорирует ли это, или думает, что я солгала, но, когда она призналась в ответ, то сказала, что пошутила, так что это не считается. Она не призналась в ответ — не по-настоящему — и я не понимаю, почему мне немного больно от этого.

Часть меня хочет, чтобы она боролась за меня. Чтобы потребовала, чтобы мы шли по школьному коридору, держась за руки.

Лив проверяет кабинки, чтобы убедиться, что мы одни, а затем следует за мной в одну из них. Дверь запирается, и мои книги в беспорядке падают на пол прямо перед тем, как она тянет меня в свои объятия.

Скользнув рукой ей под юбку, я прижимаюсь к ней всем телом, пока она обхватывает руками мое лицо, и мы целуемся. У меня вырывается стон, пользуясь тем, сколько секунд у нас есть наедине, чтобы дать ей понять, как мне приятны ее действия. Ее язык ласкает мой, и я ощущаю ее аромат и арбузный вкус ее блеска для губ.

— Моя, — тяжело дыша, произносит она, проведя большим пальцем по моим губам. — До окончания школы. Хорошо?

— Да.

Оливия приподнимает мой подбородок и медленно целует меня в шею.

— Никто не должен знать об этом кроме тебя.

— Я знаю, — киваю я. — Не беспокойся, я знаю.

Я твоя. Просто не останавливайся.

Мы прижимаемся друг к другу, но, когда я пытаюсь ускориться, она замедляется, и я схожу с ума, потому что мы сможем побыть вдвоем только через несколько часов.

Я поднимаю ногу и ставлю ее на сиденье унитаза, она просовывает руку под свою черную бандану, которую повязала вокруг моего бедра. Этим утром она спрятана под моей юбкой от всех, кроме нее.

Опустив взгляд, поднимаю ее запястье и поворачиваю, чтобы посмотреть на нарисованного мной осьминога, спрятанного от всех, кроме меня. Я нарисовала его сегодня утром.

Мы не будем особо разговаривать в школе, но мы хотели оставить постоянное напоминание друг о друге.

— Я знаю, почему тебе нравятся восьминоги, — дразнит она.

— Осьминоги, — исправляю я ее и снова тянусь к ее губам. — И так много причин любить их. — Мы покусываем друг друга. — Ты знаешь, что они могут отсоединять конечности по желанию? Например, не отрывать их, а отсоединять, когда они в опасности? — Я продолжаю целовать ее, ее теплое тело заставляет мои руки покрыться мурашками. — В них всех есть яд, даже совсем немного, и у них девять мозгов, каждое щупальце может действовать независимо от других. Разве это не удивительно?

— Угу.

— И у них есть член, — продолжаю я. — И три сердца. Они едят свои руки, когда им скучно.

— Они могут ударить сразу восемь человек, — добавляет Лив и прерывает мой смех поцелуем, который становится все более глубоким, пока у меня не остается воздуха.

И мне приходится оторваться от нее. Я обвиваю руки вокруг ее талии, утыкаюсь лицом в ее шею и просто прижимаю к себе.

Просто обнимаю ее.

Лив замирает, и я понимаю, что она, вероятно, задается вопросом, что я делаю, но мне просто нужно запомнить этот момент. Я не знаю, правда ли я люблю ее, но мне будет больно ее отпускать. Это я знаю.

Наконец я отстраняюсь и снова целую, зная, что мы испытываем нашу удачу.

— Пойдем, — говорю я.

Я беру свои вещи, и мы направляемся в раздевалку, чтобы убрать нашу одежду и вещи для лакросса на день. Там все еще находится несколько человек, а я должна быть у бабушки через пятнадцать минут.

И еще мне скоро нужно появиться в Вайнд Хаусе. Я делаю только то, что мне абсолютно необходимо, если это не касается Оливии. Но… я также не хочу потерять миссис Гейтс. Я знаю, что помогаю ей, и это приятно.

— Во сколько ты будешь дома? — тихо спрашиваю я, не смотря на нее, хотя рядом с нами никого нет.

Она проходит мимо меня, бросает что-то в мусорное ведро, а затем, возвращаясь, засовывает руку мне под юбку.

— Я буду в театре как минимум до семи, — шепчет она. — А ты?

— Я освобожусь к трем, — отвечаю я. — Я могу прийти?

Она бросает выброшенные полотенца в корзину для белья и подходит, останавливается позади меня и делает вид, что интересуется чем-то в моем шкафчике.

— Или ко мне домой? — вместо этого спрашиваю я.

Мама знает Джэгеров, и, возможно, она знает Лив, но она бы не стала подозревать.

— Тебе нужно поспать, — бормочет она. — Мне нужно поспать.

— Мы не обязаны заниматься этим, — объясняю я, даже если она прижимается своим телом к моему и посылает определенно другие сигналы. — Мы можем поспать. Мы можем заняться чем угодно. Мне все равно. Я просто хочу быть там, где я смогу дотронуться до тебя.

Мы обе осматриваемся, рядом никого нет, и ее нос касается моей щеки, ее теплое, фантастическое дыхание вызывает мурашки у меня по спине.

— Забери меня отсюда в семь тридцать, — просит она.

— Хорошо.

Ее глаза встречаются с моими, когда ее рука скользит под мою рубашку, лаская мой живот. Я вижу, что у нее в голове разразилась война. Сомнение.

— Хорошо, — повторяю я.

Я больше не подведу ее.

Она снова наклоняется, вдыхает меня, а затем целует в висок.

— Буду ждать.

Кто-то движется позади нас, и мы обе резко поворачиваем головы, видя, как Кумер застыла на полпути между рядами шкафчиков, ее планшет вот-вот выскользнет из руки.

Ее рот приоткрыт, она смотрит на нас, и Лив отступает, тепло сочится из каждой поры моего тела. Как долго она там стоит?

Но наш тренер просто моргает, прочищает горло и поджимает губы, чтобы скрыть улыбку.

— Что ж, теперь все становится более понятным, — бормочет она и продолжает идти.

Я закрываю глаза, подавленная, не столько из-за страха, сколько потому, что она прекрасно знает, что я вела себя так, будто ненавидела Лив почти последние четыре года.

Боже.

— Она ничего не расскажет, — уверяет меня Лив.

— Я знаю.

Но мы чуть не попались. Это мог быть и другой ученик.

Лив берет свои вещи и проходит мимо меня.

— Увидимся позже. И если ты снова меня кинешь, я убью тебя, поняла?

— Поняла.

Она уходит и прикусываю нижнюю губу, потому что есть что-то в том, что даже ее угрозы заводят.

Я качаю головой. Но да, я не кину ее. Она правда убьет меня.

***

— Клэй?

Я поворачиваю голову и вижу маму через открытое пассажирское окно ее белого ровера. Ее огромные солнцезащитные очки в форме «кошачьего глаза» делают ее похожей на кинозвезду, загорающую на яхте в Монако.

Или на большого жука. Я все еще не определилась.

Я подхожу к ней.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я. — Я на своей машине.

Занятия закончились восемь минут назад, и парковка кишит учениками, пытающимися скорее попасть домой.

Но мама отвечает.

— Я привезу тебя обратно.

Я переступаю с ноги на ногу и вздыхаю. Я хочу поехать на своей машине, потому что хочу уехать от Мими, когда с меня будет достаточно ее разговоров.

Мама поднимает голову.

— Я не видела тебя почти два дня. Залезай.

Я щелкаю брелоком, снова запирая машину, и иду к роверу. Открыв дверь, я забираюсь внутрь и бросаю сумку на пол. Мы успеем вернуться до половины восьмого. Моя мама, вероятно, будет готова сбежать от Мими задолго до часа ночи.

Она выезжает с парковки, сворачивает налево на тихую улицу, и я достаю солнцезащитные очки, прикрываясь от послеполуденного солнца.

Тишина заполняет машину, и я почти слышу ее дыхание, такое тихое. Я бросаю взгляд на радио, мне хочется, чтобы она включила его, но я знаю, что, если я включу его, он будет воспроизводить аудиокнигу «Дающий», которую она с моим братом слушала перед его смертью. Моей матери невыносимо ее слушать, но она не хочет включать что-нибудь другое. Это было бы все равно, что двигаться дальше.

— Я говорила с Карой, — наконец произносит она. — Она весьма обеспокоена, потому что Крисджен вчера не вернулась домой.

Я отворачиваюсь от окна.

— Сомневаюсь, что она волновалась, — добавляет моя мама, — просто Крисджен не было дома, чтобы приготовить завтрак для Маршалла и Пейсли этим утром.

Отец Крисджен ушел от них к другой женщине почти год назад, и это выбило ее маму из колеи, и она до сих пор не может собраться с силами. Не то чтобы брак был верным с обеих сторон, но Кара наслаждалась своим положением в браке и поддерживала его для видимости. Оставшись без мужа и став миссис Лахлан Конрой III, она теперь застряла в семье, которая ей больше не нужна.

Крисджен — старшая, и, хотя она никогда не говорит об этом, я знаю, что она воспитывает своих братьев и сестер, пока ее мать пытается найти другого мужа.

— Я тоже беспокоилась, — продолжает мама, — учитывая, что прошлой ночью ты должна была ночевать у нее дома.

Я молчу.

Тишина затягивается, и я слышу мамин вздох.

— Знаешь, ты пугаешь меня, Клэй.

Ее голос мягок. Она не кричит.

— Я восхищаюсь тем, как ты не спешишь заметать следы, когда тебя поймают, — говорит мама, — и я ценю, что ты не тратишь мое время на очередную ложь, но это также отталкивает, — она колеблется. — Это значит, что тебе все равно, узнаю я или нет.

Я напугана, и мне не все равно узнает она или нет. Но я не расскажу ей правду. Я просто буду молчать.

— Это пугает, когда ты понимаешь, что потерял контроль над собственным ребенком?

Но это не совсем так. Если я расскажу ей о Лив, она все разрушит. Я просто хочу насладиться этим какое-то время перед стрессом.

— Иногда я чувствую себя на твой возраст, — признается мама. — И я знаю еще меньше о том, что я делаю, чем накануне. Ты думаешь, что достигнешь возраста, когда наконец поймешь свое место в мире, но ничто не становится легче.

Я искоса смотрю на нее, она поджала губы, ее взгляд устремлен на дорогу, ее красивая одежда и украшения создают образ совершенности. Без единого изъяна. Едва заметной морщинки. С того места, где я сижу, не видно ни единого сухого пятна на ее руках или поры на лице. Я хочу спросить ее о беременности. Я хочу знать, от отца ли был тот ребенок. Я хочу, чтобы тупик в нашей жизни закончился.

Но я также не хочу неизвестности. Не все изменения приятны.

Поэтому я молчу.

Она прочищает горло.

— Ты использовала защиту, верно? — уточняет она, по-видимому, смирившись с тем фактом, что я с кем-то сплю, и теперь хочет убедиться, что я не стану обузой. — У нас уже был этот разговор. Я не собираюсь больше воспитывать детей. Не будь легкомысленной.

— Я знаю.

Я не знаю, радуюсь ли я тому, что она еще не узнала правду, или разочарована. Она думает, я сплю с Каллумом. Мне бы хотелось рассказать ей правду. Я хочу рассказать кому-нибудь об этом волнении, которое испытываю каждый раз, когда смотрю на Лив. Я хочу поделиться этим с кем-нибудь.

— Ты хочешь поговорить об этом? — внезапно спрашивает она.

Я зажмуриваю глаза за очками, почти смеясь, потому что слова вертятся у меня на кончике языка.

Когда я не отвечаю, она замедляет машину, и я поворачиваюсь, наблюдая, как она подъезжает к обочине на тихой Левинсон-лейн, под навесом какого-то испанского мха.

Боже, просто езжай. Пожалуйста.

Она останавливается у обочины, и я чувствую, как она поворачивается ко мне всем телом, чтобы заговорить.

— Секс — важное событие, — говорит она, — независимо от всего, что ты видишь по телевизору и в фильмах, которые пытаются доказать обратное.

Да, да. У нас уже был этот разговор. Несколько лет назад. Просто езжай.

— Секс — это не просто физическая близость двух людей, Клэй. Девушки могут очень быстро привязаться и эмоционально вложиться. Важно, чтобы мы чувствовали связь с людьми, с которыми мы физически связаны.

Угу. Я киваю.

— И очень легко разбить себе сердце, когда мы верим, что они чувствуют то же самое, а мы узнаем, что это не так, — продолжает мама.

— Тебе не нужно волноваться, — отвечаю я и указываю рукой на дорогу. — Теперь мы можем ехать?

Не смотрю на нее, но знаю, что она изучает меня.

— Я хочу знать, понимаешь. Если ты взволнована или влюблена, я хочу, чтобы ты знала, что можешь поговорить со мной, поделиться со мной.

Сжимаю челюсть, а в горле появляется болезненный комок.

— Он делает тебя счастливой? — спрашивает она.

Я делаю глубокий вдох. Боже.

— Он нежен? Он сделал это особенным?

Я закусываю губу. Я хочу сказать, как приятно мне делает Оливия Джэгер. Да, мам. Она нежна. А еще мне нравится, когда она не нежна. Она сделала это особенным. Я хочу быть только с ней.

Она пропускает прядь моих волос сквозь пальцы.

— Знаешь, ты потрясающая. Любому, у кого ты есть, невероятно повезло.

Главное, чтобы это был парень, да?

Я открываю рот, чтобы признаться. Чтобы рассказать ей, что это девочка, а не мальчик, и, может быть, я скажу ей, что я просто экспериментирую. Точнее, возможно, так оно и есть.

Я могла бы сказать ей, что Лив ничего не значит, и мы не встречаемся, но мне нравится, что она делает с моим телом, так что ей не о чем беспокоиться. Но я замечаю фотографию моего брата, висящую на зеркале заднего вида, и снова закрываю рот.

Один ребенок умер. Второй… ненормальный.

Да, весь ее мир разобьется вдребезги. Она и так висит на волоске от этого. Моя семья висит на волоске. Я не хочу выставлять на всеобщее обозрение то, что не смогу потом отмахнуться.

— Все нормально, мам, — шепчу я. — Просто езжай.

Она пристально смотрит на меня.

— Я не забеременею, — выпаливаю я. — Обещаю.

Я знаю, что сделала ей больно, но я не расскажу ей, ведь если она узнает, то пожалеет об этом.

Через мгновение она откидывается на спинку сиденья и отъезжает от обочины, отвозя нас к моей бабушке.

Моя мама не будет есть после пяти часов, так что эти ужины с бабушкой проводятся рано днем и теперь каждую неделю, учитывая, что я так близка к балу и готовлюсь к поступлению в колледж. Мими любит быть в курсе всего.

До того, как мама успевает коснуться ручки двери, Такер уже распахивает сторону, пропуская нас внутрь. Я вытаскиваю свой телефон из школьной сумки, прежде чем он успевает забрать у меня, а затем следую за мамой в холл.

— Добрый день, — здоровается Мими.

Мама обнимает ее, их губы не совсем касаются кожи друг друга, пока я дрожу в холодной мраморной комнате. Я оглядываюсь, вдыхая запах тальковой пудры и лаванды, которые всегда наполняли этот дом, как будто моей бабушке девяносто, хотя ей всего шестьдесят пять.

Белые стены различимы на фоне белого пола только по серым прожилкам в камне под моими ногами. Мне нравится белый цвет, но этот дом обустроен в стиле 1980-х годов: белое дерево с золотыми светильниками, вкраплениями желтого и скошенными зеркалами, где рамы тоже являются зеркалами. Я почти уверена, что это должен был быть ар-деко, но на самом деле все выглядит просто глупо.

— Привет, Мими, —улыбаюсь я, подражая своей матери, и обнимаю ее со звуком поцелуя.

— О, ты становишься такой красивой, — воркует она.

Она говорит это каждый раз. Становишься красивой. Не совсем такая, но уже становлюсь.

Мы идем в столовую по длинному холлу, периодически прерываемому дверями с одной стороны и стеной с фотографиями с другой. Черно-белые портреты многолетней давности, детские фотографии, на некоторых из них изображены мы с братом, мои двоюродные братья, пасхальные воскресенья, семейные пикники на лужайке и моя мама — в шестнадцать лет на балу, под руку с моим отцом, он стоит рядом с ней в смокинге, с высоко поднятым подбородком и напряженной улыбкой на губах. Я приостанавливаюсь, когда моя мама и бабушка отправляются ужинать.

Мои родители выглядели такими молодыми.

Думаю, они и были молодыми. Интересно, что тогда творилось у них в головах. Насколько они были готовы жить. Как они взволновались, мечтая о будущем: отпусках, своем доме, смехе, семье, объятиях друг друга… Перед ними простирались годы, и они должны были быть самыми лучшими, верно?

Знали ли они, что будут мучить друг друга?

Если бы они вернулись в прошлое, сделали бы они это снова?

Я захожу в столовую, Такер отодвигает для меня стул.

— Спасибо, — благодарю я и сажусь.

Взяв салфетку, я снимаю ее с кольца, но мама останавливает меня.

— Клэй.

Я останавливаюсь, осознавая происходящее. Я откладываю салфетку и смотрю на бабушку. Она бросает на меня взгляд, но в нем есть намек на улыбку. Ошибка новичка, Клэй. Когда ты гость на ужине, следи за хозяином. Я не должна была класть салфетку на колени, пока она этого не сделает.

Она протягивает мне руку, я знаю, чего она хочет. Я отдаю ей свой телефон, и она кладет его на маленький поднос в руках Такера, стоящего рядом с ней.

Мы начинаем с салата — винегрета с заправкой из цитрусовых, поблескивающей над рукколой.

— Скоро пижамная вечеринка выпускников, верно? — спрашивает Мими. — Ты уже ответила на приглашение Омеги Чи Уэйк-Фореста?

Я делаю глоток воды и ставлю стакан обратно.

— Ммм, да.

Я чувствую на себе взгляд матери, я смотрю на нее, получая ее сигнал. Выпрямляюсь и улыбаюсь, полностью сосредотачивая свое внимание на Мими.

— Да, Мими, — более четко отвечаю я. — Членские взносы внесены, и я уже связалась с некоторыми другими участниками через социальные сети, чтобы наладить отношения.

— Социальные сети…

— Требование времени, — поддразниваю я, доедая небольшую порцию зелени.

Но она отмахивается от меня и поднимает бокал.

— О, я знаю. Я просто скучаю о днях уединения и возможности совершать ошибки без зрителей.

Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза, и широко улыбаюсь. Старые люди часто говорят подобные вещи, словно упадок общества произошел с появлением «Фейсбука».

— Кстати, — снова начинает Мими, смотря на мою мать, — ей нужно удалить свою историю в «Твиттере», и я хочу получить доступ ко всем секретным аккаунтам, Клэй, — она пронзает меня взглядом. — Не думай, что мы не знаем об их существовании.

Мои плечи опускаются, но я снова расправляю их, приходя в себя. Я не собираюсь показывает ей свои секретные аккаунты. Это она сказала мне, что у меня могут быть секреты.

— Я читала статьи, — говорит она маме, когда Такер принес следующее блюда. — И эксперты предлагают периодически удалять историю, чтобы избежать каких-либо неудобств в будущем. Людей увольняют из-за плохого твита восьмилетней давности.

Я сдерживаю стон. Почему моя бабушка такая инициативная?

— Тебе нужно думать о своем будущем, — указывает она. — Твой муж и дети могут попасть под влияние какой-нибудь глупости, которую ты сказала в этом возрасте.

Мама кивает, но Мими останавливает ее:

— Тебе тоже стоит это сделать.

Мама замирает, но проглатывает возражение с глотком воды. Я чуть не фыркнула. Одна из причин, по которой я люблю приходить на эти ужин, это смотреть на то, что моя мама все еще находится под каблуком у своей матери, как и я у нее.

Но потом я представляю себя через двадцать лет, сидящую на мамином стуле, а ее на стуле бабушки, моя дочь сидит на моем месте. У каждой женщины за этим столом есть свои секреты. Что будет скрывать моя дочь?

— Фуа-гра, — обращается мама к Такеру. — Потрясающая.

— Я передам Пегги.

Его жена — шеф-повар, но я не съела ни кусочка. Это блюдо бесчеловечно, и я знаю, что моя бабушка нарочно бросает мне вызов.

— У меня есть платья, которые ты можешь примерить для бала, — говорит она, разрезая утку.

Мама кашляет и делает глоток воды, чтобы прочистить горло.

— Мам, у нас есть платье.

Но Мими просто смотрит на меня.

Че-е-е-ерт.

Мама вздыхает.

— Что ты с ним сделала, Клэй?

Откуда об этом узнала бабушка? Меня так и подмывает бросить Лив здесь под автобус, но меня переполняет внезапное желание защитить ее любой ценой.

Я просто молчу, зная, что моя мать ничего не сделает, чтобы привлечь меня к ответственности.

Ухмылка кривит губы Мими, когда она подносит бокал к губам и снова встречается взглядом с моей мамой.

— Никогда бы не подумала, что растить одного ребенка будет сложнее, чем четверых, — усмехается она.

Мама сжимает челюсть, у нее и ее троих братьев и сестер гораздо меньше проблем, чем у меня, и я со своего места чувствую, как напрягается каждая мышца в ее теле.

Протягивая руку под столом, я засовываю ее под юбку и сжимаю бандану, выдыхая.

Спустя три часа и четырнадцать минут я хватаю свой телефон с подноса в столовой, надеваю ботинки и выхожу из дома. Мои шнурки волочатся по земле, и я открываю приложение «Убер», чтобы сбежать отсюда, пока они думают, что я иду за чем-то из машины моей мамы. Ужин длился еще целый час с десертом и был больше похож собеседование на роль для Омега Чи, чем на разговор. Затем мы примерили платья, и я просто позволила маме — с одобрения Мими, конечно, — выбрать платье из шармеза А-силуэта без бретелек с шифоновой драпировкой. На самом деле, довольно симпатичное, но я все равно чувствовала себя в нем глупо.

Заметив кусты роз Мими, я быстро сгибаю стебель взад и вперед, отламывая его, избегая шипов.

— Молодой человек? — слышу я голос Пегги.

Я поднимаю голову и замечаю повара, стоящую на балконе надо мной. Я отступаю назад, чтобы она не увидела меня, и смотрю на подъездную дорожку, где Трейс Джэгер загружает ржавый фургон Форд. Он одет только в джинсы, его спина покрыта потом, несмотря на то что солнце село час назад.

— Надень рубашку! — ругается она.

— О, детка, — скулит он, и мои глаза расширяются.

— Немедленно, я сказала!

— Но ты такая горячая, мне жарко, — он вытягивает руки, как будто он Ромео, поющий серенаду Джульетте. — Посмотри на меня, я промок насквозь.

Я закрываю рот рукой, чтобы заглушить смех. Жена дворецкого не только готовит, но и практически воспитала мою маму, тетей и дядей. Она также пять лет служила медсестрой на флоте. Она не стерпит подобное дерьмо.

— Ты мерзавец, — ругается она.

— Конфетка, — воркует он снисходительным тоном, но при этом улыбаясь.

— Дикарь!

— Единственная!

— Горилла!

— Милый, медовый пирожок!

Я фыркаю, почти умирая.

— Обезьяна! — кричит она.

— Лютик.

— Тьфу!

Затем я слышу, как хлопает дверь, и позволяю себе рассмеяться. Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь так с ней разговаривал.

— Знаешь… — с этими словами я выхожу из-под балкона и направляюсь к нему через подъездную дорожку. — В один прекрасный день она решит, что твои скульптуры из живой изгороди того не стоят, и тебя уволят.

— И быстро осознает свою ошибку. — Он вытаскивает свою рубашку, чтобы насухо вытереть спину, а не надеть на себя. — Она любит меня.

Конечно. Я смотрю на кучу инструментов в кузове фургоне, все, что ему нужно для ландшафтного дизайна сегодня. Остальная часть команды уже ушла.

— Ты можешь подвезти меня до школы? — спрашиваю я, оглядываясь на дом. — Быстро?

Прежде чем меня поймают и прежде чем я опоздаю. Уже начало восьмого.

Он открывает мне дверь, и я запрыгиваю в машину, запах ржавчины и грязи сразу же обрушивается на меня.

Но я закрываю дверь и жду, пока он обойдет фургон и сядет на водительское сиденье.

Рваная искусственная кожа впивается в заднюю часть моих бедер, и я нахожу место для ног среди пакетов с едой навынос и пустых банок из-под содовой на полу.

Трейс садится, заводит фургон и включает радио, выезжая с подъездной дорожки, как будто не знает, что ему нужно остановиться и подождать, пока откроются ворота.

Как только мы оказываемся на проезжей части, он опускает стекло, и я делаю то же самое, ветер проносится по кабине.

— Так, ты тоже хочешь, чтобы я надел рубашку? — спрашивает он.

Я перевожу на него взгляд, не видя рубашки в поле зрения, так что я не знаю, как он собирается это сделать.

— Даже не заметила, да? — дразнит он, закуривая сигарету. — Похоже, мне не нужно волноваться, что ты просто играешь с моей сестрой.

Трейс выдыхает дым, когда кончик сигареты становится оранжевым, и мне даже хочется попросить у него одну.

— Я замечаю парней. — Я машу рукой в воздухе, разгоняя дым. — Однако твой пот и вонь превосходят любую привлекательность.

— Я могу принять душ. — Он смотрит на меня. — Хочешь помочь?

Помочь ему сходить в душ?

— С ума сошел? — спрашиваю я. Мой гнев усиливается из-за того, что он будет приставать, хотя знает, что я встречаюсь с Лив. Я не считала его дерьмовым братом.

— Я не доверяю тебе, — сообщает он, выключая музыку и набирая скорость. — Думаю, ты обидишь ее. Думаю, ты поставишь ее в ситуацию, которая ее опустошит.

Трейс думает, что знает меня.

— Она ведет себя жестко, но все люди одинаковы, — продолжает он. — Они просто хотят кого-то любить, и когда Джэгер привязывается, это происходит так же быстро, как щелкает тумблер, Клэй. Это будет внезапно, и она не сможет его выключить.

Мое сердце трепещет, и я сама себе удивляюсь. Я не чувствую этого от Лив, но после его слов мне хочется ощутить это.

— Я не хочу обижать ее, — говорю я.

— Но ты прячешь ее.

Я хмурю брови. Каждый человек в какой-то момент страдает от любви. Это не входит в мои намерения, но кто знает, куда нас заведут следующие несколько недель. Я просто хочу ее здесь. Сегодня. Сейчас. С ней. Будущее неопределенно. Зачем беспокоится о нем.

— Это не твое дело, — говорю я.

— Если я решу, что это мое дело, значит, это мое дело. — Его голос прозвучал неожиданно резко. — И я хороший человек, так что было бы разумно поговорить об этом со мной, а не с кем-то другим.

— Мы храним это в секрете, — объясняю я, как будто он имеет право знать подробности. — Осенью мы отправляемся в разные колледжи, и мы не хотим, чтобы другие отвлекали нас от того, что мы делаем вместе. Лив согласна.

— А что еще она должна была сказать? Альтернативой было потребовать о тебя рассказать всем о вас, на что ты никогда бы не согласилась, поэтому она взяла те объедки, которые смогла достать. — Он делает затяжку. — Она к этому привыкла.

Это неправда. Почему он так говорит? Когда выбор был либо быть с кем-то другим — Меган или с той бывшей на маяке — она решила быть со мной, зная, что я могу использовать ее и в конечном итоге причинить ей боль? В этом нет никакого смысла.

— Лив очень прямолинейна, — отмечаю я. — Она бы высказала свои сомнения. Она бы не стала жертвовать своей гордостью ради секса, если бы это было проблемой.

— Секс — лучше, чем ничего, — парирует Трейс. — Ты устаешь быть один.

Итак, он говорит, что она предпочла тайком встречаться со мной прочным отношениям, потому что…

Потому что я ей нравлюсь. Сильно.

Вот о чем он беспокоится. Сколько дерьма она собирается вытерпеть от меня, только чтобы получить кусочек. Лив… Хотя меня мучает чувство вины за то, что я не рассказываю о ней всему миру, счастье окутывает меня. Я ей действительно нравлюсь.

— Ты должна сводить ее на свидание, — добавляет он. — Держать ее за руку.

Я бы с удовольствием сходила бы с ней куда угодно. Куда угодно.

Но когда Каллум прикасается ко мне на публике, никто и глазом не моргнет. Мы могли бы стоять с ним на тротуаре перед кинотеатром, но я не могу стоять на тротуаре перед кинотеатром, положив руки на талию Лив или прижавшись к ней всем телом. Это был бы скандал. Заявление.

И каждую минуту, когда я была с ней, я беспокоилась бы о том, что все смотрят на нас, осуждают нас, говорят о нас, и я бы не думала ни о ней, ни о нас. Я бы думала только об этом.

— Я ненавижу нынешнее положение вещей, — признаюсь я, — но я боюсь любых изменений. Я не могу рассказать родителям, что я би… бисексуальна. Я даже не могу произнести это слово. А что, если это не так? Что, если дело только в Лив? Пути назад не будет. Что, если я запуталась? Что, если я ошибаюсь? Я…

Я замолкаю, паника нарастает, но я рада высказать, что творится у меня душе. Поговорить об этом с кем-то, помимо Лив.

Трейс кивает.

— Ты не должна говорить им, что ты бисексуалка, Клэй, — говорит он. — Это не так.

Что?

— Я имею в виду, что некоторые люди такие, — добавляет он. — Но я также понял, что некоторые люди просто говорят, что они бисексуалы, а не гомо, потому что чувствуют, что семье будет легче это принять.

Я пристально смотрю на него, его слова вертятся у меня в голове.

— Это сглаживает углы, — объясняет он.— «Мама и папа, смотрите. Часть меня все еще нормальная. Я все еще могу выйти замуж за парня, завести детей и не смогу когда-нибудь поставить вас в неловкое положение». — Он поворачивается ко мне. — Ты кажешься мне той, кто готов как можно меньше рассказывать о себе, чтобы сохранить статус-кво, — говорит он. — Той, кто пожертвует абсолютным минимумом, чтобы получить то, что хочется, но не более того.

Я открываю рот, чтобы возразить, но снова закрываю его и отворачиваюсь к окну.

Мы больше не разговариваем, и он высаживает меня у школы чуть позже половины восьмого. Я вижу, что мой фургон все еще на стоянке, и я поднимаюсь по лестнице в каком-то оцепенении, моя голова все еще в кабине машины вместе с ним.

Он ошибается. Я пожертвую всем, что у меня есть, чтобы удержать ее рядом с собой. Слишком сложно даже рассматривать альтернативу.

Я провожу пальцами по волосам, распутывая то, что сделал с ними ветер, и роюсь в сумке в поисках блеска для губ. Приглаживая волосы и отряхивая руки от одежды, я вхожу в театр, сразу же слыша голоса.

— Что ж, пусть меня застанут, пусть убьют! — кричит кто-то.

Я стою в задней части театра, в темноте, и не могу удержаться от улыбки при виде действа на сцене. Декорации отражают зимний нью-йоркский вечер, если бы в Нью-Йорке была королевская семья и строго черный вариант одежды. Арки собора украшают фон вместе с серебристыми небоскребами, уходящими ввысь в ночь. Облака проплывают мимо полной луны, а посередине стоит каменный особняк в руинах.

Лив одета в длинное приталенное черное пальто, ее лицо белое как мел, а волосы собраны в конский хвост. Дымчато-черный цвет окружает ее глаза, и я хватаюсь за спинку стула, потому что она такая красивая, что у меня подкашиваются колени.

— Останусь я, коль этого ты хочешь. Скажу, что бледный свет — не утра око, А Цитии чела туманный отблеск, — бубнит Ромео, которого играет Кларк Тиллерсон, так, что я уверена, что заснула бы, если бы у меня не было Лив, на которую можно смотреть.

Сверху падает снег, и это, должно быть, одна из последних генеральных репетиций. Или они работают над сценой, которая требует дополнительного времени, потому что я почти уверена, что дублерши Меркуцио нет в сцене спальни.

— И звуки те, что свод небес пронзают.

— Стоп!

Ламберт подходит, актеры поворачиваются, чтобы получить указания, и Лив поворачивается в мою сторону. Я поднимаю руку, чтобы помахать, но она продолжает поворачиваться, не заметив меня.

Я опускаю руку, когда она скрещивает руки на груди, и мне не нравится напряжение, которое я вижу в ее теле. Что случилось?

Мисс Ламберт тихо и серьезно разговаривает с Кларком, пока Джульетта сидит на кровати, прижимая колени к телу и разглядывая свои ногти. Все выглядят измученными. Некоторые расхаживают взад-вперед, другим чертовски скучно, а остальные развалились на театральных сиденьях и дремлют.

Голоса Ламберт и Ромео повышаются, и они начинают взмахивать руками, спор ожесточается.

— Что ж, пусть меня застанут, — раздается чей-то голос.

Я нахожу Лив, когда все поворачиваются на ее голос, и вижу, как она смотрит на Джульетту.

Она подбегает и запрыгивает на кровать, Джульетта падает обратно на руки с потрясенной улыбкой на лице.

— Пусть убьют! — кричит Лив, нависая над ней. — Останусь я, коль этого ты хочешь.

Мое сердце подползает к горлу, и я медленно двигаюсь по проходу, впитывая ее слова.

Лив присаживается к ней, ее черное пальто накрывает их, когда она держит лицо своей возлюбленной. На этот раз Лизбет Мерсье, которая играет Джульетту, выглядит по-настоящему безмолвной, когда она увлечена взглядом Лив.

— Скажу, что бледный свет — не утра око, — говорит ее Лив, лаская щеки девушки, ее слова такие нежные, а глаза ищут возлюбленную, — А Цитии чела туманный отблеск. — Она не сводит глаз с Джульетты, наклоняется так близко, и мне кажется, что на самом деле она держит меня. Все наблюдают. — И звуки те, что свод небес пронзают Там, в вышине, — не жаворонка трель. — Шепчет Лив ей в висок, ее микрофон касается кожи девушки. — Остаться легче мне — уйти нет воли.

И мое сердце вздрагивает, чувствуя эти слова, потому что я знаю, каково ее дыхание.

И ее губы приближаются, дразня уголок рта Лизбет. Мне кажется, что девушка не дышит.

Одним махом Ромео опускается на девушку сверху, отправляя их обоих на кровать, и Лизбет взвизгивает, издавая возбужденный смех, в то время как Ромео дьявольски улыбается.

— Привет, о смерть! — Лив играючи поддразнивает. — Джульетта хочет так. Ну что ж, поговорим с тобой, мой ангел. — Они прижимаются друг к другу лбами. — День не настал, есть время впереди.

И девушка улыбается, очарованная и желающая быть только со своим Ромео.

Оливия идеальна. Почему все эти годы они не давали ей главные роли?

Все замолкают, и через мгновение занавес над разумом Лив, кажется, снова закрывается, и она садится, ее поведение снова становится серьезным.

— Видишь, Кларк? — обращается к парню Лизбет, приподнимаясь на локтях и оглядывая Лив. — Вот так просто.

Я тихо смеюсь, наблюдая, как она неловко переступает с ноги на ногу.

Ламберт хлопает в ладоши.

— Ладно, внимание! Завтра. В три часа!

Все начинают собирать вещи, разговоры заполняют помещение, и я смотрю, как Лив не спускается ко мне, а исчезает за кулисами.

Она должна была меня видеть. Я проверяю свой телефон, отмечая, что опоздала на двадцать минут.

Несу розу, поднимаюсь по лестнице, сворачиваю за занавеску и спускаюсь еще по одной небольшой лестнице. Я нахожу Лив в раздевалке с открытой дверью, когда она сидит на табурете.

Я останавливаюсь у двери.

— Я принесла тебе небольшое напоминание о себе.

Держу розу, Лив хоть и не сразу, но поднимает взгляд на меня.

Она грустно смотрит на розу, и мое сердце колотится.

— Розовая? — спрашивает она.

Вхожу в комнату, закрывая за собой дверь, и останавливаюсь напротив нее. Я опускаюсь вниз, на колени.

— Шипы.

Я убираю цветок на туалетный столик и кладу голову ей на колени, надеясь, что она простит меня. Я опоздала, хотя обещала ей, что приеду вовремя.

— Я полна шипов, — мягко говорю ей. — Но во мне есть что-то, что, я надеюсь, того стоит.

Через несколько секунд я чувствую ее руку в своих волосах.

— Я ненавижу Ромео, — говорит она, поглаживая меня по голове. — Но я начинаю понимать его. Из-за тебя, Клэй.

Слегка улыбаюсь, потому что знаю, что ей горько, потому что она ломается, и я хочу этого. Я хочу того, что обещал Трейс. Что тумблер щелкнет, и она будет моей.

Я приподнимаю ее рукав и смотрю на осьминога на внутренней стороне запястья.

— Это мое. — Я провожу большим пальцем по чернилам. — Вечно мое. Часть меня. — А затем шепотом добавляю: — В пределах этого дюйма… я свободна.

Этот участок кожи никогда не будет принадлежать никому другому. Он будет моим, когда она свяжет себя с другой узами брака. Когда ей будет восемьдесят. Это все, что у меня действительно есть от нее.

Я целую ее запястье и поднимаю голову, когда она надевает мне на голову одну из шляп, цилиндр, похожий на тот, что был в ее комнате.

Она смотрит на меня, в ее голове крутятся шестеренки, но, прежде чем я успеваю спросить, о чем она думает, она щипает меня за подбородок и наклоняется.

Ее дыхание касается моих губ, и я почти чувствую ее вкус.

— Давай разденем тебя, — шепчет она.

Двадцать

Оливия

Разве мы не могли погулять где-нибудь в парке? Или пойти ко мне домой, как она предлагала?

О чем я думала?

Я смотрю в окно с пассажирского сиденья, концентрируясь на том, чтобы держать руки на коленях, а не ерзать, потому что все эти дома напоминают мне о том чувстве, с которым я боролась с детства. Что есть места, где мне не место.

Ровные дороги без каких-либо луж или выбоин. Ворота и подстриженные живые изгороди.

Белые дома.

Белые роверы.

Множество белых людей, которые при одном взгляде на мою фамилию подумают, что я здесь для того, чтобы убирать, готовить или кого-то ограбить.

Я смотрю на Клэй в надежде, что она позволит мне сесть за руль, чтобы я не чувствовала себя такой уязвимой прямо сейчас, когда мне нечего делать. Но потом я замечаю ее подтянутые, загорелые бедра, выглядывающие из-под юбки, и я выдыхаю, вспоминая. Да, вот о чем я думала. Я качаю головой.

Она съезжает на подъездную дорожку, и я смотрю на дубы, растущие по кругу и фонтан. Я осматриваю окна в поисках света.

Все кажется темным, за исключением газовых фонарей — по одному с каждой стороны входной двери и еще двух, размещенных дальше по внешней стороне слева и справа. Но мне не видно третий этаж изнутри машины.

Клэй паркуется и выходит из машины.

— Твои родители дома? — спрашиваю я и следую за ней, оставив школьную сумку в машине.

— Папа, вероятнее всего, нет, — отвечает она, держа в руке сумку с ключами, когда мы направляемся к входной двери. — А мама нас не побеспокоит.

Клэй открывает дверь и заходит в дом, свет мгновенно включается, хотя Клэй ничего не делала. Я на мгновение замираю, когда она подходит к маленькому столику и бросает ключи в голубую стеклянную чашу.

— Она, похоже, еще не вернулась, — говорит Клэй. — Ее ключей нет.

Волосы на моих руках встают дыбом, я чувствую, как вырывается воздух из кондиционера, когда аромат новых вещей настигает меня.

Или же это запах пустоты. Так пахнет, например, в мебельном магазине. Или в библиотеке, или в автосалоне. В местах, где не живут люди.

Мой дом пахнет мокрым деревом, пряным ромом, разлитым по всему полу на прошлой неделе, и вчерашними спагетти.

Я захожу и закрываю за собой дверь, нажимаю на датчик на стене, свет снова гаснет. Я чувствую себя немного безопаснее в темноте. Совсем как Клэй.

Клэй разворачивается, роняет сумку на пол, и я подхожу к ней, единственной теплой вещи в этом доме.

— Ты хочешь есть? — спрашивает она.

Хрустальная люстра позвякивает от легкого ветерка, позади нее виднеется лестница. В двух комнатах по обе стороны от центрального зала темно, если не считать лунного света, проникающего сквозь прозрачные шторы.

Клэй опускает глаза, и я готова поклясться, что увидела ее румянец.

— Мама всегда забивает холодильник продуктами, — нервно смеется она, — не знаю зачем. Она мало ест, а папа появляется дома очень редко.

Я не голодная.

— Я хочу посмотреть твою комнату, — говорю я.

Я вполне уверена, что она видела мою еще до того, как я привела ее к себе. Сомневаюсь, что она не поддалась желанию во время Ночного прилива.

Чувствую себя в большей безопасности за закрытой дверью. Надеюсь, там не висит еще одна люстра, иначе я не смогу забыть, что нахожусь в доме одной из самых влиятельных семей Сент-Кармена.

Подняв голову, наблюдаю за ней. Но потом… Мне даже начинает нравиться, что я здесь. В доме одной из самых влиятельных семей Сент-Кармена.

Собираюсь трахнуть их дочь.

Я сдерживаю улыбку, мне нравится, что она внезапно начала нервничать, словно это наш первый раз.

Повернувшись, Клэй огибает стол и направляется к лестнице, я стараюсь запомнить ее тело, пока иду за ней. Когда мы поднимаемся на второй этаж, она поворачивает налево, и мы направляемся по коридору, по деревянным полам, украшенным белыми персидскими коврами и фотографиями на стенах в серебряных рамах. Два светловолосых ребенка строят замок из песка на пляже. Маленький мальчик сидит на плечах папы, а рядом Клэй с мамой болеют за команду на игре штата Флорида. Двое детей корчат рожи перед камерой под водой, в бассейне.

Клэй останавливается у первой двери справа, но я уже смотрю вперед, на первую дверь слева в нескольких футах дальше по коридору. Темно-синие деревянные буквы, образующие надпись «ГЕНРИ», висят на двери над жестяной табличкой, предупреждающей: «Геймер играет — не мешать, девчонкам вход запрещен (кроме мамы)».

Она открывает дверь, но я поворачиваю голову в сторону комнаты ее брата.

— Покажи мне.

Клэй смущенно переминается с ноги на ногу, но не двигается с места.

Я изучаю ее.

— Когда ты в последний раз заходила туда?

— Я не захожу туда.

Я знаю, что мне не следует давить на нее. То, что произошло с Клэй, является разрушительным и личным, но что-то подталкивает меня к комнате ее брата, потому что я хочу большего между нами.

— Нет, просто… — продолжает она, подходя, чтобы взять меня за руку. — В другой раз, хорошо? Не порти это. Не порти сегодняшний вечер.

— Ты была в комнате моего брата, — напоминаю я.

Я видела видео. Все его видели. Мэйкон был не так зол, как остальные мои братья, хотя бы потому, что Мэйкон не ищет драк с заносчивыми девочками-подростками, которые просто пытаются стать популярными.

— Открой дверь, Клэй.

То, что случилось с ее братом, очень сильно повлияло на нее. И, как оказалось, на меня тоже. Мне нужна эта часть Клэй.

Она открывает дверь, вероятно, потому что понимает, что я уйду, если она этого не сделает.

Я захожу внутрь, в комнате царит полумрак, но шторы раздвинуты, и лунный свет падает на пол. Я вхожу в комнату, не включая лампы и осторожно ступая, как будто слишком резкий шаг будет проявлением неуважения.

Его односпальная кровать застелена без единой морщинки на синем пододеяльнике, ковер бежевый, но все остальное соответствует покрывалу. Восемь синих стен с белой отделкой. Синие шторы. Книжные полки, плакаты, письменный стол с художественными принадлежностями, а также модели автомобилей и самолетов на полках. PS4 лежит на столе под плоским экраном на стене, а автомат с жвачкой стоит на его комоде, все еще наполовину заполненный. Рядом с ним расположена фотография его с друзьями или, может быть, двоюродными братьями, все они держат планету из папье-маше, которую они сделали в классе или в летнем лагере. Я наклоняюсь ближе, видя на нем ту же улыбку, которую иногда вижу на лице Клэй.

— Он выглядел так, словно когда-нибудь станет Дженсеном Эклзом, — с грустью в голосе произносит она.

Я оборачиваюсь и вижу, что Клэй все еще стоит в дверях, облокотившись о косяк.

— Он был милым ребенком, — отмечаю я.

— И со взрывным характером, — вздыхает она, но на ее лице играет улыбка, она убирает руки за спину. — Он рисовал пауков на туалетной бумаге и подменял мой йогурт на майонез.

Подхожу к окну, чтобы взглянуть на улицу.

— И чем ты такое заслужила? — дразнящим тоном спрашиваю я.

Словно он был зачинщиком. Хотя, если я правда знаю Клэй, он просто мстил ей.

— Возможно, я меняла помадку из «Орео» на зубную пасту, — говорит она.

Я ухмыляюсь.

В комнате безупречно чисто. Опрятно, стерильно, ни пылинки. Кто-то регулярно здесь убирается, и я предполагаю, что это единственная комната, к которой мама Клэй не позволяет прикасаться никому, кроме себя.

— Ты сильно любила его.

— Даже не осознавала насколько, — кивает она. — Он раздражал меня, и мы часто ссорились, но, когда он заболел, я едва могла вздохнуть, — я слышу слезы в ее голосе. — Несправедливо, что он должен был пройти через это. Я просто хотела, чтобы все закончилось.

В комнате нет и намека на его болезнь. Ни медицинского оборудования. Ни рецептов на лекарства. Я не знаю, умер он дома или в больнице, но готова поклясться, что все это время с ним была его семья.

Дыхание Клэй прерывается, и я вижу, как она пытается сдержать слезы. Я подхожу, беру ее лицо в свои руки.

— Почему ты так терпелива со мной? — шепчет она. — Так терпима? Я не заслужила такого отношения.

Я наклоняюсь, ее шелковистые волосы касаются тыльной стороны моих рук.

— Счастливые люди не зацикливаются на вещах, которые они ненавидят, — объясняю я. — Они двигаются дальше. Я знала, что есть какая-то причина, Клэй. — Я скольжу руками вниз по ее телу, обнимаю ее за талию и заглядываю ей в глаза. — Не имеет значения, сколько у нас денег или насколько стабильна наша семья. У любого могут быть проблемы.

Я никогда не думала, что у Клэй прекрасная жизнь только потому, что она богатая и красивая. Счастливые люди не ведут себя так, как она.

Она долгое время скрывала настоящую себя. Противилась мне.

— Почему ты наконец позволила этому произойти? — спрашиваю я, почти касаясь ее носа и пристально смотря на ее губы, к которым я так сильно хочу прикоснуться.

Она нежно целует меня.

— Потому что все эти четыре года, пока я не спала, я думала о тебе, — бормочет она. — Но даже во снах ты приходила ко мне.

Ее губы задерживаются на моей щеке, и теперь я знаю, что означает татуировка. Та, что на внутренней стороне ее пальца, и что она имела в виду в театре раньше, когда думала, что я ее не слышала. В пределах этого дюйма я свободна.

Это не просто дюйм, а частица, о которой говорила Валери из фильма «V» значит Вендетта. Есть часть нас, которую мы никогда не продадим, — частица, которую мы храним при себе, жаждем и крепко держим изо всех сил, потому что это единственное место внутри нас, где мы действительно живем.

Просто частица. Но она наша.

— Я хотела остаться с тобой наедине, касаться и вдыхать тебя, разговаривать с тобой каждой клеточкой своего тела, но не голосом, — говорит она.

Мои веки закрываются, и я понимаю. После стольких лет ее ужасного отношения ко мне, моя гордость ущемлена, потому что я должна послать ее к черту, но… Всегда было что-то еще. Как будто я знала, что рано или поздно мы окажемся здесь.

Она мягко прикусывает меня за челюсть, тепло и влага ее рта посылают покалывание вниз к моему животу по спирали.

— Ты слышишь это? — спрашивает Клэй. А затем целует то место, которое укусила. — А это?

Я киваю. Я слышу тебя.

— Отведи меня в свою комнату, — прошу я.

— Ты должна позвонить братьям. — Она продолжает оставлять невесомые поцелуи на моей челюсти. — Сказать им, что не придешь сегодня домой.

— Позже.

Мэйкон отслеживает мой телефон, так что он никогда по-настоящему не беспокоится.

Она тянет меня, пятясь к своей спальне, когда я закрываю за собой дверь и следую за ней. Ее губы касаются моих, ее стоны проникают в мое горло, когда мы чуть не спотыкаемся о наши ноги.

Я распускаю хвост, длинные волосы ниспадают по плечам и Клэй толкает меня к своему столу, закрывая дверь и запирая ее.

— Ты такая красивая. — Она целует меня снова и снова, снимая мою рубашку через голову. — Особенно на сцене. Боже, сегодня ты свела меня с ума. Мне нравится наблюдать за тобой.

Мы не включаем свет, и я даже забыла осмотреться, чтобы проверить, верны ли мои предположения о бело-розовой цветовой гамме.

— Я знаю, однажды все будут смотреть на тебя, — говорит она, прикусывая мое ухо. — Как ты играешь… — Она ненадолго замолкает. — Безумный Макс сдается животному внутри тебя, когда ты путешествуешь по бесплодной пустоши Земли, чтобы отомстить за смерть своей жены и ребенка.

Я смеюсь, но она целует и кусает все: мое ухо, мою шею, — и я откидываю назад голову и закрываю глаза.

— Или, может быть, ты будешь ее любовным интересом, — поддразнит Клэй. — Девица в беде?

Никогда. Я всегда главная.

Но потом я слышу щелчок и чувствую что-то холодное и острое у себя между ног.

Я замираю, меня накрывает волна удивления. Может, я все-таки не всегда главная.

— Клэй?

И как раз в этот момент я замечаю, что ножа, прикрепленного к моей юбке, больше нет на месте.

Она прислоняет его к моим ногам и скользит ртом вверх по моей шее и лаская мою грудь другой рукой.

— Ты такая красивая, Лив, — выдыхает она. — Ты же знаешь, что ты никогда не уйдешь от меня?

Клэй Коллинз прижимается всем телом ко мне, сминая меня — сжимая то, что принадлежит ей, — и вдыхает мой запах, покусывая мою шею.

— Скажи: «Да, я знаю», — приказывает она.

— Да.

Держа нож, она снимает с меня нижнее белье.

— Ты знаешь, что ты моя. Скажи, да.

— Да.

У меня дрожат колени, и я возбуждаюсь, но при этом немного напугана, потому что ее голос скорее предупреждение, чем утешение. Как бы сильно я не была уверена, что смогу постоять за себя и дать отпор, у нее всегда будет власть надо мной.

Как будто она знает, что однажды станет миссис Эймс, и я буду работать на нее, и часть моей работы будет заключаться в нахождении в ее постели, когда ее мужа нет рядом.

— Клэй…

Она отпускает мою грудь, но вместо этого хватает за горло. Я вздыхаю.

— Ты никогда не уйдешь от меня, Джэгер, — шепчет она и проводит языком по моей ключице к плечу, где кусает бретельку моего лифчика. — Сними это.

И в этот момент больше всего мне хочется сделать все, что она попросит. Я завожу руки за спину и расстегиваю лифчик, прохладный воздух ласкает мои соски, а теплая рука Клэй накрывает один из них.

Но, прежде чем я понимаю, что происходит, она проводит рукой по своему столу — все падает на пол — и наклоняет меня над ним.

Я кладу руки на стол по обе стороны от головы, втягивая воздух, как будто не могу отдышаться. Она дергает мое нижнее белье, срывая его с моего тела, а затем поднимает юбку и раздвигает мои ноги.

— Клэй… — у меня вырывается стон.

Но ее пальцы сжимают мои волосы, ее рука гладит мою грудь, а ее губы скользят вверх и вниз по моей спине, посасывая, целуя и покусывая, как будто она голодна.

Я чувствую прилив тепла между ног, когда она прижимается к моей заднице.

— Боже, что ты делаешь? — Мир переворачивается набок, и я закрываю глаза. — Я такая мокрая для тебя.

— Ты никогда не уйдешь от меня, — повторяет она.

Я знаю, детка. Я знаю. Боже что она со мной делает? Как раз в тот момент, когда я думаю, что контролирую ситуацию и могу справиться с ней, она перечеркивает эти мысли.

Она встает, потянув меня за собой, и шепчет мне на ухо.

— Мне нравятся они. — Клэй сжимает мою грудь, двигаясь от одной к другой, целуя мое плечо. — Они такие приятные.

Я целую ее, пробуя ее на вкус своим языком снова и снова.

Но потом я замечаю что-то на полу, что-то, что она столкнула со своего стола. — В камере есть пленка? — спрашиваю я.

Она видит, что я заметила лежащую на полу ее винтажный фотоаппарат Эдикса на 35 мм.

У меня есть с ней видео. Так будет по-честному, думаю я.

— Сфотографируй меня, — прошу я.

Блеск появляется у нее в глазах, и она подходит, поднимает ее и дует на объектив, прежде чем отрегулировать настройки.

Я снова наклоняюсь над столом, приподнимаясь руками и оставляя юбку задранной сзади, где она ее оставила. Я приподнимаюсь на цыпочки и позволяю волосам упасть мне на глаза, когда она включает песню «Take Me to the River». Когда она снова поднимает взгляд, ее грудь сжимается, и она чуть не роняет фотоаппарат.

— Ты в порядке? — игривым тоном спрашиваю я.

Ее горло дергается, когда она смотрит на меня, но медленно поднимает фотоаппарат к лицу.

Камера щелкает, и я почти улыбаюсь от волнения, которое пробегает по мне. Это похоже на прикосновение.

Опустив подбородок, я смотрю на нее, пока она делает снимок за снимком, двигаясь вокруг моего тела и получая разные ракурсы. Она делает один или два снимка спереди, а затем становится позади меня, опускаясь за действительно развратным снимком, я, конечно, надеюсь, что она знает, как проявлять пленку, потому что Уолмарт не получит эти фотографии.

Смотрю на нее через плечо, пока она делает еще несколько фотографий, а затем поворачиваюсь, залезаю на стол и медленно задираю юбку вверх по бедрам. Я дразню ее, пока она смотрит и ждет, зная, что на мне ничего нет, когда камера отрывается от ее лица, и она очарована.

Я не поднимаю юбку полностью. Я улыбаюсь, одергивая юбку, но она роняет фотоаппарат на ковер и внезапно бросается ко мне. Схватив меня под мышки и притянув к себе, она крепко целует меня. Ее губы скользят по моим, и я одной рукой обнимаю ее за шею, а другой задираю рубашку.

— Подожди, — тяжело дыша, произносит она.

Я сбрасываю туфли, когда она просовывает руки мне под юбку, пристально смотрит мне в глаза и прикасается ко мне пальцами.

— Я очень хочу поцеловать тебя там, — бормочет Клэй, поглаживая меня.

Мои веки трепещут от ее мягкого прикосновения, мне нравится, как она прикасается. Как она исследует, потому что все для нее ново, и с каждым прикосновением она узнает, кто она такая.

Мне нравится, что я здесь ради этого.

Кончики ее пальцев ласкают меня, дразня, но не вставляя, и она убирает руку, кончики ее пальцев блестят.

Ее рот слегка приоткрывается, наблюдая, как она потирает пальцы друг о друга и поглаживает меня пальцами, и я думаю, что она слижет это, но она этого не делает. Вместо этого она засовывает их под юбку и в свое собственное нижнее белье, потирая мой сок о себя. Проводит по всему своему телу.

— Клэй… — Меня потрясывает.

Вытаскивая руку, она откатывает стул за спину и садится, смотря на меня снизу-вверх. Раздвигая мои ноги, она обхватывает руками мои бедра и притягивает меня к себе.

Я хнычу, пораженная, когда она задирает мою юбку и погружает свой рот между моих ног.

— Молчи, — она прикусывает мою губу. — Просто слушай.

Я откидываю голову назад. О, черт.

Мое сердце колотится, ее язык скользит вверх и вниз по моей киске медленными, долгими движениями, — дразня меня, возбуждая меня, — и я уже так возбуждена, сижу здесь, как будто я ее гребаная еда.

Как и ее пальцы, ее язык изучает мое тело. Ощупывая мою плоть, останавливаясь и играя, когда она чувствует, как реагирует мое тело, и дело не столько в том, что она делает, сколько в том, как она это делает. Тихие стоны, которые вырываются у нее, когда она накрывает мой клитор губами и сосет, поглаживая его языком, чтобы попробовать на вкус. Как медленно она двигается, не торопясь и наслаждаясь. Смешивая это с легкими покусываниями, прежде чем она погружает свой язык в меня, кончик заставляет мою кровь гореть, а легкие сжаться так, что мне тяжело дышать.

Клэй не торопится. Она хочет узнать меня.

Она хочет доставить мне удовольствие.

— Клэй… — У меня вырывается стон.

Я запускаю пальцы в ее волосы и наклоняю голову вперед, мне нравится смотреть, как она набрасывается на меня, как ее рот двигается все яростнее и быстрее, потому что она тоже мокрая. Ее пальцы впиваются в мою задницу, сильнее притягивая меня к своему рту. Я мычу, когда она тянет меня снова и снова, пока я не понимаю намек и не двигаю бедрами, трахая ее губами и языком.

— Давай, Джэгер, — выдыхает она, улыбаясь мне. — Дай мне тебя услышать. Я хочу пошуметь.

Мы одни во всем доме. Почему нет?

Она ласкает меня языком, я хватаю ее за волосы, и мы двигаемся синхронно, моя киска прижимается к ее рту.

Я издаю стон.

— Громче.

Моя грудь трясется, когда ее язык скользит по мне, посылая дрожь по моей спине.

— Черт, Клэй.

— Громче, Джэгер, — приказывает она, снова называя меня по фамилии, чтобы напомнить, что она капитан команды и будущая королева бала, и ей действительно нравится тусоваться с плохой девочкой.

И мне это тоже нравится. Прямо сейчас меня так заводит ее двойная жизнь.

Она скользит по мне языком, стонет все громче и громче, и я начинаю отпускать свои стоны, и мне наплевать, если кто-нибудь нас здесь услышит.

Клэй вставляет в меня палец, и я снова хнычу, наблюдая, как она поднимается и прижимается своим лбом к моему.

— Лив, — шепчет она, все глубже и глубже проникая в меня. — Боже, ты сводишь меня с ума.

— Трахни меня, — умоляю я.

Она сжимает мою задницу одной рукой, а другой трет мой клитор, в то время как средний палец погружается в меня.

— Вот так? — спрашивает она.

Кончик ее пальца скользит ниже по моему животу, и я чувствую зуд, которого она почти достигает.

— Немного дальше, — вздыхаю я. — Слегка прижми ко мне свой палец.

Она прижимается ко мне изнутри, и мне приходится заставлять пальцы ног не сгибаться, когда давление достигает цели.

— Боже, да, вот оно, — говорю я.

Да. И через мгновение мы целуемся, тяжело дыша, и она прижимается ко мне бедрами в такт, ее палец скользит внутрь и наружу, лаская мою точку G.

Она крепко целует меня, кусает за шею, облизывает мои губы, в то время как ее бедра двигаются все сильнее и быстрее, просовывая палец внутрь меня с каждым толчком.

Какого черта?..

Я прищуриваю глаза, даже когда мой оргазм достигает пика.

— Где ты, черт возьми, научилась этому? — рычу я.

Эта гребаная новенькая Хлоя очень хочет ее. Я поняла это по одному ее взгляду.

Не думаю, что Клэй поступила бы так со мной, пока мы…

Но она чертовски хороша. Как она стала такой хорошей? Мы делали это всего пару раз.

Когда она не отвечает, я сжимаю ее челюсть.

— Какого черта, Клэй?

Она вздрагивает.

— Я… я смотрела… фильм.

— Фильм?

Она выдыхает мне в рот, толкается в меня, и сама стонет, потому что ее тоже заводит происходящее, и ей это нравится.

— Ладно, порно. Я посмотрела несколько порнофильмов.

Я приподнимаю бровь. Она должна показать мне их. Большинство лесбийского порно снято мужчинами, которые думают о красивой картинке, а не о том, что на самом деле доставляет женщинам удовольствие.

— Два пальца, — предупреждает она. — Я вставлю два.

— Клэй… — Но у меня нет времени подготовиться к этому, когда она снова входит в меня. — О, боже. — У меня вырывается очередной стон.

Ее палец скользит внутрь и обратно, а затем снова внутрь, она целует и кусает меня, пока комната не начинает кружиться.

— Боже, ты такая мокрая, — шепчет она. — Такая горячая.

Стягиваю ее рубашку через голову и снимаю, а затем стягиваю с нее кружевной розовый лифчик.

Я ласкаю ее грудь, пока она трахает меня, и наклоняется, чтобы пососать мою.

Ее большой палец трет мой бугорок, и мы ускоряемся.

Телефонный звонок пронзает воздух, но никто из нас не останавливается. Ее рот на моем соске, я провожу пальцами по ее затылку, под волосами, и целую ее в макушку.

— Это твой парень? — дразнящим тоном шепчу я. — А?

Боже, чего бы я только не отдала за то, чтобы Каллум Эймс увидел свою королеву выпускного у меня между ног.

Она толкается, ее язык облизывает мой твердый сосок, и я прижимаю ее к себе.

— Трахни меня, Клэй.

Звонок продолжается, пульсация в моем клиторе учащается, и тепло разливается по моему животу, когда мой оргазм достигает пика. Я нежно касаюсь своими губами ее губ.

— Ему не нужно знать, — говорю я ей. — Просто трахни меня, Клэй. Трахни меня жестко.

Я все еще буду тайком убегать, чтобы трахнуть ее через десять лет, потому что вот как сильно я люблю заниматься этим с ней. Это прекрасно, и мне ненавистно, что я готова пожертвовать многим ради сохранения этого, но я знаю, что не смогу остановиться.

Она дрожит, и я взрываюсь, кричу в темном доме, оргазм накрывает, когда ее бедра врезаются в меня, как в автокатастрофе.

Прижимаюсь губами к ее губам, ее собственный крик наполняет меня, когда она кончает, и я чувствую вкус пота на ее губах.

Я долго целую ее, ее мягкая влажная кожа питает меня едой, водой и воздухом, и мне больше ничего не нужно.

Глажу ее по лицу, мои мышцы и кожа горят.

Когда ее телефон звонит снова, она вытаскивает его из юбки и швыряет в стену. Я улыбаюсь, когда она кладет голову мне на грудь, и, хотя у меня не осталось сил удерживать нас, я бы никогда не попросила ее пошевелиться. Ни за что на свете.

Клэй дышит мне в шею.

— Я не хочу, чтобы это когда-нибудь закончилось, — признается она.

Я прижимаю ее к себе, снова целую в макушку, моя влажная кожа прилипает к ее.

Закончится ли это плохо или просто закончится, я не уверена, что поступила бы по-другому, если бы могла. Это слишком приятное чувство, чтобы отказываться от него.

***

Я вздрагиваю и открываю глаза в темноте.

Это занимает всего несколько секунд, но я замечаю чистый белый балдахин над головой, холодный кондиционер и повсюду запах Клэй.

Ее спальня. Клэй лежит так близко к моему телу, мы прижимается друг к другу обнаженной кожей, ее голова покоится на моем плече. Наши ноги переплетены, и я смотрю вниз на лицо Клэй, чувствуя ее дыхание на своем подбородке.

Мне вроде как нужно в ванную, но не хочется пододвигать ее. Мои руки сжимаются вокруг нее, и я слегка провожу пальцами по ее гладкой спине.

Боже, ее кровать похожа на облако. Я могла бы привыкнуть к этому.

— Ты напилась, — кричит в коридоре мужчина.

Я замираю, напрягая слух. Клэй закрыла дверь?

— Говори тише, — со злостью отвечает женщина.

Я смотрю на время, уже час ночи, и стараюсь не двигаться лишний раз. Мне лучше уйти отсюда до того, как меня найдут ее родители.

— Она вообще дома? — спрашивает мужчина, вероятно, отец Клэй. — Ты уверена? Не думаю, что тебя волнуют чьи-то дела, кроме своих собственных!

— Да как ты смеешь?! — кричит Джиджи. — Как ты смеешь?! Я здесь. А ты ушел. Тебя никогда нет дома!

Я обнимаю Клэй, удивляясь, как часто они не беспокоятся, слышит ли их дочь или нет.

— Повзрослей, Реджина! — рычит мистер Коллинз. — Я поддерживаю тебя. Плачу за этот шкаф, набитый сумочками и туфлями. Теперь я должен вытирать твои слезы, потому что тебе нужно внимание, словно тебе пять лет?

— Ненавижу тебя! — всхлипывает она.

Я на мгновение перестаю дышать, прислушиваясь к слезам и боли в ее голосе. Словно она хочет его смерти.

— Ты не ненавидишь меня, — отвечает он. — Ты ненавидишь то, что я, наконец, перестал позволять тебе тащить меня за собой вниз.

Я пытаюсь сглотнуть, но во рту пересохло. Дыхание Клэй изменилось, я смотрю на нее и замечаю, что она подняла на меня глаза в ответ.

— Прости, — шепчет она, услышав все родительские слова.

— Не извиняйся, детка. — Я обхватываю руками ее лицо и прижимаю к себе. — У всех нас свое дерьмо.

— Я разочарован в тебе, а знаешь почему? — огрызается в ответ ее отец. — Мы потеряли сына. Мы потеряли его, и я нуждался в тебе, а знаешь, что ты сделала? Ты пошла в спа! Ты подписывала распоряжения! Ты потратила деньги для колледжа Генри на ремонт этого дома и купила Клэй машину! Ты не пришла ко мне. Ты не поговорила со мной. Ты не пошла со мной на терапию. Четыре года ты едва разрешала касаться себя, Джиджи, а когда в конце концов позволила, то сделала аборт — единственный шанс снова стать семьей! Я нуждался в тебе! Я нуждался в том ребенке! Я потерял Генри так же, как и ты!

Я слышу ее всхлипывания, пытаюсь представить в голове картинку, но мама Клэй всегда казалась мне такой холодной, поэтому у меня ничего не получается.

— Я бегу в ее постель, — продолжает мистер Коллинз, — потому что, если бы я не ждал чего-то с нетерпением, то не сумел бы выдержать жизнь с тобой, пока Клэй не закончит школу.

Звук пощечины доносится из-за двери, и Клэй, тяжело дыша, утыкается лицом мне в шею.

Хлопает дверь, а затем мгновение спустя еще одна, следом луч фар вспыхивает в окне и тут же исчезает.

— Клэй. — Я прикасаюсь к ее подбородку. — Посмотри на меня.

Но она качает головой, ее лицо все еще прижато к моей шее, когда она дрожит от слез.

— Клэй, — настаиваю я, пытаясь заставить ее поднять глаза. — Не закрывайся от меня. Не здесь.

Я быстро обнимаю ее, а затем смотрю на нее сверху вниз, касаясь ее лица.

— Это может быть оно.

Клэй шмыгает носом и поднимает глаза.

— Что?

— Последний раз, когда мы видим друг друга.

Она переводит свой взгляд на меня, и я не знаю, понимает ли она, но сейчас она похожа на хрупкое стекло. Одна трещина расколется на дюжину, и я пока не могу ее потерять.

— Останься со мной сейчас, — шепчу я. — Сегодня ты моя.

Клэй прикасается своими губами к моим так мягко, что по всему моему телу пробегает покалывание, и отвечает:

— Хорошо.

Мы целуемся, ее пальцы обводят символ на моем браслете, и мне нравится обвиться вокруг нее до такой степени, что я не отличаю свои конечности от ее.

Как я вообще смогу оставить ее ради колледжа?

— Не улизни, пока я еще буду спать, ладно? — просит она. — Мы поедем в школу вместе.

Я сомневаюсь, ведь так ее мама узнает обо мне. А Джиджи состоит в школьном совете. Она знает обо мне, так как они проголосовали за ремонт душевых из-за меня.

Но Клэй не хочет, чтобы я улизнула, как планировала.

— Обещаешь?

Снова касаюсь ее лица.

— Я не уйду.

Двадцать

один

Двадцать

два

Двадцать

три

Клэй

–Ты должна остановиться, — тяжело дыша, прошу я, когда она посасывает кожу на моей шее. — Я хочу сходить по тебе с ума сегодня вечером.

Я хочу изголодаться по ней.

Но Лив проводит руками под моей юбкой, когда я сажусь на нее верхом на столе, ее пальцы впиваются в мою задницу.

— Я ничего не могу с этим поделать. Эти фотографии довели до безумия.

Снова целую ее и понимаю, что мечтаю как можно чаще оказываться с ней наедине.

Заброшенный класс для уроков труда в конце второго этажа расположен далеко от всех оставшихся учеников школы. Большинство уже разошлись по домам, но занятие по легкой атлетике все еще продолжается, и я опаздываю на встречу с друзьями, но мне плевать.

Стол врезается мне в спину, но я запускаю руку в ее волосы, хватаю их и оттягиваю ее голову назад. Смотрю на нее сверху вниз, пока наклоняюсь для поцелуев. Она такая мягкая. Я двигаюсь взад-вперед, наслаждаясь ощущением ее стройного тела у меня между ног.

— Это просто секс, да? — шепчу я.

Оливия смотрит на меня, пока я двигаю бедрами, ее сильные руки нежно и медленно притягивают меня.

— Почему нельзя остановить время, — жалуется она.

Я целую ее губы. Лицо. Щеку. Снова губы.

Четыре часа. Я увижу ее через четыре часа.

Раздается последний звонок: у учителей закончился рабочий день. Я стону от досады, понимая, что нам следует уходить.

— Мне нужно в театр, — говорит Лив, но не делает ни малейшего движения, чтобы перестать ласкать меня через нижнее белье.

Я целую ее в последний раз.

— А я должна встретиться с Эми и Крисджен, — со стоном отвечаю я, слезая с нее, уже вся мокрая. — Увидимся в восемь, хорошо?

Она встает, мы целуемся, забираем наши сумки и идем к двери, периодически останавливаясь, чтобы погладить друг друга, похихикать и еще немного поцеловаться.

— Ты получила его? — спрашивает она.

Я улыбаюсь, понимая, о чем она говорит. Роюсь в сумке и достаю игрушку: длинный, черный, вибрирующий прибор без лент, который наполнил меня в равной степени страхом и волнением, когда я достала его из упаковки.

— Ого, — Оливия опускает мою руку, чтобы никто не увидел его через окно в двери. — Ты принесла его в школу?

Я нажимаю на кнопку, вибрация гудит у нас в руках.

— Нормально? — Я нерешительно гляжу на нее. — Мне казалось, мы обе сможем использовать его, ну, ты знаешь… — Чтобы получить удовольствие. — И на него хорошие отзывы.

Мы сможем использовать его одновременно, концы расположены перпендикулярно друг другу, так что один конец входит в нее, а другой — в меня, когда я оседлаю ее. Там есть ребристая часть, которая будет касаться ее клитора, так что, надеюсь, мы обе сможем кончить.

Но она молча смотрит на него, и я немного напрягаюсь.

Может, это все-таки слишком. Или неправильно, я не знаю. Мне хочется потерять с ней девственность. Это все, о чем я могу думать.

Облизываю губы и убираю его обратно в сумку.

— Похоже, мне стоило доверить выбор тебе, — нервно смеюсь я и качаю головой. — Не уверена, что ты пользовалась таким раньше, так что не знаю, может…

— Это будет потрясающе, — перебивает она меня, притягивая за шею и нежно целуя. — Возьми его сегодня с собой.

Я целую ее в ответ, пробормотав:

— Хорошо.

Мой пульс учащается, и я не уверена, из-за нее это или потому, что ужасно нервничаю, но в этих игрушках есть что-то особенное. Думаю, мы выясним что.

Притянув ее к себе, одной рукой обнимаю ее за талию, а второй накрываю грудь.

Лив стонет, и касаюсь ее губ.

— Ш-ш-ш… — Я пытаюсь заглушить ее стоны.

Это занимает еще двадцать секунд, но я отстраняюсь и толкаю ее к двери.

— Так, ладно, нам пора, — снова целую ее. — Все, иди. Пожалуйста.

Она поправляет одежду и открывает дверь.

— Пока.

Я следую за ней и целую в последний раз.

— Пока, — шепчу я.

Она бежит трусцой по коридору, оглядываясь один раз, чтобы улыбнуться мне, и я смотрю, как она исчезает вниз по лестнице.

Дверь закрывается, а затем я снова поправляю юбку и стягиваю волосы в хвост.

— Я искала тебя.

Я подпрыгиваю. Что? Я иду на голос и вижу, как Эми выходит с другой стороны шкафчиков через коридор. У меня сдавливает грудь.

Как долго она там стояла?

Я сглатываю пару раз, моргаю и успокаиваю свое учащенное дыхание.

— Да, я знаю, что опаздываю. — Я иду по коридору и слышу ее шаги позади себя.

— Что ты делаешь, Клэй?

— Ухожу.

Я закрываю глаза, страх сковывает меня. Это чертово приложение. Я совсем забыла, что мы все скачали его много лет назад, чтобы найти друг друга. Я никогда не использовала его, чтобы найти подруг, поэтому мне и в голову не приходило, что они когда-нибудь это сделают.

Она хватает меня за руку и разворачивает.

— Что, черт возьми, происходит? — рявкает Эми.

Мне требуется секунда, чтобы успокоиться.

— Ну… многое, — отвечаю я, когда подхожу к своему шкафчику и набираю комбинацию на замке. — Сегодня утром Палата представителей приняла законопроект о кибербезопасности, хотя он, вероятно, умрет в Сенате. Президент приказал нанести авиаудары по Сирии. На этих выходных ожидается шторм, и я поцарапала свои винтажные туфли во время обеда.

Достав сумку, вытаскиваю вещи из рюкзака и кладу в него то, что мне понадобится для домашней работы.

— Клэй, я твоя лучшая подруга, — с этими словами она подходит ко мне. — Или одна из них. Что, черт возьми, вы делали там вдвоем?

На двери была опущена штора. Ей удалось бы заглянуть внутрь так, чтобы мы не услышали? Но я думаю, что в этом не было бы необходимости. Мы целовались прямо за дверью, как идиотки.

— Мы вязали свитера, — усмехаюсь я.

— Вранье, — ее голос звучит так, будто она выплевывает жука. — Боже, Клэй. Серьезно? Я стояла голой перед тобой! Спала в твоей кровати. Ты серьезно?

Захлопываю дверцу шкафчика и продолжаю идти. Она следует за мной.

— Я расскажу все твоим родителям, — говорит она мне вслед. — Я должна.

Я останавливаюсь. Прошу прощения? Повернувшись, смотрю на нее так свирепо, что мне кажется, будто мои глаза горят.

— Мне плевать, что эти «прогрессивные» придурки пытаются до нас донести, — выплевывает Эми. — У таких, как Оливия Джэгер, не в порядке с головой.

Я протягиваю руку, хватаю за воротник и тащу ее задницу в пустой класс. Она спотыкается, и, отпустив ее, я закрываю за собой дверь.

— Так не должно быть, Клэй, — объясняет она. — Просто прекрати. Прямо сейчас. Я не позволю тебе испортить всю свою жизнь.

Приближаюсь к ней, но она отходит назад.

— Клэй, ты не лесбиянка, — продолжает Эми. — Она сбила тебя с толку. Ты прошла через настоящее дерьмо, ты сейчас легкая мишень.

— Заткнись.

Я бросаю свою сумку на пол, и она, быстро отступая, натыкается на стол.

— Значит, ты говоришь мне, что однажды мы будем воспитывать наших детей, живя по соседству друг с другом? Ты, ненавидящая мужчин лесбиянка с дерьмовой стрижкой и потомством от донора спермы, и я со своими детьми, спрашивающими, почему тетя Клэй лапает няню?

Я хватаю ее за воротник обеими руками и прижимаю к стене.

Эми хнычет и пытается оттолкнуть меня, но я хватаю ее за волосы на голове одной рукой, а другой впиваюсь пальцами ей в живот.

Она кричит.

— Клэй!

— Ш-ш-ш… — шепчу я ей в губы.

Моя так называемая «подруга» извивается, но ее волосы обвиваются вокруг моих пальцев, и она словно попадает в ловушку.

— Прекрати, — умоляет она.

Но я не останавливаюсь.

— Если ты еще хоть раз заговоришь так со мной, я выбью тебе зубы, — смотрю ей в глаза, новая энергия наполняет меня, и это пугает, но я, черт возьми, не прекращаю. Ничто не встанет между мной и Лив. — Ты поняла?

Слезы застилают голубые глаза Эми, и я сильнее сжимаю ее, когда она пытается вырваться из моей хватки.

— Ты поняла? — кричу я.

— Клэй…

Но сейчас моя очередь высказаться.

— Теперь, Эми, я понимаю, почему твоя сестра, помешанная на Иисусе, употребляет кокаин, чтобы вытерпеть своего мужа-священника, от которого забеременела другая женщина, — говорю я спокойно, но твердо. — Твой отец две недели каждого лета развлекается с мальчиками подростками в Таиланде, так что ты просто проецируешь своих демонов на легкую мишень, но, если ты больше не моя подруга… — Я выплевываю эти слова, мои пальцы сильнее сжимают ее. — Не знаю, как я выживу.

У нее вырывается стон.

— Все поверят тебе, а не мне, — добавляю я, и мы обе знаем, что это не так. — Потому что твое слово значит гораздо больше моего, верно?

Нет.

Я продолжаю и внезапный прилив силы придает мне смелости.

— Я потеряю всех друзей, — говорю ей. — Остаток учебного года будет отстойным. Никаких вечеринок. Никакого выпускного. Можешь представить тиктоки и твиты? Вообще-то, я думаю, что в моей ленте есть несколько твитов с нападками на геев. А еще чья-то фотография в черном костюме для хэллоуинской вечеринки несколько лет назад.

Угроза повисла в воздухе, ее глаза расширяются, когда до нее доходит, кто здесь на самом деле контролирует ситуацию.

— Клэй…

— Наверняка скриншоты уже сделаны. — Я изображаю беспокойство. — Будет выглядеть не очень хорошо, когда я подам заявление в Омега Чи или пойду на гребаное собеседование о приеме на работу через пять лет. Ненависть ко мне распространится по всему миру. — Я вздыхаю. — О, нет, Эми. Ты поймала меня.

— Я была Бейонсе… — хнычет она, пытаясь объяснить свой костюм на Хэллоуин, но я снова сильно прижимаю ее к стене и, наконец, отпускаю.

Подняв свою сумку с пола, вешаю ее на плечо, пока она стоит, застыв у стены. Если Эми начнет болтать, я прикончу ее.

— И не беспокойся, — успокаиваю ее, окидывая взглядом с ног до головы, будто оцениваю ее. Словно я когда-либо смотрела на нее с интересом, пока она ночевала у меня дома или стояла голая в раздевалке со мной. — Я никогда не испытывала к тебе влечения. У тебя нет того, что есть у Лив.

И выхожу из класса — и из школы — быстро захожу в «Твиттер» и делаю скриншоты всего того дерьма, прежде чем она удалит его.

***

Я смотрю на свое лицо в боковое зеркало и ощущаю себя немного странно, менее нарядно чем, когда в школе.

Но Лив не любит излишеств, и я не хочу выглядеть чересчур красивой или ухоженной, заставляя ее чувствовать себя не в своей тарелке.

Держа телефон в руке, я иду в «Мариетту» немного раньше, чтобы выбрать столик. Святые обычно не приходят сюда в середине недели, поэтому нет риска, что меня заметят. Я хочу ее для себя.

Теплый воздух ласкает мои обнаженные руки, живот и грудь — все, что не прикрыто майкой, когда я захожу внутрь в джинсах и шлепанцах. Я уложила волосы мягкими волнами с помощью плойки и нанесла совсем немного макияжа, надеясь, что буду выглядеть так привлекательно, что она не сможет устоять.

— Садитесь где угодно, — говорит мне официантка в черной бандане, когда я вхожу. — Принести что-нибудь выпить?

Она хватает поднос с раками и несет его к столу.

— Две диетические колы, — прошу я. — И десять устриц на половинке скорлупы для начала. С приправами, пожалуйста.

Она кивает один раз, и я пробираюсь через закусочную во внутренний дворик. Приятный аромат цветов окутывает меня, когда я прохожу мимо немногочисленных посетителей к столику, расположенному по другую сторону дерева.

Бросив сумку, сажусь за белый столик из кованого железа, мой стул скрипит, когда я двигаю его по кирпичному полу. Белые стены тента колышутся на ветру, пластиковые окна запотели от влажности. Я смотрю вверх, дерево достигает того места, где должна быть крыша, небо над головой заполнено звездами.

Официантка ставит два напитка, а затем возвращается с подносом устриц со льдом, и я достаю из сумки бутылку с водой, открываю ее и мгновенно чувствую запах текилы «Патрон» внутри.

— Не начинай без меня, — вдруг слышу я.

Я улыбаюсь, поднимаю голову и вижу, как Лив подходит к моему столику.

Но мое сердце на мгновение замирает, когда я замечаю ее короткую черную юбку, длинные загорелые ноги и черные туфли на каблуках с шипами с ремешком, закрепленным вокруг лодыжек: мне сразу представляется картина, где она лежит прикованная к кровати. Впервые я обращаю внимание на ее лодыжки, они просто невероятные, и как я раньше их не замечала. И икры. И бедра.

Каблуки. Я никогда не видела ее на каблуках. Выцветшая футболка с черной полосой туго обтянута вокруг тела и завязана сзади, обнажая живот, и я понятия не имею, кто такие Black Flag, но сейчас я их вроде как люблю.

Ее губы подкрашены красным тинтом, а распущенные волосы выпрямлены.

Оливия стоит там и через мгновение тихонько смеется. Я понимаю, что смотрю на нее с открытым ртом. Я закрываю его, и мой взгляд снова скользит вниз по ее ногам.

Я встаю и целую ее, задерживаясь рядом и вдыхая запах ее мыла, духов и лосьона, которые смешиваются между собой и дарят это чудесное чувство в моем животе.

— Нервничаешь? — спрашиваю я.

Лив улыбается.

— В хорошем смысле.

— Ты выглядишь потрясающе.

Она отстраняется и садится, румянец заливает мои щеки, когда я встречаюсь с ней взглядом. Все, о чем я мечтаю, это прикоснуться к ней, и она знает это. Теперь остается только действовать до тех пор, пока моя блестящая идея о свидании не надоест нам обеим и мы сможем убраться отсюда.

Я сажусь следом, и неловкость от вопроса «Что теперь делать», когда мы привыкли либо целоваться, либо заниматься сексом, либо драться, оставляет нас в недоумении.

— У меня есть одна не школьная юбка, — говорит она, нарушая тишину и распрямляя свою трубочку. — Вот эта.

Она нравится мне. Я обхватываю своими ногами ее. Лив опирается головой на руку, играя со своей трубочкой, когда ее взгляд падает на маленькие слезинки в моем белом топе, сквозь которые просвечивает кожа.

— Что? — спрашиваю я.

— Ты тоже выглядишь потрясающе.

Сейчас я чувствую себя недостаточно одетой, но… ее глаза не лгут.

Лив прочищает горло, когда официантка перемещается по дворику, музыка доносится через вход из закусочной.

— Честно говоря, я нечасто ходила на свидания, — говорит она мне. — Не знаю, как все должно происходить.

— Мы едим. — Я распрямляю свою трубочку. — Обычно это снимает напряжение.

Сделав глоток, вытягиваю руки над головой, несколько раз глубоко вдыхаю, чтобы выбросить из головы эти каблуки, но потом ее юбка напоминает мне кое о чем, и я улыбаюсь.

— Я уже видела тебя в этой юбке, — произношу я. — Ты надевала ее в мебельный магазин пару лет назад.

Она поднимает голову, вероятно, она не помнит этот момент.

— Я была там с мамой, — говорит она. Я поднимаю соус табаско и лимоны, предоставляя ей выбор. Она указывает на табаско.

— Наверное, Арми работал там, загружал фургон, а ты, похоже, увязалась за ним. — Я приправляю две устрицы. — Мама говорила с продавцом о нашем новом обеденном столе, который заказала у них в галерее в Нью-Йорке. Ты ходила по магазину. Дурачилась. Плюхалась на кровати и диваны и притворялась, что падаешь в обморок, когда твои братья пытались поднять вещи, хотя ты валялась на них.

Оливия улыбается, ее голова все еще опущена на руку.

— Гаражные двери были открыты, — продолжаю я. — Выбивающиеся пряди из твоего хвоста падали тебе на лицо, а белоснежная улыбка казалась такой широкой даже с расстояния в несколько ярдов. Я помню, что не могла расслышать твой смех, но мне бы этого очень хотелось… — Я понижаю голос до шепота, вспоминая момент, когда поняла, что влюбилась в нее. — Я чувствовала это внутри себя.

Ее улыбка начинает исчезать, а дыхание учащается.

— Пчела почуяла твой запах, и ты начала паниковать, — поддразниваю я. — Это было смешно, потому что ты никогда не паникуешь. Арми схватил тебя, и ты завизжала.

— Кажется, я помню это.

Это случилось довольно давно. Мы уже знали друг друга, но я проследила, чтобы она не увидела меня. Не хотелось, чтобы Лив прекращала дурачиться.

Я смотрю на поднос с устрицами.

— Вы все казались такими счастливыми. — А затем я перевожу взгляд на нее. — Ты была такой красивой. Я хотела тебя уже тогда.

Эта юбка на самом деле ей идет.

Я пристально смотрю на нее, мы обе понесли много потерь за последние несколько лет, и у нас обеих свои проблемы — у меня с моей семьей, а у нее — со своей. Возможно, она не захочет переносить эти отношения в колледж, а я, наверное, не захочу открыться людям и подвергнуть критике нашу интрижку, но я не сомневаюсь, что больше никогда не причиню ей боль.

Я указываю подбородком на устриц.

— Съешь одну, — предлагаю ей.

Лив берет одну устрицу, и я наблюдаю, как она открывает рот, откидывает назад голову, съедает моллюска, острый соус стекает по уголку ее рта. Она высовывает язык и проводит им вверх, бросает скорлупу вниз и облизывает губы, встречаясь со мной взглядом.

У меня вырывается стон, когда я смотрю на ее мягкие губы.

Я ставлю бутылку перед ней, и она пытается сдержать улыбку.

Открывая бутылку, она наклоняет ее вверх и глотает, пластик хрустит в ее руке.

— Ммм… — Лив вытирает губы тыльной стороной ладони, волосы падают ей на лицо, когда она снова закрывает бутылку крышкой.

Я киваю на устриц.

— Еще одну.

Она смотрит на меня и, конечно, понимает, что я делаю, и ей это нравится.

Проглотив еще одну устрицу, она закрывает глаза, и легкий блеск собирается в этой маленькой впадине на ключице.

Тепло разливает по моим бедрам, когда я наблюдаю, как двигается ее рот при следующем глотке. Мне жарко.

— Хорошо, — говорит она, приправляя для нас остальные устрицы. — Почти так же, как мы не должны разрушать это место, чтобы построить поле для гольфа.

Я бросаю на нее понимающий взгляд.

— Нет, не должны.

«Мариетта» и залив Саноа — часть Флориды, и я бы предпочла, чтобы передо мной сидела эта конкретная жительница Флориды, а не море туристов, делающих моего отца богаче.

Мы едим, и я делаю пару глотков, пряча бутылку, когда подходит официантка. Мой желудок урчит, когда понимаю, что сегодня еще ничего не ела, кроме устриц, и я вроде как хочу заказать еду, но официантка уже ушла, и я не знаю, хочу ли остаться здесь еще дольше.

— Ненавижу этот стол между нами, — ворчу себе под нос.

Оливия внезапно встает, пододвигает свой стул к моему и садится, обхватив рукой спинку моего стула и положив свою красивую ногу мне на колени.

Моя рука сразу же скользит вверх по внутренней стороне ее бедра, а губы находят ее шею.

— Мне правда нравится твой наряд, — шепчу я.

Когда школьная форма уйдет в прошлое, будет забавно носить все, что я захочу, и позволять ей насмехаться надо мной, делая то же самое.

Она делает еще один глоток, и я слизываю текилу с ее губ. Она удивленно моргает, когда ее глаза обводят помещение взглядом в поисках того, кто мог бы заметить нас, но только на этот раз мне все равно.

— Это может быть оно, — снова целую ее.

Она так хорошо ощущается, что я не в силах остановиться.

Лив целует меня, прижимается и стонет, отчего я не могу перестать улыбаться.

— Так когда эта часть свидания закончится? — спрашивает она.

— Ты готова ко второй части? Романтической прогулке по пляжу?

— Иу.

Я смеюсь.

— Тогда фильм?

Она сердито смотрит на меня.

— Мини-гольф?

Она качает головой, не отводя взгляд от моих губ.

Но я продолжаю:

— Затем следует философский разговор о наших социологических, политических и религиозных ценностях. Такой порядок тебя устроит?

Она наклоняется к моим губам, и я действительно рада, что ее дом недалеко. Мы все еще можем посмотреть фильм или поговорить о религии, только в постели.

— Клэ-э-эй? — прогремел вдалеке голос.

Я замираю, Лив останавливается, едва касаясь моих губ.

Что это…

— Какого черта? — вздыхаю я.

Мои нервы натянуты, и я выпрямляюсь, убирая ее руки со своего тела.

Каллум. Я выглядываю из-за дерева и вижу, как он неторопливо входит во двор с Майло, Эми и парой своих друзей.

— Что они здесь делают? — шепчу я, рефлекторно отодвигаясь, и все внутри меня сжимается. — Я удалила это приложение.

Дерьмо. Как они нашли меня?

Лив смотрит на меня, но я не смотрю на нее в ответ. Не могу сделать это сейчас. Не прямо сейчас.

Она ждет несколько секунд, дает возможность просто обнять ее и признать, что между нами что-то есть, но…

Она встает. Отодвигая стул к своей стороне стола, Лив достает телефон и нажимает на кнопку, и я не знаю, что она делает, но просто сижу там, откинувшись назад, и наблюдаю, как они направляются в нашу сторону.

— Привет, детка, — здоровается Каллум, подходя с тарелкой лаймового пирога, Эми несет содовую.

Я пристально смотрю на нее. Они следили за мной или что?

Каллум пододвигает стул и садится за наш столик, его друзья маячат позади него. Он переводит взгляд на Лив.

— Привет, детка.

Она усмехается себе под нос, словно ее терпение по отношению к нам обоим почти иссякло.

Каллум хватает мою вилку.

— Услышал, что ты здесь без меня, — объясняет он. — И подумал, что ты с одним из парней Джэгер, — он переводит с меня на нее. — Собрание команды, девчонки?

— Скучно, Эймс? — огрызается Лив. — Деньги, секс, привилегии, но тебя все еще одолевает скука, и поэтому тебе пришлось проделать весь путь сюда в поисках развлечений, да?

Я держу свой стакан, ледяной конденсат охлаждает мою ладонь, но не остальную часть меня.

— Весь путь сюда, — усмехается она. — Потому что на месте Клэй я бы не захотела тебя, — с этими словами Лив бросает на меня взгляд. — На месте Клэй я бы посчитала тебя довольно жалким, и тебя это, должно быть, бесит.

Его взгляд становится более жестким, и я гляжу на него, уже приготовившись броситься на него, если он пошевелится.

Оливия снова устремляет на него свой взгляд.

— Я даже готова поспорить, что ты ее не заводишь. Как и любую другую девушку. Именно поэтому ты домогаешься до них, да?

Домогаешься… что?

— Ты их не заводишь, — повторяет Лив. — Они улыбаются. И они подлизываются. И они имитируют, — сказав это, она выпрямляется, слегка покачивает бедрами, и стонет. — Да, да, ты лучший, Кал. Лучший, — она сопровождает свои движения шепотом и стонами.

Я сдерживаю улыбку.

— Может, она спит с одним из моих братьев, — пожимает плечами Лив. — Может, даже не с одним. В конце концов, у меня их пять. Иногда они становятся командой. Так что ты им не соперник.

Я прищуриваюсь и пинаю ее под столом. Она едва слышно смеется.

Каллум впивается пальцами в пирог.

— Твои слова причиняют боль, — говорит он, — но не так сильно, как я, и ты это знаешь. Мы могли бы унести тебя и Клэй отсюда прямо сейчас, и это сошло бы нам с рук.

— Да неужели? — удивляется она.

Его глаза загораются.

— Пятеро против двоих, Лив.

— Разве?

И сразу же раздается вой.

— Оу, оу, оу!

Мурашки пробегают по моей коже, когда я понимаю, кто только что вошел в «Мариетту».

Вот кому она писала. Своим братьям.

Каллум выпрямляется на стуле, в его голубых глазах появляется настороженность, когда четверо из парней Джэгеров заходят внутрь в поисках своей сестры. Я удивляюсь, замечая, что Крисджен держит Трейса за руку.

И Майло здесь. Прекрасно.

Через мгновение все окружают стол, за которым сидим мы с Лив, другие посетители во дворе бросают взгляды и замечают, что что-то происходит, но никто не двигается.

Я тихо обращаюсь к Крисджен:

— Что ты делаешь с Трейсом?

— Мы переспали после той драки, — шепчет она в ответ.

Я знала.

Смотрю слева направо, напряжение нарастает, когда две компании пронзают друг друга взглядами.

— Я слышал, прошлой ночью кто-то вломился в Фокс Хилл. — Каллум глядит на моих братьев. — Знаете что-нибудь об этом?

Проникновение в загородный клуб? Я ничего об этом не слышала.

— Понятия не имею, о чем ты, — отвечает Даллас. — Тем не менее, мы будем держать ухо востро. Что-нибудь украдено?

— Ничего, — огрызается Каллум. — Странно, не правда ли? Просто портрет основателя подпален, хотя в помещении был кассовый аппарат и тонны спиртного.

— Да, странно, — говорит Арми. — Мы будем начеку.

— Не сомневаюсь.

Я перевожу взгляд с одной компании на другой с таким чувством, словно что-то пропустила. Джэгеры не охраняют территорию Фокс Хилл, и никто из них не работает там. Они не стали бы вламываться туда только для того, чтобы осквернить картину.

Не представляю, кто мог бы это сделать. Но, кажется, Каллум в курсе того, чего не знаю я.

Лив откидывается на спинку стула.

— Значит, эм… Каллум думает, что Клэй сегодня ночует у нас дома, — с сияющими глазами объявляет она, правда вот-вот соскользнет с ее восхитительного маленького язычка. — Он думает, что она спит с кем-то из Джэгеров.

Ее братья усмехаются, и Трейс подходит ко мне, хватаясь за свою промежность.

— О, брось, детка, — воркует он мне. — Ты знаешь, что это твое.

Тьфу.

Джэгеры снова смеются, потому что они точно знают, где я буду спать сегодня ночью, и я, качая головой, смотрю на Оливию.

— Тебе нравится происходящее.

— О, ты даже не представляешь насколько. — Она улыбается, ее лицо сияет от удовольствия, когда она снова обращается к своим братьям. — Я сказала ему, что, возможно, вас двое.

— Ну, и зачем тебе понадобилось говорить ему это? — дразнящим голосом спрашивает Даллас.

Она пожимает плечами.

— Все знают, что вы с Айроном команда.

— Похоже, наш секрет раскрыли, Далли, — смеется Айрон, братья складывают ладони вместе и ударяются кулаками.

Но следом подает голос Арми:

— Почему никто никогда не думает, что это я?

Лив ворчит.

— Потому что ты мамочка — а это большая драма.

Я смеюсь себе под нос. Арми красивый, но да… Никто не хочет седлать этого пони и быть мачехой.

— Возможно, это Мэйкон, — добавляет Айрон.

Я сжимаю зубы.

Лив кивает.

— Мужчина постарше.

— И опытный, — усмехается Трейс.

Но Даллас перебивает их:

— Не, Мэйкону не нравятся богатые принцессы.

Сжав кулаки, я теряю терпение. Не хочу, чтобы весь мир знал о моей сексуальной жизни, но при этом меня не очень волнуют их намеки на то, что я сплю с теми, с кем на самом деле у меня ничего нет.

— Ну, это мог бы быть Мэйкон, — добавляет Арми. — Потому что…

И все Джэгеры нараспев произносят:

— Все в нашем вкусе, когда раздеты!

Словно это гребаный девиз их семьи или что-то подобное.

Лив смеется со своими братьями, они все забавляются за мой счет, и мне это уже порядком надоело.

Я протягиваю руку, хватаю кусок пирога Каллума и бросаю его прямо в Лив. Он приземляется в ее чертову грудь и прилипает, кусочки попадают на подбородок, а она дергается, задыхаясь.

Теперь я уже не такая смешная, не так ли?

Все замирают, почти не дышат в ожидании реакции Лив. Я облизываю пальцы и жду.

— О, черт, — шепчет Майло, пряча за рукой смех.

Оливия прочищает горло и выпрямляется. Айрон делает шаг вперед, но она встает и отталкивает его.

— Все нормально, — щебечет она, переводя взгляд со своих братьев на Святых. — Никакой драки. Никакой крови, — поднимает бутылку с текилой и делает глоток. — Никаких арестов сегодня. Договорились?

Я киваю. Было бы отстойно, если бы все вышло из-под контроля и перестало быть забавным.

И, как только она ставит бутылку и берет диетическую колу, я делаю глубокий вдох, но затем Лив наклоняется над столом, высоко поднимает ее и выливает содержимое мне на голову.

— У-у-у-у, — ликует кто-то.

Каллум, взволнованно улыбаясь, щелкает пальцами, чтобы Эми начала фотографировать происходящее, но я делаю короткие неглубокие вдохи, когда ледяной напиток спутывает мои чистые волосы и прилипает к тонкой майке на моей гребаной груди без лифчика.

Я убью ее.

Встаю, хватаю ложку взбитых сливок с тарелки и поднимаю ее, уже приготовившись запустить в нее.

— Не делай этого, — она указывает пальцем. — Ты испачкала меня. Я испачкала тебя. Мы квиты.

Я медленно качаю головой: мне все равно, кто сейчас смотрит на меня в этой неприличной рубашке. Все, что я вижу, — это она.

— Ой-ей, — смеется Трейс, и все отступают в ожидании чего-то.

Я взмахиваю ложкой, шарик врезается прямо ей в шею, и воздух наполняется воем.

— Бой едой! — Трейс поднимает руки к небу.

И все начинают бросаться едой.

— Ву-ху, — кричит кто-то, и «Мариетта» заполняется смехом.

Лив отшвыривает свой стул назад и обегает стол, а я вскрикиваю и убегаю. Трейс хватает тарелку с лаймом, к нему присоединяются его братья, и все начинают кидать еду друг в друга. Соседние посетители с тарелками в руках немедленно уходят с линии огня в помещение.

— Продолжай снимать, — требует Каллум. — Да, черт возьми!

Я беру чье-то оставленное на столе пиво и резко поворачиваюсь лицом к Лив.

— Намекаешь, что я сплю с твоим братом, и даже не с одним? — кричу я.

Я встряхиваю пиво и выплескиваю его на нее.

Оливия кричит, но начинает смеяться.

— Мне жаль!

Неправда.

Я хватаю все, что могу найти, бросаю в нее, и она приближается на дюйм, поднимая руки, чтобы защититься.

Эми снимает, как Каллум, Майло и их друзья подбрасывают в воздух фруктовый салат, пирожные и напитки, семья Лив бросает в ответ так хорошо, как только может, гоняясь за Святыми по внутреннему дворику.

К счастью, пока это все еще не переросло в настоящую драку.

Я перепрыгиваю через буфетную стойку, поскальзываюсь и приземляюсь на пятую точку, но, прежде чем я успеваю подняться на ноги, что-то теплое и липкое проливается мне на голову и течет вниз по рукам.

Зажмуриваю глаза, и запах мгновенно ударяет мне в нос.

Картофельное пюре? Такое ощущение, она вылила на меня целую кастрюлю пюре.

— Фу! — кричу я, вскакивая на ноги и вытирая картофель с глаз. — Я убью тебя!

Фу, фу, фу.

Я дрожу, чувствуя себя отвратительно. Мне нужно в душ.

Лив, запрокинув голову, так заразительно смеется.

Но я даже не успеваю найти еду, чтобы кинуть в нее, а она уже соскальзывает со стола и хватает меня за руку.

— Теперь мне нужно помыть тебя, — решает она и сразу же целует.

Да, черт возьми.

— Забери меня отсюда.

Сейчас. Пока все отвлечены.

Еда летает по воздуху, Даллас преследует Каллума с парой яиц, которые выглядят так, будто им будет больно, если их ударить, но мы не задерживаемся, чтобы не беспокоиться, если ситуация обострится. Схватив мою сумку со стола, мы убегаем, оставляя этот беспорядок на завтра, и я надеюсь, что Мэйкону потребуется именно столько времени, чтобы понять, что мы только что разрушили это место.

Оставив мою машину позади, мы бежим по темной грунтовой дороге, Лив снимает каблуки, чтобы не отставать от меня.

Мы останавливаемся, чтобы она могла отпереть входную дверь.

— Мне нужна ванна, детка, — шепчу я ей на ухо сзади.

Текила подействовала, и меня трясет. Она открывает дверь, и я направляюсь прямо вверх по лестнице впереди нее, в доме темно.

— Мэйкон! — зовет Оливия.

Ответа нет.

Остальные в «Мариетте», и я знаю, что у нее где-то здесь племянник. Должно быть, с няней.

Она следует за мной, когда я направляюсь в ванную, и мы обе входим, запирая за собой дверь.

Я бросаю сумку на стул рядом с ванной и скидываю босоножки.

— Хорошее первое свидание? — спрашиваю я.

— Неплохое.

Она включает воду, и комната вскоре заполняется паром. Я сижу на краю, наблюдая, как она наклоняется и проверяет температуру воды.

На нее больно смотреть. Вечно красный оттенок губ, будто она родилась с такими. Сияние ее оливковой кожи, едва заметный румянец на щеках. Стройные ноги и длинные волосы, и пот на ее теле, и мой рот у нее на груди. Все это заставило бы отца Макнилти обрушить на нас адские муки во время воскресной мессы, если бы он знал, чем мы занимаемся.

Я правда позволю Каллуму сопровождать меня на бал? Правда не пойду с ней на выпускной?

Задумавшись, опускаю взгляд. Я хочу, чтобы все знали, что она моя. Мое сердце принадлежит ей, и меня пугает, вдруг у нее нет желания обладать им так сильно, как я бы того хотела.

Оливия все еще не приняла тот факт, что я призналась ей в любви.

— Мне так хотелось сказать им всем, что я была в твоей постели, — тихо признаюсь я.

Она смотрит на меня, и я встаю, веду ее в душ, мы обе медленно снимаем друг с друга одежду, я не отрываю от нее взгляда.

Я расстегиваю молнию на ее юбке, и она падает в ванну. Вода льется на спину, когда Лив снимает с меня майку и помогает мне снять джинсы.

Мы бросаем нашу испачканную едой одежду в раковину, чтобы позже постирать, и она толкает меня обратно под струю, чтобы помочь мне вымыть волосы.

Но едва я откидываю голову назад и закрываю глаза, ее рот накрывает мой сосок.

У таких, как Оливия Джэгер, не все в порядке с головой.

Я трясусь от смеха над сегодняшними словами Эми. Тогда со мной тоже что-то не так. Я уже так сильно хочу ее.

— Над чем ты смеешься? — спрашивает Лив.

Я обхватываю ладонями ее лицо и притягиваю к себе.

— Ни над чем, детка. Просто ты заставляешь меня дрожать. — И я целую ее, проникая языком в рот и обнимая ее, крепко прижимая к себе, пока тепло окутывает нас.

Развернув Лив, мою волосы и тело, не отрывая от нее рук, пока ее поцелуи на моей шее опускаются все ниже и ниже.

— Ты сказала, что можешь сделать все, на что способен мужчина, — поддразнивающим тоном говорю я. — Докажи это.

— Или что? — Она прикусывает мою губу. — Ты угрожаешь мне, что получишь от Каллума то, чего не можешь получить от меня?

Лив облизывает мои губы, и мы сильнее тремся друг о друга.

У меня вырывается стон.

— Покажи, что ты собственница, и мне не придется этого делать. Скажи мне, что я твоя девушка.

Скажи мне.

— Ты пытаешься разобраться с этим дерьмом прямо сейчас?

— Да. — И я целую ее глубоко и сильно, накрывая рот, словно это последняя еда на земле.

Оливия сползает по стене, садится на корточки между моих ног и притягивает мои бедра к своему рту. О, боже. Ее язык скользит вверх по моей киске снова и снова, каждый раз заканчивая покусыванием или посасыванием.

Снова и снова.

Я закатываю глаза, ее губы теребят мой клитор и заставляют меня стонать. Мне плевать, если нас кто-нибудь услышит. Пусть слышат.

Поднимаю ногу, ставлю ее на край ванны позади нее, одной рукой сжимаю ее волосы, а другой хватаюсь за подоконник.

— Трахни меня, принцесса, — говорит Лив.

Она кусает меня, и я, обессилев, откидываю голову назад. Двигаю бедрами, толкаясь в ее рот, и смотрю вниз, любуясь видом.

Целуя и посасывая внутреннюю поверхность моих бедер, она водит языком по моей киске.

— Черт. — Я дрожу, все быстрее прижимаясь к ее рту. — Глубже, Лив.

Она хватает меня за задницу обеими руками, погружаясь в меня своим языком, и я вскрикиваю. Тепло наполняет мой живот, и пульсация охватывает меня, когда она толкается внутрь и при этом ласкает себя.

Оливия лижет и вкушает.

— Ты такая мокрая, детка. — А затем снова встречается со мной взглядом: — Мне не терпится растянуть тебя.

Я замираю, мое тело жаждет кончить, и каждый дюйм моего тела горит.

Прежде чем успеваю убедиться, что вроде как понимаю, чего она хочет, Лив встает, поворачивает насадку для душа к стене, подальше от нас, и достает игрушку.

И как только я это вижу, мое сердце начинает биться, как отбойный молоток.

— Мне страшно.

Лив встречается со мной взглядом.

— Мне тоже.

Она держит его под водой, тщательно ополаскивая, и, хоть знаю, что она говорит это просто для моего спокойствия, я ценю это. На мгновение мне кажется, что мы делаем что-то вместе. Хоть для нее это и не первый раз. И даже, возможно, не пятый.

Оливия снова целует меня.

— Ожидание заставляет тебя волноваться, — говорит она, нажимает на кнопку и находит медленный, размеренный ритм.

Она проводит игрушкой между моих ног, и я вздрагиваю, хватаясь за нее.

— Не могу дождаться, когда ты трахнешь меня ей, — шепчет Лив.

Мне трудно сдержать улыбку. Я бы сделала все что угодно ради ее удовольствия.

— Иди сюда, детка. — И она тянет меня вниз на себя, когда садится на пол ванны, откидываясь назад в расслабленной позе. Я сажусь верхом, следуя ее примеру, мы оба двигаем бедрами и тремся друг о друга.

— Ты хочешь сделать это здесь? — спрашиваю я.

Лив кивает.

— Да. Мы мокрые. Если мы выйдем, ты замерзнешь. Останься со мной.

Навсегда.

Она перемещает игрушку между нами, и я немного опускаюсь вниз по ее ногам, наблюдая, как она вставляет более короткий конец внутрь себя. Он вибрирует, я слышу внезапный вдох, и мои глаза устремляются к ней, видя болезненное выражение на ее лице, когда она погружает его внутрь.

Оливия всхлипывает, и мое сердце замирает, но… боль исчезает с ее лица, и она успокаивается.

Немного перекатывая игрушку, она проводит ребристой частью по своему клитору, пока дыхание не становится уже не коротким и поверхностным, а размеренным и глубоким.

Затем Лив переводит свой взгляд на меня.

— Иди сюда.

Боже, она такая красивая.

Наклоняясь, я целую и посасываю ее живот, покусываю грудь, а затем опускаю рот на игрушку, беря ее так глубоко и давая ей насладиться этим видом.

— Клэй… — бормочет Лив.

Я смачиваю ее, не уверена, что испуг высушил меня, но я делаю это. Я делаю это с ней. Перекидывая ногу, я снова седлаю ее и опускаюсь на игрушку, чувствуя, как кончик погружается внутрь.

И сразу же напрягаюсь.

— Слишком большой? — спрашивает Лив.

Мне хочется сказать «да». Мне хочется отступить. Но другие делают это каждый день. И у меня получится сделать это.

Я двигаю бедрами по кругу, проводя вибратором по клитору и снова разогреваясь, а затем погружаю его внутрь, сначала всего на дюйм, но затем останавливаюсь.

— Просто дай мне минуту, — прошу ее.

Вытащив его, я снова вставляю, ощущая, как его ствол растягивает меня, и это причиняет боль, но я опускаюсь все ниже, боль неприятная, но терпимая.

Оливия касается большими пальцами моих сосков, мы обе молчим, когда я медленно выхожу, а затем снова вхожу, пока полностью не усаживаюсь на нее.

— Лив…

— Не двигайся, — шепчет она, удерживая меня на месте. — Стой. Дай ему минутку.

Я наклоняюсь, я растянута, мне немного больно, но я заполнена. Это внутри меня, полностью.

Целую ее, сжимая грудь, и начинаю двигаться, тереться о нее.

— Прокатись на мне, Клэй.

— Да, — стон срывается с моих губ.

Я трусь о нее, позволяя вибрациям делать свое дело, и через мгновение мне так тепло, я такая мокрая. Соскальзываю с него и возвращаюсь обратно, теперь легко двигаюсь на нем, совсем не чувствуя боли. Просто ощущая себя… растянутой.

Улыбаюсь, откидываюсь назад и хватаюсь за обе стороны ванны, наслаждаясь тем, как она смотрит на мое тело, когда я двигаюсь и устраиваю для нее шоу.

— Ты хочешь этого, детка? — Лив сжимает мои бедра.

Я двигаюсь быстрее, толщина, кончик проникает глубоко внутрь меня, и маленький моторчик стучит по нашим клиторам, создавая комбинацию лучших гребаных ощущений, которые, как мне кажется, я когда-либо испытывала.

У меня вырывается стон, когда я меняю позу, чтобы запрыгнуть на нее сверху.

— О, боже, — кричу я, ощущая это сейчас. Преследуя это чувство.

Она сжимает мои бедра, улыбается и смотрит туда, где встречаются наши тела.

— Черт, Клэй. Жестче, детка. Ну же. Жестче. Мне так хорошо.

И я не могу отличить ее стоны от моих, пока мы трахаемся в ванной.

Поднимаю ее руку и посасываю палец, а Лив выгибает спину и впивается ногтями в мою кожу.

— Боже, — выдыхает она.

А затем откидывает голову назад, каждый мускул напрягается, когда она кончает, и я прислоняюсь своей киской к ее, потирая так сильно, что чувствую, как ее клитор пульсирует напротив моего до тех пор, пока я не кончаю.

— Боже! — кричу я. — Лив! О, так хорошо!

Она сжимает мою грудь, когда я вздрагиваю и дрожу, мои внутренности разрывает волна эйфории. Мои бедра прижимаются к ней, дергаясь все сильнее и быстрее, пока оргазм не начинает покидать меня, и я падаю на нее сверху, каждая частичка меня горит от изнеможения.

Оливия прижимает меня к себе, и я ощущаю поцелуи на своих волосах, но мир вращается слишком быстро, и я уже ни в чем не уверена.

Вибратор все еще гудит внутри нас.

— Еще раз, — требует Лив, хватая меня за ягодицы.

Я поднимаю глаза, улыбаясь, прежде чем поцеловать ее в губы.

— В постели, — решаю я. — Ты сверху. Трахни меня сзади.

Ее брови взлетают вверх.

Я хочу видеть, как двигается ее спина, как ее волосы прыгают по коже. И ее заднице.

Вытащив игрушку, морщусь от боли, которую не чувствовала мгновение назад. Я встаю, мои ноги дрожат, и она вытаскивает другой конец из себя. Я беру ее за руку и помогаю подняться.

— Ты в порядке? — спрашивает Лив.

Думаю, да.

— Да.

За исключением того, что не откажусь ни от чего из этого. Я просто хочу большего.

Она подставляет один конец игрушки под струю, и я вижу, как вода становится немного розовой от моей крови. Чувствую, как румянец заливает мои щеки, а улыбка так и просится наружу при напоминании о том, что она сделала со мной.

Что теперь я не могу отступить.

Затем Оливия переворачивает его и моет другой конец.

Снова много крови.

Я поднимаю на нее глаза, но она не смотрит на меня.

Жду…

— Ты никогда ни с кем раньше так не делала? — Я изумленно смотрю на нее.

— Нет, — тихо отвечает она, все еще не поднимая глаз.

Но я думала, что…

Открываю рот, хочу сказать, но не знаю что. Слишком много мыслей.

Это был и ее первый раз.

Я хватаю ее за руку, поворачиваю к себе и слышу, как игрушка падает на пол, когда накрываю ее губы своими.

Теперь я никогда не смогу отступить.

Двадцать

четыре

Оливия

–Ты можешь взять у меня, — говорю я ей.

Клэй выходит из моей комнаты, в доме все еще темно, и только слабый свет пробивается сквозь облака снаружи.

— Мне нужно почистить зубы и взять учебники. — на целует меня, и мы идем в обнимку. — И зарядить телефон, и сделать домашнее задание по математике перед уроком, и…

Накрываю ее губы своими, заставляя ее замолчать. Она отстраняется, игриво улыбается и смеется, когда мы быстро спускаемся по лестнице. Но я не улыбаюсь в ответ. Все болит, и я не имею в виду тело.

Я словно падаю в пропасть. Мне ненавистно видеть, как она уходит, даже если мы встретимся через пару часов.

Но я сдерживаюсь, пока мы идем через гостиную к входной двери. Я не притягиваю ее к себе, даже если мои руки горят от желания это сделать.

Боже, я стала такой жалкой.

Клэй останавливается, смотрит налево, я смотрю туда же. Мэйкон сидит на стуле за кухонной стойкой, его волосы растрепаны, а одет он лишь в джинсы. Его голова покоится на руке, а струя дыма поднимается к потолку от сигареты между его пальцами.

Брат пристально смотрит на нас.

— Доброе утро, — здоровается она.

Я бросаю на нее взгляд и пытаюсь остановить ее, пока она подходит к нему.

— Нет, не нужно.

Но Клэй игнорирует меня, и я вздрагиваю, словно готовлюсь к катастрофе, которая вот-вот произойдет.

— Я… эмм, — заикается она, тяжело дыша, когда смотрит на моего старшего брата. — Эмм… Насчет…

Мэйкон выдыхает сигаретный дым, хмурится, а я разрываюсь между удивлением от того, что Клэй нервничает, и страхом, потому как ни один разговор между этими двумя не закончится хорошо. Ведь Мэйкон придурок.

Она открывает рот и снова закрывает его, брат съест ее на завтрак, даже не пошевелив пальцем, но затем она выдыхает и поворачивается ко мне.

— Да пошло оно все, — говорит Клэй и целует меня в губы. — Увидимся позже, хорошо?

Я натянуто улыбаюсь и киваю. Да, я пыталась тебе сказать.

— Пока.

Клэй уходит, я закрываю за ней дверь, разворачиваюсь и чувствую взгляд Мэйкона на себе.

— Она просто хотела извиниться за то, что вошла в твою комнату в Ночной прилив.

Он ничего не отвечает, и я сдаюсь. Нет смысла с ним разговаривать, поэтому я направляюсь к лестнице.

— Оливия? — зовет брат.

Останавливаюсь, но настроение уже испорчено.

Я снова захожу в гостиную.

— Нам нельзя курить в доме.

Его правило.

Он бросает окурок в недопитую пивную бутылку, тихое шипение гаснущих углей наполняет тишину.

Мэйкон переводит взгляд на меня:

— Покончи с ней.

Я сжимаю челюсть:

— Это не твое дело.

— Она использует тебя.

В глазах сразу начинает щипать, и я качаю головой.

— Она всегда будет думать, что сможет использовать тебя, — объясняет он.

Нет. Я могу понять ход его мыслей, потому что раньше я тоже так думала, но он не знает, что происходит, когда мы одни. Все по-другому.

— Потому что на социальной лестнице ты меньше, чем она, — добавляет он, вставая со стула. — А она больше.

Он подходит ко мне, и все чувства, сомнения и неуверенность, которые у меня были, когда все это началось, вернулись. Я не привязана. Она мне нравится. Это приятное ощущение.

Я не привязана.

— Она думает, что она больше, значительнее, потому что никогда не захочет того, что есть у тебя, — продолжает Мэйкон. — Потому что думает, ты хочешь то, что есть у нее. Она уверена, все хотят быть ей.

Нет.

Он медленно приближается ко мне.

— Она обладает властью, Лив. Вот как думают такие люди.

Я сглатываю.

— Ты отдаешь ей свою власть.

— Что ты понимаешь в этом? — выплевываю я.

— Просто знаю.

Рассеянно качаю головой, опустив глаза в пол. Я контролирую ситуацию. Клэй здесь не главная. Он думает, это не так?

— Я не влюблена в нее, — сообщаю ему.

— Лив…

Я поднимаю глаза, впиваясь в него взглядом.

— Ты ничего не знаешь.

— Я знаю, что все закончится, когда она так решит, не ты.

В легких не осталось воздуха, потому что мне не хочется верить, что это правда, но я знаю, что это так. Все зависит от нее: где мы показываем свои лица, как нам приходится прятаться в школе, наше будущее. Мы ладим в спальне и вне ее, и никто из нас не хочет быть вдали друг от друга, но…

Я совершила каминг-аут.

Она — нет.

Все сводится к тому, что Клэй собирается делать и сколько времени ей потребуется, чтобы признаться.

Но мне все равно. Я не собираюсь тянуть эти отношения в колледж. Я не понимаю, из-за чего беспокоится Мэйкон. Да, она мне нравится.

Я не люблю ее.

Но у меня кружится голова в тот момент, когда слова проносятся в моей голове. Я не люблю ее.

Брат уходит, его слова повисают в воздухе, пока он поднимается по лестнице. Спустя мгновение я поднимаюсь следом. Он исчезает в своей комнате, и я хватаюсь за дверную ручку, уже приготовившись убежать в свою, но дверь спальни Айрона открывается.

Оттуда выходит рыжая девушка в рваных джинсах и обрезанной розовой футболке, Даллас натягивает джинсы, следуя за ней, а Айрон все еще лежит в отключке на кровати в углу.

Эми закрывает дверь, но не раньше, чем Даллас подмигивает мне с дерьмовой ухмылкой на лице.

Фу, серьезно? Какого черта? Как такое произошло? Черт. Похоже, все стало интереснее после того, как мы ушли прошлой ночью.

Эми поправляет бретели лифчика под рубашкой и поднимает глаза, замирая, когда замечает меня.

Блестяще. Этот день начался две минуты назад и уже настолько отвратителен. Нам с Клэй не стоило вставать с кровати.

Эми вздыхает, румянец заливает ее щеки, когда она подходит ко мне. Я злюсь, но не совсем понимаю почему.

Может, потому что мои братья ни с того ни с сего спят с моими товарищами по команде? Потому что Эми кончила в этом доме? Потому что Святые, вероятно, обращаются с этим домом как с борделем? Выбирайте сами.

Она останавливается передо мной.

— Могу я, пожалуйста, попросить тебя сохранить это в тайне?

Что именно? Тройничок, который у тебя только что был с двумя мужчинами постарше?

— И я не расскажу про тебя и Клэй, — как бы между прочим добавляет она.

Я прищуриваюсь. Эми знает?

Ладно, плевать.

— Хорошо.

Хотя я в любом бы случае не стала бы сплетничать. Для меня Эми, занимающаяся сексом с членами моей семьи, не повод для гордости.

Но я сомневаюсь.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, просто чтобы убедиться. Они опытные. Эми — нет, и я не хочу, чтобы она вдруг почувствовала себя виноватой из-за того, что там произошло.

Не то чтобы я думала, что Даллас и Айрон заставили бы ее оказаться в ситуации, когда ей стало бы некомфортно, но все же это мог быть для нее перебор.

Но она лишь расплывается в улыбке, не выражая ни малейшего сожаления.

— Клэй в порядке? — дразнит она.

Я открываю дверь и захожу в свою комнату.

— Отвали, Эми.

И хлопаю дверью, счастливая от того, что могу продолжить нашу молчаливую ненависть друг к другу.

***

— Тебе когда-нибудь казалось, что ты словно проживаешь один и тот же день снова и снова? — спрашивает Бекс.

Она бросает свою морковку на обеденный стол, и я снимаю еще одну нитку со своей сырной палочки, щелкая на видео в «Тиктоке».

— Раньше — да, — отвечаю ей.

Честно говоря, я никогда, по сути, не считала это чем-то плохим. Просто период ожидания, который мне нужно пройти, прежде чем я поступлю в колледж и начну свою настоящую жизнь.

— Что изменилось? — интересуется она, когда Хлоя садится рядом со мной со своим подносом. — Мне нужен совет.

Улыбаюсь сама себе, но не рассказываю про Клэй. Она — это то, что изменилось. Мне определенно не скучно. И мне хотелось бы поговорить с кем-нибудь о ней.

— Я уезжаю отсюда, — вместо этого говорю ей. — Вот что изменилось.

— Дартмут, — Хлоя притворяется, что дрожит. — Будет холодно.

— Правда? — вздыхаю я. — Вот черт.

Люди продолжают говорить это так, словно я не в курсе, что увижу снег в Нью-Гэмпшире.

— Если ты поступила в Дартмут, то сможешь поступить и в Тулейн, — отмечает Бекс. — Серьезно.

— Хмм… — я задумываюсь, взвешиваю все за и против. — В нескольких минутах езды от Нью-Йорка, Бостона и Филадельфии, или больше насекомых размером с мой кулак, или стоградусная влажность. Трудное решение.

Бекс улыбается, продолжая есть свою морковь. Я всегда смогу приехать в Новый Орлеан. Я уже сделала свой выбор.

— Я заказала лимузин на выпускной, — Хлоя толкает меня локтем в плечо. — За свой счет.

Я смотрю на нее и вспоминаю. Выпускной.

— Хорошо, — замолкаю и пытаюсь подобрать слова. — На случай, если у нас не будет пар?

На случай, если я не пойду с Клэй, а я уверена, так и будет, потому что Мэйкон прав, но было бы просто идеально пойти с ней. У нас все еще есть месяц. Многое может произойти за это время.

— Точно, — соглашается она. — Тебе стоит надеть что-то фиолетовое.

— Я не… ношу фиолетовое.

— Тогда красное? С твоими черными волосами это будет выглядеть потрясающе.

— Черный, — заявляю я.

Но потом она смотрит на меня, ее розовые губы увлажнились от того, что она слизала хумус с крекера.

— С красным бельем?

Ее тон мягкий и поддразнивающий, и от осознания этого волоски у меня на руках встают дыбом. Она флиртует.

— Возможно.

Хлоя красивая, и она не будет скрывать меня. С ней было бы легче.

Я смотрю через плечо и вижу Клэй в компании своих друзей, она смотрит на задание, которое пытается закончить перед уроком. Она поднимает на меня взгляд, будто точно знает, где я сижу, и перед глазами появляется картинка: Клэй лежит на мне в душе, вода стекает по ее телу. Идеальная девушка с идеальными волосами и маленьким секретом.

С Хлоей и правда было бы легче. Но даже если бы я встретила ее до наших отношений с Клэй, то все равно не смогла бы устоять при одном взгляде на нее. Как только бы Клэй заговорила, я бы ничего так не желала, как заставить ее видеть только меня.

— Мне нравится этот браслет, — Хлоя прикасается к металлическому символу на кожаном ремешке. — Песочные часы.

Я убираю руку.

— Да, это типа семейный знак. — Я встаю, хватаю свои вещи и мусор. — Мне нужно идти, — говорю я.

Но, когда я бросаю все в мусорное ведро, Хлоя касается моей руки, останавливая меня. Я поворачиваюсь и вижу, что она стоит прямо передо мной.

— У тебя есть девушка? — спрашивает она.

Что?

Боже. Почти четыре года в этой школе, и теперь люди хотят, чтобы я чувствовала себя любимой и принятой?

— Извини, я спросила мисс Мартелл, — объясняет она, — чтобы не опозориться, прежде чем позову тебя на свидание, и она сказала, что у тебя вроде как никого нет. Не хочешь прогуляться со мной?

Я бросаю взгляд на Клэй, замечая, что она наблюдает за нами. В ее взгляде читается, что я принадлежу ей. Я принадлежу ей.

Это занимает всего секунду, и я снова встречаюсь взглядом с Хлоей.

— У меня есть девушка, — мягко говорю я.

Я принадлежу кому-то.

— Но ты не пойдешь с ней на выпускной?

Сдерживаюсь, чтобы вновь не посмотреть в сторону Клэй.

— Возможно. — Я надеюсь. — Прости. Это…

— Сложно, — заканчивает Хлоя за меня. — Все нормально. Мне кажется, я догадывалась. Точнее, как ты можешь быть свободна, верно?

Да, верно.

— Увидимся на выходных, — говорю я.

Я ухожу, направляясь к своему шкафчику, и чувствую себя не очень хорошо. Если бы Клэй не участвовала в этой игре, я бы согласилась. Как хорошо было бы обладать кем-то в любое время, когда я захочу?

Останавливаюсь у своего шкафчика и смотрю в коридор, вижу Марка Кальдерона, склоняющегося к Софии Эррере, их шепот и язык тела говорит о возбуждении.

Как хорошо было бы стоять так близко к Клэй в любое время, когда захочу и где захочу, как они?

У меня могло бы завязаться что-то подобное с кем-то вроде Хлои или Меган. И я смогу получить это, когда уеду в колледж.

Но мне действительно нравится моя чертовски сумасшедшая кукла Барби с ртом, который выводит меня из себя в одну минуту, и руками, которые держат меня так крепко, что мне наплевать, смогу ли я дышать в следующую.

Я открываю шкафчик, и из него выпадает листок бумаги.

Наклоняюсь, чтобы поднять его, и разворачиваю листок.

Страх охватывает меня. Наверное, это письмо, наполненное ненавистью. Угроза. Это будет не в первый раз.

Я почти комкаю его, но вижу слова и начинаю читать.

Девушка, отражающаяся в зеркале, никогда не похожа на меня, написано черными буквами.

Она выглядит как все остальные.

Я оглядываюсь: в коридоре никого нет, за исключением нескольких подростков, слоняющихся у дверей в кафетерий.

И продолжаю читать.

Она — копия любой другой женщины, которая заходит с ним под руку. Та же прическа, та же одежда, та же улыбка, потому что для победы ей нужно соревноваться, верно?

Сегодня утром я стояла перед зеркалом с полным ртом зубной пасты и спутанными твоими пальцами волосами. Мои губы опухли от твоих вчерашних поцелуев, и я все еще чувствую твой запах на своей коже.

Мир плывет, так жестко ты меня используешь.

После тебя от меня останутся лишь кости.

Мне все равно, как я выгляжу, до тех пор, пока принадлежу тебе.

В твоих отметинах, растрепанная, чувствительная и пахнущая тобой — мне все равно.

До тех пор, пока принадлежу тебе.

Мои глаза горят, комок размером с бейсбольный мяч застрял у меня в горле, когда я перечитываю это снова и снова. До тех пор, пока принадлежу тебе.

Слеза скатывается по моей щеке, и я слышу, как открывается шкафчик. Оглянувшись через плечо, я вижу, что Клэй стоит дальше по коридору и наблюдает за мной, пока достает книгу.

Даже с такого расстояния мне удается разглядеть, как ее глаза тоже округляются.

Зал заполняется учениками, вот-вот начнутся дневные занятия, и я теряю ее из виду, но мое тело перегревается под кожей, мне так жарко.

Она нужна мне. Мне необходимо прикосновение ее кожи так же, как мне необходима еда. Больше, чем еда.

Я люблю Клэй Коллинз.

Приходит сообщение, я нажимаю на него и вижу, что оно от нее.

До тех пор, пока принадлежу тебе.

Мои пальцы замирают над экраном: ничего из того, что вертится на языке, сейчас не подходит. Я просто хочу подойти туда и прижаться к ее губам перед всем этим гребаным коридором.

Мне не хватает воздуха.

Клэй, я умираю, печатаю в ответ. Ты убиваешь меня. Пожалуйста, прекрати.

Мгновение спустя приходит сообщение: А ты сможешь?

Двадцать

пять

Клэй

Я останавливаюсь перед домом Мими, паркуясь прямо позади маминого ровера. Проверяю сообщения, перед тем как выйти из машины.

Лив так и не ответила.

Ладно, все равно это был риторический вопрос. Я ни на миг не поверю, что она хочет, чтобы я прекратила. Она сама может уйти в любой момент. Она доказала это.

Я хочу дать ей все, чего она заслуживает, и сделаю это. Скоро наступит выпускной. Почти конец учебного года. После бала дебютанток. Незадолго до окончания школы.

Тогда я буду готова столкнуться со всем. Мне просто казалось, что все окажется намного проще. Я думала, это просто секс. Но никак не ожидала… что никогда не захочу уходить.

Набираю сообщение: Пришли мне фото.

Я жду, легкий ветерок раскачивает деревья, солнце приближается к горизонту. Я осталась в школе, зная, что у Лив сегодня репетиция, а потом ей нужно посидеть с племянником, и сделала домашнее задание в библиотеке, убивая время перед еженедельной встречей с Мими.

Приходит ее ответ, и я нажимаю на изображение, которое она отправила.

Миска пасты пенне с белым соусом, артишоками и курицей.

Я закатываю глаза. Своего лица, пожалуйста.

Спустя несколько секунд я вижу ее красивые губы со слабым тинтом, вытянутые в камеру, а рядом виднеется вилка с пастой.

Я улыбаюсь. Должно быть, она ужинает. Этот рот будет моим через десять часов, пишу я.

К тому моменту я закончу с пастой, уверяет она. Потому что у нас с ней сейчас совершенно серьезные отношения без тебя.

Я посылаю ей эмоджи с поцелуем и сердечком и иду к дому бабушки.

— Мими? — зову я, и ставлю сумку на пол, поправляя свитер и поло под ним. — Я пришла-а-а.

Никто не отвечает, и я прохожу через гостиную, кабинет и столовую, оглядываясь.

— Мам? — громко кричу я.

Замечаю движение снаружи и иду через солярий к внутреннему дворику.

— Такого варианта нет, — огрызается Мими.

Я замираю, отхожу в сторону за папоротник. Мама и бабушка сидят за столом во внутреннем дворике по другую сторону стекла, благодаря открытой двери рядом со мной я прекрасно слышу каждое их слово.

— Моя семья несчастна, — говорит мама.

— Тогда исправь это. Боже, я не против разводов, когда они улучшают ситуацию для женщины, — парирует Мими, — но уйти от Джефферсона Коллинза и позволить другой женщине выиграть… Как ты сможешь жить с этим? Чему ты учишь Клэй?

— Что, возможно, она должна знать, когда стоит уйти?

— Развод — признание неудачи, — указывает Мими, — и вы оба лучше этого. Не притворяйся, что больше не любишь его.

Развод? Я не двигаюсь с места. Мама на самом деле подумывает о разводе. Я считала, может быть, они расстанутся после того, как я закончу школу, но… Они уже начали процесс?

— А когда папа изменял тебе? — спрашивает ее мама. — Ты все еще думаешь, что что-то выиграла?

— Ох, дорогая, — Мими поднимает бокал с лимонадом, любуясь нетронутой синевой бассейна во дворе. — Я точно знала, во что ввязываюсь. И я прекрасно понимала, что получу взамен. — Она делает глоток и ставит бокал на стол. — Некоторые дни были практически невыносимыми, но я все еще здесь, а эти женщины — нет.

Дедушка изменял Мими? Это меня не очень-то удивляет. Я не особо знала его. Он умер, когда мне было семь. Но Мими гордится тем фактом, что она была его женой, будто носит нагрудный знак.

Она продолжает:

— Ты никогда не пожалеешь, что не опустила голову и пошла на жертвы, чтобы сохранить жизнь, на которую ты потратила столько лет. Она войдет в твой дом не потому, что он любит ее, а потому что скучает по тебе и не может оставаться один. Если однажды мужчина привык, что о нем заботятся, он не сможет жить по-другому. Он заменит тебя из необходимости, а не желания.

Она. Папина любовница.

— Она войдет в твой дом, — добавляет Мими, — и будет растить твоего ребенка, и тратить твои деньги, и водить твою машину. В твоих силах исправить это.

Моя грудь поднимается и опускается с неглубокими вдохами. Все меняется.

Отхожу от дворика и возвращаюсь обратно в дом, сжимая кулаки.

Я знала о другой женщине. Даже думала, что она не одна. Кто мог винить его? Мама была сучкой и сделала жизнь в доме невыносимой, пытаясь контролировать все и всех, отчего мы задыхались под одеждой, косметикой и стандартами, но…

Папа правда уходит от нее? Он начнет новую жизнь без нас?

Мама оставит меня с ней?

Или она уйдет? Звучало так, будто бабушка пыталась отговорить ее от чего-то.

Куда я пойду, когда вернусь домой на каникулы? Родители больше не знают меня. Хотят ли они вообще, чтобы я была рядом: мама, вынужденная соблюдать приличия, и отец, обязанный содержать семью, которую больше не хочет иметь?

Боже, они вообще понимают, что я все еще здесь?

Я потираю лицо руками, проходя по коридору мимо всех наших фотографий, которые хранит бабушка, потому что мы выглядим как счастливая семья, а дедушка — как любящий муж.

Поворачиваю, пока не нахожу дорогу наверх, в комнату бабушки, я направляюсь прямо к потайному ящику на каминной полке.

Залезая внутрь, я вытаскиваю стопку писем, которые нашла там в восьмилетнем возрасте и которые теперь имеют гораздо больше смысла, так как Мэйкон рассказал мне о Ту Локс — старой заброшенной ферме на Харли Крик, принадлежащей моей семье, где, по его словам, бабушка прятала свой роман.

Я смотрю на стопку — там, наверное, больше пятидесяти писем, — пожелтевшую от времени и перевязанную белой лентой. В то время мне казалось, что это взрослые вещи. Письма — это то, как общались пожилые люди; я считала, что моя бабушка намного старше, чем была на самом деле, и у нее не было телефона или чего-то в этом роде.

Но я никогда не думала о них как о романтическом жесте.

Перебирая потрепанные конверты, я просматриваю их до самого низа стопки и обращаю внимание на почтовые марки и даты.

Первое письмо датировано 1983 годом. Последнее — 2017.

Тридцать четыре года.

Я осторожно кладу их обратно в шкафчик: неприятное ощущение проносится у меня в животе, отчего я чувствую, будто нахожусь в незнакомом месте. Окруженная незнакомцами.

Я не желаю никаких изменений. Я перестану узнавать свою жизнь и буду потерянной. Тошнота подступает к горлу, и я тяжело вздыхаю. Мне не нравится это чувство.

Я хочу, чтобы папа вернулся. Хочу, чтобы мама и Мими гордились мной.

Я хочу, чтобы мы снова были вместе.

Не сказав им, что ухожу, я запрыгиваю обратно в свою машину и думаю о том, чтобы поехать домой — или к Лив, — но через несколько минут вместо этого оказываюсь перед Вайнд Хаусом. Стоянка пуста, и машины миссис Гейтс на подъездной дорожке нет.

Я паркуюсь и прохожу мимо двери, в которую обычно захожу в рабочее время, прокрадываюсь через то же окно и спускаюсь в подвал. Я включаю свет и оглядываюсь, обнаруживая, что здесь пусто и тихо, все столы пусты, а тихий гул холодильников — единственный шум в комнате.

Такое неприятное место. Суровое и холодное, и я не понимаю, почему мне становится здесь спокойно.

Я подхожу и кладу руки на стерилизованный стальной стол, на котором несколько недель назад лежала Элли, в моей голове проносятся образы того, что теперь она всего лишь пепел. Она ушла.

Навсегда.

Если бы Элли выдался шанс вернуться, она сделала бы то же самое? Имеет смысл страдать за то, кто ты есть, а не за то, кем ты не являешься, но в конечном счете нет ничего хуже смерти, верно?

Человек способен вынести очень много. Но у всех есть свой предел.

Не раздумывая, я вскакиваю, сажусь на стол и перекидываю ноги, прежде чем лечь всем телом на ледяной металлический стол.

Я откидываюсь на спину, прижимаясь к поверхности, и слегка расставляю ноги, держа руки по бокам.

Все, кто лежит здесь, мертвы. Они не могут смотреть на яркие флуоресцентные лампы и понимать, что их шанс упущен. Вот и все.

Когда-нибудь я окажусь здесь. Наступит конец. И я больше никогда не заговорю, не полюблю или не поцелую.

О чем я буду жалеть?

Что, если я останусь одна?

Двадцать

шесть

Двадцать

семь

Клэй

–Ты в порядке? — спрашивает Крисджен.

Я складываю учебники в шкафчик, вытаскиваю учебник испанского и экземпляр «Отелло» для домашней работы сегодня вечером.

— Все хорошо.

Лив стоит в другом конце коридора, болтает с Хлоей, и я слышу их смех. Оглядываюсь через плечо, стараясь не выглядеть так, словно точно знаю, где она находится каждую минуту. Хлоя наклоняется и здоровается с Джессой Вашингтон и Эрин Мерлуцци, которые подходят к ним. Девчонка определенно быстро заводит друзей. Они все общаются друг с другом, Лив улыбается и как бы… активно — черт возьми — участвует.

— Уверена? — Крисджен понижает голос. — Ты выглядишь голодной, словно не ела несколько дней и скоро превратишься в какого-то страшного монстра, если в ближайшее время не пообедаешь некрещенным младенцем.

Закрыв шкафчик, я застегиваю сумку и отвожу взгляд, чтобы Лив не заметила, как я наблюдаю за ней.

— Клэй… — Крисджен берет меня за руку.

Но я отдергиваю ее.

— Все хорошо.

— Ты призналась ей в любви?

Я бросаю взгляд на Крисджен, та пристально смотрит мне в глаза.

— Нет. — Нервно тереблю ремешок сумки. — Мне просто было по-настоящему хорошо. Я не знаю, я… — позади меня снова раздается смех, и я оглядываюсь через плечо: все четыре девушки направляются по коридору подальше от меня. Лив даже не смотрит в мою сторону, будто на самом деле никогда не замечала, что я здесь. Я сглатываю. — Просто запуталась.

— Разве?

О, замолчи.

Я разворачиваюсь и, не попрощавшись, выхожу из школы с другими учениками; Лив, вероятно, останется здесь допоздна из-за очередной репетиции.

Она даже не взглянула на меня. Не смотрела в мою сторону несколько дней, словно не умоляла меня остаться с ней в постели на прошлых выходных. Ушла. Закончила. Это конец. Она с легкостью пережила это.

И, судя по всему, весьма неплохо. Для кого-то, кто сильно злился на новенькую ученицу, Лив невероятно быстро стала ее подружкой. Теперь у нее есть друзья.

А все, чего я хочу, это она. Что, черт возьми, случилось?

Я иду к своей машине и еду домой, голова раскалывается из-за того, что я весь день боролась со слезами. Но все-таки перестала их сдерживать.

Я не притрагивалась к еде два дня. У меня не получается перестать думать о ней. Если бы Лив позвонила прямо сейчас, я бы помчалась к ней не раздумывая, где бы она ни была, просто ради возможности провести еще одну ночь вместе.

Боже, я скучаю по ней. Почему она не может быть более терпеливой? Почему бы ей не дать мне это? Почему кто-то другой должен знать о наших отношениях? Как ей с такой охотой удалось отказаться от меня из-за того, что я просто хочу побыть с ней наедине еще какое-то время? Не слишком ли много времени я прошу?

Просто пойми меня. Просто люби меня. Я так сильно любила ее. Этого должно было быть достаточно.

Забыв свою сумку в машине, я тащусь через входную дверь и едва ли замечаю: родителей дома нет. Поднимаюсь по лестнице с таким тяжелым грузом, что его невозможно нести на плечах. Вхожу в комнату, закрываю дверь и направляюсь к кровати. Я падаю и перекатываюсь, натягивая на себя одеяло и зарываюсь головой внутрь.

Я переживу это. В любом случае первая любовь всегда проходит. Я осознавала, что будет больно, когда, в конце концов, все закончится.

Все всегда изменяется.

Но мысль о том, что Лив забудет меня, заставляет слезы литься все сильнее и быстрее. Я ненавижу это чувство в животе. Ненавижу мысли, кружащиеся в моей голове, как торнадо, что кто-то другой занимается с ней любовью, танцует для нее и просыпается рядом с ней.

Я ненавижу это так сильно, что у меня начинает кружиться голова, и я злюсь. Несмотря на то, что я порвала с ней, и это все моя вина, я так зла на нее, что, черт возьми, хочу убедиться, что никто не сравнится со мной. Что она вечно несчастна и не в состоянии забыть меня. Никто другой не сумеет сделать ее счастливой. Никто не сравнится по ощущениям со мной. Она должна была подождать меня.

Не помню, когда уснула, но, проснувшись, замечаю, что солнечный свет больше не проникает в комнату, все погрузилось во тьму. Я моргаю, голова все еще болит, но я слышу голоса. Те, что разбудили меня.

— Тогда уходи! — кричит мама. — Уходи! Беги к ней.

— Дело не в ней!

Я сажусь, мои веки отяжелели, слезы на щеках высохли, и я прислушиваюсь, сидя у себя комнате, к разговору в коридоре.

— Я даже не люблю ее, — говорит папа. — Чтоб тебя, Реджина!

— Просто уходи! — С лестницы доносятся шаги. — Ты думаешь только о себе. Тебя все равно никогда нет дома.

— А ты здесь? — парирует он. — Так ты думаешь? Впредь так больше не может продолжаться. Я вернусь за остальными вещами.

Что-то ломается, хлопает дверь, и с улицы слышно, как заводится двигатель машины.

Я отбрасываю одеяло и выбегаю из комнаты.

— Пап… — Я открываю дверь и бегу вниз по лестнице, замечая, что мама стоит в холле, а свет фар скользит снаружи от одного окна к другому.

Я бегу к двери, открываю ее и выскакиваю на подъездную дорожку, в то время как его задние фары удаляются в ночной темноте.

— Пап! — кричу я.

Нет! Я бегу к своей машине, залезаю внутрь, достаю телефон из школьной сумки и набираю его номер.

— Дорогая, не надо! — зовет меня мама.

Но я качаю головой, вся ярость, и отчаяние, и головная боль собираются в гребаный котел и взрываются, и я не в силах остановиться.

Отец бросил меня. Он даже не поговорил со мной, не попрощался, не…

Я направляюсь обратно в дом и совсем не обращаю внимания на то, куда иду, только вижу, как мама, вся в слезах, спотыкаясь, следует за мной.

Понимаю, что папа все-таки отвечает на звонок, и, прежде чем он скажет хоть слово, выпаливаю:

— Не возвращайся.

— Клэй, — шепчет он, и я слышу слезы в его голосе. — Детка, я…

— Клэй, детка, — передразниваю я. — Я, э-э-э, боже, хватит! — Гнев переполняет меня. — Просто скажи, что нашел новую жизнь и мы тебе больше не нужны. Будь мужиком! Я ненавижу тебя! Скажи это, чтобы мы, наконец, смогли освободиться от тебя! Скажи, что мы тебе больше не нужны!

Мои глаза так сильно горят, что я едва могу держать их открытыми, но чувствую себя хорошо в такой напряженный момент, когда есть на ком выместить все свои эмоции.

— Послушай меня, — говорит он.

Но я не делаю этого.

— Не возвращайся, — огрызаюсь я. — Мы всегда были слабыми, не так ли? — Я поднимаюсь по лестнице. — Без него мы ничто, и очень скоро все будет так, словно его никогда не существовало! — Я срываю фотографию Генри со стены, мама рыдает позади меня. — Словно мы никогда и не были семьей.

Я начинаю плакать еще сильнее и не могу остановиться. Бросив телефон, я несусь по коридору и срываю все наши фотографии со стены, стекло в рамках падает на пол и разбивается вдребезги.

— Клэй, прекрати! — умоляет мама.

— Это всегда напоминало хрупкий карточный домик! — Шипение вырывается из моего рта. — Потому что мы слабые! Мы всегда были слабыми!

Я всегда чувствовала себя слабой, и теперь я потеряла все. Мне хотелось быть идеальной, но ради чего? Ради этого?

С воплем я хватаю наш семейный портрет — последний, на котором изображен Генри, — и швыряю его на пол, стекло раскалывается на мелкие кусочки.

Мама хватает меня, но я вырываюсь и убегаю.

— Оставь меня в покое!

Я бегу вниз по лестнице, выхожу за дверь и пролетаю мимо своей машины в ночь. Без понятия, куда направляюсь. У меня нет с собой ни денег, ни телефона, и меня больше ничего не волнует. Мне все равно, если я никогда не вернусь домой. Я отказалась от единственного человека, кто заставлял меня чувствовать себя живой — заставлял радоваться завтрашнему дню — ведь с Лив я могла выдержать все что угодно.

Но сейчас все чужое. Школа, дом, даже моя кожа.

Я бегу, пока воздух не заканчивается в моих легких, и не могу разобрать, пот это или слезы у меня на лице, но, остановившись, понимаю, что нахожусь перед Вайнд Хаусом.

Обогнув дом сзади, я спускаюсь по небольшому склону сбоку от здания и поднимаюсь к задней двери. Внутри холла горит свет, и я не знаю, который час, но, надеюсь, миссис Гейтс там. Я забыла ключи, и все такое.

Ловлю себя на мысли, что мне на самом деле хочется, чтобы сегодня вечером кто-нибудь умер и мне было чем заняться.

Я стучу снова и снова, уже приготовившись рухнуть прямо перед дверью, потому что ноги больше не держат меня.

Дверь открывается, и я вижу перед собой миссис Гейтс в медицинском халате. У меня вырывается вздох облегчения, и я пытаюсь протиснуться внутрь.

Но она останавливает меня.

— Клэй, нет.

Я вытираю слезы.

— Мне по силам справиться этим. Я в порядке.

Она не знает в чем дело, но видит, как я расстроена.

Я снова пытаюсь обойти ее, но она преграждает мне путь.

— Клэй…

— Пожалуйста! — умоляю я, проскользнув мимо нее. — Мне нужно побыть здесь.

— Клэй, это ребенок, — подбегает миссис Гейтс, когда я прохожу внутрь.

Я останавливаюсь, смотрю на пол, но не вижу его.

Детей привозят сюда нечасто, но, если уж такое случается, она делает все, чтобы меня здесь не было. Возможно, из-за Генри. Или потому, что знает: моим родителям ничего неизвестно о визитах их дочери сюда и даже смерть незнакомого ребенка мне тяжело будет вынести.

Я не оборачиваюсь на миссис Гейтс, а просто поднимаю взгляд на стальные двойные двери впереди. Такое чувство, что мое сердце вот-вот вырвется из груди, а желудок сводит судорогой.

Продолжаю идти и слышу, как она спешит за мной.

— Клэй, пожалуйста.

Но я не обращаю на нее внимание. Толкнув двери, я вхожу в комнату и вижу мальчика — маленькое тело, очерченное под простыней.

Он обнажен до живота, и что-то выливается в канализацию, но я не смотрю, что именно.

Медленно подхожу ближе.

— Клэй…

Конечно, она беспокоится, но я не знаю… Может, сегодня я просто слишком потрясена, чтобы бояться еще больше. Мне нужно сделать это.

Подойдя к мальчику, я вижу его мокрые каштановые волосы, зачесанные назад, отвисшую челюсть и приоткрытые затуманенные глаза с карими зрачками.

Миссис Гейтс только что вымыла его. Вода все еще стекает в канализацию под столом, и его ладони смотрят вверх. У него грязь под ногтями и царапины на предплечье, наверное, от игры с кошкой или собакой.

У меня в горле встает комок, эта часть всегда кажется мне самой трудной. Свидетельство их жизни. Синяки, ободранные колени, старые шрамы, облупившийся лак на ногтях…

Слезы подступают к глазам, когда я смотрю вниз на его худые руки.

— Он, эмм…

— Как Генри, — говорит она, понимая, что я увидела. Цвет другой, но они примерно одного возраста. Ему тоже десять или одиннадцать лет.

— Что с ним произошло? — я все еще осматриваю мальчика, но не нахожу никаких следов насилия.

— Утонул, — отвечает она. — Он плавал в заливе Мурто. И его унесло течением.

В этом нет ничего нового. Во Флориде мы много плаваем. И люди здесь иногда тонут.

Самое ужасное в том, что это не быстрая смерть. С каждой прошедшей секундой он осознавал, что помощь не придет.

Прямо как Генри.

— Его брат целовался со своей девушкой в машине и ничего не замечал в течение десяти минут, — хрипло шепчет она.

Мне его тоже немного жаль. Ошибка, которая будет вечно преследовать его.

А я здесь. Живая. Здоровая. Постоянно усугубляю проблемы, потому что веду себя так, будто ничего не понимаю.

Я приглаживаю его волосы, на мгновение забывая обо всем, что произошло дома, потому что где-то там, в городе, одна безутешная семья больше никогда не увидит улыбку своего сына.

Делаю глубокий вдох и проглатываю подступающие слезы, когда поднимаю глаза на миссис Гейтс.

— Бальзамирование?

— Да, — отвечает она. — В четверг будет прощание, а следом кремация.

Кивнув, снимаю с запястья резинку и собираю волосы в хвост.

— Я все подготовлю.

Следующие два часа мы работаем молча, миссис Гейтс лишь иногда дает необходимые инструкции. Я не могу смотреть ему в лицо, в меня словно вонзаются иглы, и я чувствую, как поднимается желчь, потому что трудно не видеть Генри на этом столе. Мы готовим мальчика к тому, чтобы он оставался в сохранности до похорон, и я вернусь через пару дней, чтобы позаботиться о макияже и одежде, но сейчас процесс бальзамирования занимает больше времени: я как будто делаю это в первый раз. Что для нас с Генри оказалось важнее всего, так это то, что миссис Гейтс была нежна с моим братом. И с этим ребенком я обращаюсь особенно аккуратно.

— Я когда-нибудь рассказывала тебе, что некоторое время прожила в Нью-Йорке? — произносит миссис Гейтс, стоя у противоположной стороны стола.

Я встречаюсь с ней взглядом, не отвлекаясь при этом от работы.

— Мне нравилось там, — она слегка улыбается. — Слишком холодно, но очень весело. Я училась там, чтобы стать директором похоронного бюро.

Думаю, я знала это, но не уверена.

Она выключает прибор.

— Там лучше всего учат похоронному делу.

Похоронному делу?

— Я могу помочь поступить тебе, — добавляет она. — Если захочешь.

Я останавливаюсь и смотрю на нее. Моя первая реакция — смех или фырканье. Я не могу говорить людям, что я сотрудник похоронного бюро. Это не романтично, как, например, актриса или художница, и не по-геройски, как юрист или доктор.

Но, с другой стороны, большинство людей тоже не видели того, чему я стала здесь свидетелем. Миссис Гейтс находится тут в один из самых важных моментов в жизни человека.

— У тебя крепкий желудок, — объясняет она. — Ты сопереживаешь. Ты заботишься. Я считаю, что лучшие люди, которые помогут нам попрощаться, это те, кому пришлось сделать это самим.

Я продолжаю работать и слушать ее.

— Ты понимаешь, что нужно этим семьям. — Она кладет инструмент на поднос и достает другой. — В конце концов, похороны не для мертвых.

Они для живых.

Это нелепо. Все будут смеяться.

Бабушка рассердится.

Но потом я гляжу на ребенка, Митчелла Хиггинса, как сказано в его деле, и осознаю, что завтра на его месте могу оказаться я.

Если не завтра, то на следующей неделе. В следующем году. Через пять лет, потому что неважно когда, но это все равно произойдет.

— Я знаю, родители хотят, чтобы ты поступила в Уэйк-Форест, — добавляет миссис Гейтс, — но, если ты решишь, что твоя жизнь должна пойти по другой дороге, я проспонсирую тебя.

Проспонсирует меня?

— Ты будешь работать здесь на каникулах и в течение двух лет после окончания учебы, — объясняет она, — а я заплачу за твое обучение.

Двадцать

восемь

Клэй

Нью-Йорк. Почему мысль о том, что я буду недалеко от Лив, делает меня такой счастливой? Я не могу следовать за ней. Я бросила ее, у меня не получится двигаться дальше, если мы будем находиться так близко друг к другу.

И что еще хуже: жить так близко и знать, что она двигается дальше, будет невыносимо.

Я не могу переехать в Нью-Йорк. На самом деле, Уэйк-Форест — идеальный вариант. Одинаковое расстояние и до нее, и до дома. Мне следует оставить ее в покое. Как Лив и просила меня несколько недель назад.

Проходя по подъездной дорожке, вижу огни, светящиеся внутри дома, и уже представляю, как мама сидит за столом и ждет меня.

Не столько потому, что она волнуется, как мог бы волноваться любой другой родитель, ведь я оставила свой телефон у себя комнате несколько часов назад и она не могла дозвониться до меня, а потому, что неправильно ложиться спать, когда твоя сердитая дочь-подросток где-то пропадает так поздно.

Я захожу в дом и закрываю за собой дверь, часы показывают час ночи.

Как обычно, поднимаюсь по лестнице и пытаюсь спрятаться в своей комнате, чтобы избежать встречи с мамой, но сейчас я ловлю себя на мысли, что прислушиваюсь к тишине дома.

Не слышно ни звука.

Я проверяю комнаты, но не нахожу ее, теперь я намного спокойнее, чем несколько часов назад.

Они не всегда были такими. Я все время забываю об этом. Когда мой брат был еще жив, мы на самом деле были довольно счастливы. Мои родители теперь часто разочаровывают меня, но, вспоминая родителей, которых знал Генри, я скучаю по ним.

Сорванные со стены фотографии валяются на мраморном полу, рядом с ними лежит разбитая ваза с розами в луже воды.

Я поднимаюсь по лестнице и вижу на полу расколотые рамки со свадебными фотографиями, а также следы разрушений, которые учинила до того, как убежала. Я нахожу маму в ее гардеробной, повсюду разбросаны платья, туфли и блузки, она же сидит, прислонившись спиной к комоду в центре комнаты, и держит большую бутылку из-под воды между согнутыми ногами.

Мама встречается со мной взглядом, и на мгновение я замираю.

Она сейчас так похожа на меня.

Неуверенная. Опустошенная. Слишком много чувств, и нет возможности выразить их словами.

Молодая.

Она одета только в кремовые шелковые трусики и белый кашемировый свитер, волосы растрепаны, а вокруг глаз — черные круги от слез.

Не обычный шедевр, которым она была последние несколько лет.

Мама поднимает почти пустую бутылку воды, и я замечаю еще одну пустую, лежащую среди одежды.

— Думала, шампанское поможет найти ответ, но…

— Углеводы никогда не являются решением проблемы, — цитирую я наш девиз.

Подойдя к ней, сажусь рядом и опираюсь спиной на шкаф.

— Я все еще ищу его, — вздыхает она. — Так что не мешай.

И затем допивает оставшееся шампанское.

Я не отвожу от нее взгляд, задаваясь вопросом, думала ли она, что такое может произойти. Когда покупала свадебное платье или когда они приобрели этот дом, знала ли мама, что нет никаких гарантий? Что однажды она прервет беременность, потому что у нее не останется сил растить еще одного ребенка, любить его так же сильно и, возможно, потом потерять? Что муж бросит ее, из-за разбитого сердца причинив боль своей семье? Что от обрушившегося на нее горя мама причинит боль самой себе?

Она отводит взгляд.

— Я не знаю, как она делала это, Клэй, — говорит мама. — Годами я пыталась разгадать секрет бабушки.

Я молча слушаю.

— В детстве я просыпалась на следующий день после Дня Благодарения, — продолжает она, — и дом уже был полностью украшен к Рождеству. Я засыпала в день нового года, а когда просыпалась, все уже исчезало, — она улыбается самой себе. — Это походило на настоящее волшебство, бабушка все делала так, словно где-то припрятала волшебную палочку, и ей никогда не нужно было спать.

Знает ли мама, что я вижу ее точно такой же? Что каким-то образом она справляется со всем.

— Идеальная жена, идеальная мать, идеальный дом, — бормочет она. — Приходит вовремя на каждое мероприятие, всегда выглядит безупречно, и эта женщина может общаться с норвежскими инвесторами, не говоря ни слова по-норвежски, или с мужчинами, которые думают, что упадок Америки начался с права голоса женщины, — мама на мгновение замолкает. — Она может делать все это, Клэй. А я ничего. — Она поворачивает ко мне голову. — Точнее, как ей удавалось все это? Она никогда не позволяла мне видеть ее в таком виде, как ты видишь меня сейчас. В чем ее секрет?

Я чувствую, как мои губы сжимаются на долю секунды, но все же отвечаю:

— У Мими был роман со старым шерифом.

Она прищуривается, глядя на меня, и слегка наклоняет голову, ее грудь опускается.

— Что?

Я киваю.

— Тридцать четыре года, — продолжаю я. — Она встречалась с ним в Ту Локс.

Мама слегка приоткрывает рот, и я буквально вижу, как вращаются шестеренки у нее в голове: замешательство в глазах сменяется неверием, а затем осознанием.

— Вот как она сделала это, мам. — Я стараюсь говорить мягко. — Вот как она смирилась с дедушкой и жизнью, которую не любила.

Мама сидит рядом, и я наблюдаю, как проясняется для нее вся картина.

— Откуда тебе это известно?

— Она спрятала письма от него в каминной полке у себя в комнате.

Оглядываясь назад, я понимаю, что Мими говорила мне об этом за фондю с отцом. Как таким людям, как мы, рожденным с обязанностью увековечить эту «империю», запрещено следовать за своим сердцем. Но это не значит, что мы не можем получить то, что хотим. Нам просто нужно хранить все в тайне.

Бабушка прекрасно это осознавала, ведь из этого и состояла ее жизнь. Она считает себя благородной за то, что отказалась от мужчины, которого действительно любила, потому что, давайте будем честны, тридцатичетырехлетний роман был настоящей любовью.

Мими воспитала дочь так, чтобы та была несчастна, а они, в свою очередь, воспитали меня так, чтобы я держала подбородок поднятым, а рот закрытым.

— Идеальности не существует, — шепотом выдавливаю я. — Ее никогда не существовало.

У моей бабушки мог быть выбор, а мог и не быть, но у моей мамы он точно есть.

Как и у меня.

Через двадцать лет я бы сидела здесь со своей дочерью с осознанием того, как жила во лжи ради жизни, которая сделала меня несчастной, и отказалась от единственного человека, кто дарил мне каждый вдох. Я поняла бы, как разрушила свою жизнь такой огромной ошибкой.

Я пристально смотрю на маму, чувствуя, как глаза наполняются слезами.

— Мам?

Ей требуется мгновение, чтобы отстраниться от своих мыслей и взглянуть на меня.

— Мне нужно поговорить с тобой, — говорю я. — Не хочется расстраивать тебя прямо сейчас, но я должна кое-что рассказать. Мне следует сказать это именно сейчас.

Конечно, это неподходящее время, но оно никогда не наступит. Я сжимаю руки, смотрю вниз, пытаясь подобрать нужные слова.

— Что такое? — спрашивает мама, когда молчание затягивается.

Я открываю рот, но снова закрываю его, не зная, как выразить словами все, что у меня на душе. Стараюсь найти самые мягкие слова — самый простой способ — объяснить это. Но я представляю, как она снова сходит с ума и готова прятаться в этой гардеробной до конца недели из чувства, что потерпела неудачу. Но мне необходимо с кем-то поговорить. Мне нужно произнести это вслух, но это так тяжело, потому что я нуждаюсь в маме, даже если она подумает, что дело в ней. Даже если я увижу разочарование на ее лице.

Слезы льются из моих глаз.

— Клэй, боже, — выдыхает она, в ее голосе слышится беспокойство. — В чем дело?

Я открываю рот. Просто скажи это. Просто скажи это, и все закончится.

Облизывая губы, я все еще смотрю на свои ноги.

— Я влюблена в Оливию Джэгер, — шепотом признаюсь я.

Чувствую, как рушатся стены, и закрываю глаза в ожидании катастрофы.

Мама молчит, а я не поднимаю взгляд. Я знаю, что она все слышала.

— Я очень сильно влюблена в нее, — заканчиваю я.

И снова тишина.

Я жду.

И затем она вновь отклоняется к шкафу и громко выдыхает.

— Ох, слава богу, — тяжело дыша, наконец говорит она. — Боже, я думала, ты беременна. О, Клэй. Ты так напугала меня.

Я перевожу на нее взгляд и вижу, как она приложила руку к груди, пытаясь выровнять дыхание. Что?

Она же слышала меня? Я не шучу.

Мама снова смотрит на меня, беспокойство все еще читается у нее на лице.

— Это все, что ты собиралась сказать? — спрашивает она. — Все? Ничего больше?

Что?

— Ты серьезно? — выпаливаю я, резко выпрямляясь. — Ты не удивлена, что я…

— Что ж, дорогая, мы вроде как знали это.

У меня округляются глаза, и теперь, когда страх ушел, я сердито гляжу на нее.

— Неужели? — вскрикиваю я. — Как ты могла знать? Я сама не знала! И что ты имеешь в виду под «мы»? Хочешь сказать, что папа тоже знает?

Они серьезно?

Мама мягко улыбается.

— Дорогая, ты повесила на стену фотографии Селены Гомез и Пейтон Лист, когда тебе было двенадцать, — отвечает она. — У Крисджен висели Бубу Стюарт и Гарри Стайлс. Да, мы… вроде как поняли, в чем дело.

— Но почему вы ничего не сказали?

— Потому что тебе было двенадцать, — объясняет мама. — Ты единственная, кто знает, кто ты на самом деле. Мы не хотели делать выводы. Мы просто думали, что ты сама придешь к нам, когда будешь готова.

— Но душевые в школе? — недоумеваю я. — Ты изменила душевые в школе из-за Лив Джэгер.

— Я проголосовала за их изменение, потому что ты попросила меня об этом.

— Неправда.

Она кивает.

— Правда. В конце девятого класса, — вспоминает мама. — Ты жаловалась, что Оливия постоянно опаздывает на урок, потому что ждет, когда все примут душ, и еще ты говорила, что иногда она вообще не мылась, а просто брызгалась духами и дезодорантом. Люди плохо обращались с ней, насмехались над ней… Я восприняла это так, что тебе жаль ее. Ты как бы между прочим намекнула, что отдельные кабинки сделали бы вашу жизнь намного проще.

Я замолкаю, слабые отголоски воспоминаний об этом всплывают у меня в голове. Точно. Я помню это. Мне ненавистно было видеть, как она стоит одна в полотенце и ждет остальных.

— И ты нормально к этому относишься? — уточняю я. — Серьезно?

— Теперь да, — отвечает мама.

Я приподнимаю бровь. Теперь?

— Что ж, сначала, — говорит она, — я все-таки надеялась, что это неправда.

Почему?

— Мне жаль признавать это, — она хмурится. — Но я хочу, чтобы между нами не осталось секретов. Моей первой реакцией было что-то вроде: «Боже мой, что я сделала не так? Это моя вина?» — она качает головой. — Я ничего не могу поделать с теми мыслями, но сейчас все по-другому, Клэй. Я рада, что у меня было время подготовиться, потому что потом бы я устыдилась, если бы отреагировала так перед тобой.

Мама до сих пор чувствует то же самое, хоть немного?

— Никто не хочет, чтобы жизнь его ребенка стала сложнее, — продолжает она, — и когда мы потеряли Генри, мне казалось, что я теряю контроль над всем. Хорошо, что у меня нашлось время разобраться с собой.

— А теперь? — спрашиваю я, ожидая услышать горькую правду. — Ты все еще думаешь, что сделала что-то не так?

Она мягко улыбается, ее глаза округляются.

— Нет в мире чувства, похожего на влюбленность, — говорит она. — Ты влюблена?

Я сразу же киваю.

— Я думаю о ней все время, — признаюсь я, мой голос наполнен самыми разными эмоциями. — Я все время хочу быть с ней. Все ощущается лучше, когда она смотрит на меня, и целует, и дышит мне в шею, и…

— Ладно, я поняла… — мама едва слышно смеется. — Ты все еще мой ребенок.

Я кладу голову ей на плечо, когда она протягивает руку и касается моей щеки.

Через мгновение она тоже наклоняет голову.

— Мне всегда хотелось, чтобы ты в конце концов испытала такие чувства, — наконец шепчет она. — Генри никогда уже не испытает подобное.

Иглы покалывают мое горло, постоянное напоминание о том, что эта жизнь — наш единственный шанс, в отличие от закрытой комнаты маленького мальчика дальше по коридору.

— Я всегда буду любить тебя. — Мама целует меня в лоб. — Несмотря ни на что.

Прямо сейчас мне хочется пойти в свою комнату и узнать, звонила ли Оливия, а если нет, то самой сделать это, но мне страшно. Я боюсь, что она не ответит. Или хуже: станет кричать и злиться. Слышать ее ненависть было бы еще больнее.

— Я умираю с голоду, — вздыхает мама. — Я голодна уже на протяжении двадцати лет, и мне это надоело.

Я смеюсь:

— Попкорн и карамельные шарики?

Много лет назад каждые несколько месяцев мы объедались и смотрели «Бурлеск» с Шер и Кристиной Агилерой, мой любимый фильм, но мы уже давно этого не делали.

— Ты принесешь еду, — распоряжается она. — А я скачаю фильм.

Двадцать

девять

Оливия

–Ты же на самом деле не встречаешься с Трейсом Джэгером? — раздается голос Эми где-то справа от меня.

Ученики заходят в кабинет математики, и я чувствую Клэй позади себя, но не оборачиваюсь.

— Конечно, нет, — невозмутимо отвечает Крисджен. — В отношениях люди разговаривают. А мы этого не делаем.

Я улыбаюсь самой себе. Мне нравится Крисджен, просто потому что большинство Святых ни за что бы не признались, что спят в моем доме. Или в доме другого Болота.

Она доказательство того, что Клэй — гребаная тряпка.

Мой телефон вибрирует от очередного сообщения, но я положила его экраном вниз, под ладонью на столе. Мне все равно, как сильно она хочет меня. Мне наплевать, что она «сделала первый шаг» и рассказала своей матери о нас, или сколько раз она позвонила мне за последние сорок восемь часов.

И ничего страшного, если она не может прямо сейчас притащить сюда свою задницу и на глазах у всех заключить меня в объятия.

Я просто не стану соглашаться на меньшее.

В груди все сжимается: я до сих пор чувствую, как сильно мне хотелось навсегда провалиться в яму, но Мэйкон поддержал меня прошлой ночью. Я заслуживаю лучшего, чем она.

— Привет, — держа в руках книги, Хлоя с улыбкой садится на свое место позади меня.

— Привет.

Телефон снова вибрирует под моей ладонью, и я нажимаю кнопку, чтобы полностью выключить его.

— Можно примерить? — Я чувствую, как моя кожаная куртка, висящая на стуле, выскальзывает из-под спины. — Это лучшая куртка, — выносит свой вердикт Хлоя. — Я хочу точно такую же. Где их продают такими состаренными?

Я заставляю себя рассмеяться, как делала это всю неделю, чтобы Клэй видела, что она не сломила меня.

— Эта была доведена до созревания в обугленных дубовых бочках.

Она округляет глаза.

— Шучу.

Думаю, благодаря Арми, я здесь единственная, кто знает, как делается бурбон.

— На самом деле это просто годы износа, — объясняю я. — Нужно поработать над ней.

Хлоя вскакивает, встает рядом со мной, просовывает руки в куртку, и я совсем не против того, что она не спрашивает разрешения. Пусть Клэй видит, что и без нее мне есть с кем проводить время.

Я поднимаю взгляд на Хлою, ее светлые волосы едва достают до плеч, когда она сжимает молнию с обеих сторон и рассматривает потертую кожу. Ее юбка развевается, когда Хлоя кружится, и на ее месте даже можно представить Клэй.

— Тебе идет, — замечаю я.

— Определенно горячо, — воркует Кертис Харбор слева от меня. — А было бы еще горячее, если бы под ней ничего не было.

— Фу, — морщится Хлоя.

Но затем она переводит взгляд на меня, и что-то мелькает в ее глазах, словно она сама задается вопросом, понравилось бы мне это.

Но вместо Хлои я вижу перед собой другую девушку. Клэй лежит в моей постели, и я расстегиваю куртку и покрываю ее тело поцелуями.

От этих образов я сжимаю бедра.

— Ладно, дай номер своего поставщика, — просит Хлоя, снимая куртку. — Куплю такую же.

Но я останавливаю ее.

— Не снимай, — говорю я, надеясь, что Клэй слышит каждое мое гребаное слово, и мне плевать, насколько по-детски я себя веду. — Можешь походить в ней сегодня, если хочешь.

Я слышу хруст, вздох, а затем крик Эми.

— Клэй!

— Дерьмо, — рычит кто-то, и я не в силах сдержать улыбку, узнав голос Клэй.

Упс. Кто-то только что пролил свой кофе.

— Уверена? — уточняет Хлоя.

— Тебе идет.

Она снова надевает куртку и садится на свое место, и забавно, что я ревновала Клэй из-за разговора с ней, а теперь сама использую ее, чтобы заставить Клэй ревновать.

Ненавижу себя это. Ненавижу себя за такое поведение.

С Клэй покончено. Почему во мне бурлит желание заставить ее страдать? Почему так приятно, когда она знает, что сегодня я могу переспать с кем угодно, будто она ничего не значит?

Но когда мисс Киркпатрик начинает урок, мне не удается забыть о том, что она тоже находится в этом классе. Прямо позади меня.

Я не сомневаюсь, что она была абсолютно честна со мной. Ее сердце принадлежит мне.

Но Клэй сама все испортила. Она сделала то, что произошло между нами, грязным, и теперь каждое воспоминание о том, что я чувствовала рядом с ней и как держала в объятиях, покрыто дерьмом: теперь я знаю, что не могу ей доверять. И всегда буду ждать, что меня снова пошлют, потому что я устраиваю ее только на каких-то условиях. После занятий. Когда поблизости никого нет.

Моя мать позволила тому, что творилось у нее в голове, медленно съедать себя заживо. Темные места. Отчаяние. Клэй сильно ранила меня. Но у нее не будет шанса подвести меня к краю.

После урока я выхожу из кабинета, с каждым шагом удаляясь от нее по коридору на следующее занятие, и сегодня мне тяжелее, чем раньше, но в конце концов я добираюсь до дома.

Я добираюсь до дома, так и не позволив Клэй подойти ко мне и убедить в том, что мы влюблены и она скоро расскажет об этом своим друзьям. Не сегодня, но скоро.

Нет.

Включаю телефон, и на меня сразу обрушивается шквал текстовых и голосовых сообщений, пропущенных звонков, жужжащих и звенящих, и я тут же открываю номер Клэй, мой большой палец зависает над кнопкой «Заблокировать контакт».

Я не прочитала ни одно из ее сегодняшних сообщений, но мне очень хочется это сделать. Я скучаю по ней. Мечтаю узнать, что она не может без меня.

Упав на кровать, прислоняюсь спиной к стене, держа палец над экраном. Наконец я нажимаю на кнопку, блокируя дальнейшие звонки, и стираю ветку сообщений, чтобы не перечитывать их.

Отогнав все сомнения, я отсекаю нас друг от друга во всех своих аккаунтах в социальных сетях. Это не значит, что она не увидит меня или у нее не будет такой возможности, но, вероятно, теперь наступит осознание того, что я настроена серьезно.

Она недостаточно хороша для меня.

Раздается стук в дверь, и, прежде чем я успеваю оглянуться, Арми просовывает голову в комнату.

— Билеты? — спрашивает он.

Билеты?

А, на спектакль. О, черт. Как я могла забыть об этом? Я всего лишь дублер, так что выступать не буду, но я сшила костюмы, а Арми и Айрон всегда поддерживают меня. Быстро проверяю список пропущенных звонков, чтобы убедиться, что от Ламберт ничего нет.

— На столе, — отвечаю я.

Он заходит внутрь и находит билеты для всей семьи. Я взяла по одному на каждого, даже если придут только двое или трое.

Директор ничего не написала по поводу сегодняшнего выступления. Мне бы понравилось, если бы Каллум сдержал свое слово, но, с другой стороны, я отчасти рада, что теперь он отстанет от меня.

Поднимаю взгляд на Арми и говорю ему:

— Вы не обязаны приходить.

— Мы хотим прийти.

Я робко улыбаюсь.

— Даллас не хочет приходить.

— Даллас будет занозой в заднице до конца своих дней.

Точно.

Арми плюхается на кровать рядом со мной, он на целых полторы головы выше меня, поэтому я даже не напрягаю шею, чтобы посмотреть на него.

Достав что-то из кармана, он протягивает мне ключ на старом кольце.

Я беру его.

— Что это?

Изучаю серебряный ключ, который выглядит смутно знакомым.

— Назовем это запоздалым подарком на день рождения от Мэйкона, — поясняет Арми.

Мне требуется минута, но затем я все-таки вспоминаю.

— «Ниндзя»?

Мэйкон купил себе этот мотоцикл, еще когда служил в морской пехоте, и никому не разрешал на нем ездить. Хотя и не пользовался им уже несколько лет. «Ниндзя» стоит в гараже под брезентом.

— А я думал, ты начнешь прыгать от радости, — говорит Арми, когда я не улыбаюсь и не делаю сальто из-за того, что наконец-то у меня есть собственный транспорт.

— Разве я когда-нибудь прыгала от радости? — с улыбкой спрашиваю его. — Почему он не отдал его сам?

— Ты ведь знаешь почему, — отвечает он. — И не благодари его. Мэйкон только разозлится из-за этого.

Я хихикаю, когда братец соскальзывает с кровати. Я почти уверена, что он прав.

Поэтому вместо Мэйкона я благодарю Арми:

— Спасибо.

Он подмигивает и уходит, забирая с собой билеты на сегодняшний спектакль.

Я смотрю на ключ — ключ от моего собственного мотоцикла — и вспоминаю, как чувствовала себя Клэй, держась за меня в тот раз, когда ехала со мной.

Раздается звонок телефона, и я на мгновение закрываю глаза, желание ответить слишком велико, его невозможно отрицать. Но потом я понимаю, что заблокировала ее номер. Это не она.

А затем до меня доходит… Мисс Ламберт.

Сердце начинает биться чаще, и я отвечаю на звонок.

— Алло?

— Оливия? — начинает мисс Ламберт. — Привет, это Джейн. Мне нужно, чтобы ты пришла прямо сейчас.

Мой желудок сжимается как раз в тот момент, когда электрический разряд согревает мою кровь — страх и эйфория поражают меня одновременно.

— Уже иду, — почти шепотом говорю я и кладу трубку.

Он сделал это. Сегодня вечером я буду на сцене.

Я играю Меркуцио.

Приходит сообщение, я смотрю на телефон и читаю:

«Поздравляю. Не терпится посмотреть на твое выступление».

Во рту резко пересыхает, двойное значение этого «выступления» поражает меня, как удар стального прута по коленным чашечкам.

***

— Я хотела поблагодарить тебя, — раздается голос справа от меня.

Поднимаю взгляд и вижу Лизбет, нашу Джульетту.

Она делает шаг ко мне.

— Мне жутко не нравились старые костюмы, — признается она. — Конечно, каждая маленькая девочка хочет быть Джульеттой с романтической прической и в платье принцессы, но… ты знаешь.

— Все меняется.

Она издает смешок.

— Да, точно.

Мы стоим за кулисами, в самом центре действия. Все актеры бегают по коридору, спешат накраситься, зашить дырки или найти потерянные пуговицы и расхаживают взад и вперед, повторяя свои реплики. Я прислоняюсь к стене, пытаясь собраться с мыслями. Стараясь отодвинуть Каллума и Клэй на второй план на следующие два часа, потому что это мое время. Я умоляла об этом четыре года, и я не позволю им отвлечь меня.

Лизбет разглядывает мое готическое черное пальто, черные кожаные брюки и ботинки.

— Теперь я даже вроде как хочу играть Меркуцио.

— Да, я тоже. — Мое сердце ничуть не успокаивается, меня тошнит. Кажется, у меня не получается направить чувства в нужное русло. Боже, я так нервничаю.

Лизбет улыбается, она гораздо спокойнее меня, ведь уже несколько раз выходила на сцену. Однако мне нужно это сделать, как бы сильно я этого ни боялась. Иначе как я могу рассчитывать на то, чтобы посвятить этому всю жизнь?

— Что ж, ни пуха ни пера, — желает она.

Я натянуто улыбаюсь, но слишком боюсь, что меня вывернет прямо здесь, если выдавлю хоть слово. Лизбет уходит, одетая в черные джинсы и развевающуюся белую крестьянскую блузку, черную военную куртку с золотыми пуговицами, ее длинные волосы рассыпаются по спине. Жаль, что я не могла переписать сценарий так же, как изменила декорации и костюмы, но можно заняться этим в другой раз.

Я проверяю телефон, будто смогу увидеть что-то от Клэй, но это не так: я все еще не разблокировала ее.

Возвращаясь обратно в гримерную, я прохожу мимо медсестры — Эви Леонг, исполняющей мою роль, — и убираю телефон, направляясь к занавесу. Приподняв защиту, я заглядываю в глазок и наблюдаю, как ставят дом, когда гаснет свет.

Начинает падать снег, вечная ночь, Нью-Йорк вырисовывается на горизонте на фоне Королевства, а мечи заменяются луками и элементами кунг-фу.

Аудитория затихает, рассказчица появляется на сцене с правой стороны, проходит мимо зрителей и заканчивает свой монолог как раз в тот момент, когда исчезает в левых кулисах. В театре темно, гремит гром, и молния сверкает за собором и небоскребами, когда семьи Монтекки и Капулетти входят в переполненный Центральный парк.

Самсон и Грегори подшучивают друг над другом. Самсон произносит:

— Так вот: всех мужчин из дома Монтекки я сброшу со стены, а всех девок — припру к стене.

Второй отвечает:

— Да ведь ссорятся-то наши хозяева, а мы — только их слуги.

— Это все равно, — отзывается Самсон. — Я покажу свое злодейство. Когда справлюсь с мужчинами, жестоко примусь за девок, всем головы долой!

Именно эта реплика впервые заставила меня подумать, что я хочу эту роль. Мне бы понравилось выйти на сцену и сыграть одного из самых загадочных мужских персонажей в постановке и показать им, что «слабый» пол не боится получить несколько порезов.

Но, стоя здесь и наблюдая за тем, как разворачивается пьеса, а мое появление все приближается, я чувствую себя совсем не так, как ожидала.

Меня даже больше не тошнит. Я еще раз выглядываю в зрительный зал и улыбаюсь, заметив, что мои братья сутулятся и явно скучают: Арми и Айрон спокойно сидят, а Трейс уже спит. Арми разбудит его, когда я выйду на сцену.

А потом задняя дверь открывается, и я вижу внушительную фигуру, которая заполняет весь проем, прежде чем дверь снова закрывается.

Мое сердце на мгновение замирает. Мэйкон. Я смотрю, как он прячется за стеной и тихо стоит, потому что, как бы он ни старался и как бы я иногда за него ни беспокоилась, я знаю: он любит меня.

Но все же я не могу удержаться, чтобы снова не оглядеть толпу в поисках кого-то еще.

Гремят барабаны, Джульетта разговаривает с матерью о сегодняшнем бале, и, пока я наблюдаю за Лизбет в новом костюме, мне хочется, чтобы Клэй пришла на спектакль. Надеюсь, что она здесь, потому что мечтаю, чтобы она увидела это. Хочу, чтобы она гордилась мной.

Ромео и Бенволио выходят на сцену, и я делаю глубокий вдох, на мгновение закрыв глаза, мое сердце внезапно ускоряется в груди.

Клэй.

У меня кружится голова, и каким-то образом все слезы, гнев и горечь многолетней обиды и вырванного сердца проносятся вихрем, и впервые я понимаю, что Меркуцио совсем не динамичен. Он потерян. Ему не хватает того единственного, что дает тебе любовь, и именно поэтому ему нужен Ромео. Вот почему он защищает его. Меркуцио живет через него.

Ромео надо защитить любой ценой.

Теперь я это понимаю.

— Нет, милый друг, — восклицаю я, выходя на сцену, — ты должен танцевать.

Я смотрю в глаза своему другу, свет прожектора направлен на меня и следует за мной к нему, адреналин обжигает руки, что-то внутри указывает мне путь.

Сняв куртку со своего друга, я отбрасываю ее в сторону, пока Бенволио и другие гости бал-маскарада танцуют вокруг нас, но Ромео сопротивляется.

— О нет, — отказывается он.

Я привязываюсь к нему, своему верному спутнику, потому что Меркуцио обожает своего лучшего друга. Нуждается в нем.

Зрители смеются, когда я шучу и прыгаю вокруг, и я словно смотрю его глазами, печаль потери так очевидна, когда произношу его монолог о королеве Меб. Юмор и страсть Меркуцио всего лишь щит от боли.

И он дает возможность на мгновение заглянуть внутрь, прежде чем… снова закрывается. Занавес вновь опускается.

Слезы текут по моим щекам, я тяжело дышу, мои друзья тянут меня на бал, и я хватаю Ромео за руку, встречаясь с ним взглядом, чтобы мне никогда не пришлось смотреть на себя в зеркало.

Сцена заканчивается, мы уходим за кулисы, и я слышу, как в зале хлопают зрители, а мои братья одобрительно свистят.

— Ты была великолепна, — хвалит меня Кларк.

Но я не в силах поднять на него взгляд. Я с трудом сглатываю, мне начинает казаться, что сердце перестает помещаться в груди.

Я снова появляюсь перед зрителями для сцены бала, сцены с медсестрой, для моей битвы с Тибальтом… и моей смерти.

Я кричу, слезы текут по лицу, когда я падаю на пол, и Меркуцио наконец-то понимает, что все это оказалось напрасным. Он пытался защитить жизнь своего друга, но не сумел защитить собственное счастье. Он сам все испортил. Просто домино в трагедии — Меркуцио не смог увидеть, как мало осталось времени.

Как это закончится, если кто-нибудь изменит правила игры.

И как впервые я осознаю, что вопиющая сюжетная дыра в этой истории на самом деле никогда не была сюжетной дырой. Независимо от того, покинула ли Джульетта родительский дом на своих ногах или в гробу, для нее все равно был уготован один и тот же финал, так зачем вообще инсценировать ее смерть? Джульетте просто следовало уйти, когда отец преподнес ей такую возможность.

Но она этого не сделала. Потому что предпочла, чтобы родители увидели ее мертвой, а не Монтекки. Потому что она любила их и не хотела разочаровывать.

И теперь, наверное, я, наконец, понимаю, что Клэй боится не потому, что не любит меня. А потому, что любит и родителей.

Я не допущу, чтобы то, что случилось с Элли, произошло и с ней. Я бы предпочла смотреть на нее издалека, чем никогда ее больше не увидеть.

Тридцать

Клэй

–Девочки, вы выглядите потрясающе, — вздыхает мама, ставя безалкогольные коктейли, которые она сделала сама. Я догадываюсь об этом, потому что края бокалов забрызганы мякотью апельсинового сока.

Что ж, она пыталась.

— Я так взволнована, — визжит Эми, взяв напиток, как только мама выходит из комнаты. — Машина приедет в шесть. Парни будут подобающе одеты, когда встретят нас там. Хотя я переживаю, что они соберутся самостоятельно.

Мы сидим в гостиной, сумочки уже готовы, а стилисты колдуют над нашими с Крисджен прическами. Эми достает из сумки фляжку и добавляет водки в свой коктейль.

— Хочешь немного? — спрашивает она, толкнув стакан передо мной и пытаясь вести себя так, будто мы все еще подруги, хотя едва сказали друг другу пару слов с тех пор, как я угрожала ей. Не хочется обдумывать, почему не прошу ее уйти, но я знаю ответ на этот вопрос, и поэтому мне невыносимо смотреть на себя в зеркало.

Я качаю головой, мои пальцы зависают над клавиатурой телефона.

Не приходи, печатаю я, но не нажимаю на кнопку «Отправить».

— Наверное, ты права, — Эми отодвигает бокал и забирает напиток себе. — Если я начну, то не смогу остановиться и отключусь уже к восьми.

Но я молчу, пока она продолжает болтать. Я смотрю на экран и пытаюсь заставить себя нажать на чертову кнопку. Сказать Каллуму Эймсу, что не хочу, чтобы он сопровождал меня сегодня вечером: это ее место. Что он не более чем пустая трата моего времени.

Вообще, все это пустая трата времени. Я ненавижу свои волосы. Мне даже не нужно смотреть в зеркало, я и так представляю, как каждая прядь убрана с шеи и лица и заколота в аккуратный, скучный маленький пучок на затылке. Из-за матовой помады я чувствую, насколько сухие у меня губы, и уже почти прошу Эми дать мне этот чертов напиток, чтобы притупить боль от платья на вешалке позади меня.

— Все нормально? — уточняет Дженни, стилист.

Прижимаю телефон к ноге, я не в настроении лгать, поэтому просто молчу. Я опускаю взгляд, смотрю в экран, снова проверяю громкость и сообщение.

Меня не волнуют волосы. Я звонила, писала… Она не отвечает. Каждый раз я сразу перехожу на голосовую почту, а это значит, что ее телефон либо выключен, либо мой номер заблокирован.

Мне пока не хватает смелости проверить социальные сети. Тошнота подступает к горлу, потому что я знаю: там она тоже отрезала нас друг от друга.

Но прямо сейчас лучше не знать это наверняка.

Я вздрагиваю и тихо всхлипываю.

— Дамы, — Дженни хлопает меня по плечам. — Пойдемте принесем девочкам какие-нибудь закуски.

Стилисты уходят, а я листаю ленту «Тиктока» и нахожу видео со вчерашнего спектакля на аккаунте Руби. Лив стоит в центре сцены, знаменитый монолог Меркуцио ударяет мне в сердце, как кирпич. Боже, у нее талант: она заставляет тебя забыть, что ты смотришь пьесу. Надеюсь, Лив не видела меня прошлой ночью. Все время мое сердце билось где-то в горле.

Эми заглядывает в мой телефон.

— Некоторые смеются над ее вчерашним выступлением.

— Неправда, — Крисджен допивает коктейль и смотрит на себя в зеркало. — Я слышала, что она справилась с ролью. Лизбет разозлилась и написала в снэпчате, что «кто-то» затмил всех на сцене, но все понимают, кого именно она имела в виду.

Я хочу спросить Крисджен, видела ли она Лив или говорила с ней. Последнее время Крисджен часто приходит к ним домой.

— Но, естественно, все защищают неудачницу, — добавляет Эми, — говоря: «Эй, вот я и моя подруга-лесбиянка для галочки, чтобы показать, что я толерантна и у меня более высокие моральные принципы и важное мнение о мировых проблемах».

Боже, заткнись уже. Я сжимаю кулаки, про себя требуя от нее, чтобы она заткнулась, но я не скажу этого вслух, ведь так? Потому что я боюсь. Я боюсь этой точки невозврата, но почему? Это стоит мне отношений с Лив.

Это стоит мне всего.

Глядя в зеркало, я протягиваю руку и начинаю распускать волосы. Я вытаскиваю шпильки, лак для волос вначале удерживает пряди, но они все равно распадаются одна за другой, пока все локоны не рассыпаются по плечам.

— Эй, — слышу я голос Крисджен.

Эми встает рядом со мной.

— Клэй, что ты делаешь?

Вынув оставшиеся шпильки, я трясу головой и снимаю бриллиантовые гвоздики, которые дала мне бабушка.

Я надену платье. И пойду на бал. Но на этом все.

— Нет! — кричит кто-то.

Я вздрагиваю.

— Повторяю, мы не ожидаем никакой доставки, — раздраженно произносит Марни. — Как вы прошли через ворота?

Эми и Крисджен стоят позади меня, наши взгляды обращены в коридор, но мы не видим того, кто стоит за дверью.

Но затем раздается голос:

— Клэй Коллинз! Ты дома?

Я вскакиваю со стула, поплотнее запахиваю халат, заворачиваю за угол и вижу Айрона Джэгера, стоящего у входной двери. Он в своей обычной белой футболке, заляпанной жиром, на лбу блестит пот. И держит две большие коробки.

— Может, поможешь? — упрекает он меня и косится на Марни, который не дает ему пройти.

— Марни, все нормально. — Я иду к Айрону и забираю коробку. — Что это?

— Да хрен его знает, — он едва делает три шага внутрь, прежде чем бросает другую коробку на пол передо мной. — С остальным разберешься сама.

Развернувшись, он уходит, дверь за ним захлопывается, а я все так же стою с коробкой в руках.

— Это было странно, — заключает Эми.

Лив попросила его? Я смотрю на коробку, имя Лавинии написано буквами лавандового цвета в центре большой белой коробки. Эта выше второй, и они обе разной формы.

— Что там? — интересуется Крисджен.

Я опускаюсь на колени, ставлю ее рядом с той, которую уронил Айрон, и открываю первой.

Откинув крышку, разворачиваю бумагу и вижу белое платье, лиф без рукавов декорирован жемчугом и потрясающими розовыми орхидеями, корсет украшен вертикальными лентами.

Я поднимаю его, замечая, что ткань на животе абсолютно прозрачна, за исключением чашечек грудей, конечно. На остальной части платья вьется спираль из белых птиц, тянущихся по всей длине низа, и, честно говоря, это одна из самых красивых вещей, которые я когда-либо видела. Короткая нижняя юбка пришита к платью, поэтому ты не будешь выглядеть как кекс.

— А что во второй? — любопытствует Крисджен.

Я кладу платье обратно в коробку, открываю крышку той, что повыше, и заглядываю внутрь.

Что-то бурлит у меня в груди, и я не могу сдержать улыбку.

— Что это значит? — спрашивает мама, заходя в комнату.

Но я не отвечаю. Я лезу внутрь и вытаскиваю черный цилиндр с черной шелковой лентой, которая украшена россыпью драгоценных камней и обернута вокруг полей.

Мне уже не терпится надеть его.

Ныряя обратно в коробку, как ребенок на Рождество, я нахожу черные брюки, белую рубашку и приталенный пиджак с фалдами. Черный галстук падает мне на колени.

Я смеюсь, прижимая смокинг к своему телу. Что она сотворила?

— Красиво, — мама изучает платье. — А для кого смокинг?

Для меня. Лив дает мне выбор. Я выбираю между платьем и костюмом. Я могу сделать то, что мне говорят, или сделать то, что хочу.

Качаю головой. Я так сильно обидела ее. Она заслуживает лучшего.

Должно быть, она уже сшила наряды и решила, что не стоит им пропадать.

Потому что десять минут назад мой номер все еще был заблокирован.

Я изучаю коробки, но не нахожу в ней записки. Позади меня раздаются шаги, и мама резко выпрямляется.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она.

Мой отец бросается к ней, но тут же останавливается, и мы встречаемся с ним взглядами.

— Увидимся в банкетном зале, хорошо? — обращается ко мне папа, а затем смотрит на нее. — Мне нужно с тобой поговорить.

— Не сейчас, — мама отвечает тихо, потому что все слушают, а потом отворачивается от него и собирается уходить.

Но папа разворачивает ее к себе и перекидывает через плечо.

Я вскакиваю на ноги, роняя одежду.

— Папа!

— Ай, Джефферсон! — визжит мама. — Отпусти меня!

Он несет ее по лестнице, и я иду за ним.

— Пап?

— Клэй, сейчас разговаривают взрослые, — восклицает он.

Кто-то фыркает позади меня, и моя мама машет руками:

— Уф, отпусти меня!

Но папа лишь крепче сжимает ее:

— Никогда.

Они исчезают в коридоре, и я следую за ними, добегая до двери как раз в тот момент, когда она захлопывается.

— Как ты смеешь… — но мамин голос прерывается, и я прислоняю ухо к двери, слыша приглушенные стоны и одышку.

Я улыбаюсь и ухожу, оставляя их наедине.

Спускаясь вниз, я чувствую тепло во всем теле, когда снова бросаю взгляд на смокинг и цилиндр. Боже, все будут разглядывать меня.

Но…

Вдруг замираю, замечая, что платье исчезло. Я смотрю по сторонам и вхожу в гостиную, Эми наливает себе еще один напиток и делает глоток.

— Где Крисджен? — спрашиваю я. — И платье?

— Без понятия, — отвечает она, наполовину осушая бокал. — Ты ведь все равно не хотела его надевать, не так ли? Это гораздо красивее, — и она указывает на это ужасное платье на вешалке, которое я забрала у Мими неделю назад.

Нет, я не хочу надевать его.

Я сегодня вообще не надену платье.

Обернувшись через плечо, я смотрю на смокинг и улыбаюсь. Затем беру телефон и отправляю сообщение Каллуму.

Тридцать

один

Оливия

Сегодня вечером.

Я смотрю на сообщение Каллума, которое он прислал днем, и ненадолго задерживаю дыхание. Он думает, у нас сделка. В конце концов, я получила роль Меркуцио и ключ.

Но я не пойду. Что он сделает? Станет угрожать мне?

Если он попытается, то узнает, что Джэгерам не нужно проявлять жестокость, чтобы заставить его заплатить.

Все кончено. Конец. Да пошли они.

— Оливия! — кричит Даллас с первого этажа.

Я выдыхаю, понимая, что он собирается попросить меня искупать Декса, или приготовить ужин, или сходить по каким-нибудь делам. Бросив телефон на кровать, я встаю и открываю дверь.

До меня сразу же доносятся голоса.

— Ты не можешь приходить сюда, когда тебе захочется, — ругается Трейс. — У меня есть и другие девушки.

Я выглядываю на лестницу и вижу Крисджен.

— Да брось. Девушки? — подшучивает она. — Я начала носить свои флюиды в сумочке.

Даллас и Айрон заливаются смехом, я спускаюсь по лестнице и вижу, как Трейс слегка приоткрывает рот.

— Вот чем ты так долго занимаешься в ванной?

Но она не отвечает, ее взгляд перемещается на меня, как только я оказываюсь на первом этаже.

Я скрещиваю руки на груди.

— Что ты здесь делаешь?

Она начинает что-то говорить, но Арми заходит в открытую дверь и толкает Крисджен локтем, чтобы не загораживала ему проход.

Она хмурится, но, оглянувшись на него, застывает.

— Входи или выходи, малышка, — говорит ей Арми.

— Эм…

Она пялится на его обнаженную грудь, и я закатываю глаза. Я делаю шаг вперед, щелкая пальцами у нее перед лицом, чтобы вывести бедняжку из этого состояния.

— Крисджен.

Это, конечно, прекрасно, что ты сексуально позитивна, но у этой девушки иногда однонаправленный ум. Серьезно.

Она снова переводит свое внимание на меня.

— Да, точно. — Она вытаскивает коробку, зажатую у нее под мышкой, и протягивает ее мне. — Я принесла тебе твое платье.

Мое платье. Платье Клэй? Которое я сщила для нее?

Хорошо. Выхватываю у Крисджен коробку и бросаю ее на пол в игровой комнате.

Я чувствую себя идиоткой из-за этой попытки, но урок усвоен.

Но Крисджен опускается и снова поднимает коробку.

— Я не это имела в виду, — выдавливает она. — Ты должна надеть его.

— Я не дебютантка.

— Точно, но ты можешь сопровождать одну, — объясняет она таким тоном, будто насмехается над моей тупостью. Крисджен оглядывает комнату и смотрит на моих братьев. — Нам обязательно говорить об этом здесь, внизу?

Я не двигаюсь с места. Возможно, я сделала все, что в моих силах, чтобы прервать связь, но Клэй знает, где меня найти. Ни за что на свете я не стану делать какие-то романтические жесты в общественном месте.

Клэй сама все испортила.

— Она умирает внутри, — шепчет Крисджен.

Я поднимаю глаза, встречаясь с ней взглядом.

— Она умирает без тебя.

Мое горло сжимается, грудь распирает, и что-то жжет внутри.

Но я качаю головой.

— Клэй бросила меня.

— Она совершила ошибку, — произносит Крисджен, мои братья все еще стоят вокруг нас, а Мэйкон сидит слева от меня. — Она совершит еще много ошибок. Клэй избалована, немного эгоцентрична, часто злится, но она учится, — Крисджен понижает голос. — И она твоя.

Слезы подступают к глазам.

— Твоя сумасшедшая, импульсивная, дикая и сложная девушка, — говорит мне Крисджен.

Я поджимаю губы, опускаю взгляд, потому что почти потеряла ее. Свою сумасшедшую, импульсивную, дикую, красивую девушку.

Мою девушку.

— В этом нет никакого смысла, Крисджен, — заключаю я. — Мы обе заканчиваем школу, уезжаем из города…

— Все это не имеет значения! — восклицает она. — Просто будь здесь и сейчас!

Я перестаю дышать, Крисджен со злостью в глазах смотрит на меня.

— Нет никакого завтра, — продолжает она. — О чем ты беспокоишься? Просто будь здесь и сейчас!

Слезы стекают по моему лицу, и я чувствую себя так, словно меня ругает мама, которой у меня на самом деле не было.

Я не хочу, чтобы мне причинили боль.

Может, я люблю ее. Может, она снова бросит меня или я ее. А, может, мы уедем друг от друга в августе.

И никогда больше не увидимся.

Но, возможно, она стоит того, чтоб провести с ней еще несколько месяцев.

Еще несколько недель.

Еще один день.

Я оборачиваюсь на Мэйкона, молча наблюдающего за мной, и я не знаю, о чем он думает, но понимаю одно.

Это может быть оно.

Я опускаю взгляд на коробку в руках Крисджен, понимая, что платье наверняка окажется мне немного малым, не говоря уже о том, что братья будут смеяться надо мной, затянутой, как Золушка, но…

Она не принесла смокинг. Означает ли это, что Клэй наденет его?

Крисджен похлопывает по сумке, висящей у нее на шее.

— У меня есть косметика и все для прически… Давай сделаем это.

Мне не удается сдержать легкую улыбку. Я задаюсь вопросом, сколько раз за последние пару дней Клэй пыталась позвонить или написать мне. Хочет ли она меня там увидеть?

Ой, да пошло оно. К черту все. Нет никакого завтра.

Крисджен направляется мимо меня к лестнице, но останавливается и настороженно оглядывается.

— Арасели, верно? — спрашивает она. — Я не смогу втиснуть ее грудь в это платье сама. И была бы признательна за помощь.

Я тихонько смеюсь над недовольным выражением лица Ары, когда Святая командует ей. Обычно я бы встала на ее сторону вместо одной из Сент-Кармена, но у Крисджен хватает мужества возвращаться на эту сторону рельсов.

Я поднимаюсь по лестнице, они обе следуют за мной.

— Значит, э-э-э… Арми… — начинает Крисджен.

Но я обрываю ее.

— Нет.

— Что?

И что ты имеешь в виду под «что»? Я знаю, чего она хочет.

— Я сказала «нет», — повторяю я.

Арми очень нужна женщина, но я делаю это ради них обоих. Он просто превратит бедную девочку в няню, с которой будет спать.

Она стонет, когда мы входим в мою комнату.

— Ладно.

Тридцать

два

Клэй

Я слушаю гудки, Лив не берет трубку ни сейчас, ни в последние десять раз, когда я звонила после того, как получила сегодня днем ее посылки.

Она заблокировала меня. Я могу создать новый аккаунт — который она не внесла в черный список — в «Тиктоке», «Инстаграме» и «Твиттере», но прямо сейчас у меня нет на это времени, и это стало бы новым уровнем низости и жалости.

Просто надеюсь, что Лив согласится поговорить со мной. Я не хочу преследовать ее.

Я пойду туда. С меня хватит. Лив нужна мне, и она любит меня. Я уверена в этом.

Выпрямившись, вытягиваю руку, делаю селфи и приподнимаю шляпу другой рукой. Я решаю опубликовать его с подписью: «Это может быть оно. Я не отпущу тебя».

Может, она и занесла меня в черный список, но я не блокировала ее. Она увидит фото.

Я публикую это как раз в тот момент, когда краем глаза вижу, как ко мне подходит отец. Он одет в черный смокинг, темные волосы аккуратно причесаны, а накрахмаленная белая рубашка подчеркивает его загорелую кожу. Папа мягко улыбается, держа в руке прозрачный футляр. От удивления он приподнимает брови, когда осматривает меня с ног до головы, замечая наши похожие смокинги.

— Я знаю, знаю, — бормочу я и уже слышу, как холл заполняется за лестничной клеткой. — Мими разозлится, когда увидит меня.

Папа прислоняется к стене, наверное, хочет поговорить, но у меня пока нет такого желания. Мы по-настоящему не разговаривали с тех пор, как я позвонила прошлой ночью, и, хотя я чувствую себя немного виноватой, мне почему-то не хочется это обсуждать.

Вероятно, потому что нам всем больно, и я ожидаю, что мои родители будут сильнее меня. Но, к сожалению, это не так, и я все еще размышляю, насколько сильно я должна злиться из-за этого.

Однако я все еще не извинилась. Я приберегу это для Лив. Она — единственная, кто сейчас важен.

— На самом деле, я подумал, что ты выглядишь по-другому, — наконец говорит он. Его взгляд опускается на бутоньерку в коробке, мысли витают где-то далеко, а челюсть напряжена. — Мне жаль, малышка. Мне жаль, что мы просто не смогли взять себя в руки. Наверное, нет ничего хуже, когда твои дети видят, как ты полностью облажался.

Какое-то время папа был рядом, но дом все меньше и меньше походил на наш прежний дом, а мама зациклилась только на своем горе. Я понимаю, как это ранило отца. Как он чувствовал себя одиноким.

Он просто забыл, что я тоже была там.

— Нам следовало показать тебе, как это делается, — шепчет он, и я слышу слезы в его голосе. — Мы просто сломались, и я не знаю, как нам все исправить, — папа поворачивает голову ко мне. — Я не хотел уходить от твоей матери. Я хотел любить ее и дальше.

— А сейчас?

Он сразу же отвечает:

— И сейчас.

Значит, есть надежда. Я не единственная, кто совершает ошибки, и несмотря ни на что я все еще люблю своих родителей. Даже сейчас.

Может, и Лив все еще любит меня.

Миссис Вентворт неторопливо выходит в холл, девушки в белых платьях маячат позади нее, натягивают перчатки и визжат, бегая туда-сюда и заканчивая последние приготовления.

Директор замедляет шаг и осматривает меня с ног до головы. Я не выпрямляюсь.

— Твой сопровождающий не пришел, — сообщает она мне, взглянув на моего отца.

Предполагается, что папа войдет со мной в зал, но в конце сцены меня должен встретить Каллум. Таков символизм: отец, передающий драгоценность своей семьи следующему мужчине в ее жизни, как вы передаете хорошо испеченный пирог…

— У меня его нет, — подтверждаю я.

Что они сделают? Скажут, что я не могу выйти?

Я действительно ценю, что она рассказала мне последние новости. Каллум не ответил, так что я не уверена, получил ли он сообщение или, возможно, решил проигнорировать его, как я и ожидала.

Но его здесь нет. И слава богу.

— Ох, ладно, у нас есть несколько молодых людей без пары, — миссис Вентворт смотрит в свой блокнот, теребя свою золотую сережку с жемчугом. — Он только встретит тебя и все, — уверяет она. — Я позову его.

— Нет, спасибо.

Директор с тревогой смотрит на меня. Было время, когда я хотела нарисовать эту идеальную картину: идеальных девушек сопровождают гордые молодые люди, но теперь это желание исчезло. Одна, не в белом платье… непохожая на остальных, и, хотя я все еще несчастлива, я не буду пытаться стать той, кем не являюсь.

Вентворт поджимает губы.

— Она сказала «нет», — повторяет папа, прежде чем директор попытается начать спор.

Ее спина выпрямляется, словно у нее в заднице застрял шест, и она кивает, поворачивается на каблуках и уходит. Я сдерживаю улыбку. Это даст Садовому клубу повод для разговоров на этой неделе.

Папа отталкивается от стены и разворачивает меня лицом к себе. Он берет мой галстук, и я смотрю на него из-под полей своего цилиндра, пока он завязывает узел.

— Виндзорский узел больше подходит для официальной обстановки, — говорит папа, — но мне самому нравится узел «Принц Альберт». Он хорошо смотрится с более тонкой шеей.

Он не спросил меня о моем наряде. Рассказала ли мама ему обо всем?

Вряд ли ей нужно было это делать: они ведь узнали об этом задолго до меня.

Отец, наконец, заканчивает, и я подхожу к окну. Благодаря свету на лестничной площадке я ясно вижу свое отражение на фоне черной ночи, царящей снаружи.

— Ты прав.

Я разглаживаю тонкий галстук, расстегиваю воротник и выгляжу при этом, как британский джентльмен 1912 года. Великолепно.

Но потом слова Лив всплывают в памяти, чтобы преследовать меня, пока я изучаю галстук. Мне стоит разобраться с тобой. Я краснею, надеясь, что ей понравится. Она может делать со мной все что угодно: мне все равно.

Папа целует меня в щеку и уходит туда, где стоят все отцы, и мое сердцебиение учащается, потому что на самом деле мне вроде как не хочется быть одной. Все будут пялиться, ведь остальные будут гулять со своими парнями или сопровождающими, а я просто останусь стоять там и ничто не сможет отвлечь меня от этих взглядов.

Я могу просто уйти сейчас. И пусть родители разбираются с позором, которого они вроде как заслуживают, но мне не терпится выйти на сцену. Я всегда это делала. Это традиция, и я выступаю перед собравшимися как член общества, который будет работать и вносить свой вклад, и я собираюсь показать им, что ценные люди не всегда похожи на них.

Я возвращаюсь в холл, не обращая внимания на пристальные взгляды и шепотки вокруг, и вижу Крисджен. Странно, но она не одета. Она сворачивает в другой коридор, и я решаю последовать за ней, хотя уже совсем скоро нужно выходить.

Куда она отнесла платье Лив?

Стоя за кулисами, я слышу, как миссис Вентворт проверяет микрофон, и вижу, как бабушка садится за столик рядом со сценой. Интересно, родители предупредили ее о моем наряде? Скорее всего, нет. У меня закрадывается такое ощущение, что мама хочет «удивить» ее.

Я закрываю глаза, оркестр настраивает инструменты. Я все еще сжимаю телефон в руке.

Что она делает прямо сейчас?

В животе урчит, и я облизываю красные губы, жалея, что у меня нет воды, но я не буду просить ее у других. Рядом со мной появляется фигура, вспышка белого, и я оглядываюсь, мой рот открывается, а желудок опускается, когда я сглатываю.

Напротив меня стоит Лив, ее волосы блестящими шелковистыми волнами ниспадают на обнаженную спину, а сама она одета в великолепное платье, которое она прислала мне сегодня утром. Ее грудь выпирает из лифа, и я не могу вдохнуть.

— Что ты здесь делаешь? — выдавливаю я.

Она поворачивает ко мне, и мой взгляд падает на темно-розовые губы. Я не могу сдержаться. Я заключаю ее в свои объятия, вдыхаю ее запах и смотрю на ее губы.

— Ты выглядишь… — Я даже не могу подобрать слова. — Такой красивой.

— Надеюсь на это, — отвечает Лив, и в ее голосе снова звучит легкий подтрунивающий тон, как будто ничего не случилось. — Мне не особо комфортно. Ты знаешь, что у среднестатистической женщины двадцать пар обуви, но регулярно она носит всего пять? Хочешь поспорить, что все пять — кроссовки?

И, прежде чем я успеваю рассмеяться над ее маленькой шуткой, я чувствую, что подхожу ней еще ближе. Я обхватываю ладонями ее лицо и впиваюсь в ее губы, возбуждение пробегает по моему позвоночнику, когда ее руки обнимают меня за талию и не дают упасть.

— Губы, губы! — в панике кричит Крисджен. — О нет. Девочки, о боже. Арасели! Мне нужны помады.

С этими словами она исчезает, я знаю, что на нас смотрят, честно говоря, это входит в тройку лучших вещей, на которые мне сейчас наплевать. Наклоняя голову и скользя рукой по ее талии, я углубляю поцелуй, чувствуя, как ее тело сливается с моим, каждый дюйм меня такой живой, что я готова заплакать.

Она правда здесь? Как?.. Что?..

— Ты сказала, что любишь меня, — шепчет Лив.

Я улыбаюсь, целуя ее снова и снова.

— Мне было интересно… — Еще больше поцелуев. — Заметила ли ты это.

— Я не призналась в ответ.

Останавливаюсь, чтобы вернуть контроль над собой. Я заглядываю ей в глаза, надеясь, что она скажет это, но почти желая, чтобы она вообще ничего не говорила. Я просто хочу побыть с ней еще несколько минут, если она собирается уйти.

— Я не хотела, чтоб ты знала, что можешь разбить мне сердце. — Ее карие глаза блестят. — Я не хотела, чтобы Клэй Коллинз когда-нибудь узнала, что…

Она останавливается, взгляды и шепот вокруг нас, моя семья в зрительном зале, и Вентворт говорит что-то со сцены совершенно не так громко по сравнению с биением моего сердца.

— Что она всегда разбивала мне сердце, — продолжает Лив. — Я люблю тебя.

У меня сдавливает грудь.

— Я всегда любила только тебя. — Ее дыхание согревает меня с головы до ног, и я никогда не чувствовала себя счастливее. — Мое сердце принадлежит тебе, — добавляет она. — Разорви его, сожги его, мне все равно. Я хочу каждую минуту, которую могу получить.

Да.

Я улыбаюсь, тянусь к ней, целую ее, не знаю, как долго, пока мы не теряем контроль, и я не врезаюсь в стену, ее тело прижато к моему.

— Помады! — восклицает Крисджен, подходя к нам.

Я отстраняюсь и вытираю ее губы, пока она вытирает мои, у меня кружится голова. Она берет у Крисджен помаду и пытается снова нанести мою, но я не могу сдержаться. Я беру ее лицо в свои руки, нуждаясь в еще одной дозе.

— Я никогда не отпущу тебя, — шепчу ей в ухо.

Но она встречается со мной взглядом, что-то плутовское пляшет в нем.

— Я отчасти надеюсь, что ты попытаешься.

Что?

— Ты годами мучила меня, — отмечает Лив, прижимаясь ко мне всем телом. — Я могла бы отплатить тебе тем же, если ты когда-нибудь снова попытаешься скрыть это от меня.

У меня вырывается стон, когда она сжимает мое тело, и ее тепло просачивается сквозь мою одежду.

Пожалуйста, боже, отведи меня сейчас в машину. Боже.

Она возвращает помады Крисджен и смотрит на меня.

— Так ты готова к этому?

Быть с ней, где и когда захочу?

— Да, черт возьми.

Она кивает.

— Тогда давай устроим скандал.

Мой отец подходит к нам сзади, и Крисджен берет Лив за руку, отводя ее, чтобы занять позицию, и я смотрю, как она уходит, платье на ней не похоже ни на что здесь сегодня вечером. Она самая красивая.

— Готова? — спрашивает папа, берет меня за руку и кладет себе на локоть.

— Ко всему.

Начинает играть музыка, за сценой выстраивается очередь, и у меня возникает искушение отодвинуть себя и моего отца на несколько мест назад, чтобы мы не были в центре внимания, ведь мой наряд, несомненно, привлечет его, но то, что стоит сделать один раз, стоит сделать по-крупному. Я больше ни секунды не буду прятаться.

— На сцену приглашаются дочери города Сент-Кармен на Девяносто Девятом Ежегодном Балу дебютанток! — объявляет со сцены миссис Вентворт.

Три, два, один…

Мы медленно и уверенно выходим из-за занавеса и соблюдаем такт, но, когда в поле зрения появляюсь я, аплодисменты внезапно стихают. Моя кожа теплеет, когда все смотрят на нас, мы с папой оба в костюмах, я в цилиндре, а затем хлопки переходят в шепот, потому что я единственная за почти сто лет, кто нарушил протокол. Я фыркаю, почти не в силах сдержать смех, и поднимаю глаза на папу и замечаю, как он смотрит на меня сверху вниз и подмигивает. Что они сделают? Это даже не самая веселая часть.

Мы спускаемся со сцены и останавливаемся посреди зала, кланяясь толпе. Затем обычно делается полный реверанс, и я опускаюсь на пол и склоняю голову.

Оркестр играет, и я встаю, надеясь, что Крисджен позаботилась о следующей части.

Наконец, я слышу это.

— Э-э-э… — миссис Вентворт прочищает горло, приходя в себя. — Мисс… эмм, мисс Клэй Коллинз в сопровождении… — Я слышу тяжелый выдох. — В сопровождении Оливии Джэгер.

Несколько хлопков, но я не ожидаю большего, наблюдая, как Лив подходит ко мне и останавливается рядом, переплетая наши пальцы.

Я смотрю на нее, на то, как ряд маленьких цветов спадает с ее плеч и струится по руке. То, как платье облегает ее тело и только дополняет, не скрывает. Как фантастически она выглядит, и в этот момент я знаю, что не собираюсь смотреть ни в одну другую пару глаз до конца своей жизни.

Я игнорирую жар бабушкиного гнева, который исходит от нее. Телефон с камерой здесь или там, вероятно, документирует это. И любой может шептаться или смеяться, но мама права.

Есть люди, которым никогда не посчастливится почувствовать это.

***

Наверное, я тяну ее слишком грубо, но я просто слишком полна энергии. Мы выбегаем через парадные двери, выходим на дорожку перед кольцевой дорогой, и я заключаю ее в объятия.

— Что ж, это было весело, — дразнящим тоном произносит Лив.

Я хватаю ее сзади за платье, затягивая завязки на корсете, вдыхая ароматный воздух и кусая ее губы

— Эти платья отстой, — рычу я низким голосом прямо ей в губы.

— Согласна, — у нее вырывается стон. — Я похожа на безе.

Я смеюсь и беру ее за руку, мы обе бежим к стоянке и к нашему лимузину. Часа было достаточно, верно? Мы делали то же, что и все: танцевали, держались за руки, и теперь пришло время убираться из Доджа, пока ей не пришлось встретиться с моей бабушкой. Рано или поздно это произойдет.

Но сегодня вечером она моя. Я толкаю ее к машине и прижимаюсь к ней между ног, задирая юбку и пытаясь найти ее кожу сквозь всю ткань.

— В понедельник в школе будет весело, — шепчу я.

— Ты боишься?

— Нет.

Прямо сейчас совсем нет. И я не думаю, что мне будет страшно, когда придет время. Я имею в виду, я почти уверена, что большая часть Мэримаунта уже знает. Кто-то написал об этом в «Твиттере» и сделал снимок. Это напомнило мне…

Я вытаскиваю телефон, когда Лив посасывает кожу на моей шее посылая дрожь по моему телу. Я выключаю телефон и засовываю его обратно в нагрудный карман.

Я хватаю ее, и мы обе не можем подойти достаточно близко друг к другу.

— Давайте! — раздается чей-то крик, а затем свист.

Я хмурюсь, оглядываясь через плечо. Крисджен и Арасели стоят у задней двери банкетного зала и курят.

Я закатываю глаза и открываю дверь, запихивая Лив внутрь лимузина.

— Садись.

Запрыгивая вслед за ней, водитель вздрагивает, его храп обрывается, когда он просыпается.

— Отвези меня домой, — распоряжаюсь я, нажимая на кнопку, чтобы закрыть перегородку между нами, и снимая шляпу.

Я вижу, как он кивает, прежде чем я теряю его из виду. Мгновение спустя двигатель заводится.

— Раздень меня, — стонет Лив, поворачиваясь ко мне спиной, поворачивая голову и целуя меня.

— Боже, я так сильно люблю тебя, — говорю я, дергая за ленты корсета, расстегивая ее платье, но не в силах оторвать свой рот от ее шеи, плеч и губ.

Потянувшись назад, она обхватывает рукой мою шею сзади.

— Давай вместо этого поедем ко мне домой, — говорит она, продолжая целовать. — Я хочу пошуметь сегодня.

Ладно, ладно. Боже, мне все равно куда ехать. Мне просто нужна она.

— Ты позволила той девчонке надеть свою куртку, — рычу я, наконец-то стягивая с нее лиф.

Лив снимает платье и бросает его на пол.

— О, расслабься. Ты не можешь убить ее.

Я обхватываю одной рукой ее живот, ее тугой корсет удерживает меня от ее кожи. Я засовываю другую руку ей в трусики.

— Могу я засунуть свой язык тебе в глотку перед ней?

Она издает смешок в перерывах между поцелуями

— Мне нравится, что ты ревнуешь.

Протянув руку, я нажимаю кнопку внутренней связи.

— Отвези нас на Девон-роуд, 2743.

— Да, мисс Коллинз, — отвечает водитель.

— Да, мисс Коллинз, — передразнивает его Лив.

Я отпускаю кнопку, беру ее на руки и впиваюсь в ее губы так сильно, что не знаю, смогу ли я подождать.

— Боже, езжай быстрее, — умоляю я водителя, но при этом слишком тихо, чтобы он не услышал.

Я целую ее лоб и каждый дюйм ее лица, изучая ее тело, как будто это мой дом. Каждый изгиб. Каждую кость. Каждый дюйм кожи.

Это моя девушка. И я знаю, что была создана для нее.

Скрип тормозов достигает моих ушей за мгновение до того, как лимузин останавливается, и я хватаюсь за Лив одной рукой, а другой — за спинку сиденья, удерживая нас на месте.

Какого черта?

Лимузин не трогается с места, и у меня нет времени убрать перегородку, чтобы поговорить с водителем, прежде чем стекло на двери разлетается вдребезги, и рука проникает внутрь машины и отпирает ее.

Я вздыхаю, каждый мускул напрягается, когда я тяну Лив назад. Но я недостаточно быстро среагировала.

Дверь резко распахивается, и перед нами появляется Каллум в джинсах и толстовке с капюшоном, за его спиной маячат темные фигуры.

Он засовывает голову внутрь, его глаза сияют от восторга, когда он видит ее почти обнаженное тело в моих объятиях.

— Так, что у нас здесь? — усмехается он.

— Какого черта тебе от меня надо? — рычит Лив, выставляя ногу, чтобы пнуть его в ответ, но вместо этого он хватает ее за ногу.

Майло наклоняется, заглядывая внутрь машины.

— Черт возьми.

— Эй, что происходит? — спрашивает кто-то, и я понимаю, что это водитель.

— Помогите! — кричу я.

Но Каллум дергает Лив, и она кричит.

— Нет!

Я бросаюсь вперед, размахивая кулаками и пытаясь ударить по чему угодно — по его голове, рукам, по чему угодно, чтобы ослабить его хватку.

Но он уже схватил ее. Он вытаскивает ее из машины и уносит от меня.

— Нет! — плачу я.

— А-а-а! — визжит Лив.

— Время платить по счетам, сучка! — выплевывает Каллум и перекидывает ее через плечо.

Я спешу за ней, но дверь захлопывается у меня перед носом. Я дергаю за ручку, наваливаясь всем телом на дверь, но я вижу, как Майло наклоняется к нему через разбитое окно.

— Ливви! — кричу я.

— Нет! — слышу ее приглушенный голос.

Наконец дверь поддается, и я выскакиваю из машины, падая на дорогу. Я поднимаюсь на ноги, оборачиваюсь и замечаю машину Каллума и Майло, бегущего к пассажирскому сиденью.

Я бегу, когда они садятся в машину, но Каллум жмет на газ, ускоряясь задним ходом и разворачивая машину на сто восемьдесят, мчась по главной улице.

— Лив! — Две машины едут за ними, остальная часть компании, но я не знаю, кто сидит внутри. Я не увидела ни одного лица.

— Я звоню в полицию, — решает водитель.

Но я качаю головой. Полиция не будет знать, где их искать, и даже если бы знали, они появятся до того, как братья Лив смогут разобраться с Каллумом и Майло. Я не хочу, чтобы они стояли у нас на пути.

Я достаю телефон и ищу в гугле «Уход за газоном от Джэгеров». Спустя мгновение один из братьев снимает трубку.

— Трейс… — всхлипываю я.

Тридцать

три

Оливия

Я тяжело дышу, волосы попадают в рот, когда он вдавливает мое лицо в сиденье.

Кто-то заламывает мне руки за спину, связывая их какой-то тканью, а затем меня поднимают и сажают на колени Каллума, когда Делани Купер, который закончил школу в прошлом году и сейчас учится в Вандербильте, садится за руль. Готова поспорить, Каллум пытается произвести впечатление на члена братства.

Я со злостью смотрю на Каллума и вижу чистое удовлетворение, сияющее в его глазах. Я рычу, врезаясь лбом ему в нос.

Ублюдок!

Он корчится и стонет, а я пытаюсь посмотреть в заднее окно, но Клэй нигде не видно.

Если этот мерзавец навредил ей…

Его хватка ослабевает, и он зажимает нос одной рукой, струйка крови стекает вниз.

— Чтоб тебя! — выплевывает Каллум.

Я размахиваю руками, и, хотя прекрасно знаю, что мне не сбежать, может, если я доставлю достаточно хлопот, он вышвырнет меня из машины. Он даже не представляет, что с ним будет, если сделает мне больно. Разве ему все равно?

Он обвивает рукой мою талию, а потом хватает за шею и сжимает ее.

У меня вырывается хрип, когда он перекрывает путь к кислороду.

— Ты уверен в своих действиях?

— Так все и должно было произойти, — шепчет Каллум. — Особенно когда я понял, что ты в любом случае не придешь завтра вечером. Ты дала ключ Мэйкону, да? Чтобы он проник в Фокс Хилл? Испортил картину? Сорвал нашу вечеринку завтра вечером и разобрался с нами?

Значит, он решил удивить меня днем раньше.

Что ж, он только отчасти прав. Никакой драки не должно было быть, и мои братья никогда не собирались приходить туда. Они сделали намного больше, чем думает Каллум, в ту ночь, когда сожгли картину.

Но это все меняет. Он украл меня с улицы. Из машины. Мэйкон это так не оставит. Он может многое стерпеть, но не подобные выходки. Хоть Каллум и получит именно то, что ему причитается, полиция не станет лениться, когда пропадет сын-основатель. Моей семье ничего не сойдет с рук надолго.

Пожалуйста, Клэй, не надо звонить им. Пожалуйста.

Все должно было пойти совсем не так. Дерьмо.

Я извиваюсь, кричу и машу руками, пытаясь дотянуться до двери, чтобы выпрыгнуть из машины, если мне представится такая возможность, но Делани нажимает на газ, ускоряясь, и Каллум впивается ногтями в мою шею.

— Прекрати, — цедит он сквозь зубы. — Или мы вернемся и заберем Клэй.

— Что, по-твоему, ты делаешь? — спрашиваю я. — Она видела тебя. Она видела вас, — я смотрю на Майло, Делани и другого парня на пассажирском сиденье, которого я не узнаю. — Она прямо сейчас звонит в полицию.

— Ты так думаешь? — тянет Каллум. — И что мне сделает полиция?

Я закрываю рот и смотрю на него.

— Думаю, вместо этого она звонит твоим братьям.

Мое сердце на мгновение замирает. Ее инстинктом было бы вернуть меня и заставить Каллума Эймса заплатить. Она бы не доверила это дело полиции, учитывая, кто его отец.

И он знает это. Он точно знает, что произойдет дальше.

— Вот чего ты хочешь, — тихо говорю я. — Втянуть их в это. Ты хочешь заполучить его внимание.

Он замолкает, но не отводит взгляд. Я всегда знала, что дело не во мне. Я просто недооценила его, полагая, что он не зайдет так далеко.

— Если ты не сказала им о запланированном вечере, тогда никто не будет знать, где тебя найти, так что нет… — отвечает Каллум. — Я не жду, что твои братья на самом деле появятся. Там будем только мы. Однако я уверен, через несколько дней они все же найдут меня. После того как мы закончим.

О, Боже. Я сглатываю подступающую тошноту.

Знает ли Клэй, куда они везут меня? Она говорила, что не имеет представления ни о каких клубах.

Никто не придет за мной. Мой телефон остался в лимузине, и теперь никому не удастся отследить меня, а их четверо. Паника охватывает меня. Дерьмо.

Мы выезжаем на шоссе, мчимся по темной полосе, и Дел внезапно сворачивает влево, выезжая на длинную, гладко вымощенную дорогу, ведущую к Фокс Хилл.

Дубы с обеих сторон создают навес от луны и звезд, и я могу разглядеть только блеск в глазах Каллума, когда смотрю на него, а он глядит на меня в ответ. Тьма поглощает нас, и он знает, что должно произойти, так же хорошо, как и я.

Чувствую укол в шею и ощущаю, как его ноготь впивается в мою кожу.

— Ты никогда не оправишься от этого, — бормочу я.

— Я не беспокоюсь о себе.

— А стоило бы, — говорю я. — Будет больно.

Никто по-настоящему не является злым. И не многие из них сумасшедшие или больные.

Каллум зол. И он не всегда будет чувствовать себя так. Он уверен, что хочет пересечь эту черту?

Его глаза сужаются, и я могу сказать, что он размышляет об этом. Сможет ли он отпустить меня? Или он зашел слишком далеко и ему под силу с таким же успехом закончить начатое?

Медленно потянувшись за спину, я снимаю туфли на золотых ремешках, которые месяц назад надела на Клэй. Мне не удастся в них убежать.

Дел жмет на тормоза, и внедорожник с визгом останавливается. Я бросаю взгляд в окно, видя, что мы находимся на поле для гольфа, за домом поля. Арасели развозила пиво игрокам, и однажды мне пришлось ее забрать.

Двери открываются, меня обдает запахом дерева, травы и пота, когда кто-то хватает меня и вытаскивает из кабины. Делани разворачивает меня и смотрит на сверху вниз, пока Каллум затягивает ленту вокруг моих запястий. Дел мерко улыбается, и я не уверена, что этот парень когда-либо смотрел мне в глаза или знал о моем существовании, когда жил в Мэримаунте, но теперь он точно знает.

Его взгляд скользит вниз, а затем снова вверх по моему телу, и до меня доходит, что я в нижнем белье. Трусики и маленький корсет: платье осталось на полу лимузина.

— Какая жалость, — сетует он.

Его руки скользят по моему животу к спине, я пытаюсь вырваться и кричу, пока у меня не начинает саднить в горле.

А потом внезапно зубы впиваются в мою задницу, и я разворачиваюсь. Я пинаю Майло, не давая ему времени сопротивляться, прежде чем бросаюсь на него сверху, мы оба падаем на землю, и мое колено врезается ему в пах.

— А-а-а! — вопит он.

Я рычу, Майло дергает меня за волосы, оттягивая голову назад, а потом кто-то отталкивает меня от него, и я приземляюсь спиной на подъездную дорожку.

Стараюсь вскочить, но Каллум уже прижимает меня к земле. Он ставит пузырек перед моим лицом.

— Ты хочешь запомнить это?

Я замираю, мое дыхание на мгновение прерывается.

Смотрю на наркотик, потом на него, у меня болят пальцы. Он сказал, что не накачивал людей наркотиками. Неужели Каллум действительно использовал бы это против меня?

Я с трудом сглатываю и киваю. Если он засунет это мне в глотку, я буду без сознания. Не смогу сопротивляться, убежать, подтвердить личность…

Но Каллум не хочет отдавать его мне. Ему нужна послушная девушка. Ему не терпится получить то, о чем, по его мнению, мы договорились.

Но он использует его, если придется.

Ублюдок.

— Я все равно сомневаюсь, что запомню это, — выплевываю я, демонстрируя ту жалкую борьбу, силы на которую у меня еще остались.

Он просто усмехается и поднимает меня с земли. Вызов принят.

— Возьми ее, — он толкает меня к Майло, который становится грубее, когда наматывает мои волосы на кулак и сжимает руку.

Они ведут меня внутрь темного здания, и я замечаю картины на стенах в позолоченных рамах и чувствую запах полированного дерева и кожаной мебели. Они толкают меня через гостиную, столы, диваны и бар, сверкающий в лунном свете, льющемся через окна, и через мгновение мы оказываемся в коридоре.

У меня слегка трясутся колени, и я чувствую подступающие слезы. Я опускаю взгляд. Пожалуйста. Боже, пожалуйста. Не желаю, чтобы кто-нибудь причинил мне боль. Пожалуйста.

Я хочу к папе. Хочу к Мэйкону.

Никто не может трогать меня, кроме Клэй. Это не по-настоящему. Я все еще в лимузине. Я с ней.

В ее руках.

Из груди вырывает всхлип, но я подавляю его, прячу и стискиваю зубы.

Он ответит за это. Я убью его.

— Есть свидетели, — ровным голосом говорю я. — На улицах стоят камеры.

— Ты вернешься домой целой и невредимой, — отвечает Каллум. — У нас было соглашение. Я хочу того, что ты пообещала.

Оборачиваюсь и смотрю ему в лицо:

— Я ничего обещала.

Но он лишь тихо рычит:

— Давай. Иди и заплати, и на этом все закончится. Я знаю, как причинить тебе боль, не дотрагиваясь до тебя.

Майло тянет меня обратно, просовывая головой вперед в дверь. Он крепко сжимает меня, удерживая, пока я, спотыкаясь, спускаюсь по лестнице в другой коридор и вхожу в комнату.

Я чувствую запах воды. Это подвал? Во Флориде их обычно нет.

Я замечаю еще несколько человек в комнате и мгновенно останавливаюсь, страх пронизывает меня изнутри.

Двое других парней ждут в комнате, а девушка стоит, прислонившись к задней стене. Рядом с бильярдным столом.

Она наклоняет голову, рассматривая меня, и я понимаю, что она для меня.

Миниатюрная блондинка с голубыми глазами… как Клэй.

Но не Клэй.

Подойдя, она мягко улыбается, ее длинные гладкие волосы слегка спадают на левый глаз, а полные красные губы приоткрываются, обнажая идеальные белые зубы. Она одета в обтягивающие черные брюки и облегающую черную футболку с короткими рукавами, и я не думаю, что она старше меня больше чем на год или два. Красивая, молодая, нежная…

Но затем она опускает взгляд, замечая мои руки за спиной.

— Почему она связана? — спрашивает девушка.

Каллум подходит ко мне спереди и переводит взгляд с нее на меня.

— Это Морган, — говорит он мне, игнорируя ее вопрос. — Твоя пара.

Ее палец скользит под край моих трусиков, и я вспыхиваю. Выставив ногу, я пинаю ее в живот.

— Ай!

Она вскрикивает, отшатываясь назад, и я напрягаю каждый мускул, готовясь к следующему раунду.

— Какого черта? — восклицает блондинка, держась за живот и смотря на Каллума. — Ты говорил, что она заинтересована в этом.

— Все так.

Но она, все еще держась за живот, бросается к стене, хватает свою сумку и направляется к двери.

— Я не занимаюсь подобным дерьмом.

И, прежде чем я успеваю последовать за ней, она исчезает. У нее, без сомнения, есть сутенер, с которым они не будут связываться.

Я не опускаю голову и перевожу на них взгляд.

— Похоже, ты сам должен выполнить всю грязную работу, — говорю я Каллуму, пытаясь освободить руки. — Давайте. Кто начнет? Это мой первый член, так что я бы предпочла начать с маленького. Майло?

Я встречаюсь взглядом с бывшим Крисджен, и на его губах появляется хищный оскал.

— Давай, — насмехаюсь я. — Взорви мне мозг. Трахни меня так хорошо, чтобы я стала гетеро.

Майло бросается ко мне и хватает за волосы, толкая на бильярдный стол:

— Заткнись.

Мое сердце бешено колотится, страх пронизывает все тело, но гнев кипит все сильнее. Я переворачиваюсь и сажусь.

— Давай, детка. Ну же. Покажи мне, кто такой мужчина.

Он наклоняется, расстегивает ремень и джинсы и тяжело дышит, уже готовый показать, чего мне не хватало, и я почти срываюсь. Слезы наворачиваются, но я прогоняю их обратно.

— Да, посмотрите на эту штуку, — выплевываю я, кусая губу и смотря вниз на его штаны. — Он становится больше, когда ты возбужден, да? Не могу дождаться, когда увижу его.

Майло хватает меня за горло.

— Заткнись.

Он начинает злиться.

Откидываю голову назад, смеясь, и знаю, как безумно это звучит, но сейчас я как будто не здесь. Лучше так, чем плакать.

Я смеюсь еще громче, перекатывая запястья и постепенно развязывая бандану, или галстук, или что там они мне повязали.

— О, давай, детка, — рычу я. — Хочешь почувствовать меня? А? Хочешь дать мне это? Желаешь показать, как это делается? Знаю, ты можешь. Я знаю это.

Ублюдок толкает меня обратно на стол. В уголках глаз собираются слезы, и я выгибаю спину, постанывая.

— Не думаю, что ты сможешь, — со стоном продолжаю я, изгибаясь. — Держу пари, твой член слишком мягкий и похож на гибкого, извивающегося червяка, —хихикаю я, как обезумевшая. — Тебе придется повернуть меня так, чтобы не пришлось смотреть мне в лицо. Не так ли, Каллум? — Я смотрю на парня, стоящего у двери. — Разве не так тебе придется поступить и со мной тоже? Разверни меня и засунь этот жалкий, обвисший придаток внутрь меня, притворившись, что я — это он. Притворившись, что я…

— Заткнись! — кричит Каллум.

Майло рукой скользит по моему лицу, но это не стирает улыбку у меня с лица.

— В моем доме пятеро таких, как вы, подонки! — ору я на всю комнату. — Это лучшее, что ты взял? Да?

Не то чтобы мои братья делали мне больно, но я привыкла к грубому обращению.

Я тереблю галстук, собираясь надеть его на костяшки пальцев, но Майло хватает меня за колени и дергает вниз, к концу стола.

— Ты такой мужчина, — воркую я. — Давай. Что ты хочешь сделать? А? Так сделай это. Давай, детка. Сделай это. Взорви мне мозг.

Он лезет в джинсы, и я наблюдаю за этим, изображая волнение, когда меня просто тошнит.

— О, да, — говорю я. — Еще, еще. Давай, давай.

— Давай, Майло! — кричит кто-то, лицо парня искажено гневом, и я вижу, как он краснеет от напряжения.

— И это все? — смеюсь я. — Что сейчас происходит? Это именно то, чего мне хватало?

Смех вырывается из моего живота так, что я дрожу, не издавая ни звука.

— Он не может поднять его, — ухмыляюсь я.

Майло толкает меня и сжимает горло, впиваясь пальцами, и я борюсь с тем, чтобы не зажмуриться. Он не может сказать, как сильно мое тело сотрясается в борьбе.

Я снова и снова развязываю галстук. Ну же. Пожалуйста.

— Это уже происходит? — Я выдыхаю изо всех сил. — Давай, детка. Трахни меня. Давай!

— Чтоб ее! — вскрикивает он, сбрасывая меня с себя и запихивая свое дерьмо обратно в штаны. — Она никак не заткнется.

Дел протягивает ему рулон клейкой ленты, отчего у меня на лбу выступают капельки пота. Я просовываю руки сквозь ткань, наконец полностью освобождая их, когда приближается Майло. Он откусывает полоску скотча и тянется к моему рту, но я вскакиваю, хватаю лампу над бильярдным столом и дергаю ее снова и снова, крича во всю глотку.

Она падает прямо на голову Майло и дезориентирует его, а я двигаюсь быстро. Оттолкнув его, выскакиваю из-за столов, бегу к двери позади себя и, черт возьми, молюсь, чтобы это был не шкаф.

Ныряю внутрь, коридор с другой стороны темный, но я замечаю немного света в конце и мчусь к нему. Крики эхом отдаются позади меня, и я прохожу мимо маленького черного столика у стены и толкаю его на землю, когда они летят вслед за мной. Я бегу в конец коридора и попадаю в большую комнату, лунный свет льется через окно и падает на пол.

— А-а-а! — вопит кто-то.

— Черт! — рычит Каллум.

Сзади раздаются хрюканье и грохот. Они споткнулись о препятствие в коридоре и, надеюсь, свалились друг на друга.

Распахнув входную дверь, я выскакиваю наружу, в ночь, дождеватели разбрызгивают длинные туманные дуги над зеленью.

Со всех ног бегу к линии деревьев босиком.

— Лив!

И я сразу же узнаю этот голос.

Резко оборачиваюсь и вижу, как Клэй летит ко мне, а затем ловлю ее, когда она бросается на меня.

— Детка, — плачу я, обнимаю ее и утыкаюсь лицом ей в шею.

— Что они тебе сделали? — Она целует меня в щеку, челюсть, снова и снова.

— Тшш, — пытаюсь успокоить ее. Я замечаю Мэйкона и Арми как раз в тот момент, когда Даллас тянет меня к кустам, и мы все приседаем. Айрон и Трейс подбегают с дороги к служебному входу, и я оглядываюсь на свою семью, когда Клэй касается моего лица, ее глаза осматривают каждый дюйм моего тела.

Ее пристальный взгляд задерживается на моей щеке, и я ощущаю, как там до сих пор жжет кожу от пощечины Майло. Наверное, щека покраснела.

— Все нормально, — успокаиваю я Клэй. — Они сделали со мной и близко не так много, как я с ними.

— Лив…

Я перевожу взгляд на Мэйкона.

— Все нормально, — останавливаю его. — Они не навредили мне.

Во всяком случае, не так сильно.

Одетая лишь в нижнее белье, я понимаю, какие мысли пришли ему в голову. И я точно знаю, что он сделает, если узнает, что могло бы произойти, если бы мне не удалось выбраться оттуда.

Я снова целую Клэй и натягиваю фланелевую рубашку, которую бросает мне Айрон.

— Как ты поняла, что они привезли меня сюда? — Этот вопрос не дает мне покоя.

— Это не я.

Поднимаю взгляд на Мэйкона, но он уже идет в сторону здания. Я бросаюсь к нему, но вижу, как Каллум с Майло выбегают из здания, Дел и двое других останавливаются как вкопанные, когда видят, что мои братья пересекают лужайку и направляются прямо к ним.

Я хочу пойти за Мэйконом.

— Не надо.