Воздух, как всегда, был тяжел и растянут. К полудню дышалось легче, но по утрам Лиз задыхалась, втягивая в себя литр за литром тягучий, опьяненный каскадом отдушек аромат дома, потом кожаного салона, и почему отец любит такое старье, громоздкие крокодилы с четырьмя колесами из постиндустриальной эпохи? Но хуже всего дышать было здесь — в клинике, и это замечала она одна. Когда водитель въезжал, а ворота бесшумно вздыхали позади, Лиз вжималась в диван, желая стать незаметной, совсем крошечной, меньше жалкой песчинки на идеальной дорожке, обсаженной кустами сирени и заборами из гибридов чайных роз и дикого ореха. Цветы всегда были свежие, с прозрачными капельками росы, даже если не было дождя, но в выщербленной ветрами времени бетонной стене забора интерната Лиз видела больше честности и сочувствия к окружающим. Эти цветы смотрели на нее надменно, высоко задирая идеальные бутоны, источая вкусный, точно настроенный аромат. Они были такие же, как люди в клинике — отъюстированные, чистенькие, идеальные, с готовым набором фраз и коротких шуток, а от гармоничных улыбок на ровных приветливых лицах Лиз подташнивало. Ей говорили, что тошнота от голода, перед утренним сеансом нельзя было есть, а еще лучше и не ужинать.

Едва ступив на тропинку, Лиз, оглядываясь, скидывает туфли и идет к лечебному корпусу босиком. Ее, конечно же, отругают, начнут долго и нудно объяснять, что так она нарушает режим лечения, что идеально белый кварцевый песок может сильно поранить ее кожу, а ведь она только добилась небольшой ремиссии, сделала трудный, пускай и малый шаг к излечению. И все это будут говорить с неизменной улыбкой и дежурным сочувствием в глазах, но в глубине этих глаз Лиз видела пустоту, в матовом блеске лицевого интерфейса робота-консультанта в ресторане она видела больше жизни. В клинике она не ощущала себя даже вещью, больше походило на понимание себя в качестве сырья. И дело было вовсе не в этой клинике, она как раз была совсем неплоха, в первые недели Лиз даже понравилось, а дело было в ней самой. Как это объяснить кому-нибудь, Лиз не знала, она не могла ответить сама себе на простой вопрос «Кто я?» или «Что я?». Нечего было и думать пытаться рассказать об этом родителям, брату или мужу. А кто для нее были все эти люди?

Здесь ее звали Лиз, так было написано в медкарте. Каждый пациент мог выбрать себе имя, новую личность. Она сначала хотела назвать себя Насрин, но, как и в детстве, испугалась гнева отца, нелюбившего, когда кто-то или что-то указывало на его происхождение. А ведь так звали прабабушку Лиз, она хорошо помнила эту молчаливую старушку, кормившую маленькую девочку вкусными оладьями с медом. Прабабушка Насрин никогда не улыбалась, после инсульта у нее отказали мышцы на лице, но глаза ее светились такой радостью, что маленькой Лиз было все понятно без слов. Когда бабушка Насрин умерла, а она и была ее настоящей бабушкой, той женщине, что называлась матерью ее отца, и дела не было до внуков, Лиз в первый раз решилась уйти. Она хотела уйти с бабушкой, но так и не придумала, как это сделать. Маленькая девочка спросила совета у брата, а он сдал ее отцу, непонимающему, чего еще не хватает этой глупой и неблагодарной девочке, у которой есть все, будет все, что бы она не пожелала.

Идя по тропинке к белому зданию, на фасаде которого висели громоздкие панно из каких-то мифов, какие-то боги, дивные птицы и звери, Лиз вспоминала бабушку Насрин, ощущая во рту вкус оладий, меда, холодного до ломоты в зубах молока, вкус смеха, ее смеха. Она подходила к входу, автоматические стеклянные двери считывали ее чип, приветливо расплывались в улыбке, приглашая войти. Лиз думала, где все эти годы была ее мать, кто эта женщина, которую она каждый день видит за семейным ужином слева от отца, справа всегда сидит брат, наследник. Лиз ухмыляется своему отражению, искаженному глянцевым блеском стекла, боги не обращают на нее внимания, упиваясь однообразием наслаждения, недоступного простым смертным. Внутри оно доступно Лиз, — таким, как она, кого привели, принесли, втащили и за кого заплатили. Лиз даже не пыталась понять, сколько могло бы стоить такое лечение, и если бы она загадала, то попросила бы у этих богов, чтобы у отца не хватило денег, чтобы ее с позором вышвырнули отсюда, обнажив, наконец, честное лицо вора, похищавшего не деньги, их-то как раз было совсем не жалко, а методично, кусок за куском, капля за каплей выскребывавшего душу из человека.

Лиз много думала о душе, примеряла на себя всевозможные схемы и программы спасения: от застарелого авраамического монотеизма, до извращенного понимания души и ее копирования в виде матрицы души в защищенном хранилище, машина, в отличие от людей, была гораздо честнее и не предлагала душу спасать. И чем больше Лиз пыталась понять, что ей нужно, тем меньше понимала, что такое ее душа. В этой клинике Лиз поняла, что душа, чем бы она ни была, каждую процедуру выходит из нее, малой долей застревая в фильтрах, через которые гоняют ее кровь во время сеанса. Ощущение спокойствия и полной пустоты одолевало ею в конце, когда тело исчезло полностью, а сознание еще немного трепыхается в затылке, бьется, гаснет последними жалкими искорками. Она называла это чувство сухой паникой, и, если бы ее повели на казнь, она бы точно не сопротивлялась, а, скорее всего, пошла впереди. Наверное, так должно было выглядеть счастье, вот тоже еще одно непонятное слово, которое вбивали ей в голову с раннего детства. И все-таки она хотела жить, и не потому, что иначе это грех, а потому, что хотелось понять, как это жить?

Белый песок приятно колол ступни, Лиз с удовольствием сжимала и разжимала пальцы, смотря на то, как ее красивые, немного большие, чем было положено, стопы сжимаются и разжимаются, не в силах превратиться в кулак. Она оглядела себя в огромном зеркале, посетитель упирался в него при входе в здание. Лиз слабо улыбнулась себе, спрятанной под черное безразмерное платье с длинными рукавами, больше напоминавшее накидку или чадру, так она чувствовала себя увереннее, зная, что окружающие ее не видят. Больше на ней ничего не было, лишь крохотные сережки гвоздики с аметистом поблескивали детским озорством. Она никогда не красилась и привыкла стричь себя сама большими ножницами. Черные, как копоть сосновых чурок, волосы небрежно, и нарушая все правила симметрии и изысканной асимметрии, покрывали уши, слегка касаясь шеи, черные, как смола глаза, еще недавно живые и блестящие, потускнели и, как и волосы, покрылись пепельной сединой. Ее лицо почти не отражало чувств, а пальцы рук, скрытые длинными широкими рукавами, могли выражать все, что она хотела утаить от чужого взгляда — от любого взгляда. Только ступни были свободны, но никто на них не обращал внимания, оценивая ее состояние как спокойное, слегка заторможенное в рамках нормы.

Холл лечебного корпуса занимал почти весь первый этаж, процедурные и лаборатории, как здесь называли комнаты для индивидуального воздействия на основы подсознания, находились выше. Лиз знала куда идти, какая лаборатория отведена ей в это время. Интересно, скольких несчастных они окунают за день в этот аквариум? Этот вопрос она никогда не задаст, инстинктивно понимая, что это точно навредит ее рейтингу. Находясь здесь, вдавливая в себя сотни литров этого вязкого маслянистого воздуха, Лиз внимательно следила за собой, как ее животная сущность, не зная всего, не способная понять всей сложности методики, заранее верно угадывала то, как ей стоило себя вести, как двигаться, как молчать. Вокруг был враждебный непроходимый лес, все двери всегда были закрыты, и каждый, кто входил сюда, вынужден был стоять и смотреть на себя — так начиналась терапия, нулевая стадия познания себя. Лиз же называла это про себя игрой «спрячь себя», в эту игру она умела играть хорошо.

Дальняя левая дверь раскрылась, в холл вошли два приветливых белых человека. По покрою халата и каблукам Лиз определила в одном из них женщину. Белые люди были совершенно одинаковые, с одной несмываемой улыбкой и тусклой приветливостью в серых глазах. От их халатов, от них самих, как и от всего здесь пахло безысходностью. Лиз стала задыхаться, и только пальцы на ногах сильнее сжались от напряжения, держаться, удержаться любой ценой, не дать им понять, что ты можешь упасть в обморок, а он был такой заманчивый, прекрасный, спокойный и прохладный. Раз! И нет тебя. Откроешь глаза, а ничего не слышно, только непрерывный зудящий гул, обрывок последней ноты, последнего звука перед тем, как мозг решил отключиться. И мир видится иначе, по-новому, неизвестный, а в груди чувство приятной тревоги, когда попадаешь в новое место, но еще не знаешь, хорошее оно или нет, но надеешься.

— Лиз, здравствуй! Ты отлично выглядишь, — человек в белом, напоминающий женщину, по-дружески обнял Лиз. — Последняя процедура определенно пошла тебе на пользу. Я вижу, как в твоих глазах загорается веселый огонек!

Они не увидели, какой жест показала им Лиз, на бледном спокойном лице девушки не отразилось ни одной эмоции, лишь тонкий длинный нос ужасно зачесался. Лиз — Да, Лиз, ты и, правда, прекрасно выглядишь. У тебя появился аппетит? — человек в белом, похожий на мужчину, весело подмигнул.

Лиз ничего не ответила, можно было и не отвечать. Все эти вопросы, похлопывания, смешки и подмигивания были всего лишь заскорузлым ритуалом, доставшимся обществу с начала века, когда эти ужимки еще немного значили. Лиз в очередной раз отметила, что мужчина не здоровается. Возможно, здороваться должна женщина, так у них расписаны роли, но, что более вероятно, он не должен здороваться с женщиной. Так было принято, и после последнего исламского реванша, надежно закрепилось в обществе, давно выбросившим на помойку этику и мораль старой религии. Женщина должна здороваться первой, не смотря в глаза ни мужчине, ни женщине. Допускалось короткое рукопожатие, женщины могли проявить больше чувств, например, обнять или поцеловать в щеку, чтобы подчеркнуть расположение и власть. Обнимала всегда та, кто выше. Каждый взгляд, каждый жест, каждое слово несли с собой столько условностей и отполированных до болезненного блеска предрассудков, что разобраться в этом просто так было нельзя. Все двенадцать лет школы для девиц из первого круга Лиз осваивала эту науку, решив в итоге, что лучше всего молчать. Принятые правила поведения и кодекс морали для женщины поддерживали молчание, как одну из главных черт благочестия.

— Я думаю, что нам пора. Лиз, ты же спешишь по делам? — мужчина не громко засмеялся своей шутке, поддержанный точно таким же идеальным, откалиброванным смешком женщины. Смеяться следовало не громко и не тихо, чтобы всем было понятно, что ты смеешься, и чтобы никого не обидеть или потревожить своим смехом.

Он пошел первый, женщина следовала за Лиз. Так, наверное, вели заключенных в тюрьме, Лиз как-то была на экскурсии в бывшей тюрьме во втором круге. Теперь это был известный Лавотель, название сохранилось еще с индустриальной эры. В таких местах можно было все, что не позволялось в обществе, что впрямую запрещалось законом. Когда Лиз вели, она мысленно переносилась в сохранившуюся историческую часть тюрьмы, с железными дверьми и узкими коридорами, жуткими полками вместо кроватей и дырой в полу вместо унитаза. Но там все еще пахло жизнью, запертой, стесненной, злой и покалеченной, но жизнью. Лиз навсегда запомнила этот запах, больше ее не отпускали в такие места, ни в какие места больше. Она могла бы сама проделать этот путь с закрытыми глазами: войти в пятую дверь справа, пройти двадцать шагов и повернуть налево, тридцать шагов до лифта, отсчитать снизу двенадцать кнопок и выбрать третий этаж, из лифта налево до самого конца, пока не почувствует дыхание нагнетательного клапана, слева ее дверь. Кнопки в лифте имели довольно странные обозначения, и можно было гадать, куда они вели в девятиэтажном здании. Лиз это в первый раз удивило, ведь в таком элитном лечебном комплексе не должно было быть лифтов с кнопками. Как и у них дома, да, как и во всех домах первого круга, лифт сам считывал чип пассажира и отвозил его на нужный этаж согласно маршрутной ведомости. Кто и как заполнял эти ведомости, откуда система знала, куда она идет, Лиз долго и безуспешно пыталась выяснить, пока ее не заблокировали, вернув школьный статус «ограниченный». Отец часто говорил, что наши мысли и желания давно уже определены, спланированы и ограничены городской средой. В школе им рассказывали, из чего состоит город, и чем отличаются кольца городской агломерации. Получалось, что за четвертым кольцом начиналась доисторическая эра человечества. Никто из семьи или знакомых там не был, Лиз не задавала лишних вопросов. Бабушка Насрин рассказывала маленькой Лиз сказки об этих землях. Девочке они очень нравились, но потом она все забыла, и вот недавно стала вспоминать короткие отрывки во сне, собирать мир по кусочкам.

В кабинете, ее личном, по крайней мере, на эти два часа, не было ничего, что могло хоть немного сохранить напоминание о том, что она человек. Белые, отливающие мертвенным матовым блеском стены, идеально ровный пол с бесшовной плиткой, расчерченной черными прямыми линиями. Лиз они напоминали бессердечные линии авторедактора текстов, который с равнодушием машины удалял все, что противоречило нормам морали. Цинизм был в том, что до самой отправки сообщения, неважно было оно текстовым, нарисованным или голосовым, отправитель видел все, что у него вычеркнули, не дали сказать. Для большинства это был удобный инструмент авторедактирования, когда можно было не задумываться об орфографии или пунктуации, в школе уже давно учили работать с авторедактором, слегка объясняя правила. Лиз понимала, что все ее невысказанные слова и мысли запомнят, о чем и предупреждал авторедактор, и все же она снова и снова писала давним подругам длинные письма, желая сказать то, что действительно чувствует. В итоге уходили общие послания о погоде, здоровье и детях, в ответ она получала такие же выверенные тексты. И Лиз стала писать авторедактору, единственному читателю, незримому судье, упекшему в итоге ее в эту клинику.

У нее не было детей, таким, как она и не положено было иметь детей просто так. Она расстраивалась, очень завидуя школьным подругам, проверенным и одобренным девочкам, подобную проверку проходила и она сама, которые родили уже по пять-шесть малышей, снабжая Лиз историями и фото и видеоотчетами. Лиз не раз спрашивала себя, зачем она это смотрит, хранит и радуется вместе с ними или за них? При всей своей разрешенной жизнерадостности и активности ее подруги смотрели темными от усталости и затаенной грусти глазами, или это Лиз видела эту грусть, может, она сама придумала это?

Лиз покорно села на кушетку. Холодная жесткая ткань прожигала сквозь одежду, перед каждой процедурой Лиз ужасно мерзла, а еще этот слепящий свет в глаза, от которого не спрячешься. Врачи делали вид, что проверяют данные, шустро отстукивая пальцами по экрану терминалов. На Лиз они не смотрели, если бы слегка повернули голову, то увидели бы, как пристально она разглядывает их. Так смотрит любопытный и жестокий в своей истинной природе ребенок за насекомыми, попавшимися на его лабораторный стол. Как бы ни была совершенна диагностика, как бы легко приборы и камеры не считывали настроение, психическое состояние, нервные импульсы с кожи, накладывая эти данные на ритм сердцебиения, давления крови и внутриглазной жидкости, залезть в голову и прочитать мысли они не могли. В основном это никогда и не требовалось, для большинства, привыкшего следовать обозначенным и вбитым с раннего детства императивам и непоколебимым изгибам социальной политики, неотделимой от желаний власти.

Лиз смотрела на врачей и думала, что может быть в их жизни настоящего, как они ведут себя дома, смывают ли это застывшее в доброжелательности лицо или маска уже прочно приросла? По своему отцу и брату она знала точно, что маска вросла до костей, заново создав и перекроив человека, а были ли они другими? Она не знала и не хотела знать. К чему эти бессмысленные в своей основе знания, к чему гадать или узнать про то, как человек потерял свое лицо, выбрав более легкий и успешный путь. Совершенно ни к чему, ведь это был его выбор и, значит, это и есть он сам, просто сущность выросла, выкристаллизовалась внутри, выпирая острыми уродливыми краями наружу, ломая фасад нарисованного благополучия. Как старый дом, на стенах которого проявляются плесень и черные пятна. Сначала дом гниет изнутри, обманывая всех красочным фасадом, но постепенно, год за годом, десятилетие за десятилетием плитка лопается, краска облупляется, и обнажается мерзкая злобная личина с черными впадинами провалившихся окон, желающая поглотить этот мир. Наверное, поэтому ее и хотят постоянно лечить, знают, что она их видит.

Лиз закрыла глаза и уснула на десять секунд. Так было почти каждый раз, когда внутренние часы отбивали положенное до начала погружения. Со стороны ничего не менялось, она сидела ровно, дыхание в норме, кожные покровы бледные, но они и так были бледные, лишь хаотическое движение кистей и пальцев, сплетавших невероятные узлы, могли выдать ее, если бы они закатали ей рукава. Лиз научилась контролировать свои ноги, не давая пальцам воли. И это было больно, до сих пор больно так удерживать себя. Она просыпалась после прикосновения процедурной медсестры, которая входила в точно определенное регламентом время. Вся подготовка и этот театр перед терминалами длились не больше пяти минут, долгих и невыносимых трехсот секунд, каждую из которых Лиз ощущала в костях, будто бы кто-то вводил в пятки длинную тонкую иглу, желая достать до основания черепа. Ей не раз объясняли, что это побочное действие лечения, и что очень хорошо, что она это чувствует. Они называли это шагами к излечению, а Лиз, тогда еще девочка десяти лет, не понимала такого лечения, когда становится больно. Теперь же она знала точно — в этом и был смысл лечения.

Процедурный работник или оператор станции обновления, так они называли этот аквариум, куда Лиз должна была погрузиться через десять минут, еле заметным движением дотронулся до плеча Лиз. Этот человек был единственным, кого Лиз могла назвать своим другом здесь. У него не было пола, просто человек без пола, и Лиз хотелось называть его медсестрой на старый манер. Их набирали по большому конкурсу из третьего круга, и Лиз понимала, почему мальчики и девочки, еще не вступившие в тягостный период полового созревания, добровольно шли и шли, лишая себя другой, молодой и полноценной жизни. Это был шанс, один из лучших путей обеспечить свою семью. Добровольная жертва ради маленьких братьев и сестер, ради родителей и родителей второго уровня, если они были еще живы. Человеку без пола хорошо платили, денег хватало на всех, а ему самому требовалось совсем немного. Не имея никакого полового влечения, свободные от животного рабства инстинктов, они скорее напоминали роботов, добрых и теплых киборгов.

Лиз было интересно, и она нашла презентацию, как их готовят. Сначала им дают препараты, которые замедляют процесс развития половых органов, а на деле химически выжигают их изнутри. У всех был срезан кончик носа, где находился центр полового обоняния, доставшегося от динозавров, но об этом мало кто знал. А если бы Лиз публично такое сказала или написала, то авторедактор точно бы передал, Лиз бы не посадили надолго, но два месяца в яме, в полной темноте и ведром вместо унитаза обеспечены. Раньше бесполым выжигали напрямую мозг, но эти операции приводили очень часто к слабоумию, и дураков утилизировали работой на мусорных полигонах, там человек мог работать не более пяти лет, после чего у него отказывали все внутренние фильтры. Работой на полигонах пугали всех детей, как раньше бабайкой или волками. Но не было больше волков, а бабайка сбежал навсегда из этих мест, может, улетел на другую планету.

Бесполые играли важную роль в обслуживании людей, тех, кто жил в первом круге или на окраинах второго. Никто не мог осквернить своим прикосновением или затаенным желанием чистого человека, не мог возжелать его тело, принизить его в своих подлых фантазиях. Это полностью исключало возможность близости между пациентом или клиентом с обслуживающим персоналом. Так соблюдалась чистота мыслей и тела мужчин и женщин. Бесполый не мог вызывать ничего, кроме чувства хозяина, управляющего роботом. Лиз испытывала к медсестре симпатию и, по легким прикосновениям, осторожным улыбкам понимала, что она взаимна. Медсестра, как могла, пыталась помочь ей. Лиз знала, точно знала, хотя и не видела этого, что она помогает и другим пациентам, понимая их боль и тревогу. И пускай клиника заявляла о полном излечении, восстановлении души и тела, на выходе Лиз ощущала незатихающую тревогу, боль и опустошение. Наверное, так и должно было быть, и цели достигнуты полностью — она становилась больше ни на что не способна. Лучше бы просто дали умереть или убили, но Лиз была нужна им, поэтому ее следовало контролировать, управлять, заставлять.

Врачи ушли. Дежурная фраза о хорошем дне и прекрасной динамике рассыпалась мелкой пылью на полу. В кабинете осталась Лиз и медсестра, готовившая костюм. Вот в эту дикую белую ткань, стягивавшую все тело, как кокон, Лиз должна нарядиться. Она сняла свое платье, аккуратно сложив на кушетке. Голое тело дрожало от холода, так и подразумевалось, температура в комнате стремительно падала, чтобы все чувства обострились, а кожа напряглась.

Облачение в костюм было неподвластно одному человеку, и если бы Лиз помогала женщина или мужчина, то их бы за это могли забить камнями на площади в четверг. Такое разрешалось только бесполому. Костюм отдаленно напоминал гидрокостюм для подводного плаванья, обвитый трубками и пружинными кабелями. На левой и правой руке Лиз были цифровые катетеры, синхронизировавшиеся с общей системой управления. Лиз не помнила, когда их установили — они были всегда, и она росла вместе с ними. Как и костюм, сделанный по ее фигуре, выросший вместе с ней.

Аквариум находился за стенкой, и Лиз знала, что за другой стенкой стоит точно такой же. Все комнаты соединялись смежными дверьми, но Лиз никогда не открывала их. В костюме было сложно двигаться, медсестра вела ее под руку, терпеливо ожидая, когда Лиз сделает шаг, другой, третий. Легче становилось, когда она опускалась в большую ванную, вделанную в пол. Ванна была глубокая, Лиз погружалась не сразу, система проверяла, как поступает кислород в прозрачную маску, а медсестра следила за Лиз. Кивнув на прощание, медсестра, поймав слабую улыбку Лиз, запустила погружение.

Костюм резко отяжелел, и она шла ко дну, но до дна было далеко. Лиз хотела попробовать достать до него, опуститься ниже, пыталась, двигалась, но все без толку: вокруг нее была толща зеленой воды. И почему вода должна была быть обязательно зеленая, ведь Лиз никогда не видела ни моря, ни океана. В аквариуме Лиз напоминала странную молекулу, раскрутившую свои электронные щупальца во все стороны. Шланги и кабеля находили свою пару, Лиз не слышала всех щелчков, только после ощутимого электрического разряда понимая, что ее подключили. В кровь хлынула липкая материя, что это было, Лиз не знала, но ощущения были такие, что кто-то вдавливает в нее это. Разряд, удар по всем болевым точкам, и тут же стимуляция эрогенных зон. Тело Лиз станция знала лучше ее самой, и, перед тем как отключиться, она каждый раз испытывала долгий пульсирующий оргазм, от которого было больно, внутри, там, где находится сердце, там, куда она спрятала от всех свою душу.

Лиз приоткрыла глаза. Все было на месте, ничего не изменилось: все тот же слепящий белый свет, безликие стены и холодная кушетка. По правилам она должна была лежать на твердой подушке с тонкими иглами, больно врезавшимися в затылок и шею, но медсестра убирала этот пыточный инвентарь, и Лиз дремала на простой подушке, слишком простой для жителя первого круга. Она решила, что в конце курса попросит у медсестры эту подушку. Лиз знала, что на ней лежит только она, не чувствовалось других запахов, а обоняние, как и остальные чувства, сильно обострялось после аквариума. Как и кто переносил ее из аквариума, снимал костюм и переодевал в одноразовую пижаму из невесомой бледно-голубой ткани, она не знала. Сколько Лиз не пыталась вспомнить, заставить себя выстроит, воссоздать из затухающих осколков первые десять минут после процедуры, результатом была сильнейшая головная боль, словно скрытая подпрограмма блокирует сознание. Боль была невыносимой, в первые дни Лиз громко стонала, хотелось кричать, но сил не было. Позже она перестала об этом думать, примирившись с запретом, и он был не самым первым. Все ее сознание состояло из малого числа разрешающих команд и целого массива правил и запретов, и вряд ли у других было иначе. Странно, но обдумывать это Лиз могла, скрытая подпрограмма не замечала подобных рассуждений, как не замечала и вопросов, которые Лиз задавала сама себе, боясь спросить об этом даже авторедактор. Одним из таких вопросов, за который точно был положен длительный срок заключения и принудительных работ по очистке канализационных коллекторов, было желание понять, могут ли они читать мысли.

Открывать глаза не хотелось, и не потому, что свет резал глаза, а просто так. Лиз привыкла после процедуры вот так полежать и отпустить мысли на свободу. Первое время после аквариума голова была пустая, ни единой мысли. Врачи, объясняя ей фазы трансформации после лечения, называли это состояние ясным мышлением. Лиз ощущала глубокую и всепоглощающую пустоту. Интересно, знали ли эти люди с одинаковыми лицами, что действительно чувствует пациент? Лиз думала, что нет — ничего они не могли знать, эти самоуверенные дураки! И вот, в обширной пустоте сознания Лиз четко увидела крошечную светящуюся точку — это был смех, ее смех, тихий, беззвучный.

Так начиналось пробуждение, или вторая фаза — осознание себя. И откуда они брали эти глупые термины? Лиз не думала о себе, тем более не хотела себя осознавать, и как это сделать, что это может значить? Она добросовестно выполнила норму, прочитав мегабайты электронных текстов настоящего и прошлого, где самодовольные ученые, в основном мужчины, рассуждали о самосознании и самоосознании. Единственное, что Лиз поняла точно в этих научных опусах, что никто и понятия не имеет о сути вопроса. Читать подобный мусор приходилось, одна из частей программы реабилитации, и Лиз читала, честно проходя строчку за строчкой или включая робота. Обмануть программу было нельзя, машина сразу ловила, когда она теряла внимание или делала вид, что читает или слушает. Читать было проще, чем смотреть лекции или визуализированную анимационную жвачку, от которой тошнило. И Лиз смеялась над ними, над этой клиникой, над ее реабилитацией, непонятно отчего и для чего, над этим городом, над собой. Потом смеяться совершенно не хотелось, а система считывала мимику, вписывая в журнал повышающий коэффициент адаптации, тренд с каждым разом все четче становился положительным.

Нельзя сказать, что теперь очень хотелось жить, Лиз было все равно. Совершенно не хотелось умирать, и это стойкое болезненное чувство нетождественно желанию жить — Лиз это знала или, быть может, осознавала?

Она засмеялась громче, услышав, наконец, свой смех. Какой-то он некрасивый, как будто кто-то трет чем-то шершавым по асфальту. А какой у нее голос, может это и есть ее голос? Лиз захохотала и села, по-детски растерев глаза до красноты. У нее больше нет голоса, какая разница, как он звучит. И так решила она, без указки или программирования, замолчав еще в раннем детстве, а когда? Лиз напряглась, но вспомнить не сумела. Зато она увидела лицо бабушки Насрин и заплакала. Плакала она тихо, чуть вздрагивая, не в силах зареветь

по-настоящему. И это была третья фаза постпроцедурного синдрома или выхода, по терминологии восковых кукол — фаза прощения. И что означала эта чушь, какое она имеет отношение к ней, кого она должна прощать? Лиз рассердилась и перестала плакать. Система заметила это и понизила коэффициент, недовольно пискнув.

Лиз с ненавистью посмотрела на терминал, затем на часы. Что-то было не так, медсестра уже давно должна была прийти и помочь ей переодеться. Прошло уже больше часа, а ее все не было. Внезапно Лиз почувствовала страх, ей стало так одиноко и холодно. Она вжалась в угол, спрятав лицо в колени, и стала слушать. Какой-то странный звук доносился до нее, еле уловимый плеск или даже барахтанье. Потом еще звук, непонятный, но знакомый.

Она вскочила и бросилась к двери. Закрыто! Без сотрудника клиники она не могла не войти, не выйти, только в туалет, в ослепительно белый храм без дверей, чтобы пациент был всегда на виду. Монтировать камеры в туалетах было запрещено, инфракрасная камера включалась в экстренных случаях, поэтому двери не ставили, так было можно. Звук повторился и усилился, сомнений больше не было, Лиз знала, что это. Первые десять процедур она слышала этот звук, и его издавала она, находясь в аквариуме в дикой панике, желая выбраться. Плеск, скрежет гофрированных шлангов о края аквариума, скрип костюма — вот что она слышала сейчас.

Лиз открыла дверь в аквариум, панель послушно ушла в стену, как только она приблизилась. Эти двери никогда не запирались, открываясь почти мгновенно, стоило подойти. Ее аквариум был пуст, зеленая вода неподвижно молчала, недобро смотря на Лиз. Плеск и скрежет с шуршанием доносились из соседней комнаты. Лиз поколебалась и пошла туда. Страх немного сковывал движения, но непонятно откуда возникшая сила толкала вперед, Лиз крепла, мышцы напрягались до боли и расслаблялись, словно готовясь к неизбежной схватке.

Второй аквариум был красным, Лиз никогда еще не видела такого красного цвета, переходящего в бордовый, смешиваясь с зеленой водой до глухой черноты. Лиз застыла на месте, не в силах пошевелиться. И это не был страх, в голове вспыхнула странная мысль о том, сколько же в человеке на самом деле крови. Лиз смотрела в кровавый аквариум и спокойно обдумывала ее. Спокойствие, внезапно охватившее ее, испугало Лиз гораздо больше, Чем предчувствие и животный страх, которые овладели ею на кушетке. Она испугается себя, но позже, когда останется одна.

Спешить было некуда, Лиз отчетливо понимала это. Надо было все обдумать, чтобы не навредить тому, кто в панике барахтался в аквариуме. Костюм небольшой, как у нее, наверное, тоже девушка. Лиз видела себя со стороны и жалела ее, но не себя.

Тело медсестры лежало справа у края аквариума. Кто-то положил его ровно, перпендикулярно и так, чтобы кровь стекала прямо в воду. Отрезанную голову небрежно бросили в дальний левый угол, и Лиз видела короткие бесцветные волосы и затылок. Она не хотела знать, как выглядят сейчас ее глаза, какая маска застыла на добром лице, вид мертвеца не пугал ее, Лиз чувствовала, что подобное любопытство оскорбит медсестру, пускай она и мертва.

Лиз подошла ближе и осмотрела тело. Разрез ровный, резал сильный и умелый, не в первый раз делавший это. Лиз посмотрела на голову, заметив на затылке кровь, сначала она не заметила ее. Медсестра не сопротивлялась, ее оглушили, а затем убили, но зачем? Кому мог навредить бесполый медработник?

Пациент в аквариуме заметил Лиз и успокоился. Они смотрели друг другу в глаза, определенно это была девушка, и она улыбалась Лиз. У стены возле двери в ее кабинет пищал терминал. Лиз подошла к нему и подтвердила команду окончания процедуры. В графе «пациент» было написано странное имя Ю-ли. Пока отщелкивались шланги и кабеля, а костюм надувался, чтобы тело пациента не пошло на дно, Лиз пробежалась по меню, найдя идентификатор Ю-ли. Запомнить шестнадцать цифр было несложно, Лиз в школе легко справлялась с подобными заданиями, не задумываясь, для чего их этому учат, натаскивают, как служебных собак.

Вытащить человека в костюме из аквариума оказалось не так просто. Девушка была слабая и почти не соображала. Лиз порвала штаны на коленях, содрав ноги и руки в кровь, пока вытаскивала. Еще сложнее оказалось снять костюм и дотащить холодное бледное тело на койку.

Девушка дрожала от холода и страха, боясь закрыть глаза, то с подозрением, то с благодарностью смотря на Лиз. Когда Лиз накрыла ее четвертым одеялом, два она принесла из своей комнаты, девушка стала успокаиваться, проваливаясь в сон на несколько секунд и вздрагивая при пробуждении, едва не сваливаясь с узкой кушетки. Лиз уложила ее на свою подушку и села на пол рядом, сжимая ледяные пальцы девушки в горячих ладонях. Девушка успокоилась и, перед тем, как отключиться, прошептала: «Спасибо. Я Ю-ли».

Лиз кивнула, что поняла, и девушка уснула. Лиз показалось, что она умерла, настолько холодной и неподвижной стала Ю-ли, лишь слабое дыхание вытекало из аккуратных ноздрей. Лиз не запомнила ее лицо, только красивый тонкий нос с аккуратными ноздрями и тонкие белые губы, сжатые в уродливой гримасе ужаса. Она ощутила невыносимую усталость и, не отпуская ладони, облокотилась на кушетку и уснула. Лиз знала, что их скоро найдут… или не скоро… какая разница? Дверь она все равно не откроет, а камеры и так все висят, все считали, измерили и передали.

Из приоткрытого окна приятно дул летний ветерок, перемешанный с запахами сирени и розовых кустов. Если сосредоточиться, вслушаться в песню прохлады раннего утра, то можно было уловить запах цветущей вишни и вкус мокрой травы, еще не тронутые просыпающимся ленивым солнцем, до полуденного марева оставалась целая жизнь. Ветер пугливо бродил по комнате, заглядывая под стол, прячась по углам, рассыпаясь на тысячи мягких иголок, приятно щекотавших уши и ступни. Свободный по своей природе ветер затихал, сникал в этой комнате, принимая правила тишины, истинной хозяйки, незримо следившей за порядком.

Вишня давно отцвела ярко и радостно, глубоко запав в душу Лиз. Каждую весну она выбирала дерево, за которым следила, запоминала, как набухают почки, появляются первые молодые листья, как растение радуется новой жизни. Наблюдение за природой поощрялось врачами, входя в курс самореабилитации, задавать вопросы, выяснять, почему всё, чтобы она ни делала, записывалось в актив ее реабилитации, Лиз не хотела. В детстве, когда еще не понимала, боролась за свою жизнь, как ей тогда казалось, она задавала много вопросов, получая в ответ усиление курса, ожесточение терапии. Если бы она сейчас рассказала о том, что завидует деревьям — об этом и думать было страшно. С другой стороны не порежут же ее на кусочки и не скормят служебным псам, а пусть даже и так, что изменится для нее?

Лиз поежилась, все же она немного замерзла, но закрывать окно совершенно не хотелось. В доме предварительного содержания, куда помещались все свидетели или иные лица, способные помочь следствию, все было довольно старым, допотопным, как называл старший брат, а отец добавлял что-то про убогость казенных зданий и застарелость мозгов. Лиз все нравилось, здесь было уютнее, чем дома, а был ли это ее дом или дом отца и старшего брата, она так и не определилась. По правилам она не должна была скрывать свои руки во время допроса, наряжаться она не любила, так и не распаковав пакеты с одеждой, которые передали из дома, поэтому она сидела за столом в ожидании допроса в светло-бежевой пижаме из плотной мягкой ткани. Пижама ждала ее в шкафу для личных вещей, без штампов или логотипов, без номеров, совершенно безликая и свободная от этого места вещь, безразмерная. Рукава и штанины Лиз аккуратно закатала, подолгу проглаживая каждую складку. Удивительно, но здесь, добровольно интернированная, правда отказаться было практически нельзя, она успокоилась и первую ночь спала прекрасно и очень долго, почти четырнадцать часов.

Допрос должна была начать она, здесь никто никого не тянул или подталкивал, тем более не принуждал, как это практиковалось раньше, об этом она читала в книгах и видела в учебных фильмах. Свидетель сам решал, когда он будет готов пройти допрос, и расчет был верный, мало кто хотел оставаться в полном заточении с короткими прогулками утром и вечером. Большинство шли на допрос на следующий день, спешили, нервничали. Лиз пробыла здесь уже целую неделю, пропустив процедуры и работу, которую она ненавидела, сколько себя помнила. Она отдыхала здесь, запертая, без права на свидания, и потому свободная.

Она поежилась, потерла озябшие плечи и кивнула в камеру над головой. Терминал на столе медленно загорался, давая возможность свидетелю передумать, не желая пугать. Лиз почитала о новых методах и исследованиях, целью которых было подтвердить выбранный метод дознания, основанный на доверии или, как насмешливо отмечалось в критической статье, метод убаюкивания и взятия клиента тепленьким. Что это значило, Лиз так и не поняла, старые обороты речи и фразеологизмы давались ей с трудом, а доступа в сеть не было. Зато была обширная электронная и, что ее особенно удивило, физическая библиотека, собранная из репринтных изданий романов двухсотлетней давности. Книги оставляли «постояльцы», которые как и Лиз, не спешили покидать добровольное заточение.

Терминал предложил Лиз физическую клавиатуру для ввода ответов и вопросов, на допросе она имела право задавать встречные вопросы дознавателю. Правила проведения допроса висели в ее комнате, достаточно было потратить десять минут, бесконечно много для тех, кто спешил выбраться отсюда. Терминал предложил выбрать голограмму следователя. Открылся каталог с двадцатью группами моделей мужчин, женщин или бесполых существ. Лиз пролистала всех, в итоге выбрала раздел сказочных персонажей. Особенно ей понравился большой черный кот в круглых очках. Феи, драконы, микробы и молекулы показались Лиз слишком глупыми, а героев новых сериалов для детей она не знала, не ощутив никакой симпатии к этим ярким и дерзким фигурам не то зверей, не то киборгов.

Напротив появился кот. Он вышел из виртуальной двери, неся в зубах коричневый кожаный портфель с блестящей медной пряжкой. Лиз видела такие в музее, было что-то в этой веще притягательное и отталкивающее, будто бы в этом портфеле можно было заново написать человека или полностью его уничтожить, стереть даже самую малую память о нем.

Кот встал на задние лапы, пушистый черный хвост слегка задрожал от ветра, но голограмме не должно было быть холодно. Поставив портфель на стол, кот галантно поклонился, сдержанно, но искренне улыбнувшись Лиз, и сел за стол. Он деловито раскладывал прибор для письма, а писать он собирался белыми перьями, массивная чернильница из бирюзового камня с вырезанными иероглифами, медное пресс-папье, стопка плотных чуть желтоватых листов и пачка с промокашками. Кот делал все медленно и обстоятельно, топорща от удовольствия длинные усы. Лиз особенно понравились его глаза: левый темно-синий, как море перед бурей, а правый ярко-зеленый, как глаза у рыжей девчонки, когда светит солнце и она счастлива от чего-то — просто счастлива и смеется, а веснушки на солнце разгораются ослепительными звездочками. Кот посмотрел на Лиз и подмигнул, и она увидела эту девчонку, с любопытством разглядывающую ее.

— Мяу, — сказал кот и слегка склонил голову.

Лиз негромко рассмеялась. Кот выглядел забавно и фантастично, хотелось верить в его реальность, отбросив действительную суть дела назад. Она и забыла, что умеет так улыбаться — искренне, широко, не заботясь о том, что за ней наблюдают, что все ее поступки, жесты, каждая улыбка будут оценены, проанализированы, как-то интерпретированы и куда-то сложены. Она не забыла, что вся комната для допросов была нашпигована камерами, как солдат осколками в войнах индустриальной эры, и это ее совершенно не заботило. Ей захотелось погладить кота, потрепать его за ушами, дернуть за длинный пушистый хвост. Кот уловил озорство в ее взгляде, и рыжая девчонка подмигнула ей, а хвост завертелся в беспорядочном шуточном танце.

— Вы будете использовать текстовый чат и жесты. Так мы оценили ваше желание отвечать на наши вопросы, — сказал кот низким приятным баритоном, в котором слышалось довольное мурчание. Лиз кивнула, продолжая улыбаться.

— Вы приняли обет молчания?

Она отрицательно покачала головой и пожала плечами. Кот старательно записывал ее ответ, аккуратно макая острозаточенное перо в чернильницу. Слева от Лиз появился экран, где она видела все, что пишет кот. Она и так это видела, анимация была продуманной, и на виртуальной бумаге появлялись красивые буквы. Заглавные кот выводил с затейливыми вензелями.

— Молчание — это ваше право. По-моему опыту это первый признак честности. Уверен, что допрос не доставит вам неоправданных волнений и тревог. Я готов, начнем, а то у меня еще много дел.

Лиз кивнула и прыснула от смеха, глядя на хитрую морду кота. Как жаль, что там, за стенами, на свободе, как называли это пространство все остальные, у нее не будет такого друга, пускай и виртуального. Все виртуальные помощники были плоские и натянутые по сравнению с ним, как и люди, с которыми она вынуждена была жить. Лиз вздохнула и кивнула, подтверждая, что готова.

— Вы указали, что хотите, чтобы вас называли Лиз. Также этот ник используется в вашей больничной карте. Вы не любите свое имя? — кот внимательно посмотрел синим глазом, зеленый прищурил в недоверчивой улыбке.

Она пожала плечами. Это всегда была первая реакция на этот вопрос. В клинике ее много раз пытали по этому поводу, выуживая кусочки затаенного в душе чувства, которого Лиз сама не могла толком понять. Она не знала, как относиться к своему имени: не она его придумала, и не ей дали право называть себя, как нет такого права у собаки или кошки, попугая или змеи, разрешенных животных для лиц первого круга. Она мысленно вошла в их террариум, небольшую темную комнату рядом с кабинетом отца. По периметру был вделан в стену высокий аквариум, на полметра приподнятый от пола и уходящий прямо в потолок. В аквариуме жил удав, свободно ползавший от одного конца к другому, так и не найдя выхода. Посреди комнаты стоял стеклянный куб, в котором плавали водяные змеи, бросавшиеся на стекло при виде человека. Отец часто пропадал в этой комнате, о чем-то разговаривая со змеями, называя каждую по имени, а для Лиз они все были одинаковыми. Лишь удава он не назвал, оставив ему право самому выбрать себе имя. Лиз завидовала молчаливому полозу, несмотря на аквариум, у него было больше свободы, чем у нее. Не найдя ответа, она вновь пожала плечами, едва заметно тряхнув головой, желая выбросить террариум, но перед глазами остался неподвижный взгляд удава, будто бы собиравшегося что-то ей сказать.

— Хорошо, я буду называть вас Лиз, — кот старательно внес запись и отложил исписанный лист. — Подумайте и скажите, вы хорошо относились к погибшему медработнику?

Лиз, не задумываясь ни секунды, утвердительно кивнула головой. Перед глазами встал аквариум, полный крови, отрезанная голова лежала в углу, но теперь она повернулась и смотрела, улыбаясь, на Лиз. Губы что-то беззвучно шептали, она не умела читать по губам, расслышать мешал скрип пера, кот старательно записывал наблюдения за ней. Лиз мельком взглянула на экран, не найдя ничего интересного в детальном психосоматическом анализе ее реакции.

— А как вы относитесь к другим сотрудникам клиники? Можете ли вы оценить их положительно? — кот внимательно следил за ней то синим, то зеленым глазом, поочередно закрывая их. Лиз покачала головой, отметив про себя, что она не может оценить их и отрицательно. Ее больше интересовала игра кота, что-то пытавшегося сказать этим перемигиванием и опусканием усов то слева, то справа, или ей это только так казалось.

— Но вы не можете оценить их работу и с отрицательной точки зрения? Верно я понимаю, что вы не имеете мнения по этому вопросу?

Лиз кивнула и улыбнулась. Неужели у нее все было написано на лице, или руки ее выдали. Она посмотрела на пальцы и ничего не заметила, на удивление они вели себя более чем спокойно. Кот проскрипел пером и резко почесался, вызвав легкий смешок у Лиз. Она закрыла рот рукой, следуя общим правилам не показывать открытого рта при мужчинах.

— Лиз, вы изучали профиль другой пациентки с ником Ю-ли. Вы с ней знакомы?

Лиз покачала головой, руки потянулись к клавиатуре и остановились на полпути, сказать было нечего, кот и так все понял верно, о чем свидетельствовали записи на экране.

— Как вы думаете, почему ее хотели убить? — кот, не мигая, смотрел на нее. Лиз пожала плечами. Мысль о том, что это была попытка убить девушку в аквариуме ей не приходила. Кот заставил ее задуматься, и от мыслей заболела голова. Лиз потрогала свое лицо, не веря в то, что может так нахмуриться.

— Я вижу, что вы и не думали об этом. Хорошо, ваш ответ честен на 88,9 %, что выше заложенного нормативом допуска. И все же, почему ее хотели убить? Подумайте, вы и она адаптеры одного класса. Так почему же вас и кто может хотеть убить?

Лиз с удивлением посмотрела на кота. Кот с не меньшим удивлением смотрел на нее. Через секунду в его глазах вспыхнул огонек мысли, и он заскрипел пером с удвоенной скоростью.

— Вы знаете, что проходите плановый курс адаптации к обновленной версии биокодеров? — кот смотрел ей прямо в глаза, от его взгляда и вопросов у Лиз закружилась голова, и комната поплыла перед глазами. Она замотала головой и заплакала. — Простите, но я обязан задавать вам эти вопросы. Ваши права были нарушены, вам должны были по достижению совершеннолетия объяснить и предоставить выбор. К сожалению, так часто бывает, и антропоморфные адаптеры, полное наименование слишком длинное, чтобы его называть, лишены прав, человеческих прав. Мы не можем следить за всеми, не имеем права. Обязанность информирования возложена на вашу семью. К сожалению, ваш возраст не позволяет вам сделать выбор и вернуться в состояние обыкновенного человека — это убьет вас. Мне жаль. Хотите ли вы больше узнать об адаптерах, узнать о себе?

Лиз закивала, утирая ладонями слезы. Как же ей хотелось сейчас обнять этого кота, чтобы рядом был кто-то живой, теплый и мягкий. Его вопросы всколыхнули внутри нее затаившийся огонь, с наслаждением хищника пожиравший ее изнутри. Она всегда чувствовала его внутри себя, боялась растревожить, запрещая себе думать о себе, пытаться понять, кто она и что с ней делают. Видимо, так работала блокировка, и сейчас Лиз решила терпеть до последнего. Она притянула клавиатуру и написала: «Я хочу знать. Пожалуйста, очень прошу вас!».

— Вы имеете право знать, и я не вправе отказать вам в этом. Вся информация будет доступна для вас в вашем профиле. Также я должен предупредить вас о том, что ваша основная функция не предполагает отступления от заложенных в вас алгоритмов, поэтому вы можете испытывать тревогу, страх и, что вероятно, физическую боль. Это разрешенная блокировка, утвержденная законом. Не буду грузить вас номерами и кодами, но, если хотите, могу подготовить для вас юридическую справку.

Лиз часто закивала. От огня внутри было трудно дышать, но она уже чувствовала, понимала, что это не убьет ее, что она сильнее. Слабая болезненная улыбка промелькнула и скрылась в бледности лица. Она написала: «Почему вы мне помогаете?»

— Я вам не помогаю, и тут не должно быть никаких заблуждений. Я, как вы должны понимать, робот, программа, действующая в рамках прописанного алгоритма. Я обязан следовать строго в рамках принятого свода законов, и вы должны понимать, что без вашего запроса, выраженного в устной, письменной или невербальной форме, я не могу предоставить вам никакой информации.

«Спасибо, я должна подумать, что хочу знать», — написала Лиз и, нахмурившись, добавила: «Для меня пока не понятно, что я могу, имею право хотеть знать. Надеюсь, вы меня понимаете».

— Думаю, что я вас верно понял, — кот промокнул исписанные листы промокашкой и прокатал пресс-папье. Сложив аккуратной стопкой, он достал иглу и прошил листы, надписав на каждом листе дату и время. Из портфеля он достал круглую старомодную печать и отштамповал все листы. Лиз с улыбкой следила за ним.

— Наш допрос или разговор, мне этот термин нравится больше, мы продолжим в другой раз.

Лиз закивала, улыбаясь шире. Она почти ничего не соображала, хотелось вернуться в свою комнату и лечь спать. Сон виделся ей сейчас избавлением от всего, главное не забыть, не струсить.

— Вы можете вернуться домой и прийти позже, когда будете готовы. Я вам рекомендую задержаться у нас, чтобы исключить возможность давления со стороны вашей семьи. Я не вправе это утверждать, но вероятность подобного поведения ваших близких программа оценивает в 97,59 %.

Лиз кивнула, возвращаться домой было нельзя — дома ее вновь превратят в обескровленное послушное тело, в безропотную куклу. Кот кивнул в ответ, на экране появилась соответствующая запись.

— Вы можете назначить продолжение допроса в любое время суток. Не забудьте плотно поесть — это позволит вашему организму легче перенести блокировку. Других советов я найти не могу, единственно, есть краткая запись, что в большей степени снятие блокировки зависит от вашего желания. Согласно основным положениям Конституции воля человека имеет главенствующее право над всеми остальными ограничениями и правами. Стоит упомянуть, что это не позволяет оправдывать любые проступки и преступления.

Лиз замотала головой, показывая, что ничего не понимает. Кот саркастически улыбнулся, встал, собрал бумаги, письменный набор в портфель, галантно поклонился и ушел. Виртуальная дверь захлопнулась и растворилась в воздухе, Лиз осталась одна в комнате. Голова горела, тело дрожало от холода. С трудом поднявшись, она пошла к себе, как слепая, держась за стену. Кто-то подхватил ее под руку и довел до комнаты, она так и не увидела, кто это был.

На столе уже ждал обед. Здесь она могла заказать все то, что воспрещалось есть дома. Лиз набросилась на еду, в один момент съев суп и принявшись за свиные ребрышки. Видел бы ее отец и старший брат — они бы позеленели от злости. Разгрызая кости в пыль, она наполовину спала, мозг отключил мысли, оставив работать второй мозг. Когда на подносе не осталось ничего, Лиз легла и завернулась в одеяло с головой. Она спала, вздрагивая от судорог, стуча зубами от холода, изредка вскрикивая.

Молитвенный зал озарился кровавыми всполохами восходящего солнца, еще не набравшего полной силы из-за тусклых рваных облаков, нависших над горизонтом. Комната медленно наполнялась густым теплым заревом, уничтожавшим, делавшим ничтожным все, что было внутри, пронизывая, вытесняя и сжигая все мысли и чувства, недостойные, греховные. Над городом разнесся глас муэдзина, призывавшего к молитве. Усиленный слепой техникой, не способной понять и принять величие момента, глас врывался в молитвенный зал, и кровавое зарево солнца обретало объем и небывалую силу. В такие моменты стирались все сомнения, и Бог переставал быть абстрактным, не понятным трансцендентным сверхсуществом — он был рядом, он входил в каждого, кто был достоин, в каждого, кто хотел быть достойным этого.

Молитвенные залы в квартирах и домах первого круга располагались строго на восток, панорамные окна с адаптивными линзами впускали в себя весь свет утра, забирали его ночью в час последней молитвы. Когда наступал час первой молитвы, линзы фокусировались на солнце, и город за окном пропадал, весь мир исчезал, растворенный в инфракрасном излучении. В таких комнатах или залах, если позволял статус владельца дома, не было ни камер, ни микрофонов, стены имели хорошую звукоизоляцию, поглощавшую не только звуковые волны внутри и снаружи, но любое другое электромагнитное излучение. Единственным незащищенным местом оставались окна, открытые взору любого, ведь молитва не может быть скрыта ни от Бога, ни от простого смертного, так гласил закон человеческий.

Муэдзин еще не начал свою песню, а в молитвенном зале стояли на коленях, покорно склонив головы перед всемогущим светилом, трое мужчин. Одеты они были в соответствие со своим статусом, но по золотой вышивке на черных молитвенных одеяниях любому было ясно, что перед вами люди высшего круга.

В молитвенные комнаты или залы мог войти любой человек, любого сословия и статуса, встать рядом на коврик и вознести хвалу небесам, но все соблюдали негласный закон, поэтому для слуг и низших родственников всегда делали отдельную молитвенную комнату. Женщины совершали намаз отдельно от мужчин все вместе, без деления на сословия, и им разрешалось исполнять долг немного позже или в другие часы, чтобы при выходе не столкнуться с мужчинами. После молитвы из них выходило столько тепла и солнца, что видом своим, блеском в глазах и не сдерживаемому дыханию, вырывающемуся из полуоткрытого рта, они способны были ввести мужчин в искушение, заставить возжелать себя. Час после молитвы все должны были провести в своих комнатах, слуги за работой, но мужчины и женщины отдельно. Кто и когда придумал это правило, никто не знал и не задумывался, как не задумываешься о том, почему дует ветер, или идет дождь, почему солнце встает утром и уходит за горизонт вечером, погружая мир в тяжелую ночь, полную опасностей, страстей и соблазнов. Обо всем этом не имело смысла думать — закон был един, и рука Бога вела законотворцев, а божественная искра наделяла их умы чистотой разума и мудростью Вселенной. Закон един и неделим, и создан Богом — он и есть сам Бог, и это тоже Закон.

Мужчины молились молча, отбивая поклоны по очереди, перебирая изумрудные четки, одними губами шепча священные тексты, воздавая хвалу Аллаху и небесам, благодаря за милость его, ниспославшего на их грешную землю мудрых и справедливых правителей. В конце оставалось немного времени для своих просьб, и этим пользовались в основном только люди низшего круга, верившие и просившие за детей и близких, но никогда не просившие за себя. Высший круг молчал, зная, что любая просьба может разгневать Бога, и так давшего им все от щедрот своих, наделивших их жалкие души невозможной милостью, величину и цену которой не способен понять человек, только вера способна вместить в себя эту великую радость, невообразимое счастье.

— Отец, ты знаешь, где Мара? — спросил один из мужчин у высокого седого старика, все еще перебиравшего четки и что-то шептавшего свистящим голосом. Молитвенный час был окончен, и пришло время для осознания и познания.

Старик повернул голову к спросившему, с презрением смерив его грузное тело и напряженное большое лицо. Они были очень похожи, только выкаченные пустые глаза и слегка крючковатый нос отличали сына, делая его лицо глупее и завистливее. Маленький рот с тонкими губами прятался за толстыми щеками и нависшими густыми усами.

— Ты и сам все знаешь, Эмир, — процедил сквозь зубы отец и повернул голову к третьему мужчине, который стоял неподвижно на коленях, смиренно склонив голову перед солнцем. Он был другой, что сильно бросалось в глаза: невысокий, с тонкими чертами лица и аккуратным тонким носом. Если бы некороткая борода и подстриженные по последней моде усы, он был бы больше похож на женщину. Маленькие руки, тонкие пальцы, невыдающиеся плечи и мягкий голос, обычно тихий и спокойный, обманывали окружающих, которые и представить не могли, какая сила таится в его красивых пальцах. — Беджан, где твоя жена? Ты должен был забрать ее домой!

— Мара там, где она хочет быть. Я не вправе нарушать закон, ведь так повелел Аллах, — Беджан вежливо посмотрел сначала на старика, потом на молодого, приятно улыбнувшись. — Я думаю, что лучше ей пока находиться там.

— Ты что, дурак! — рассвирепел молодой, глаза его налились кровью, а усы заплясали в гневном танце. — Ты же видел, что нам прислали оттуда!

— Ты боишься? — Беджан с интересом посмотрел на Эмира. — Не ты ли всем доказывал, что Мара дурочка и все равно ничего понять не сможет. А теперь ты боишься. Пожалуй, ты впервые признал ум своей сестры, а ведь я вас предупреждал.

— Врешь! Ты все знал! Ты знал, что так будет! — рассвирепел старик и попытался встать, но у него затекли ноги. — Эмир, подними меня!

— Вы, почтенный Ата, ошиблись. Вы отвергли все наши предложения и сделали так, как привыкли. И вы ошиблись, — Беджан вежливо склонил голову.

— Как ты говоришь с потомком пророка?! — взревел старик. — Я следовал воле Аллаха!

— Воля и Слово Аллаха на нашей грешной земле известны — это есть Закон. Иного слова я не могу знать. Я передаю вам весть, во всем остальном воля Аллаха, — Беджан почтительно поклонился солнцу и поднялся. — Никто не может знать заранее, что ждет его, но каждый должен знать, что требуется от него.

Он поклонился старику, потом Эмиру и бесшумно вышел. Старик сжимал и растягивал четки, скрежеща зубами, отвернувшись от яркого солнца, ослеплявшего его взор и разум.

— Подними меня! — приказал он сыну.

— Что будем делать, отец? — испуганно спросил Эмир.

— Подними меня, дурак! — крикнул старик, выплеснув всю злость и гнев из глаз в лицо сына. — Не тебе об этом думать, я сам все решу!

Эмир тяжело встал и с трудом поднял старика. Отец с презрением посмотрел на запыхавшегося сына и, подволакивая левую ногу, вышел. В коридоре его ждал верный слуга с подносом. Старик выпил стакан ледяной воды и пошаркал к себе. Остановившись у кабинета, он вернулся и вошел в террариум. Закрыв дверь на замок, он встал у аквариума с водными гадами. Змеи не бросились на него, как обычно. Они сбились в кучу и смотрели куда-то вниз, не обращая внимания на хозяина.

— Эй, тупые создания! — старик постучал костяшками пальцев по стеклу. Внезапно что-то большое и холодное скользнуло по его ногам. — Это еще что за шайтан?

Голос старика дрогнул, лишенный силы и уверенности. Старик огляделся и вскрикнул, не увидев в длинном аквариуме молчаливого полоза. Что-то темное двигалось на него слева, он бросился к двери, но удав повалил старика на пол, быстро и безмолвно обхватывая тело мощными кольцами. Старик издал последний глухой крик, когда полоз продавил грудную клетку, превращая тело в бесформенную груду раздавленного мяса и переломанных костей.

Так их и нашли. Удав не то уснул, не то сдох, разбираться никто не стал. Ему прострелили голову, отрубив для надежности, но освободить тело старика так и не смогли. Накрыли простыней, прочитав короткую молитву. В террариуме остались Эмир и Беджан. Эмир со страхом и плохо скрываемой радостью смотрел на бесформенную кучу под простыней, Беджан, как обычно, злил водных гадов, осмелевших после гибели могущественного собрата.

— И что теперь? — задыхаясь от волнения, спросил Эмир.

— Теперь ты глава рода, — бесстрастно ответил Беджан. — Тебе стоит быть умнее своего отца, а ум для тебя — это послушание.

— Я не буду таким дураком, как отец, — процедил сквозь зубы Эмир, если бы не было Беджана, он бы пнул тело, стал бы его топтать.

— Твой отец не был глуп. Не порочь его имя, тем более не вздумай никому об этом говорить. Ты должен уважать память своего отца, иначе тебя не примут.

— Что я должен делать?

— Пока ты должен скорбеть. О Маре позабочусь я. Я ее муж, а тебе надо возглавить семью.

— Но как мы без нее сможем? Срок перевода близится.

— Это уже не твоя проблема. Пока я знаю, что его перенесут. И в этом нет нашей вины. Твой отец знал, что идет большая игра. Он сделал ставку и проиграл, не ошибись и ты, — Беджан пошел к выходу. У двери он обернулся. — Поговори со своей матерью, подготовь ее. Ваши отношения не должны стать известны. Даже не думай пытаться их узаконить.

Эмир побледнел, глаза налились кровью, но смолчал. Беджан долго смотрел ему в глаза до тех пор, пока Эмир не отвел их в сторону. Оставшись один, Эмир занес было ногу, чтобы пнуть отца, и отпрянул назад. На мгновение ему показалось, что тело под простыней зашевелилось. Вскрикнув, он выбежал, забыв закрыть дверь.

В коридоре никого не было, Эмир стоял у двери комнаты матери и прислушивался. Замок щелкнул, и он вошел.

— Он мертв, — шепотом выдохнул Эмир, упав на колени перед матерью. Она сидела на кровати в тонком коротком халате и расчесывала длинные черные волосы. — Он мертв, слышишь, мертв!

Женщина удивленно посмотрела на него, словно видела впервые? Он подполз к ней, положив большую голову на колени. Она гладила сына, изредка выдергивая волоски, а он терпел. Внезапно она разразилась диким скрипучим хохотом. Белое лицо, еще недавно красивое в застывшей молодости украденных лет, исказилось жуткой гримасой ужаса и беспредельной радости, продолжая гладить голову Эмира.

— Мама, — он поднял на нее полные слез и счастья глаза.

Она ничего не ответила, смотря на него безумным взглядом. Женщина склонилась и впилась зубами в его губы, глубоко засовывая длинный язык. Почувствовав вкус крови, она оттолкнула его и распахнула халат, открывая не утратившее привлекательности тело, портили ее облик кисти рук, не способные скрыть возраст, и безумный взгляд, искривленное похотью и гневом лицо сумасшедшего. Она встала, он покорно снял с нее халат. Женщина дала ему пощечину, потом еще одну, еще и еще, пока все лицо не запылало и надулось, как переспелый помидор. Закончив бить и внимательно осмотрев его лицо, она улыбнулась и села на кровать, широко расставив ноги. Схватив его за волосы, она прижала его лицо к себе, сжав голову бедрами, желая задушить, отпуская, давая передышку на несколько секунд, и с новой силой вжимая в себя, душа ногами.

Колючая и приятная слабость охватила его перед входом в храм. Так бывало каждый раз, с самого первого посещения, когда Беджана, еще совсем юного референта высокого чина, о котором все успели забыть, начисто стерев его имя и заслуги из документов и встроенной человеческой памяти, ввели в храм в составе шумной делегации. Посещение храмов входило в основную программу культурных дней. В отличие от других, таких же молодых и дерзких технократов, застарелый термин академии госуправления и госстроительства, Беджан не пропускал ни одного культурного дня. И дело было не в том, что на весь день он освобождался от обязанности сидеть десять часов в душном стеклянном доме, выискивая ошибки и багги в программах и документах, спускаемых с самого верха. Работы он не боялся и находил в ней ледяное удовлетворение, как успокаивается нутро в знойный день после долгого глотка ледяного напитка, а в том, что Беджану нравился город, особенно его старинная часть. Он любил после работы гулять от одного островка старины к другому, выискивая свидетельства былой жизни в стекло-железных исполинах, как маленькая мышь находит щели и лазы в лабиринте безликих заборов.

Он не спешил, ему и некуда было спешить. Статус заставлял спешить и ждать других, а он всегда приходил вовремя. После того, как тело главы рода увезли в морг готовить к погребению, Беджан покинул дом. Личный автомобиль без водителя, небольшая белая капля из зеркальных панелей на четырех колесах довезла его к храму. Он не задавал маршрут, не отдавал приказов роботу, зная, что его маршрут уже составлен, что неспящее око уже просчитало за него все вероятности, определив желания и потребности. Беджан много думал о том, сколько в жизни современного человека осталось воли, свободной от анализа и математического расчета, свободного от рационализаторского алгоритма и модных тенденций, которые задавал тот же незримый интеллект. Раньше люди называли его искусственным интеллектом, пока Бог не воспротивился, и не вышел закон, утверждавший волю и власть Бога, воссозданную в бесконечно мудром и идеально точном машинном коде. С раннего детства всех учили, даже детей третьего и четвертого круга, что интеллект вместил в себя мудрость и волю пророка и его апостолов, навеки вечные дав им новую жизнь, а людям шанс на спасение и немного счастья при жизни. Никто не обещал рай на земле, закон устанавливал обязанность каждого получить немного счастья. Как потешались его однокурсники над подобными формулировками, не понимая, не видя очевидных вещей, что жизнь каждого просчитана, определена и решена — это и есть тот идеальный мир, то, к чему так упорно стремилось человечество все сотни лет, тысячелетия проб и ошибок — желанный, понятный и справедливый священный мир.

Беджан оглянулся, прямо, глаза в глаза посмотрев в широкоугольную камеру, нависшую над подземным переходом. По дороге, закрытой от пешеходов прозрачными экранами, неслись робокары, сливаясь в ярких солнечных лучах в живую плазму, как лава, вырвавшаяся из недр земли, эта плазма меняла город, прожигала, прокладывала новые русла, разрушая старое, ниспровергая новое в пользу сверхнового. Подземный переход вел к мечети, стоявшей напротив храма. Спорившие в прошлом конфессии, смотрели друг на друга со спокойствием победителя, всегда понимая, что им нечего было делить между собой. Люди жили, умирали, рождались с мыслью, что так было всегда, лишь немногие, у кого был доступ, знали про религиозные войны, про борьбу за влияние и потоки ресурсов, борьбу за людской ресурс. Беджан тоже знал об этом, в своих поисках не переходя грань дозволенного, не углубляясь в исходники священных текстов. Он ходил в христианский храм не потому только, что по статусу был обязан это делать, ему нравилась атмосфера, так он приближался к Богу, как он его понимал и чувствовал. Камера знала, что он не пойдет в мечеть, что никто из прохожих, суетливо спешащих на службу, не пойдут по своей воле в мечеть, выполнив положенный намаз на восходе.

Беджан вошел в храм. Старые, оббитые железом в виде странных узоров, отдаленно напоминавших цветы, двери поддавались с трудом. Здесь никогда не было случайных людей, а для экскурсионных групп и делегаций двери раскрывали настежь, удерживая их железными крюками, огромными и уродливыми, почерневшими от времени, пахнущими кислой смертью. Крюки вонзались в плиты, массивные двери тянули на себя, прогрызая в когда-то белой композитной плите глубокие борозды, словно вспахивая землю, снова и снова, раз за разом, ожидая, что кто-то посадит семя, и взойдет колос. Беджан видел, как из земли вырастают эти колосья, переплетаясь друг с другом, превращаясь в величественные колоссы, рушащие этот город, как землетрясение, ниспровергая величие человека до грязных обломков и густой неопадающей пыли. И вокруг царит кислый запах смерти — так пахли в музее танки и другие ржавые машины, пробитые и сгоревшие до космической черноты машины смерти, сжигавшие, уничтожавшие людей, сжигавшие дотла тех, кто управлял ими, сидел внутри. Беджан часто ходил в музеи, на весь день застывая перед панорамами, разгуливая между обломками прошлых войн, впуская в себя, вбирая чужую смерть, не думая о том, была ли она заслуженной, может быть оправданной или случайной, нелепой, жалкой и нечестной. Смерть не знает оттенков, она и не должна быть никакой, как и жизнь, идущая сама по себе, пропуская через себя множество организмов, биотел, рисовавших в своем воспаленном воображении понятный и простой мир, бесконечно далекий от жизни. И все же Беджан знал запах смерти — запах, вкус ржавого сгоревшего железа, кислый и прогорклый вкус крови, несущей жизнь по руслам биотела, забирающей жизнь с собой. Вихрь мыслей, воспоминаний и тревог пропадал мгновенно, как Беджан входил внутрь храма, вторгался в неподвижность воздуха, насыщенного запахами ладана и гари от свечей, запаха настоящих книг и вкуса старого ржавого железа. Он растворялся в этом воздухе, позволяя себе не думать, а просто быть.

Взяв в лавке три свечи и подтвердив запись, робот-продавец сам вписал «За упокой», Беджан пошел к дальнему канону. Это было его место, скрытое от случайного взгляда, с остатками его свечей и нескольких новых огарков. Он улыбнулся, хотелось бы узнать, кто ходит сюда, не ленится уйти в темный угол, свободный от камер, не желая получать допбаллы в рейтинг. Беджан зажег свечи и некоторое время держал их в руках, смотря на нависший каменный свод, исписанный ликами святых и картинами никому непонятной жизни прошлого. Святые глядели на него зло, плоскими лицами и неподвижными глазами, угрожая, желая изгнать врага из святого места. Беджан улыбался им в ответ, он бы засмеялся, вложив в каждый звук все свое презрение к ним, но этого нельзя было делать. Такое поведение влекло за собой разбирательство в полиции совести.

Из-за алтаря к нему вышел высокий и грузный старик, облаченный в вышитые золотом покровы. Массивный золотой крест вгрызался в грудь и живот, длинные седые волосы, аккуратно расчесанные, светились неестественным синим светом.

Беджан почтительно поклонился, пускай это и была голограмма последнего патриарха, так и не пережившего реформацию церкви, перехода веры в бездушный цифровой код, так называли реформацию противники, не собравшие под свои знамена и малой части, способной воспротивиться. Процесс реформации главенствующих религий, их объединение под волей единого Бога, длился два десятилетия и, как раньше, старое и старые ритуалы, атрибуты, сменялись новым, не отрицавшим и не ломавшим, а сдвигавшим, прятавшим вниз, менявшим облик и интерфейс, не меняя сути. В этом была главная задача и честность реформации — людям, наконец, открыли саму суть, заставили их ее увидеть и принять, вместить в сердце так глубоко, чтобы нельзя было вырвать. Все стало просто и понятно, жизнь расписана от рождения до смерти, и воцарил на родной земле Закон Божий, без ненужных сказок, сказаний и прочей мишуры, способной лишь затуманить плоский мозг, вырастить либо фанатика, либо заставить сомневаться. Сомнения — вот они главные враги веры. Сомнения рождает низменная часть человека, и тогда человек рождает в себе дьявола. Не дьявол вводит в искушение человека, новая догма не отрицала, но и не утверждала дьявола, как самого по себе, как могущественного и до сих пор непобедимого противника Бога. Дьявол рождается в самом человеке, человек и есть сам дьявол, если сойдет с пути, посеет и взрастит в себе сомнения.

— Здравствуй, Беджан, — голограмма милостиво склонила голову.

— Здравствуйте, патриарх Сергий, — Беджан отвесил вежливый поклон, подняв вверх левую руку, в которой он держал зажженные свечи, уже начавшие капать биовоском на пол.

— Мы все скорбим о вашей утрате. Твоя жена, должно быть, безутешна от горя, настигшего вашу почтенную семью. Бог забрал его к себе, не нам решать, какая участь ему уготована на небе или в аду. Мы же должны чтить память ушедших, не забывать их поступков и не отрицать их заслуг или злодеяний. В забвении, в желании умолчать, стереть из памяти своей и других и добро, и зло, прорастает семя дьявола — он есть сама ложь.

— Вы правы, — Беджан склонил голову, грустно улыбаясь. — Но я не могу. Что-то мешает мне сделать положенное.

— Делать надо по велению сердца, чувствовать, а не осознавать свое деяние, будь оно совершенное или несовершенное. Внутри тебя, правда, остальное ложь. Каждый раз, поступаясь велению сердца, тому свету добра и справедливости, что мерцает внутри каждого, мы отступаемся во тьму, губим себя и близких. Сделай то, что велит твое сердце. Свеча лишь символ, напоминание о том мерцании добра, что живет в тебе. Не все видят это, выполняя предписанный другими ритуал, не понимая его суть — это гордыня и тщеславие, ощущение себя праведником и добродеятелем. И это ложь, если действие твое не идет из сердца. Церковь не нужна, она помогает посмотреть в себя, узнать себя и полюбить. Мы уже давно не ведем службы, и не потому, что люди не приходят, сам знаешь, что собрать прихожан дело простое, достаточно одного распоряжения, и они будут стоять в очереди, желая выполнить его первыми. И в этом тоже будет ложь, ведь они, подобно роботам, придут сюда и будут выполнять команды, не зная и не желая знать истинного смысла ритуала, не станут слушать и вникать в слова молитвы, а будут повторять и повторять, как заведенные куклы, как роботы постиндустриальной эры на стойке отеля или в аэропорту.

— Я хочу поставить за свою жену, — сказал Беджан. Голограмма патриарха еле заметно дернулась, так было всегда, когда программа обращалась к базам данных полиции совести и другим госхранилищам. Беджан спрашивал себя, намеренно ли так было сделано, чтобы человек понимал, когда его семью и его самого сканируют, анализируют, или все это только ему казалось? Узнать было негде, а спрашивать даже самых близких друзей было опасно. А кто были его друзья? Он подумал о Маре, закрыл глаза, чтобы вглядеться в ее умные и понимающие глаза, ощутить теплоту ее руки, доброту ее молчания, и из глаз потекли мелкие слезы, приятно щекотавшие нос. Беджан утер слезы и улыбнулся.

— За нее и ее детей.

— Сделай это, сделай так, как велит твое сердце, — одобрительно кивнул патриарх. — Она взяла серьезный грех на душу. Закон слаб, искупление слишком легко и бессмысленно. Ты же внес за нее залог, верно?

— Вы все знаете, — улыбнулся Беджан. Он по очереди растопил концы свечей и бережно поставил их, на короткое мгновение залюбовавшись ими. Легкий ветерок раздул крохотное пламя, дешевая уловка для верующих, чтобы они ощутили значимость действия. — Вот только грех этот мой, и мне за него отвечать.

— Твоя любовь способна искупить ее грех, но она доведет тебя до ада. Знаешь ли ты об этом?

— Да, знаю. Я все знаю, — Беджан, не отрываясь, смотрел на пламя свечей, если бы он взглянул на патриарха, то увидел бы, что голограмма смотрит туда же, не мигая и не дыша. — Я хочу, чтобы она стала свободной.

— Но ее свобода будет стоить многих жизней. Понимаешь ли ты это, готов ли ты взять их на себя?

— Нет, не готов. К этому нельзя быть готовым. Нет большей лжи, чем забота обо всех.

— Ты прав, и ты ответишь за свои грехи, а они за свои. Мы все ответим за все. Ты видишь меня, как и те, кто пожелает видеть. Таких немного, и их становится с каждым годом все меньше. Как ты думаешь, где я и кто я?

— Могу ли я отвечать честно? Мой ответ не способен вместиться в утвержденные законом каноны, — Беджан побледнел, не понимая, почему вдруг стал откровенничать с этой шпионской программой.

— Ты можешь говорить честно, не боясь, что сказанное тобой дополнит твое дело. Многие не знают, но реформация церкви по-настоящему завершила создание тайны исповеди. Думаю, тебе знакомо понятие кольцевой записи и логический разрыв кольца? Вижу, что ты знаешь об этом. Остается понять для себя, веришь ли ты себе, боишься ли ты себя.

— Не знаю, — честно ответил Беджан. — Я могу и так сказать, без страха или раздумий. Я об этом много думал и знаю, что вас после смерти воссоздали, внедрили ваше цифровое Я в это здание, где вы существуете вот уже много десятков лет.

— И откуда я не могу выйти или просто исчезнуть, — кивнул патриарх. На его морщинистом лице появилась улыбка радости, что его понимают.

— Наверное, раньше бы это назвали Чистилищем, но, по-моему, это настоящий Ад.

— Ты прав, и ты первый, кто это понял. Я вижу твой путь, как ты из третьего круга поднялся до самого верха. Ты потерял свою семью, твой род уничтожен. Ты сам выбрал путь оскопления и отрезал будущее от себя. Твоя воля, ведущая к выбранной цели, приведет тебя в Ад, и он настанет еще при жизни.

— Я знаю, и я не готов к этому. Но я не отступлю.

— Пока это лишь обещание самому себе. Не клянись именем Бога, будь честен перед собой, и тогда будешь честен перед Богом. Твоя ненависть даст тебе сил, а твоя любовь спасет тебя.

Патриарх склонил голову и исчез. Это произошло в тот момент, когда в храм вошли полицейские. Они быстро перекрестились и направились к Беджану. Он следил за ними периферическим зрением, не сводя глаз с пламени свечей, видя в подрагивающем огне Мару и ее детей, мальчика и девочку, двух чудесных малышей, так похожих на нее, но никогда не видевших мамы. Едкая горечь разлилась по его сердцу, отчего перехватило дыхание, и он глухо вздохнул, отгоняя от себя слезы. Мара не знала ничего о своих детях, чистая и невинная, лишь донор в подлой игре.

Полицейские склонились в почтительном поклоне, выполнив нужный ритуал перед высоким лицом. Когда-то давно так кланялись вельможам в древних странах, и глубина поклона зависела от статуса, перед императором положено было падать ниц, прямо в грязь.

— Нам поручено сопроводить вас до дома Правительства. Простите, что помешали вам, но у нас приказ, — почтительно, не тихо и негромко произнес полицейский с тремя полосками на погонах. Беджан никак не мог запомнить их звания, просто считая полоски и деля их по цветам, чтобы обращаться к нужному чину, не оскорбить его разговором с подчиненным.

— Я уже закончил. Идемте, я готов, — спокойно сказал Беджан. Хотелось проверить свой рейтинг, не обманул ли его патриарх, но этого не следовало делать прямо сейчас, не при них. Он все узнает, когда начнется заседание, и система выдаст всю информацию на терминал. Падение рейтинга не хуже, чем рост, ведь он мог стать выше министра. По его лицу пробежала незаметная тень усмешки, на вид он оставался бледным и напряженным, как и положено было скорбящему.

Белая кость, абсолютный все отражающий цвет, обратная сторона ночи. Нет ни запаха, ни вкуса, ни оттенков, только кривое пулевое отверстие возвращало в несовершенную действительность. Пуля вошла под неправильным углом, нарушив симметрию и расколов гармонию на жесткие части. Если ударить по нему ложкой, то он запоет, зазвенит, но глухо, напоминая голос хозяина, безнадежно сросшегося с молчаливым питомцем.

Лиз, не моргая, смотрела на череп, положив голову на ладони. Иногда ее глаза закрывались, и она проваливалась в короткие сны, после которых она долго не могла придти в себя, понять, где она и кто, заставить себя подняться со стола и размять затекшие руки. Поясница превратилась во что-то инородное, вделанное в нее неумелой рукой. Как бы она не садилась, не двигалась, вся нижняя часть мешалась, и Лиз ложилась на стол, чтобы смотреть в мертвые глазницы, угадывать слова в раскрытой хищной пасти, потерявшей несколько мощных зубов. Удав был стар, как и его хозяин, и в черепе Лиз видела отца. Нет, она не могла вспомнить лицо отца, как не могла вспомнить лица брата и матери. Она помнила, что в каждом из них она видела отца, его звериный оскал, резкость черт, придававших весомости, пугавших других. Страх — вот основная его черта. И это был не только страх, который он вселял в ума и души, но в первую очередь это был его страх, заставлявший бить первым, не слушать и не желать понимать никого, кроме себя, кроме своего страха.

Его черты были и в ней. Лиз вставала и подходила к зеркалу. Вот он, тот же оскал, когда она думает о семье, о клинике. Она пыталась повторить, показать зубы, чтобы глаза налились холодной ненавистью, и не могла, растворяясь в смехе. Она смеялась над собой, смеялась над ними, если бы она знала мир, то смеялась бы и над ним. Лиз вдруг поняла, что ничего не знает, кроме отцовского дома, дороги до клиники, натянутости вежливых улыбок, загородных резиденций для лиц первого круга, обнесенных двенадцатиметровыми заборами с вышками, клирингового центра, где она должна была работать. Мысль о работе или миссии, как называл это отец, вводила Лиз в острое болезненное состояние, переходящее в приступ паники и удушья. Она уже слишком много знала о себе, и что-то в ней противилось этому знанию, сопротивлялось, угрожало. Глядя на череп удава, раздавившего отца, как собаку, она находила в себе осколки памяти, коловшие в самое сердце — она уже знала это раньше, она все знала и забыла. Или ее заставили забыть?

Лиз села за стол и уставилась на череп. Перед ним лежала короткая записка от Беджана, он и раньше писал ей такие записки, она вспомнила, где они хранятся в их доме. Лиз улыбнулась сама себе, уверенная, что никто не сможет их там найти, кроме Беджана. Она взяла записку и перечитала несколько раз. Беджан писал красивым мелким почерком, коротко и без эмоций. И все же в наклоне букв, в порядке слов и цвете бумаги Лиз чувствовала его волнение. Она боялась признаться себе, отгоняла от себя эти чувства, вспоминая и заново обретая непонятную близость к этому человеку, которого она совсем не знает. Или не помнит? Одно Лиз знала точно — он любит ее, она вспомнила об этом, когда получила письмо и череп. Никто больше ничего не писал ей, не сообщал о смерти отца. Первым и единственным, до письма Беджана, был робот-следователь, принесший свои соболезнования и предложивший помощь, доступ к препаратам. Но Лиз ничего не почувствовала, узнав о смерти отца. Даже радости не было, только одна сплошная пустота. Ей было все равно, и, наверное, отец этого и боялся в ней, зная, что Лиз все равно: жив он или мертв.

«Дорогая Мара,

Вот уже шестнадцать дней я не видел тебя, не слушал твоего молчаливого разговора. Я должен сообщить тебе о смерти Ата. Поплачь о нем, отбросив все из своего сердца, оставив его чистым. Я знаю, что внутри тебя, и оно как солнце всегда озаряло мою жизнь. Никто не заслужил такой жестокой и мучительной смерти, но каждый из нас сам шьет себе саван и готовит костер с самого рождения.

Церемонию мы проведем без тебя. Эмир и твоя мать слишком убиты горем, так что позволь мне отдать последние почести Ата. Наш дом осиротел, и он останется пустым навсегда, пока ты не вернешься.

Ты знаешь, чей это череп. Ты знаешь, как он долго ждал своего часа. Ата сам решил свою судьбу, ты же знаешь, что он никому не доверял кормление своего удава. Мы все ждем своего часа. Я знаю, что ты уже поняла, почувствовала в себе то, что ты должна сделать. Не печалься о том, что ты не помнишь, что чувствуешь что-то и боишься этого — никогда не печалься о том, что ты сделала, лучше реши, что ты будешь делать. Я поддержу любое твое решение, можешь быть в этом уверена.

Череп твой. Реши, пойми, что не завершено. Отпусти их, выпусти из себя.

Кот появился внезапно из облака белого дыма. Лиз рассмеялась, наблюдая за недовольной мордой виртуального следователя, чихавшего и ворчавшего. Начало было положено хорошее, Лиз расслабилась и была готова к разговору. Зеленый глаз кота одобрительно подмигнул, в остальном кот был сама серьезность. Он деловито раскладывал письменный набор, приглаживал чуть скрученные листы нежно-голубой бумаги, покашливая и морщась от белого дыма, все еще висевшего в воздухе. Лиз показалось, что откуда-то потянуло жженой бумагой, запах неизвестный большинству жителей первого круга. Не все мысли и вопросы, которые Лиз доверяла клочкам бумаги, становились крохотными цветами или листиками. В ее комнате был небольшой алтарь, так назвал его Беджан, увидев в первый раз, когда она впустила его к себе. Она так боялась, что он захочет получить положенное, и сильно удивилась и обрадовалась, когда Беджан ни словом, ни жестом или взглядом не посмел намекнуть ей об этом.

Алтарь она сделала сама из толстой глиняной миски, которую она поставила на подоконник. Позже Беджан принесет для нее выкованную из черной стали подставку в виде ветвей, сплетающихся в странную и немного жуткую фигуру, образуя круг на самом верху, куда как влитая вошла ее чаша. Жгла она редко, когда все спали, выкрутив вытяжной вентилятор до максимума, чтобы датчики дыма не сработали. Пламя завораживало ее, как оно вгрызалось в нежную плоть обрывка, как оно пожирало навсегда ее мысли, страхи и вопросы, на которые никто не смог бы ответить.

Кот внимательно посмотрел на Лиз и поправил стопку листов. Вытащив один из середины, он водрузил на стопку пресс-папье и придирчиво стал рассматривать гусиное перо. Было ли оно на самом деле гусиным или срисовано с другой птицы, Лиз так и не поняла, потратив один день на справочники и энциклопедии о животных. Она запуталась, все перья перемешались в голове, поэтому она называла его гусиным — пришло первым в голову и никак не хотело оттуда уходить. Она долго размышляла о том, где могла слышать это выражение или видеть такое перо, и не могла вспомнить. Сначала Лиз решила, что во всем виноват блок в ее голове, мешавший не только думать, но и пытаться вспомнить. И неважно что, голова болела от любых воспоминаний о школе, о прочитанных книгах или любимых деревьях. В какой-то момент Лиз ощутила, что ничего в себя не вмещает, что в ней ничего нет — сплошная и вязкая пустота, которую она с настойчивостью глупого ребенка пытается растревожить грязной палкой. Все говорило в ней, советовало, шептало и требовало от нее забыть, перестать мучить себя, забыться в блаженном неведенье, таком сладком и манящим, обещающим земной рай. В краткой справке, подготовленной котом, Лиз ассоциировала программу и следственных роботов с черным котом, было указание на «эффект сладостности забвения». Это была встроенная в нее защита психики и тела от информации. Больше ничего не было, одна строка и скупое слово «информация», не дающее ничего, кроме разочарования.

Она оглядела свою пижаму, выданную горничной, с удовольствием отметив, что она точно в тон с бумагой, на которой кот красивым почерком выводит безликие слова и предложения, складывающиеся в безразличный текст бюрократического формуляра.

— Вы хорошо справляетесь. Я предполагал, что будет хуже. Простите, но робот не умеет делать хороших комплиментов, — кот улыбнулся и слегка склонил голову, игриво щекоча себе за ухом.

Лиз протянула к нему руки, желая потрогать и, если разрешит, погладить. Руки застыли на столе, поняв раньше нее, что голограмму трогать не получится, и лучше не разрушать искусственный, но такой живой образ. Она довольно улыбнулась, напечатав в чат: «Спасибо. Вы тоже ничего выглядите. И все же вам нужно больше отдыхать. Не высыпаетесь?»

— Ах, да! — шумно вздохнул кот. — Работа не ждет, не дает отдохнуть.

Лиз кивнула, ее щеки слегка покраснели от удовольствия. Попросившись на второй допрос, она очень волновалась, хотела даже отказаться, а сейчас не понимала, что ее так страшило. На самом деле выглядела она ужасно. Борьба с собой не далась легко, сделав лицо мертвеца с черными кругами под глазами и опухшими веками. Несколько дней назад она с трудом открывала глаза, а свет давил на голову, врезаясь тысячами ржавых игл в мозг, лишая сил и желания жить. Ее каждый день посещал медработник, ставил капельницы, снимал головную боль странным прибором. Это был жуткого вида спрут, который надевали на голову, закрывая щупальцами-электродами затылок и большую часть лица. Потом включали высокий ток, и Лиз отключалась. Просыпалась она через три часа, минута в минуту, бодрая и веселая, забыв про головную боль и с диким аппетитом. Она набрасывалась на еду, кто-то думал о ней, оставляя на столе двойные порции всего и несколько видов десерта. Как выглядел медработник, что на самом деле надевали ей на голову и били ли ее током, она не знала, не могла вспомнить. Лиз представляла себе кота в белом халате и с неизменным фонендоскопом на шее, а из кармана белоснежного халата торчал блокнот и толстая зеленая ручка с пугливым зверьком на конце. Она видела такие в музее, как и халат и эту непонятную штуку, название которой маленькая Лиз зазубривала, путая и переставляя буквы и слога. Фонендоскопами никто уже не пользовался, всю необходимую информацию выдавали датчики, внося записи напрямую в медкарту, цифровую летопись жизни больного. Как странно и плоско звучит то, что рассказывает о тебе самое сокровенное, то, что недоступно чужому взгляду и уху, то, что у тебя внутри.

Лиз написала: «Я чувствую себя лучше. Спасибо, что помогаете мне».

— Не стоит за это благодарить. Ваш муж оплатил пребывание, положив на депозит неограниченный массив. Думаю, что вы смогли пропустить через себя часть информации о себе и об адаптерах, чтобы понимать, почему мы не используем устаревший термины денежные средства, кредиты или залоговые расписки.

Лиз задумалась, острая головная боль пронзила ее до самых пяток, а вслед за ней пришло томительное блаженство, будто бы ее поместили в ледяную ванну и накрыли снежной шапкой. Боль преследовала ее каждый раз, когда она открывала документы, присланные котом. Всего несколько десятков страниц и столько же с ссылками на документы, но каждая фраза, каждое слово встречало внутри нее яростное сопротивление, с которым она научилась справляться. Нельзя было сдаться, поддаться на мольбы тела об успокоении и блаженном неведение. Да, она понимала, о чем говорит кот. В голове Лиз раскрылся многоуровневый массив данных, вмещавший в себя бесконечное множество сделок, сводящихся к сверке лимитов, сумматоров других массивов, которых она не видела. Каждая грань величественного куба данных соединялась с другой гранью, изредка разрываясь, исчезая или блокируясь, когда лимиты исчерпывались или слоты свободных сделок были переполнены, ожидая разрешения — она давала это разрешение, через нее набухшие массивы разрешались, как разрешается свиноматка десятком поросят.

Лиз сильно затошнило. Она зажала рот рукой и стала шумно дышать. Кот покосился на дверь, и через минуту вошел бесполый работник с подносом. Он по-доброму улыбнулся Лиз, ставя перед ней поднос с горячим чаем и большим стаканом ледяного томатного сока, обильно сдобренного перцем. И это помогало от приступов паники и желания вывернуть себя наизнанку. Откуда они знали, что поможет Лиз, почему они знали ее лучше, чем она могла понять себя? Лиз не задавалась этими вопросами, сжимая стакан ледяного сока и отпивая маленькими глотками жидкость, так похожую на кровь, она мысленно благодарила их, пока мир не затуманивался от слез.

Кот демонстративно достал большой белый платок с голубой вышивкой, и шумно высморкался. Он в очередной раз рассмешил Лиз, ей действительно стало гораздо лучше. Она подумала, что тот же бесполый работник приносит ей обед, меняет белье и моет пол, когда она гуляет в небольшом дворе, слушает пение живых птиц, свивших гнездо на старой липе. Она ни разу не видела этих птичек, но слышала их пение, стрекотание и шелест крыльев. Больше всего она любила слушать писк птенцов, вечно голодных и требовательных.

— Должен отметить, что ваш муж открыл доступ к своему лимиту. Ваша семья не давала никаких распоряжений, и доступ к вашему лимиту, к вашей части наследства, закрыт по решению суда. Если вы хотите, то можете составить жалобу, и она немедленно попадет в суд. Ваше присутствие не требуется, мы перепроверили и вычислили, что ваши права были нарушены. Хотите, чтобы заявление было отправлено?

Лиз задумалась. Ее совершенно не интересовали возможности и могущество, которые открывались перед ней по праву рождения. Она представила старшего брата, его маленькие жадные глаза, шарящие по человеку во время разговора, его большие толстые руки с крохотными ладонями, больше подходившими женщине. Она подумала о матери, молчаливой, со странным отрешенным взглядом с кратковременными вспышками ненависти и безумия. Лиз не помнила, чтобы ее мать когда-нибудь говорила с ней, умела ли она говорить? Лиз подумала о доме отца, где они жили все вместе, каждый в своей клетке, в аквариуме, как удав, сумевший победить хозяина. Она отрицательно покачала головой.

— Ваше решение принято, но вы можете всегда его поменять. Ваш муж правильно оценил вас и принял верное решение. Должен вас уведомить, что вы можете по своей воле распоряжаться его средствами и заключать любое количество сделок по своему усмотрению.

Лиз потянулась к клавиатуре и написала: «Я не знаю, не понимаю, что могу хотеть». Кот понимающе кивнул и стал очень серьезным. Лиз допила сок и взяла остывший чай, кивнув, что готова.

— Прошу Вас подумать и ответить честно: как вы относитесь к своему отцу? — Кот внимательно следил за ней, подмигивая зеленым глазом, синий глаз был напряжен и даже начал слезиться. — Если вам нужно больше времени, то мы можем перейти к другим вопросам.

Лиз кивнула и развела руками. Она думала об этом и не пришла к единому мнению. А могло ли оно быть, почему всегда требуется выбрать одну позицию, встать на одну точку, отбросив все лишнее назад, забыв про все остальное. А кто и как будет решать, что лишнее, кто должен это решить, и почему она должна принять это решение как свое? Отец вызывал внутри нее множество чувств, живших отдельно друг от друга и, как ни странно, не мешавших и не соперничавших друг с другом. Она ненавидела его до боли в скулах, боялась так, что сводило живот, с радостью вспоминала, как она с братом, еще совсем малыши, ходили вместе с ним в зоопарк смотреть на живых и воссозданных вымерших животных. И глаза ребенка не видели разницы, искренне, открыто поражаясь, радуясь и боясь огромных монстров, от которых жутко воняло настоящей жизнью. И с ними был отец, другой, спокойный и добрый, способный так же как и дети, радоваться солнцу, играм обезьян и неторопливой задумчивости слонов. Сейчас Лиз казалось, что там он был настоящий, освободившийся из плена, в который он сам себя посадил. Она запуталась, не понимая и не желая определять, как к нему относится. Одно она знала точно — смерть отца не вызвала в ней никаких эмоций.

— Хорошо, я повторю свой вопрос в конце нашего разговора. Предполагаю, что вы понимаете или догадываетесь, что смерть вашего отца связана с тем происшествием, что случилось с вами в клинике, — кот изготовился записать ее ответ, Лиз лишь пожала плечами. Смутные мысли посещали ее и, не дождавшись никакой реакции, растворялись в бледно-желтой полуяви, в которой она пребывала большую часть дня. — Следствие установило, что было совершено преступление. Убийство вашего отца было тщательно спланировано задолго до инцидента в клинике. Для понимания картины происходящего, кратко сообщу, что глава семейства девушки, которую вы спасли, также был убит вскоре после убийства медработника и покушения на убийство Ю-ли. Вы же помните ее?

Лиз кивнула, а потом замотала головой. Она не могла вспомнить ее лицо, в памяти поднимался звук ее дыхания, ровный красивый нос и подрагивающие от страха и боли ноздри. И все же Лиз чувствовала, что знает ее, а она знает ее, но когда и как они познакомились, где общались и сколько, Лиз не могла вспомнить

Это знание было на уровне чувств, и Лиз не доверяла себе.

Лиз написала: «Как она? Она до сих пор здесь или вернулась домой?».

— Она здесь и пока домой вернуться не может. Процесс идет гораздо тяжелее, чем у вас. Она адаптер того же уровня, что и вы. Я заметил сомнения в вашем лице, наверное, вы пока не можете восстановить свою память. Как я уже говорил — это побочный эффект терапии и шока. Думаю, что вам поможет следующая информация, которая нам известна. Итак, вы познакомились в клинике год назад, когда проходили очередной сеанс терапии. Адаптеры вашего уровня всегда проходят реабилитацию в строго определенные периоды года. Ваше общение ограничивалось территорией клиники. После окончания курса реабилитации вы получали некоторую свободу и могли общаться с другими пациентами в рекреационной зоне. Отмечу, так как это важно, что раньше вы не общались ни с кем из адаптеров вашего уровня. В целом, адаптеры вашего уровня редко общаются с кем-либо, гораздо теснее их связь с медработниками. У вас и Ю-ли был общий медработник, могу предположить, что он и познакомил вас.

Лиз задумчиво кивнула. Что-то мимолетное всколыхнулось в ее голове, будто бы кто-то открыл кусочек окна, отодвинул шторы, впустив в абсолютно темную комнату луч света, настолько яркого и теплого, что память о нем остается надолго, а душа немного, но согрелась, распрямилась и улыбнулась.

— Вернемся к вашему отцу. Следствие установило, что одна из стенок аквариума была ослаблена, поэтому удаву удалось выбить ее и выбраться наружу. Видно, что делал это человек неспособный к физическому труду и не имевший опыта самых простых слесарных работ. Если упрощать, то крепление расковыряли столовым ножом. Мы нашли этот нож, он лежал в столе вместе с другими сервировочными приборами. Понимаете, о каких столовых ножах идет речь?

Лиз задумалась. Ужин сервировали всегда одной той же посудой. Приборы лежали ровно, всегда на своих местах, и это были всегда одни и те же приборы: массивные столовые ложки с коваными ручками, исчерченные старомодными узорами, страшного вида вилки, которыми можно было убить, ложки малого размера, десертные вилки, нелепо повторяющие образ старших. Лиз очень боялась этих приборов, тяжелых тарелок с отлитым родовым гербом на дне, стеклянные стаканы в серебряных подстаканниках и нож для мяса: тяжелый, заостренный нож с массивной литой ручкой и выгравированным гербом на лезвии. Его клали иногда, в основном готовили так, чтобы хозяин мог все есть ложкой. Лиз старалась им не пользоваться, со страхом наблюдая за матерью, державшей нож так, словно она готова воткнуть его кому-нибудь в горло, один рывок, стремительное движение, и белая скатерть наполнится густой вонючей кровью. Лиз ненавидела запах крови. Она вдруг вспомнила, как ездила с Беджаном на ферму, и это было не так давно, и там она видела, как кровь хлещет из горла барана, еще недавно живого и настороженного. Она видела кровь у себя на руках, словно это было по-настоящему. Лиз вскрикнула, отбрасывая от себя воображаемый нож — это был другой, страшный и огромный нож, которым она только что отсекла голову барану.

Ее затрясло. Не хватало воздуха, он стал вновь тяжелым и вязким. Лиз сжала свое горло и завыла. Все было в крови, от нее некуда было деться — она была в крови, задыхаясь от ее запаха, не в силах стереть, сбить с себя липкую массу, вгрызающуюся в кожу, проникающую внутрь. Внезапно все исчезло, и осталась пустота спокойная и теплая, как летнее солнце. Дул легкий ветерок, пахло цветами и яблоками, и где-то вдалеке плескалась вода. Плеск нарушал эту гармонию, усиливаясь и пропадая, двигаясь по кругу, отдаляясь и приближаясь.

— Вам лучше? У вас был приступ, и мы вынуждены были ввести препарат. Эта мера была подтверждена вами, если хотите, я отправлю вам договор, — кот внимательно смотрел на нее. Лиз полулежала на стуле, тупо смотря в потолок. Во рту скопилась едкая слюна, сглатывать было больно, и ее тошнило. — Потерпите, скоро должно подействовать лекарство, и вы вернетесь.

Медработник подставил под шею блестящее судно, и Лиз вырвало. Сразу стало так легко и здорово, что слезы счастья вырвались из глаз бурными потоками. Медработник помог ей вытереться, она совсем не запачкалась, от приступа остался горький вкус во рту. Схватив кружку с мятным чаем, в который клали много сахара, Лиз в два глотка осушила ее.

Она написала: «Мне лучше, спасибо. Что со мной произошло?». Медработник кивнул и вышел, забрав с собой все свидетельства ее слабости.

— Это приступ. К сожалению, вы адаптер, и вас могут душить подобные приступы в моменты сильных эмоциональных потрясений. Возможно, это покажется странным, но мне искренне жаль, что вы адаптер. Считайте это цеховой солидарностью. В старые времена это было распространенным явлением. Отправить вам энциклопедическую статью, объясняющую этот фразеологизм?

Лиз кивнула и вздохнула. Ужас, который она испытала совсем недавно, исчез, оставив после себя невыносимую усталость. Сколько она уже сидит в этой комнате, мучает себя и этого чудного кота? Лиз с удивлением посмотрела на часы — допрос длился уже больше пяти часов. Сколько же времени она была без сознания или наоборот она что-то вспомнила?

— Попробуйте подумать, если вам трудно, то оставим это до следующего допроса, — кот выжидательно смотрел на нее. Лиз неуверенно кивнула. — Как вы думаете, кто мог подготовить убийство вашего отца? Это было умышленное убийство, но мне кажется, что оно было больше спонтанным, хотя и растянутым по времени. У нас три подозреваемых, те, кто имели доступ в комнату: ваш брат Эмир, ваша мать и вы. На ноже мы не нашли отпечатков и следов ДНК, и ваш отец не мог сам этого сделать. Мы изучили характер проведенной работы, и это могла сделать либо сильная женщина, либо слабый мужчина. Вашего мужа мы исключаем, так как индекс силы у него выше среднего для мужчины, как и у вашего отца.

Лиз неуверенно показала пальцем на себя, вопросительно посмотрев на кота.

— Вы думаете, что это могли сделать вы? Что ж, следствие не исключает такой возможности, но твердых улик против вас нет. Поэтому, если вы не уверены, а я вижу это по вашему психическому анализу, то не стоит свидетельствовать против себя. Если вы вспомните или поймете это, тогда я готов принять от вас признание. Пока я не могу этого сделать, алгоритм определяет ваше признание как лжесвидетельство против себя.

Лиз подтянула клавиатуру. Пальцы застыли над клавишами, она до боли закусила нижнюю губу и резко, делая ошибки, тут же исправленные авторедактором, написала: «Я ненвидл отца и люююблилаа его! Он мой отец, а нно нме ать!».

— Ваш ответ был ожидаем. Прогноз составил более 90 %. Не имею права ответить вам на ваш вопрос, а он есть в вашем ответе, — кот вздохнул, Лиз понимающе улыбнулась. — Есть ли у вас вопросы или пожелания? На сегодня стоит закончить нашу беседу, вам необходимо придти в себя.

Лиз быстро застучала по клавишам: «Могу я увидеться с Ю-ли? Могу я ей помочь?».

— Я выясню, можете ли вы увидеться с Ю-ли. Необходимо проверить и принять решение. Вы находитесь под следствием в ранге свидетелей, поэтому по общим правилам такое решение должно приниматься коллегиально. Я отправил запрос, вам сообщат. Вы можете помочь Ю-ли, открыв доступ к вашему счету. Напомню, что ваш муж открыл для вас нелимитированный доступ, и вы можете оплатить ее медицинские счета и усилить терапию. От ее семьи мы пока не получили решения, и вы, как совершеннолетний гражданин, можете оплачивать счета других людей, не являющихся вашими родственниками, при наличии соответствующих ресурсов. Ваши ресурсы легко покроют эти затраты.

Лиз закивала, приложив руку к сердцу. Она заплакала, не понимая почему. Усталость победила, и Лиз с трудом поднялась со стула. Кот все записал, быстро попрощался и исчез в облаке бутафорского дыма, как фокусник из мультфильмов индустриальной эры. Лиз любила смотреть их в школе, выбирая курс детского контента до цифровой эры. В коридоре ее ждала инвалидная коляска, она не стала упрямиться и села, отключившись от мира, едва колеса сдвинулись с места.

Незримая сила схватила за голову и, набирая ход, пыталась оторвать ее от тела. Лифт падал вниз, стягивая внутренности в напряженный узел, заставляя затаенному страху добраться до глотки, запереть дыхание. В доме Правительства все было устроено наизнанку, точнее вся суть располагалась в вывернутом пространстве. И когда случайный гость или бунтовщик со старым автоматом и мертвыми гранатами попробует ворваться и схватить ненавистных властителей, он поднимется в зал заседаний и не увидит ничего, кроме богато обставленного зала, блестящего от ежедневной уборки. Даже те, кто по долгу службы обязаны находиться в этом здании, не знают, где находится настоящий центр управления.

Здание выстроили заново больше ста лет назад, предусмотрев все возможные ловушки и обманки. Дом Правительства напоминал сказочный замок злого колдуна или колдуньи, что подходило больше по стилю и жестокости ловушек. Одна часть здания величественно смотрела на город, и каждый мог ощутить рядом с ним мощь и величие ума Пророка. Дети ходили на экскурсии, где на большой высоте, откуда можно было разглядеть свой дом, им рассказывали про Великого Пророка, бегло, без лишних подробностей, говоря о том, что после смерти Пророк не покинул нас, что он живет в этом здании, в каждом доме, в каждом персональном устройстве, выполненном в виде громоздкого браслета и выдававшимся каждому гражданину при рождении. И все, больше рассказывать было нечего, экскурсоводы сами знали так мало, что боялись сказать лишнее слово. Детям нравились эти экскурсии, не было ни одного мальчишки или девчонки, которые бы отказались подняться на смотровую площадку и съесть самое вкусное мороженое под бубнёж пугливых взрослых с выцветшими лицами. Любой желающий мог бы узнать больше про Пророка, достаточно было прийти в библиотеку, к которой он был приписан, и сформулировать верный запрос. А вот на этом все и заканчивалось, ведь большинство и не могло подумать, что им надо что-то узнать, выяснить, разъяснить для себя. Но даже те, кто взрастил в себе такую потребность, чаще всего трусливо пасовали перед авторедактором, запинаясь, переводя в шутку, в итоге просиживая положенное для самообразования время в просмотре старого юмористического контента из курса «История юмора и мемов начала цифровой эры». Это был самый популярный курс, не требовавший ничего, кроме потраченного времени. И все же кто-то доходил до сути, выяснял, причем вполне легально, без читерства по затормаживанию вездесущего авторедактора, что Пророк был не один, что он един в семи лицах, живших в одно время и постепенно перешедших в полностью оцифрованное «Я» еще при жизни — это и был Пророк! Сложная и запутанная программа, высшая ступень искусственного интеллекта, как называли раньше необразованные люди начала цифровой эры. Искусственный интеллект понятие устаревшее и детское, об этом знал каждый, даже малые дети — есть только пророк, который не ест и не спит, а все время работает, думает, решает и спасает наши жизни. Иного и быть не может, иного и мыслить нельзя.

Что было с теми, кто приоткрывал занавес, старались не говорить. Кто-то шел вверх по службе, но большинство пропадало, и все следы методично зачищались в инфопространстве, вне которого человека существовать не могло. Если человека стирали, то он переставал существовать, у мертвых было больше прав и свобод, чем у такого человека. Иногда их встречали в сводках из четвертого круга, но вскоре они пропадали навсегда, лишенные почвы под ногами. Кто-то называл это выйти из государства, и лишь единицы знали, что человек имел право выйти сам.

Беджан знал об этом и не боялся, много раз прокручивая про себя маршрут выхода, но не для себя. Эта идея овладела им после рождения детей, и пусть это были не его дети, он думал о них и Маре. Спускаясь на лифте в подземелье, он прокручивал в голове весь план, отметая эмоции и страхи. Не получалось, рациональная часть его протестовала, разрушая шаткие надежды. Беджан провел рукой по лицу, желая снять проступившие сквозь бесстрастную маску эмоции. Камера следила за ними, он потом посмотрит, что она определила, сейчас было главное не привлечь к себе внимания. Как бы ни высоко он поднялся, с каким бы он не породнился родом, его место было отмерено и закреплено, и любая сложная мысль или тревога на лице станет поводом для разбирательства, а пытать они умеют, оставалась только одна надежда — умереть раньше, чем откроется рот.

Лифт остановился, вернув внутренности хозяевам. Поездка длилась не больше десяти секунд, и этого было достаточно, чтобы пассажиры выходили с ватными ногами и побелевшими лицами. Беджан думал, что это сделано специально, рассчитано и утверждено, чтобы перед лицом Пророка никто не смел видом своим или мыслями противопоставить в малой толике жизни самому Пророку. Каждый должен был знать и помнить, что есть жизнь, и кому он обязан своей жизнью. Простым людям было проще, как бы ни был строг и жесток Пророк, он любил пошутить над собой, и когда над ним шутят в дозволенных пределах. Философы объясняли это мудростью Пророка, дававшего простым людям возможность через смех изгнать из себя скверну. Беджан знал точно, что один из тех, чья личность стала Пророком, любил пошутить над другими, не чураясь пошутить над собой. Шутки оценивались как понятные и адаптированные для народа, Беджану они казались глупыми и злыми. Поднявшись высоко, а сейчас опустившись на самый верх, в самое святое место, Беджан знал, видел, как власть и богатство связывают всех членов почтенных родов все туже, и любой житель четвертого круга был гораздо свободнее и, что возможно, счастливее этих небожителей, к которым примазали и его. Жители третьего и четвертого круга могли сами решать свою судьбу, пускай и запертые на своей территории, зоне проживания, пускай и с малым выбором, но могли сами решать, как жить. Добровольное рабство на заводах или стать бесполым было их решением, осознанным и твердым. Философы и церковь называли это добровольной жертвой, и это было единственное, с чем Беджан соглашался, не забывая о жертве своих родителей, не забывая обещание отцу.

Стены, гладкий матовый пол, низкий потолок, изъеденный неподвижными глазами видеокамер, всегда закрытые раздвижные двери, пропадавшие в толще стен, неподвижность воздуха и мертвенная стерильность — все было ровно также, как и полвека назад. Менялись материалы, цвета, сливавшиеся в однообразие жесткого света ламп, не менялась суть, скелет и дух здания.

Они шли по длинному коридору, из-за закрытых дверей не раздавалось ни звука, ни единого дуновения, ни запаха, напоминавшего о том, что здесь есть живые. Референты и личные помощники шли быстро, не разрешалось опаздывать, а лифт для низшего звена находился дальше всех. Сколько было всего лифтов, не знал никто. Главный лифт привозил глав родов и министров, что часто было соединено в одном человеке, второй уровень имел свой лифт, потом шли референты и помощники, обслуга и охрана. Что находилось за закрытыми дверями знать не разрешалось, об этом старались не говорить, боясь доноса. Беджан думал, что там расположены пульты и серверные клиентского уровня, где располагался главный сервер было государственной тайной. Ходили шутки, что сервер находится за рубежом, в самом логове врагов. В пользу этой версии-шутки говорило то, что после небольшой войны страну изолировали от технологий и оборудования, поэтому Пророка создали там.

Тридцать два человека, одетых в строгие узкие костюмы цветов рода, допускалось носить черный костюм с черной сорочкой и черным галстуком, если разрешит хозяин. Синие, темно-зеленые, пурпурные, красные и желтые манекены послушно ждали у неприметной двери, встав в ровную, вычерченную по линейке шеренгу. Беджан носил черное, покойный Ата разрешил и прописал в уставе. Эмир хотел заставить Беджана надеть синий костюм с красной сорочкой, повторяя цвета родового герба, но дальше угроз за ужином дело не пошло. Раньше Эмир ездил с ним в одном лифте, а теперь он стал главой рода, но статус не дал ему ни смелости, ни мудрости, разжигая внутренний пожар озлобленности от неполноценности.

Беджан относился к рангу смотрящих, так их называли негласно. Они всегда стояли позади, как правило, одетые в черное, молчаливые и спокойные, в отличие от молодых референтов и личных помощников, боявшихся опоздать, прогневить шефа или забыть поручение, что было невозможно. Каждое поручение, наказ, приказ или просьба, требующая немедленного выполнения, записывалась, дублировалась в ежедневники, обрастая напоминаниями и графиками выполнения, рассчитанными и прописанными вездесущей программой. Забыть и не выполнить мог только тот, кто умер, причем внезапно. Программа рассчитывала состояние здоровья каждого, рассчитывая вероятность невыполнения, заранее передавая дела другому. Сбоев не было, все работало идеально, и все слепо доверяли алгоритму. Много лет назад впервые столкнувшись с этим, Беджана мучил вопрос — зачем тогда нужны они, люди из плоти и крови, со своими проблемами, глупостью и слабостью?

Дверь бесшумно открылась. Войти можно было по одному, низко склонив голову в почтительном поклоне. Некоторые старались показать свою преданность и почтение наивысшим образом, отбивая поклон до самого пола, покорно сложив руки в замок на пояснице. Этому тренировали с детства, чтобы «лебедь» получался красивым. Особенно следили за тем, чтобы колени оставались прямыми. Смотрящие были освобождены от этого ритуала, довольствуясь вежливым поклоном.

Каждый раз, входя в зал заседаний, Беджан внутренне трепетал, до режущей тошноты кружилась голова, и сердце билось в неистовстве пожирающих друг друга чувств ненависти и распирающего благоговения перед Богом. Беджан не знал, почему все это в нем вдруг вскипает, взрывается, норовя разорвать плоть на бесформенные куски. Других трясло, как одержимую в падучей, а око Пророка вбирало в себя их страх и любовь, давая каждому заново пережить рождение и смерть, понять ничтожество своего существа. Разбредаясь по местам, они старались не смотреть ни на кого, кроме нечеткого образа Пророка, рождавшегося в растревоженном возбужденном мозгу.

Зал заседаний напоминал древнюю пирамиду, усеченный конус, состоящий из концентрических окружностей. Снаружи здание напоминало октагональную пирамиду, давая гражданам ложное понимание, что на вершине и сидят правители, что они немногим не касаются неба рукой и в определенные фазы луны могут слышать голос Пророка. Если бы можно было увидеть разрез или чертежи, то стало бы понятно даже школьнику, что пирамида расположена под землей, и ее вершина стремится к ядру планеты, к точке рождения жизни

Над пирамидой в зале нависло огромное выпуклое зеркало, простая стилизация под древние мифы, дающая слабому уму образ ока Пророка. На самом деле весь зал был рассчитан, разделен на зоны, и каждый миллиметр находился под неусыпным контролем сотен камер, искать которые было бесполезно — они были везде, куда бы ни посмотрел или не ступил человек. За каждым следил робот, отрисовывая модель, анализируя эмоции, движения, температуру тела, давление крови, залезая в голову, с большой долей вероятности угадывая мысли. Здесь никто не мог скрыть правды, чтобы на самом деле не означало это понятие. Нередко под оком Пророка люди начинали каяться, не выдерживая, ломаясь, разрушаясь пред Пророком.

Беджан сел на свое место. Над ним возвышались высокие чины, Эмир сидел в первом круге. Его трясло, он задыхался, как и многие другие. Потом все резко закончилось, будто бы кто-то выключил злую машину, давившую на всех низкими частотами и микроволновым излучением, заставлявшим внутренности и мозг закипать, сгорать внутри в неистовстве пламени веры.

— Вам плохо? Вам нужна помощь? — полицейский склонился над Беджаном, рыская по лицу не хуже камеры наблюдения.

— Нет, все в порядке. Я просто устал. Спасибо, — Беджан открыл глаза и вежливо улыбнулся полицейскому. Интересно, откуда за ним следили, и когда приставили к нему эту огромную тень?

— Я могу проводить вас домой. Ваша машина будет отправлена в гараж, я могу дать команду вашему автопилоту, — не отставал полицейский.

— Спасибо, я доберусь сам. Я хочу посидеть в тишине. Посмотрите, какой прекрасный вечер, как прекрасно поют птицы, а деревья шелестят новой листвой.

Полицейский оглянулся. Казалось, он впервые увидел парк, ровные дорожки, по которым размеренно прогуливались пары с колясками. Беджан смотрел, как непроницаемое лицо офицера, так напоминавшее маску робота-полицейского из старых фильмов, подергивается, дрожит, сопротивляется и все же приобретает подобие улыбки. Беджан кивнул ему, и полицейский сел рядом, в одно мгновение потеряв громадный рост и массивность тела. Он снял фуражку и вытер пот посеревшим от времени платком. Он был не молод, отец Беджана погиб на заводе не многим старше этого полицейского, и какая-то неуловимая черта во взгляде, в манере хмуриться проступала сквозь профессионализм и стойкость, два главных качества блюстителя порядка.

Они сидели молча, не смотря друг на друга, выбрав точку для созерцания в разных частях парка, не залезая взглядом на территорию соседа. Беджан следил за молодой парой, напряженно-счастливой, спорившей на грани ругани, затихая, когда малыш в коляске требовал внимания, не осознавая своей власти над ними, требуя для себя, но останавливая и миря родителей. Беджан представлял себя и Мару вместе с детьми, как бы это могло быть, давя на себя, выжимая по капле глупые и несвоевременные мечты. Он знал, что этому не суждено сбыться, никогда, не для них. И как бы он ни старался держаться, не позволять себе впускать в себя глубоко, прогрызая онемевшее сердце, он чувствовал, как внутри разливается едкая горечь, утолить которую было нельзя. В памяти рождались картины прошлого, перевранные, переписанные и выхолощенные, но не до конца. Он хотел родиться раньше, уйти в прошлое, если бы это было возможным, жить в небольшой, но свободе, чувствовать ее и не думать о будущем.

— Вы знаете, у меня приказ доставить вас домой. Уверен, что вы понимаете, откуда и почему он поступил, — полицейский говорил, не отрывая взгляда от шумной ватаги воробьев, ловивших семечки на лету возле детской площадки. Два мальчика и девочка играли с птицами, приманивая к себе, не пытаясь схватить или напугать. Воробьи осмелели и иногда садились на вытянутые руки девочки, быстрыми прыжками добегая до ладоней, хватая семечку и скача обратно на плечи. Мальчиков они побаивались, выхватывая на лету семечки из ладоней, не касаясь их рук. Дети смеялись и подпрыгивали от радости, вокруг них ездил робот-нянька и снимал их, попискивая от радости. Такие роботы вновь вошли в моду, их делали похожими на живую капсулу или бочонок, повторяющие дизайн роботов постиндустриальной эры.

— И что вам еще было приказано?

— Оценить ваше психоэмоциональное состояние и доложить. По закону вы имеете право знать, когда за вами назначается слежка. Поэтому я могу сообщить, что я вас веду уже второй месяц, — полицейский вздохнул и потер красные глаза. Беджан посмотрел на него, примеряя к себе эти огромные кулаки, с ними бы он смотрелся очень смешно, детям понравится.

Беджан закрыл глаза и очутился в зале заседаний. Когда это было, сколько часов назад? Мысли спутались, а ощущение времени пропало. Почему-то он один в этом зале, больше никого нет — Пророк и он, маленький и жалкий пред его величием. Но Пророк не смотрит на него, и Беджан не смеет смотреть, повинуясь воле и непостижимому замыслу машины, собранной из оцифрованных личностей вождей прошлого, такого сладостного и недостижимого. Все лучшее осталось в прошлом, и мы должны стремиться туда, не воссоздать, но повторить, закрепить и полюбить.

Беджан смотрит на экран, нависший над его местом голографической панелью. Теперь он не один, ощущение единения с Пророком исчезло по щелчку тумблера. Он не видит лиц и позы сидящих рядом или выше, ему дозволено смотреть только в экран. Пламя, жадное и ненасытное, раздуваемое ветром до бешеного танца, пожирает людей, пожирает цех, реакторы, сжирая бетонные колонны, желая обрушить крышу цеха. По стенам, несущим колоннам, по полу, капая с потолка, течет горящая лава, вгрызаясь, поглощая все на своем пути. Лава не кончается, насосы из соседнего цеха не останавливаются, нагнетая новые порции топлива. Так горели заводы, последние обломки карбоновой эры, как было принято называть в курсе истории. Несовершенное прошлое, через которое без тени сожаления перешагнуло настоящее, смотря только вперед. На самом деле огромные заводы, напоминавшие малые города, продолжали коптить небо, перерабатывая остатки черного золота и природного газа в монополимеры и масла, без которых совершенная действительность не могла существовать.

Заводы горели постоянно. Не всегда дотла, сгорая и забирая с собой в преисподнюю души рабов, заключивших контракт на пожизненную работу. Люди осознанно шли на это, принося в жертву себя ради будущего детей или внуков. После подписания контракта человек терял все права, становясь биороботом, способным работать по двенадцать часов в день. Рабочие требовались всегда, заводы были старые с умершей автоматизацией, и вкладываться в модернизации или ремонт никто не хотел. Оборудование отказывало, реакторы изнашивались, покрываясь язвами, выпуская из себя пары и газы, разливая по цеху едкую жидкость. И с каждым умершим заводом росла котировка переработки, возникал искусственный дефицит на фондовом рынке. В этом новое совершенное время ничем не отличалось от прошлого, переводившего работу в индексы, а смерти в рост котировок.

Заключившие контракт жили не более десяти лет. Их кололи препаратами, снижавшими токсическое отравление, кормили по часам синтезированными сублиматами со стероидами, на время обманывая тело, разлагающееся изнутри. Мужчины и женщины становились похожи, расширяясь от мышц и отеков, не менялся лишь рост. Умирали прямо в цеху, тихо и незаметно уходя в темный угол, находя последний приют в топке электростанции, древнего монстра.

— Вы хотите мне что-то предложить, — Беджан выбрался из воспоминаний, отбросив назад мысли о том, что весь завод и прилегающий город было принято изолировать, закрыть границы зоны оседлости и объявить карантин на 180 дней. Завод было решено бросить, а людей утилизировать. Для этого имелось достаточное количество патогенных вирусов, справлявшихся с переизбытком населения лучше десятка расстрельных отрядов.

— Да. Я хочу предложить вам сделку. Система уже рассчитала, что вероятность вашего ареста в будущем полугодии более 96 %. Возможно, у вас остались незакрытые дела, в которых я бы мог помочь, — полицейский говорил тихо, не смотря на Беджана.

— Я должен вас проверить, — ответил Беджан, немного подумав. — Правильно я понимаю, что вы предлагаете контракт на полное использование?

— Все верно. Я знал, что вы все поймете правильно, — ответил полицейский, почти не двигая губами. Он все так же смотрел на игру детей с птицами. Со стороны ни случайный прохожий, ни дальняя камера не смогли бы распознать их разговора. Беджан специально выбирал такие места, где незримое око давало сбой.

— Для кого вы готовы исчезнуть?

— Для внука.

— Но вы понимаете, что он не сможет попасть во второй круг, про первый я не говорю, так как это невозможно. Я вижу это по вашему профилю.

— Я хочу, чтобы он вышел за границы четвертого круга. Вы понимаете, о чем я?

— И вам нужны деньги, неограниченный лимит?

— Верно. Я знаю ваш уровень, и это не сильно затруднит вас.

— Тем более, что через полгода мне уже ничего не будет нужно, — улыбнулся Беджан, посмотрев на воробьев. — Ответ я вам дам на следующей неделе. Дату и время вы поймете сами, ваша смена дневная?

— Да. Не беспокойтесь, я пойму, когда надо, — полицейский быстро почесал нос. Он сильно волновался, и не мог больше сдерживаться.

— Хорошо, у меня и у вас будет время подумать. Мои условия просты: вы должны будете вывести за четвертый круг четыре человека, два ребенка. Это усложняет задачу, но дает вам гарантию, что наша сделка будет исполнена с моей стороны полностью.

— Я согласен, — тут же ответил полицейский. — Нам пора. Скоро сюда придет патруль, мы выбиваемся из графика.

— Идемте. Я поеду сам, а вы можете следовать за мной или впереди, как вам будет удобнее, — Беджан встал и потянулся руками к солнцу. Затекшее тело захрустело, мышцы, недовольные бездействием, отозвались болью, требуя движения.

— И еще, — полицейский встал, делая вид, что поправляет амуницию, проверяет заряд шокера. — Когда вы будете на площади, вас помилуют. Не сразу, мы не можем светиться, но терпеть придется не очень долго.

— Я об этом не думал, — Беджан нахмурился, представив себя, распятым на площади Справедливости. — Это было бы неплохо.

После полудня все стихло, пропал и теплый ветер, перебиравший листья кленов за окном, птицы улетели по своим делам или спрятались от жары. Несмотря на то, что Лиз сидела в комнате у окна, ей казалось, что она на улице, так тепло и хорошо было. А еще она радовалась, сама не зная чему, просто радовалась. И это была чистая и искренняя радость, льющаяся из глубины сердца, как в раннем детстве. Она видела себя малышкой, только-только научившейся разговаривать, путая слоги и проглатывая буквы, маленькая Мара хотела передать свою радость всем! И потому, что день был такой яркий и солнечный, и потому, что ненадолго перестали ныть зубы, а рядом был отец, недовольный брат и бабушка Насрин. Лиз вновь воссоздала в себе любовь к ним, не исключая никого.

Она поерзала на старой деревянной скамье, спинка неделикатно врезалась в тело, зато не уснешь, всегда будешь в сознании. Наверное, поэтому ее и принесли в эту комнату допросов с площадки. Толстый слой прозрачного лака сходил острыми лепестками, за которые так хотелось потянуть, обнажить дерево, дать ему вздохнуть в последний раз. Лиз мысленно щелкала себя по пальцам, не позволяя начать эту детскую игру. Комната была больше той, в которой она встречалась с котом, и все же точно такая же, если не считать запаха разогретой листвы и солнца. Воздух в комнате застыл в знойном мареве, сквозь которое Лиз наблюдала за котом, деловито раскладывавшим пасьянс. Кот был так увлечен своим занятием, что у него топорщились усы от удовольствия, пасьянс сходился, и он слегка подпрыгивал на стуле. Сегодня они не говорили, ни одного слова, лишь вежливый и немного дружеский кивок кота и приветливая улыбка Лиз. Она была очень благодарна ему, так точно определившему ее настроение, и пускай это сделал сложный алгоритм, рассчитав данные от камер и датчиков, Лиз решила для себя, что кот сам все понял. Если все анализировать, разбирать по частям, выворачивая исходную структуру, то и вся жизнь окажется набором правил и алгоритмов, написанных и внедренных кем-то другим, и в этом массиве не останется ничего своего, только чужая воля, чужая правда и выгода. Кот стал ее волей — волей Лиз, настоящий, умный честный, как любая справочная программа.

Последняя карта хлестко легла во главу пирамиды, и кот победно потер лапы. Скосившись на Лиз синим глазом, блестевшим от гордости, кот что-то промурлыкал в усы. Лиз засмеялась, одергивая себя в тысячный раз, чтобы не подойти к нему и не погладить. В дальнем углу слева вспыхнуло пламя, и в комнату вошел устрашающего вида дракон. Когда он дышал, то из пасти вылетали клоки пламени, расползавшиеся по воздуху, сгорая и осыпаясь серым пеплом. Кот встал, и коллеги пожали лапы. Дракон галантно поклонился Лиз и, подождав разрешения кота, жестом пригласившего гостя сесть, с трудом уселся на слишком малом для дракона стуле. Спинка стула затрещала и отвалилась, высвобождая мощный хвост. Лиз предполагала, что Ю-ли выберет что-нибудь подобное с дымом и колючей шкурой.

Открылась дверь, и вошла бледная худая девушка в голубой пижаме, подшитой по фигуре. Лиз была точно в такой же, и вместе они напоминали узниц прошлого, не хватало цепи с гирей на левой ноге. Девушка напряженно посмотрела на кота и дракона, специально не глядя на Лиз. Сказочные звери принялись играть в преферанс, кот умело тасовал колоду, а дракон в предвкушении тер зеленые лапы. Девушка поправила хвост русых волос, рыжевших на кончиках, и медленно пошла к окну.

Лиз встала и обняла ее, и девушка расслабилась, обхватив Лиз за шею и уткнувшись мокрым от слез носом в щеку. Ю-ли не отпускала Лиз, немногим ниже ростом и гораздо худее, она напрягала последние силы, не желая никому отдавать ее.

Лиз покачнулась, и они свалились на скамейку, тихо рассмеявшись. Теперь они смотрели друг на друга, гладили по лицу и голове, до белизны сжимая пальцы в замках, которые не раскроешь никаким бездушным механизмом. Ю-ли не была красивой, скорее наоборот, в ней слишком сильно выделялось вырождение рода, желание не портить породу, что было принято у элиты. Лиз повезло, вырождение на лице и, как шутил Беджан, в голове получил ее брат.

Лиз поцеловала Ю-ли в лоб, в глаза и щеки, стерла слезы с носа. Ю-ли расцеловала ее в ответ, наконец, улыбнувшись, радостно смеясь.

— Я боялась, что ты меня забыла! — воскликнула Ю-ли, покосившись левым глазом на кота с драконом. — Они все равно все слышат и записывают, да?

Лиз кивнула и улыбнулась, посмотрев на игру за столом. Комната вся состояла из камер и датчиков, поэтому ни одного вздоха, не говоря уже о шепоте, не могло быть тайной. Лиз нахмурилась, обдумывая, что может быть тайной, что может она скрыть внутри себя, не выдав себя в самый неподходящий момент, а по-другому и быть не могло — всегда было неподходящее время.

— Не хмурься! — Ю-ли щелкнула Лиз по носу и сжала ее пальцы. — Они все знают, мне дракон сказал. А ты вспомнила? Я вот не все, хочу и боюсь, что-то мешает.

Лиз пожала плечами. Она вспомнила, но не все. Признания от нее кот не требовал, он и так все знал с самого начала, и Лиз хотелось понять самой, без подсказки, зачем она это сделала.

— Слушай, я тут пыталась ему мозги выкрутить, — Ю-ли зашептала, сощурив серо-голубые глаза. — И у меня ничего не вышло. Я не понимаю, зачем они нас здесь держат?

Шепот Ю-ли достиг уха кота. Он оторвался от карт и внимательно посмотрел на девушек.

— Вы здесь потому, что должны вспомнить. Мы не можем вас заставить, тем более в этом нет практического смысла. Это нужно для следствия, но это и нужно вам.

— Ю-ли, вы проходите как свидетель с подозрением на соучастие. Ваш статус вам известен. Также вам известно, что вам не грозит никакого наказания. Ваша семья уже оплатила положенный штраф, и перед законом вы чисты. Вы находитесь здесь потому, что сами этого пожелали, — когда дракон закончил говорить, воздух перед девушками горел от его вырвавшегося пламени. Ю-ли игриво сунула руку в это пламя, и оно осыпалось густыми серыми хлопьями пепла.

— Если бы я могла, то сказала, что все сделала я. Но там везде камеры, они видели тебя и меня, они все знают. Я попросила дракона, и он мне показал запись. Ты не смотрела? — Ю-ли тараторила, задыхаясь от волнения.

Лиз покачала головой и поцеловала ее в лоб. Ю-ли немного успокоилась и прильнула к ней.

— Вот и не смотри. Ты сама все вспомнишь, если уже не вспомнила, — тихо проговорила Ю-ли, закрыв глаза. Лиз гладила ее по голове, и она постепенно входила в состояние небытия между сном и явью. — Мы все сделали правильно. Она сама нам предложила, я это помню. У них ничего не вышло, понимаешь — не вышло!

Лиз по-доброму шикнула на нее, и Ю-ли замолчала, блаженно закрыв глаза. Кот и дракон разыграли третью партию, а девушки сидели, не двигаясь, словно застыли в солнечном свете, как замирают в полном штиле распустившиеся бутоны полевых цветов, тянущиеся к солнцу, не думая и не боясь, что сгорят.

— Мне муж писал, требует, чтобы я вернулась домой немедленно. А я не хочу. Я больше не хочу быть адаптером, — зашептала Ю-ли. Лиз поцеловала в лоб, и она улыбнулась. — Это я вспомнила, спасибо дракону. Знаешь, как мне было тяжело. Я думала, что умру, я и хотела умереть, но потом вспомнила о тебе, как ты запрещала мне это. Я все помню, что ты мне говорила, чему учила.

Лиз пожала плечами. Она ничего не помнила, ни одной мысли, ни даже самой слабой картины не всколыхнулось в ее голове.

— И это ты тоже говорила, что ничего не будешь помнить. А я почти все вспомнила. Мне проще, у меня гораздо меньше циклов пройдено. Если бы не ты и Беджан, я бы никогда не узнала, кто я, — Ю-ли поднялась и, игриво улыбаясь, прошептала. — У них же больше ничего не получится. Я знаю, я об этом много думала.

Лиз покачала головой. Острая боль пронзила голову, молнией уходя в пятки. Ю-ли округлила глаза, следя за тем, как искажается болью лицо Лиз, принимая маску смерти. Она оглянулась на кота и дракона, ища помощи. Кот кивнул, что следит. Лиз покачала головой еще раз и с тоской посмотрела на Ю-ли, затем похлопала себя по сгибу локтя левой руки, где спал ненавистный катетер.

— Я не понимаю, — со слезами на глазах воскликнула Ю-ли.

Лиз прижала палец к ее губам и улыбнулась. Ю-ли распустила хвост и стала выглядеть моложе. Они были похожи, неявный, но и не особо скрытый отпечаток жизни ложился на лица и фигуры адаптеров, старя их не по возрасту, истощая никому не нужную молодость и красоту. Лиз заметила, что Ю-ли отстригла волосы до середины лопаток. Ю-ли намотала несколько волос на палец и безжалостно дернула, не издав ни одного, даже самого слабого вздоха. Ей было больно, и это была мимолетная, незаметная боль по сравнению с той, что ожидала на пороге. Дракон показывал на часы на стене, и Ю-ли утвердительно кивнула, что знает.

— У меня мало времени, — Ю-ли стала задыхаться, губы побелели, а тело сгибалось в уродливую фигуру. У двери стоял медработник с коляской, ожидая команды. — Я пока не могу. Не бойся, я смогу, смогу!

Ю-ли намотала вырванные волосы на мизинец левой руки Лиз. Она старалась улыбаться, приступ одолевал ею, с настойчивостью садиста, уверенного в своих силах, подтягивая ремни, сдавливающие беспомощное тело.

— Я смогу, смогу! — повторяла Ю-ли. — Пусть немного меня останется с тобой, тогда мне будет легче.

Лиз помогла ей встать и усадила в кресло. Ю-ли ушла, глаза закатились, а губы затряслись в сдерживаемой судороге, за ними и задрожало тело. Лиз видела в ней себя, когда она впервые перебарывала то инородное, что жило в ней, что управляло и владело ею. Теперь оно было почти мертво, ослабшее, дохнущее в собственном бессилии нечто, что нужно им — они нужны им.

Когда Ю-ли увезли, Лиз подошла к столу и кивнула коту. Кот достал из воздуха бланк и быстро заполнил его красивой перьевой ручкой.

— Жду вас завтра утром. Время назначьте сами. Не говорите ничего, что не хотите говорить. Лжесвидетельствовать на себя преступление, и за это вам придется ответить, — предупредил кот.

Лиз кивнула и улыбнулась. Она протянула руку и дотронулась до кота. Пальцы пронзило высокое напряжение, но ток был слишком слабый, чтобы навредить ей. Лиз почувствовала, что он живой, немягкий и теплый, как настоящие звери, а живой по-другому. Кот недовольно фыркнул и поежился, но зеленый глаз подмигнул ей, приглашая попробовать еще раз. И Лиз погладила кота, осмелела и почесала за ухом. Долго это делать было нельзя, начинала неметь рука.

— Ю-ли в первый день меня всего ощупала, — сказал дракон. Это сложно было описать, но дракон улыбался. От такой улыбки должна была стыть кровь в венах, но видимо день был такой солнечный, и ощущение безотчетной радости до сих пор наполняло сердце, Лиз его улыбка показалась очень милой, но дотронуться до него она не решилась.

Все стало вдруг понятным, картина высветилась полностью, не оставив ни одного темного угла. Лиз наблюдала за собой со стороны с бесстрастностью камеры слежения. Вот Мара открывает глаза, сеанс реабилитации остановлен, и медработник помогает высвободиться из костюма. Ей холодно, она дрожит от возбуждения и страха, ища в глазах медработника тот же страх. Но его там нет, она улыбается Маре, помогает одеться и шепчет на ухо, что готова, чтобы она не боялась.

Они идут в соседнюю камеру, в аквариуме лежит Ю-ли без сознания, проходя первую стадию сеанса. Все так, как договаривались. Мара не разрешила Ю-ли это видеть, то, что она сделает, может видеть только она и молчаливая камера. Никто не придет на помощь, никто не ворвется сюда, не остановит. Водитель Мары держит под прицелом врачей, запрещая им поднимать тревогу. Отец все продумал, рассчитал, но не знал, что Мара его опередила. Она не могла ничего предотвратить, но могла повернуть в свою пользу, переиграть и отца, и семью Ю-ли, немногим опоздавшую на этот праздник.

Медработник сама все рассказала Лиз. Это было два месяца назад, нет, уже больше. Лиз могла по слогам восстановить их разговор, который она передала Беджану. Они перекупили ее, Мара заключила договор с медработником, и не важно, сколько это стоило. Беджан все рассчитал, по-другому было нельзя, чтобы выйти на свободу, необходимо принести жертву.

Медработник протягивает ей нож. Таким режут скот, Мара делала это на ферме, ее учил Беджан. Нож не дрожит в руке, она не боится. Медработник готова, она покорно ждет у края аквариума. Дыхание ее спокойно, а глаза открыты. Лиз видит, как Мара снимает одежду и уходит в свой кабинет. Когда она возвращается с вазой в руках, цветы она выбросила в ведро в туалете, слишком красными показались ей розы, медработник все так же стоит у аквариума.

«Не бойся. Я готова и хочу этого», — улыбается ей медработник и, видя вазу в руках Мары, понимающе кивает. Лиз хочет зажмуриться, не видеть того, что будет дальше, но не может — оно преследует ее, плеск воды, ее прерывистое дыхание, этот яркий болезненный свет.

Удар. Сильный и точный. Ваза рассыпается на мелкие осколки, о которые Лиз поранит руки и ноги, вытаскивая Ю-ли из аквариума. Медработник падает лицом вниз. Как же ровно она легла, не шевелится и не дышит. Мара склоняется к ней, боится, что она очнется. Голова запрокинута, четкими хладнокровными движениями ножа Мара отрезает голову и кидает ее в угол, чтобы не видеть глаз, не видеть больше никогда лица. Она вся в ее крови, и Маре кажется, что кровь прожигает тело насквозь, снимает кусками кожу, обнажая пульсирующее в ужасе мясо и стонущие кости.

Она уходит к себе, моется и одевается. Ей надо лечь, поспать десять минут, время есть. Когда проснется Лиз, она не увидит своих кровавых следов на полу, не заглянет в туалет и не увидит розы в ведре и потеки крови в душевой кабине. Мозг защитит ее, так устроены адаптеры, в них это внедряют, чтобы сохранить подобие сознания

Лиз открывает глаза. Перед ней молчаливый кот. Он больше не играет, не подмигивает, а терпеливо ждет.

«Я убила медработника. Я до сих пор не знаю, как ее зовут», — написала Лиз.

— Хорошо, что вы это вспомнили. Наш расчет, что ваша встреча с Ю-ли поможет вам вспомнить, оправдался полностью. Должен отметить, что вы заключили с медработником договор на полное использование. За границей, откуда к нам пришла эта норма, такие договоры более распространены, чем у нас. Они называются full human’s use. В рамках этого договора вы можете использовать человека в своих целях. После заключения договора человек переходит в статус объекта использования. Подобное применяется в договорах рабочих заводов и, собственно, в договорах тех, кто решит стать бесполым медработником или работником сферы обслуживания. Objects of full human’s use contract, этот термин мы считаем предпочтительным во внутренних документах, перевод не передает полноты понятия, они должны выполнять вашу волю вплоть до сознательной гибели или получения тяжких травм при необходимости. Они могут стать донорами или объектами исследований, не разрешается откровенный садизм без анестезии. Ваш проступок в том, что вы попадаете под эту статью административного кодекса. Штраф вам был назначен, ваш муж его оплатил. Поэтому, как я и объяснял вам раньше, вы перед законом чисты и можете быть свободны.

Лиз кивнула и вопросительно посмотрела на кота. Он зашуршал документами, на экране слева от нее появились текстовые массивы документов. Она могла остановить их и ознакомиться, но Лиз махнула рукой, закрыв меню. «Что грозит Ю-ли?» — спросила Лиз, пальцы ее дрожали, она не с первого раза попадала в нужную клавишу, авторедактор моментально все исправлял.

— Марфа Юмашева проходит как свидетель. Она свободна и может в любой момент покинуть это здание. Как и вы, она сознательно не желает этого делать. Нам необходимо знать, зачем вы разработали этот план? Еще раз оговорюсь, что убийство objects of full human’s use contract не является преступлением, а классифицируется как проступок.

«Кто убил ее отца? Вы же уже знаете это? Я точно знаю, что это не Ю-ли», — Лиз требовательно посмотрела на кота.

— Ваши дела объединены, поэтому я могу вам об этом сообщить. Убийство Юмашева Виталия Андреевича совершили его вторая дочь и жена, которая по факту также является его дочерью. Думаю, что для вас не секрет то, что главы родов практикуют продолжение рода со своими дочерьми и внучками. Эти термины уже давно устарели, но до сих пор они наиболее четко отражают степень родства между субъектами права, поэтому они были оставлены в корпусе юридического языка. Можете ли вы сказать, кто мог бы подготовить гибель вашего отца?

«Моя мать, но она мне и не мать. Если я правильно поняла, то она мне и мать и сестра. А мой старший брат мне приходится племянником и братом», — Лиз перечитала написанное и пожала плечами. Сначала все это шокировало ее, она не смогла уснуть всю ночь, как разобралась, блуждая по зарослям юридических форм и формулировок, выуживая, отсеивая по крупицам знания о себе.

— Все верно. Хорошо, что вы сами разобрались в этом. Ваша мать или, что будет точнее, донор яйцеклетки, действительно приходится вам сестрой Она должна была стать адаптером, как вы, но врожденная патология не позволила внедрить в нее эту функцию.

«Она сумасшедшая! Она спит с моим братом, со своим сыном!» — написала Лиз и поморщилась. Перед глазами встала картина, как Эмир наваливается на небольшое тело ее матери, а она кричит не то от боли, не то от страсти. Лиз видела их, когда ей было двенадцать лет. Она задержалась в молельной комнате дольше всех, солнце было такое яркое и манящее, что маленькая Мара застыла перед ним. Очнулась она от звуков в комнате отдыха, где молящиеся женщины пережидали выхода мужчин и могли спокойно посидеть и выпить чай безнаказанно со стороны хозяев. Мара не раз пила чай с прислугой, иногда и ее мать присоединялась к ним, смотря немигающим взглядом на Мару. Мара вошла в комнату и увидела их. В ужасе она убежала, хотела спрятаться от всех, но лучшего места, чем террариум, она не нашла. Она сидела у аквариума с удавом и смотрела на него, змей спал или делал вид, что спит. Тогда Мара увидела, что часть аквариума повреждена, будто бы кто-то царапает стыки снаружи, рвет их когтями. Там ее нашла мать и, лукаво улыбаясь, принялась расцарапывать аквариум, пока из пальцев не полилась кровь. Она потащила Мару за собой, заставив вымыть в ванне себя, заставив тереть ее тело щеткой до кровоподтеков. Это был единственный раз, когда они поняли друг друга, не произнеся ни одного слова.

— Как вы думаете, почему она хотела убить вашего отца. Султан Магомедович Ахматов был человек влиятельный, глава рода первых вождей. Смерть такого человека не может быть результатом желания одного. Не думаете ли вы, что это могла быть спланированная операция? Могла ли ваша мать попасть под чужое влияние и выполнять команды извне?

Лиз задумалась. Она представила перед собой эту женщину, матерью она больше не могла ее назвать. От ее безумного взгляда, улыбки, изгибающей красивый рот в дикой усмешке, становилось жутко. Она придвинула клавиатуру: «Она ненавидела его, как ненавидела и своего сына. Не думаю, что кто-то смог бы заставить ее что-то делать. Она ничего не боялась. Я знаю, что отец долго бил ее, а потом насиловал».

— Вижу, что ваш ответ честен. Принимается. Мы тоже считаем, что смерть вашего отца имеет бытовой характер. Мы допрашивали вашу мать, и она просила вас не возвращать. Не удивляйтесь, она может говорить, когда захочет. Также мы допросили вашу прислугу, и вы должны знать, что ваша мать не раз вынуждала вашего отца отступиться от двери в вашу спальню. Это подтвердили и записи с видеокамер.

Лиз вздрогнула и написала: «Я догадывалась об этом. Во многом мое замужество было ее идеей. Первое, что мне сказал мой муж после церемонии, было то, что теперь я в безопасности».

— Ваш муж неохотно рассказывает об этом, но проведенный анализ его ответов подтверждает ваши слова. И все же, — кот смотрел на нее, не мигая, зеленый глаз больше не улыбался, став жестким и строгим, как синий. — Зачем вам понадобилось убивать медработника? Ваше психоэмоциональное состояние подтверждает, что в вас нет садистских наклонностей, и не получится объяснить этот проступок внезапным желанием. По практике большинство убийств objects of full human’s use contract связаны с патологической страстью к садизму. После этого всех, кто совершил подобный проступок, отправляют на принудительное лечение. Скажите честно, зачем вам и Ю-ли это понадобилось?

«Вы знаете это. Ю-ли должна была все рассказать», — написала Лиз и склонила голову влево, немного насмешливо посмотрев на кота.

— Не могу врать, да, мы имеем ответ Ю-ли. Марфа Юмашева дала полный и исчерпывающий ответ, подтвержденный на 87,6 %. Но мы должны получить ваш ответ. Напоминаю, что это не является преступлением, и ваши ответы помогут в расследовании преступления в высших сферах. Думаю, вы понимаете, о чем я говорю.

Лиз кивнула и задумалась. План они отработали точно, но что надо было делать дальше, она не понимала и очень боялась. Еще недавно желанная свобода, возможность вырваться и сбежать, стать ненадолго свободными подпитывала ее силы. Теперь она гасла, сталкиваясь с неизбежностью возвращения. Пройдет время, уже скоро, и их потащат в расчетный центр, заставят силой препаратов выполнять их приказы. Ю-ли придется терпеть дольше, а она умрет раньше. Лиз знала, что ей осталось не больше двух полных циклов, в тридцать лет ее спишут и утилизируют.

«Мы больше не хотим быть адаптерами», — Лиз вскинула руки от клавиатуры и застыла в задумчивости. Кот ждал, старательно записывая все в протокол. Лиз продолжила: «Здесь нас никто не сможет заставить ничего делать. Это был единственный путь, чтобы нас взяли под арест. Это придумала я. Не скрою, Беджан мне помог, но разве он совершил преступление?»

— Ваш муж не совершал преступления. Но, в связи с вашим делом, а также смертью глав родов, он был взят в разработку. Он знает об этом, знает, что его статус изменен, но его никто не лишил никаких прав и свобод. Кроме одного — он не может покинуть пределы первого круга. Ваш ответ полностью совпал с показаниями Ю-ли. Должен обратить ваше внимание, что Марфа очень слаба, и отсюда она вынуждена переехать прямо в больницу. Ее приступы не проходят, она борется, вы это знаете по себе. Прошло слишком мало времени.

Лиз вздохнула и протянула руку к коту, он в ответ дотронулся до ее пальцев лапой. По телу Лиз пробежали колючие мурашки, она улыбнулась и написала: «Когда они будут использовать наших доноров?».

— Это очень правильный вопрос. Я вижу, что вы досконально изучили юридическую справку, которую для вас подготовили. Ваши доноры будут привлечены к операциям в ближайшее время в том случае, если вы не выйдете отсюда самостоятельно и не согласитесь продолжить выполнять ваши функции. Должен отметить, что в связи с важностью ваших функций, вы и Марфа можете быть принудительно возвращены в расчетный центр. Пока такого запроса не поступало, и без решения суда ваши права не могут быть нарушены. После решения суда о признании ваших прав ничтожными по сравнению с государственной необходимостью, вы измените статус.

«Objects of full human’s use contract?» — Лиз грустно засмеялась.

— Нет, еще ниже. У субъекта договора полного использования есть право завершить договор с выплатой полагающегося штрафа. У вас такого права быть не может.

«И это будет уже скоро?» — Лиз с тревогой посмотрела на кота.

— По нашим подсчетам ваши доноры не выдержат и одной транзакции. Возможно, донор Марфы сможет, но вероятность этого не более 27 %. Исходя из этого, у вас остается около месяца до получения решения суда. Такие суды длятся больше недели, и решение принимает коллегия судей без вмешательства главной базы данных.

Лиз удивленно вскинула брови: «Пророк не участвует в этих судах?»

— Да. Есть глубокое заблуждение, что Пророк повсюду, — кот улыбнулся. — Мне кажется, что ваш муж лучше меня объяснит вам это. Безусловно, Пророк, как единый центр управления нашим государством, влияет на всю нашу жизнь, даже на мою, но никаких мощностей не хватит, чтобы просчитать и контролировать каждый аспект жизни людей. Ваш статус выше обыкновенного гражданина, но вы не лишены права отстаивать свои права, как и остальные граждане. По традиции подобные дела должны рассматриваться коллегией судей. Так завещал Пророк. Не удивляйтесь, люди многого не знают о том, как все на самом деле работает.

«Они и не хотят ничего знать!» — Лиз слишком сильно вдавила клавиши и погладила клавиатуру, извиняясь перед неживым устройством. Пускай оно и было неживым, но и не было мертвым в биологическом смысле. С детства Лиз любила технику, находя в ней надежных и понимающих друзей.

— Не переживайте, вы ее не испортили. Она привыкла и не к такому обращению, — кот грустно улыбнулся. — По моим расчетам, вы хотите передать сообщение вашему мужу.

«Передайте ему, что мы готовы», — написала Лиз и улыбнулась коту.

— Хорошо, ваше сообщение уже передано Беджану. Я напоминаю, что Марфа слишком слаба. Вам будут даны указания и набор препаратов для домашнего ухода. Мы рекомендуем положить ее в больницу.

«Спасибо. Она не захочет этого. Мы справимся. Честно, не переживайте, и спасибо за все. Никогда не думала, что здесь живут настоящие люди. Вы же понимаете, о ком я?»

Кот потер глаза лапами. Лиз показалось, что по его мохнатой морде потекли слезы. Он просто кивнул в ответ и закрыл протокол. Лиз снова почудилось, что за ним, где-то в глубине здания, стоит живой человек, может и не один. Она встала и подошла к коту. Следователь выглядел очень грустным, и все же в зеленом глазу играла радостная улыбка. Лиз обняла кота, чуть не потеряв сознание от удара высокого напряжения, острой тянущей болью наполнившего каждую клетку.

— Должен предупредить, — кот внимательно смотрел ей в глаза. Лиз стояла у стены и улыбалась, несмотря на остатки колющей боли в ногах и спине. — Когда вас объявят в розыск, или вы совершите преступление, а попытка бегства будет считаться и определена как злонамеренное действие, вас будут искать и обязательно найдут. Я не вправе вам сказать больше.

«Я знаю. Спасибо, я вас люблю» — прошептала одними губами Лиз. Кот шмыгнул носом и исчез, и она почувствовала такое одиночество, рвущееся из груди хриплым плачем, что не заметила, как очутилась на полу, уткнувшись лицом в колени. Рядом стоял медработник, вежливо ожидая, когда она перестанет реветь.

Беджан с тоской смотрел на часы. Он вернулся в дом полчаса назад и никак не мог заставить себя переодеться к ужину. Он стоял у окна в рабочем костюме, белая сорочка потеряла вид, галстук с тремя красными полосками на черном непроницаемом фоне небрежно лежал на кровати. Напоминания сыпались каждую минуту, браслет мелко дрожал, принимая новые сообщения от Эмира.

За окном цвело лето, почти что настоящее лето, какое только и возможно в городе. Глядя на аккуратные островки садов и зеленых лужаек посреди идеальных линий стекло-металлических конструкций, Беджан вспоминал раннее детство, когда ему было немногим больше, чем детям Мары. Тогда отец и мать были еще людьми, и летом они могли на пару месяцев выбираться за основной контур четвертого круга, занимая один из брошенных домов в далеком поселке. Отец рассказывал, что когда-то здесь жили люди, и была птицеферма, а бескрайние заросшие борщевиком поля засеивали ячменем и рожью. Маленький Беджан не мог в это поверить, видя перед собой лишь полуразрушенные панельные дома, одинокие, чудом сохранившиеся одноэтажные домики с заросшим одичавшими растениями садом. Он все время спрашивал, была ли здесь война, про которую уже настойчиво рассказывали в детсаду, но отец качал головой и вздыхал. Мать всегда молчала, настороженно озираясь, не подслушивает ли кто-нибудь. Но здесь не было ни души, даже бродячих собак не осталось. Если уходить глубже, идя в сторону разрушенных фабрик, можно было встретить на дороге обглоданные до яркой белизны скелеты разных животных. Один раз Беджан видел скелеты людей, они лежали в канаве и ворчали, смотря бессмысленными черными впадинами глазниц в бесконечное голубое небо. Беджану слышалось, что они именно ворчат, не хотят, чтобы тут кто-то был, кроме них. Мать тогда сильно перепугалась и хотела уехать обратно в город, отец успокоил, запретив Беджану одному гулять по поселку.

Он никогда не вернется туда, никогда не станет веселым и любознательным мальчиком, верившим в людей, верившим людям. В дверь осторожно постучали.

— Слушаю вас, — Беджан улыбнулся служанке, стоявшей у его двери, склонив голову и сцепив руки внизу живота.

— Вас просили придти на ужин. Господин Эмир очень злиться, — она быстро посмотрела на Беджана. В ее глазах была просьба, и он понял, что Эмир вымещает свою злость на прислуге. Как быстро он изменился, став господином, заняв место мертвого отца.

— Я буду через несколько минут. Мне надо переодеться, — ответил Беджан. Служанка кивнула и бесшумно удалилась в столовую.

Беджан задержался у двери, следя за ней. Он простоял еще пару минут, не меняя позы, когда она скрылась за дверью. Он понимал и не понимал тех, кто идет на заключении договора полного использования. Старый хозяин часто бил и насиловал служанок, после одаривая крупными суммами. Он мог бы этого и не делать, но что-то терзало старика, ему хотелось не скрыть свое преступление, а сгладить, накрыть искусным ковром, как закрывали пятна на полу в этом доме. Эмир с первого же дня полной власти бил, кричал, стеная потом от того, что разбивал в кровь свои женские кулачки. Ни о каком поощрении не могло идти речи, он вымещал свою злобу на всех, на ком мог.

— Ты опоздал! — крикнул Эмир, когда Беджан вошел в столовую. Он восседал на кресле своего отца, постоянно ерзая, пытаясь выбрать лучшую позу. Все было бесполезно, и со стороны он напоминал мешок с углем, но вряд ли Эмир когда-нибудь видел такой мешок или топил углем. А Беджан хорошо помнил, как он горит, сколько от него дыма и копоти, и сколько от него радости в мальчишеских глазах, когда он помогал отцу растапливать печку, весь перепачканный, черный, как чертенок. Так называла его мать, мама. У Беджана защипало в носу, и он закрыл глаза, чтобы никто не заметил тонкой слезной пелены. — Ты что, забыл свои обязанности? Чего ты молчишь?

— Я задержался на работе, и мне надо было отдохнуть, — вежливым бесцветным голосом ответил Беджан и сел на свое место. Слуги придвинули его стул, и вскоре перед ним оказалась тарелка с ухой.

— Да мне плевать на твою работу. Знаешь, я думаю, что тебя здесь скоро не будет. Я не стану терпеть тебя в моем доме, как мой отец!

Беджан почтительно склонил голову, когда Эмир упомянул отца. Он встретился взглядом с матерью Эмира. Она незаметно улыбнулась ему. В ее глазах сегодня не было пугающего блеска, рот не кривился в дикой усмешке. Беджан невольно залюбовался ей, одетой в темно-зеленое платье без украшений, что было удивительно. Обычно она надевала большие серьги, наматывала на шею жемчужные бусы, а все пальцы были в громоздких для женщины перстнях. Сейчас она очень была похожа на Мару и как мать, и как сестра. Она медленно опускала ложку в прозрачный бульон, ждала, когда масляная пленка полностью покроет ее, и, почти не двигаясь, отправляла ложку в рот. Эмир продолжал что-то кричать, требуя ответа от Беджана, а он смотрел украдкой за тем, как изящная статуя напротив играет в человека.

— Уберите это дерьмо! — Эмир в ярости бросил тарелку с недоеденным супом в стену. Обученный слуга успел поймать ее, на белый фартук плеснуло светло-желтой краской. — Знаешь, Беджан, я так решил. Ты не улыбайся, тебя это касается, я обо всем договорился. Ты завтра же заберешь Мару оттуда и приведешь ее сюда, а дальше вали куда хочешь. Посмотри, ну посмотри свой статус. Ты скоро будешь никто, понял?

— Мара не хочет возвращаться. Она должна сама решить, что будет для нее лучше, — спокойно ответил Беджан. То, что он был под следствием и ему запретили выезд за границу первого круга, Беджан знал, более того, он ожидал этого. — Пока на твой счет я не получал никаких распоряжений. Когда Пророку будет угодно, тогда я покорно приму его волю.

Он вежливо склонил голову и прижал руку к сердцу. В глазах искрилось столько насмешки, что даже Эмир смог отчетливо заметить это. Женщина напротив опять улыбнулась Беджану, сложила губы трубочкой и подула в его сторону. Чтобы это ни значило, Беджан вдруг понял, что она ждет. Спокойная и хладнокровная, незажатая в тиски препаратов, как обычно, она ждет в засаде, готовая нанести удар. Сейчас она напоминала змею, застывшую перед броском, гипнотизирующую жертву неподвижным взглядом.

— Если она не захочет идти сама, я эту тварь за волосы вытащу оттуда! — взревел Эмир. Беджан отрицательно покачал головой, но Эмир этого не замечал. Он смотрел на мать, требуя от нее почтения и одобрения. Лицо его менялось ежесекундно от лютой ненависти до жалкой мольбы. — Она отработает свое и пусть валит отсюда. Я прикажу вывести ее в четвертый круг, там пусть и сдохнет. Ты не думай, что я дурак! Я знаю, что она скоро и сама сдохнет. Ой, отец не создал смену, забыл про это, старый болван. Но у нас есть резервы — я сам позабочусь об этом! Женщина ткнула ложку в тарелку и со страшной силой провела по дну. Раздался резкий скрип, от которого Эмир вздрогнул и замолчал, пугливо глядя на мать.

Слуги поменяли блюда, положив каждому справа по устрашающего вида ножу для мяса. Беджану захотелось есть, и дело было не в том, что мясо было приготовлено прекрасно, мягкая, пышущая жаром баранья отбивная. Он следил за женщиной напротив, как она с удовольствием режет мясо и отправляет аккуратные кусочки в рот вместе с шариками зеленого горошка под покровом воздушного картофельного пюре. Мара тоже очень любила мясо, в этом они были с матерью похожи, в остальном их привычки и пристрастия к еде не совпадали.

Эмир долго ковырялся с отбивной. Он ругался, злился, обещая наказать повара за плохую прожарку и жесткое мясо. Женщина отпила вина из высокого непрозрачного бокала из синего стекла. Она пристально посмотрела на сына, и он замолчал, сделав обиженную морду.

— Завтра срок ожидания кончается. Ты знаешь, Эмир, что в сложившейся ситуации место Мары займет ее брат, — Беджан отпил воды из бокала, вино и другой алкоголь он не употреблял.

— Не смей называть этот биореактор ее братом! — взревел Эмир. — Это всего лишь донор! Он даже не человек, он даже не эти куклы, которых мы купили!

Эмир ткнул ножом в слуг и захохотал. Женщина с силой провела ножом по тарелке, скрип был невыносимый, и Эмир завыл.

— Мама! Прекрати, пожалуйста!

Женщина отложила нож и посмотрела на Беджана. Она больше не улыбалась, губы сомкнуты, челюсть напряжена, а в глазах горит маниакальная решимость. На секунду Беджану показалось, что болезнь вновь одолевает ею, что еще секунда, и она разразится диким смехом, как это часто бывало за ужином. Она еле заметно качнула головой, левый край рта дрогнул в презрительной усмешке. Она перевела взгляд на сына, ожидая от него продолжения.

— Этот донор отработает свое. Два цикла он выдержит, а больше нам не надо. Папаша мой не доделал, а я сделаю, и наш род будет главным. У него не хватило духа выгнать этих Юмашевых, а я заберу себе все! Понял, ты? Можешь так и передать наверх в своих отчетах. Я получил на это благословение Пророка! — Эмир гордо посмотрел на него и мать. Схватив кубок отца, он с жадностью стал пить вино, булькая и чавкая.

— А ты не думал, что у рода Юмашевых есть такое же благословение? — Беджан склонил голову и улыбнулся. — Ресурсы их донора велики.

— Но у них нет смены! А эти ублюдки скоро подрастут, пару лет мы продержимся до того момента, как я их введу, — Эмир запнулся, нечетко понимая свою мысль.

— Они слишком малы, чтобы стать адаптерами. Напомню тебе, что адаптером может быть только женщина.

— Или модифицированный мужчина. У нас будет два адаптера сразу и никаких больше доноров! Скоро им будут давать гормоны. Я их хозяин. Ты до сих пор не понял, что все уже согласовано наверху? У меня есть благословение от Пророка!

— Можешь так не орать, здесь нет никого, кто бы с тобой спорил, — заметил Беджан. — Но я тебе напомню, что у рода Юмашевых тоже есть такое благословение.

— Ты врешь! Ты не можешь этого знать! У тебя не тот уровень!

— Запроси сам, — Беджан принялся за еду, украдкой следя за женщиной. Все это время она не сводила глаз со своего сына.

— Посмотрим, кто окажется прав, — буркнул Эмир и допил вино. — Еще налить!

Ему налили полный кубок, и он с жадностью набросился на него. В глазах Эмира заблестел злой пьяный огонек. Он ухмылялся, с торжеством глядя на Беджана.

— А знаешь что еще, а? — он хихикнул и ткнул в его сторону вилкой. — Я не мой папаша, который заигрался с биоинженерией. Я буду действовать по-старинке, понимаешь, о чем я?

— Нет, не могу знать твои мысли, — ответил Беджан и вытер рот салфеткой. Еда была прекрасная, и даже вид брызжущего слюной Эмира не смог испортить блаженного спокойствия.

— Я запросил медкарту Мары. Знаешь, что она еще способна иметь детей? Но ты тут ни причем, ты никто! — Эмир загоготал, захлебываясь от хохота. — Я бы хотел, чтобы ты видел это, как я буду трахать твою жену. Я имею право — во мне течет кровь Пророка, я ношу в себе семя Пророка!

Беджан внимательно смотрел на Эмира. То, что он говорил, было правдой, и он имел право в целях продолжения рода потомков Пророка оплодотворять Мару. В его случае оплодотворение становилось грязным и уродливым действом. Старый глава рода отдавал свой материал в лабораторию, где его скрещивали с яйцеклетками Мары в поисках здорового потомства и сохранения генов потомков Пророка. Получилось один раз, и то с яйцеклетками матери Мары. Вырождение рода было слишком сильным, и все завязавшиеся организмы утилизировались, как дефектные. Ни Эмир, ни Беджан не заметили, как женщина взяла нож и до белизны в костяшках сжала его рукоять.

— А когда ее дочь подрастет, то я быстро ее осеменю. Старик был бесплоден, он был способен создать только уродов!

Эмир не успел договорить. Когда он победно облокотился о высокую спинку кресла, подбирая слова, давалась ему это тяжело, он был сильно пьян, женщина встала и одним движением воткнула нож ему в левый глаз до половины рукояти, пригвоздив его голову к спинке. Эмир застыл, потом тело дернулось, а правый глаз так и остался таращиться мертвым взглядом на всех. Он был мертв, так просто и так быстро. В столовой стало невыносимо тихо, слуги боялись дышать, но никто не посмел сдвинуться с места.

Женщина грациозно села. Вытерев руки салфеткой, она протянула руку к Беджану, и он отдал ей нож. Женщина принялась за остывшую отбивную. Когда она все съела, Беджан сам подлил ей вина. Она пила медленно, смотря прямо в глаза, не мигая, заставляя Беджана не отводить взгляда.

— Ты должен увезти их, — хрипло проговорила она. Беджан закрыл ненадолго глаза и открыл, без слов соглашаясь с ней. Она улыбнулась, в ее наряженной улыбке, уже несущей в себе признаки надвигающегося приступа, он увидел искреннюю радость и немного счастья. — Я в тебе не ошиблась. Мара выживет, я знаю. А теперь уходи, я больше не смогу вернуться.

Лицо женщины исказилось от внутренней борьбы. Она замахала на него руками, и Беджан поклонился ей и вышел. Стоя за дверью и проверяя свой статус, система разрешала ему покинуть место преступления, записи камер было достаточно, он слышал, как мечутся слуги, и как утробно кричит она, переходя от плача в хохот, теряя последние частицы разума. Он перестал слышать ее крики, хотя они и не прекращались. Беджан видел ее глаза, счастливую улыбку. Здесь все было кончено.

Ночное небо осветилось сигнальными огнями, ударили с трех точек лучи прожекторов, выхватив медленных патрульных дронов. Все погасло также резко, как и вспыхнуло, глаза с трудом привыкали к темноте. Беджан зажмурился, отгоняя от себя назойливые вспышки и яркий свет прожекторов в небе. Смысла в прочесывании неба прожекторами не было, они остались как память, отголоски далекой войны, указание для спящих, что враг не спит. Беджан никак не мог отделаться от детской привычки следить за лучом прожектора. Перед глазами больше не вставали картины героических воздушных боев между роботами за столицу, налепленные из кадров псевдоисторических фильмов и роликов, которые запоем смотрели все мальчишки в школе, представляя себя героическим оператором робота или командиром целой эскадрильи роботов-истребителей.

Зашелестел гравий, послышался тихий гул электродвигателя. Беджан встал со скамьи и пошел навстречу одинокой инвалидной коляске. Она была старая, скрипела колесами, застревая в гравии, часто пробуксовывая. Новые были и удобнее, и мощнее, позволявшие пассажиру не задумываться о дороге и скорости, робот сам вез по нужному маршруту. В этой части небольшого парка не было видно корпусов пансиона. Здесь доживали свой век важные лица первого круга, которых выгнали из дома, чтобы не мешались, и содержались доноры адаптеров. Жильцы редко пересекались друг с другом, большинство не хотело никаких контактов, находясь в глубоком маразме или под действием сильных препаратов.

Коляску сопровождал медработник, высокий с широкими плечами, но лицо напоминало о том, что когда-то он был женщиной. Когда коляска застревала, медработник подталкивал или приподнимал из колеи, перенося на ровную часть.

— Беджан, я так рад, что ты пришел! — старик в коляске приветливо помахал костлявой рукой

— Здравствуй, Марат. Я не мог не придти, — Беджан без брезгливости пожал ему руку.

— Да, все так быстро меняется, — вздохнул старик. Он был лысый, без бровей и ресниц. Сквозь тонкую кожу проступали нити вен и артерий, кожа обтягивала кости, на которых не осталось ни лоскута мышечной ткани.

Беджан взял коляску и кивнул медработнику. Она улыбнулась и села на ближайшую лавку, достав из кармана халата планшет.

— Она любит читать, — пояснил старик. — Знаешь, в таком месте любой начнет читать. Я познакомил ее с античной литературой, и она делает успехи.

— Она? — удивился Беджан.

— Конечно она. Ты разве сам не видишь, что это женщина. Не важно, что в нее накачали, она все равно остается женщиной, — он приветливо помахал медработнику, женщина улыбнулась и поправила белую шапочку, не желавшую ровно держаться на отросших до ушей волосах.

— Я стараюсь не думать об этом.

— И правильно, незачем об этом думать. Но у меня больше ничего нет, остается только думать, — старик поднял руку, и они остановились. Он долго смотрел на луну, считал про себя звезды и улыбался. — Расскажи, как моя сестра? Я боюсь, что не выдержу.

— Она все вспомнила. У нас есть время, тебе нечего бояться.

— Кроме смерти. Но я ее не боюсь, — старик тихо рассмеялся. — Мне иногда кажется, что я давно уже умер, вот донашиваю тело, а сам уже где-то далеко отсюда.

— Мне трудно это понять.

— Тебе и не надо ничего понимать, — старик строго посмотрел на Беджана. Сейчас он был очень похож на Мару, умевшую смотреть точно также. — Поехали. Меня выпустили ненадолго, и я хочу проехать этот парк в последний раз.

Беджан покатил коляску, совершенно не чувствуя веса. Коляска отключилась, решив, что ее помощь больше не нужна. Проехав по аллее до конца, они свернули на темную дорожку, выводящую к забору.

— Как Эмир? Этот придурок ничего не натворил?

— Ваша мать убила его сегодня за ужином, — без эмоций ответил Беджан. Смерть Эмира никак не отозвалась в нем, сплошная липкая пустота.

— Что ж, так оно и должно было кончиться. Ты этого не знаешь, но мать часто навещала меня. Когда она бывает в себе, тогда она приезжала ко мне. И мы гуляли. Она любила эту дорожку, где никого не видно. Она несчастная, мне ее искренне жаль.

— Да, ты прав.

— А Мара знает? Она оставила себе новое имя?

— Да, она теперь называет себя Лиз. Про смерть Эмира она ничего не знает.

— Жаль, что мы так ни разу не встретились, — старик тяжело вздохнул. — С другой стороны так лучше для нее. А как малыши, ты забрал их?

— Да, все сделано. Мы ждем, когда Мара выйдет.

— Я волнуюсь. Зря она навязала на себя эту Ю-ли. Бросила бы ее и все. Она слишком слабая, я знаю это. Не думай, что мы тут ничего не знаем друг о друге. Я знаю ее донора. Я думаю, что он не выдержит.

— Это плохо, тогда у нас будет меньше времени, — Беджан повернул обратно, идти вдоль забора не разрешалось.

— Я вот все думаю и надеюсь, что вся эта подлая система рухнет, — сказал старик после долгого молчания.

— Не рухнет, но изменится. Система слишком устойчива, и люди не захотят перемен. Большинство все устраивает, и мало кто захочет менять понятную жизнь. В их понимание это означает, что жизнь справедливая.

— Да-да, я все это понимаю. И все же верх надо срезать. Пускай, и придут такие же, ходившие в слугах у этих. Все равно ненадолго всем дадут вздохнуть свежего воздуха. Как бы тебя не топили, бывает, что хватка ослабнет, и тогда всплывешь, увидишь солнце, вдохнешь чистого кислорода. И пусть тебя тут же утопят обратно, но память останется.

— Ты слишком это идеализируешь, — покачал головой Беджан. — В этом ты полная противоположность Маре. Она не верит в перемены, и я не верю.

— Но ты же пытаешься их совершить. Почему ты это делаешь?

— Я дал обещание отцу. Ты прав в том, что будут перемены, кратковременные и многие их не заметят, но они будут вынуждены поменять правила на самом верху. Да, я знаю, что это игра высших, что нас используют, но и мы используем их. Разве не так?

— Все так. Ты знаешь свою смерть, и те, кто руководил тобой, они первые будут требовать твоей казни.

— Они не знают, что мы решили, этого не знает и Мара, иначе бы они вытянули все из нее.

— Она не будет против. Для меня главное, чтобы ее детей не ждала наша судьба. Пусть проживут обыкновенную и пресную жизнь. Нет ничего хорошего быть важной государственной функцией. Неужели и у них там то же самое?

— Никто не может знать, кроме тех, кто имеет доступ. Думаю, что система похожа. Мы слишком низки, чтобы это понять.

Запищал браслет старика. Он вздохнул, и Беджан повернул к аллее.

— Вот и мое время вышло. Получается, что во всех смыслах, — старик тихо засмеялся. — Я вот никак не могу себя вспомнить. Я помню себя только таким дряхлым, источенным и изъеденным. Сколько во мне осталось от меня? Не знаю, никак не могу подсчитать. Я придумал себе воспоминание. Мы еще малыши и вместе. Рядом с нами наша мать, пускай этого и не было, и мы счастливы. Пусть так будет! Сделай так, Беджан, сохрани Мару и детей, тогда…

Он замолчал и протянул руку. Беджан пожал, почувствовав, как старик вложил все силы в последнее рукопожатие.

— Прощай, Беджан. Не говори обо мне Маре.

— Она спросит, и я не буду врать, — покачал головой Беджан.

— Может ты и прав. Слишком много вранья окружает нас. Делай так, как чувствуешь. Прощай.

Беджан крепко пожал его руки, чувствуя, как мертвенный холод пронизывает молодого старика, забираясь под кожу, стискивая сердце. Медработник покатил коляску к корпусу, А Беджан никак не мог унять дрожь в теле. Они всегда разговаривали загадками, оставляя в недосказанности большую часть того, что копилось в душе.

Беджан шел по ночному парку, ускоряясь с каждым третьим шагом, считая про себя, пока не перешел на бег. Камеры тут же засекли бегущего человека. На браслет пришло уведомление, что он может быть в опасности, не требуется ли помощь. Беджан отменил все запросы, и побежал изо всех сил.

Когда он добежал до стоянки в четырех километрах от пансиона, он никогда не ставил машину рядом, чтобы было меньше записей в логе, Беджан тяжело дышал, а перед глазами висели красные круги. Он понял, что очень устал. Бороться с собой больше не было сил, он сел в машину и задал маршрут наугад, не думая, что следует делать сейчас. Камеры видят его, он сам активизировал режим слежки. Засыпая, он подумал, что все сделал правильно. В его жизни, как и в жизни большинства, не было своего укромного угла, где человек мог бы остаться один сам с собой. Оставался единственный путь спрятаться — заставить систему специально следить за тобой, делать все максимально бессмысленно и глупо. После такого человек получал направление к психиатру для реабилитации, но на короткое время его считали неопасным и бесполезным.

Робот кружил по городу, все ближе подбираясь к границе первого круга, стремясь в старый город, заброшенный после войны, оставленный молчаливым памятником. Новый город располагался в западной и юго-западной части старой Москвы. Кругами это называли условно, по факту они больше напоминали малые княжества со своей границей, инфраструктурой и валютой. Второй круг располагался на северо-западе и частично на севере старого города, границей служила брошенная транспортная артерия старой Москвы, по документам ее называли третьим кольцом, внутри которого начинался мертвый город, огромный памятник, посещали который в основном школьники и студенты третьего и четвертого круга.

Третий и четвертый круг называли Москвабад, по аналогии со старыми городами Средней Азии, канувшими в небытие, как и большинство старых агломераций после войны. Основная часть населения собиралась вокруг главных агломераций, сохранивших свои исторические имена, в память о прошлом величии. На княжества или первый, второй и третий круги делились Казань и Ленинград, раньше он назывался как-то иначе, но Беджан так и не смог найти, постоянно натыкаясь на блокировку. Карта страны сохранила очертания и наименования из прошлого, исчезли малые города и поселки, вымерли до почерневшего фундамента деревни, вся пахотная земля была отдана роботам, за которыми следили вахтовики инженеры и слесари. Чем дальше шла дорога от Москвабада к Уральским горам, тем безлюднее становилась земля. Беджан знал из курса официальной истории, которую преподавали в университете, в школе учили только истории побед и завоеваний, что и в лучшие времена, еще до глобальной войны, за Уральскими горами жило мало людей, и большинство стремилось уехать в центр ближе к Москве и Ленинграду или уехать в другую страну. Думать о том, зачем нужна такая огромная территория, изрытая гнойниками добычи металлов, пустотами под землей, где когда-то был природный газ и нефть, не разрешалось. Люди должны были гордиться и радоваться, что живут в такой большой, а значит Великой стране, сквозь которую шли эшелоны с отходами атомных станций, текли реки сгущенного осадка сточных вод издалека, заполняя пустоты, наливая овраги, котлованы и заливая живые поля.

Ничего этого не могли знать люди, проживавшие в закрытых зонах, микрогосударствах или колониях, подчинявшихся Москве. Люди не хотели ничего знать, удовлетворяясь понятной и справедливой жизнью, зная свое место и свою цену.

Робот вез Беджана по городу, идя по случайному маршруту. Такой простой код мог собрать даже самый глупый школьник, и у Беджана было много заготовок. Раз в полгода он позволял себе вот так кататься по границам зон, не выезжая и не въезжая во второй круг, о третьем и речи идти не могло, его бы затормозили на первых же ста метрах шоссе. Как только камеры ловили его автомобиль, роботу приходило напоминание и указание, и робот послушно менял маршрут. Въехать в запрещенные зоны можно было только при ручном управлении, но быстро приходил блокирующий сигнал с вышки, и машина вставала на месте, беспомощно мигая фарами. Разблокировать автомобиль мог только полицейский наряд.

Он проснулся от настойчивого писка. Звук был невыносимым, высоким и истеричным, Беджан сам установил сигнал, игнорируя настойчивые рекомендации, зная, что другие варианты никогда не разбудят его. Робот встал на границе старого города, нулевого круга, как называли его в шутку чиновники из министерства. Дальше машина ехать не могла, путь был закрыт бетонными блоками, изъеденными временем и ветрами. Влево и вправо уходила разрушенная дорога, высохшая и заброшенная река города, когда-то оживленная и неспящая магистраль внутри неспящего города.

Беджан вышел, шепотом отдав команду, чтобы робот ждал его здесь. Машина послушно встала на стоянке, присоединившись к допотопной зарядной станции. Беджан огляделся, пытаясь представить старый город таким, каким он видел его в хронике и на фотографиях. Ничего не выходило — эта пустынная местность с редкими обломками зданий, вспученным асфальтом, выщербленным временем до вида грязной губки, и больше ничего, сплошная тьма впереди и резкий свет от осветительных мачт позади. Все говорило о том, что надо возвращаться назад, к свету, к жизни, в прекрасный мир первого круга, до которого было всего пятьдесят километров. Беджан знал это и пошел во тьму.

Ему пришлось надеть очки, чтобы не провалиться в трещину в земле или не свалиться в яму, оставленную лихим снарядом. Он до сих пор не мог для себя уяснить, кто и с кем воевал. Всех учили еще с детсада, что страна воевала за свободу со всем миром, возжелавшим погубить священную землю и поработить предков. Первые сомнения в Беджана вложил отец, всегда морщившийся и кашлявший, когда Беджан отвечал заученный урок матери. Мама старалась держаться, изображая лицом каменную статую, но и по лицу камня нет-нет да пробегала тень сомнения и злости. Когда Беджан с классом был на экскурсии в старом городе и впервые увидел брошенный и разрушенный почти до основания город, он спросил, почему его не восстановили, почему бросили самое сердце Родины. Ему никто не ответил, а мать вызвали на собрание в школу, после которого она долго била сына, чтобы он никогда больше не смел раскрывать рот. Ее остановил отец, вернувшись с работы, и они проговорили всю ночь. Отец знал мало и не верил тому, что утвердили как правду. Беджан не сердился на маму, не головой, а другим внутренним чувством, еще не осознанным и пугающим, что мама боялась за него и не знала, как объяснить по-другому. Их воспитывали также из поколения в поколение, не разрешая спрашивать, не разрешая думать, учили молчать, до атрофии собственного Я, до полного слияния с государством.

Он шел сквозь сгущавшуюся темноту. Луну и звезды закрыли тучи, почему-то в этом месте всегда скапливались тучи и часто шел затяжной дождь, будто бы планета хотела водой скорее размыть останки города, стереть его со своего лица. Он видел рельеф, очки не меняли цвета, не подсвечивали зрение, помогая глазу адаптироваться, обозначая неровности и опасные места. Позади осталась площадь с оплавленным памятником, карта не могла найти точного наименования. Он шел по Ленинскому проспекту, часто останавливаясь, чтобы обойти препятствие или лучше рассмотреть останки зданий. Туристические маршруты прокладывались по бывшему Ярославскому шоссе или с юга по Каширскому шоссе, где дорога чудом сохранилась, и робобус мог без проблем проехать в очищенные части старого города.

Слева был пустырь, карта подсказывала, что раньше здесь был Нескучный сад, от которого не осталось ни одного дерева, лишь покрытая расплавленным бетоном черная набережная. К воде спускаться было опасно, там могли ходить лишь патрульные лодки — река была полностью отдана роботам, как и весь старый город. На пустырях стояли роботы. Их было столько, что глаз не хватало объять стройные ряды, вычерченные безмолвным машинным интеллектом. Многие из роботов доживали здесь свой век, их отправляли на склад под открытым небом, изредка привлекая для расчистки снега или других работ. Любой робот был условно гражданским, и его без особого труда могли оснастить ракетной установкой или сделать роботом-сапером. Из больших роботов, отработавших свой срок, делали минопроходческие щиты, которых скопилось столько, что идя по проспекту уже больше двух часов, Беджан устал их считать. У него была привычка с детства все пересчитывать, этому его научила мама, так было легче справляться с эмоциями и обманывать камеры.

Когда Беджан дошел до бывшей Калужской площади, он сильно устал. На площади остался почерневший от гари памятник, карта точно называла имя этого человека, но кто он был, и почему ему поставили памятник, Беджан не знал. В курсе истории и материалах библиотеки имя этого человека отсутствовало, словно кто-то специально стер его, зачистил следы. И все-таки он был, не зря стоит памятник и в честь него назван проспект и целый город. Отец Мары как-то за ужином шутил, что у Пророка есть разногласия с этим памятником. Беджану очень хотелось расспросить его, определенно Ата что-то знал, но этого делать было нельзя. Вот так и уходят знания со стариками, исчезают полупрозрачные обрывки прошлого, а впереди могло быть только будущее. И его Беджан видел сейчас, наблюдая за тем, куда смотрит Ленин.

Каменный человек смотрел на вспученную от взрывов и жара дорогу. Правая рука что-то держала в кармане, левая опущена, готовая в любой момент к действию. Беджан не видел его лица, сбитого осколками снарядов, удивительно, что осталась большая часть головы. Беджан забрался на постамент и смотрел на дорогу — перед ним было будущее: в ночном небе летали дроны, что-то непонятное и хаотическое было в их полете, не зная маршрутов и программы можно было подумать, что они играют. Он слышал, как по реке ходят патрульные роботы, как тянется самоходная баржа с контейнерами, едва не касаясь дна реки. Большая часть мостов была разрушена прицельными попаданиями ракет, дороги разбомблены и брошены, и остался, как и в прошлом, речной путь из одной части города в другую. И здесь будущее встречалось с прошлым, но здесь не было ни одного человека — человеку здесь больше не было места.

До рези в животе и горле хотелось есть и пить. Беджан шел по Большой Якиманке, включив в очках режим достраивания, видя темные силуэты зданий, которые когда-то здесь были. Сквозь силуэты он видел пустыри и воронки от снарядов и ракет, и бесчисленное множество роботов, ждущих команды у зарядных станций из прошлого века. Техника работала до сих пор, подземные коммуникации погибли, и каждые сто метров стояли вышки ЛЭП, питавшие роботов и несущие на себе громоздкие и вечные станции управлении, объединенные в единую сеть, дублирующие друг друга на случай повреждения, на случай новой войны, о которой никогда и никто не забывал. Все жили в ожидании вражеского удара, не зная и не понимая, что значит война, воспринимая ее беззаботнее, чем природные катаклизмы.

Дойдя до Патриаршего моста, Беджан выбился из сил. Скоро рассвет, он идет уже больше четырех часов, успел подвернуть ступни на выбоинах, угодил несколько раз в трещину, порвав штанину и расцарапав в кровь левую ногу. Мост был почти разрушен, ни одна машина не смогла бы проехать по нему. Баржи были низкие и свободно проплывали под ним, каналы расширили, заполнив водой из подземных рек. Вода свинцовая, от нее воняло затхлостью, перемешанной с непонятным химическим запахом, напоминавшим топливо для древних машин.

Он взошел на мост и прошел почти половину, идя по балкам, обнажившимся внутренностям моста. Пришлось снять очки, уведомления об угрозе жизни мешали идти. Перед ним был выжженный участок земли, он знал, что здесь была крепость древних, памятник и символ власти. Они называли ее Кремль, такие крепости были и в других городах, отец рассказывал, что на севере что-то сохранилось. Но в центре, в самом сердце страны ничего не осталось. В этом месте особо остро ощущалось, что власти смотрят только в будущее, начисто, с остервенением уничтожая память о прошлом.

Слева виднелся памятник царю, от которого остались только ноги. Голова и туловище оплавились, и ноги словно одели в уродливую юбку. Беджан перешел мост и спустился к набережной. Ее почти не тронула война, сквер сгорел, как и любая органическая жизнь в этом городе роботов, не принимавшем больше ничего, кроме ферро-углеродной формы жизни. Беджан медленно шел по скверу, превратившемуся в стоянку дронов, мигавших ему сигнальным светом. Он решил, что они его приветствуют, и приветливо помахал, получив в ответ яркий столп света.

Он ненадолго ослеп, мелкими шагами продолжая путь. На востоке небо подернулось кроваво-красной нитью, заливая пустыри на другой стороне реки кровью звезды. Он стоял у памятника. Его пощадила война, кто-то отмыл, и отлитые статуи немного блестели чистотой. Названия было не нужно, он знал, что перед ним грехи человеческие, которые одолевают и калечат детей. Дроны охраняли памятник, он чувствовал, что за ним следят, что ему не позволят ничего сделать с этими фигурами. Нет, он не получал уведомлений, не сжимался с угрозой браслет на руке — Беджан это чувствовал.

Он снял пиджак и постелил на асфальт. Встав на колени, он готовился совершить намаз. Роботы успокоились, если бы они могли, то встали с ним рядом, ведь звезда общая для всех, какая бы в тебе не билась жизнь.

Коридор длился и длился, нарочно запутывая изгибами, заставляя беглеца испугаться и повернуть обратно. Он был мертв, как все построенное человеком из песка и железа, и одновременно жил своей, непонятной для человеческого разума жизнью, пропитанной болью и муками тысяч человеко-тел, сгинувших в этих стенах много лет назад. Возможно, в прошлом по этому коридору выводили заключенных в последний путь, сажали в черный фургон и увозили на полигон. Лиз читала об этом в одной книге, которую нашла в библиотеке отца. Книга старая, страницы выцвели настолько, что текст читался с трудом, и отец прятал ее от всех, поэтому Лиз так тянуло к ней. Она читала ее украдкой, не делая сканов или фотографий, старалась не читать шепотом, так лучше запоминалось, чтобы камеры не распознали текст по движению губ. Неспящие глаза государства могли и сами заглянуть в книгу и попытаться распознать текст, но что-то сломалось в продуманном алгоритме, и камеры не сканировали страницы, следя под потолком за всеми и всем, что происходит, закрывая всевидящий глаз с той же легкостью, как полицейские не видят разрешенных бесчинств высших граждан.

Лиз медлила. Она останавливалась и оглядывалась назад, чувствуя холод в груди, желая побежать назад в спасительную камеру, запереться в своей келье и не выходить, пока ее не выволокут, не скрутят и не бросят в кузов, как барана. Она понимала, что так работает защитная программа, что она изо всех сил старается напугать, довести до паники, когда перестает работать ее мозг, еще живой и настоящий, без инородной надстройки, горячий и пульсирующий, как дикий зверь, почуявший свободу, готовый все отдать за шанс вырваться из клетки. Никто ее не сопровождал. Находясь в полумраке, едва различая темно-зеленый цвет стен, оставшихся точно такими же, как и сто лет назад, слой краски стал толще, и масляная краска перестала блестеть, Лиз слушала, как снаружи сюда рвется ветер, слабым сквозняком щекоча голые ступни. Она вдруг поняла, что пол ледяной, до ломоты в костях, такой же безликий и молчаливый камень, как и все, что окружало ее с рождения. И она побежала вперед — прочь от этого места, прочь от себя, зовущей спрятаться, кричавшей в самое сердце, грозившей смертью. Паника сжимала горло, ей не хватало воздуха, а коридор все не кончался, и из его стен доносились стоны бывших здесь, здание стонало вместе с ними, дрожало, пол пошел острой волной, ужасно заболели ноги, словно кто-то вонзил в них десятки крохотных стрел с ядом. В сознании, уже на излете, когда дыхание кончилось, и начался медленный обморок, вспыхнула мысль, что это не она, что это все ее бред, она не сошла с ума, просто надо пережить, перетерпеть.

Кто-то поднял Лиз с пола и понес на руках. Она не могла открыть глаза, не могла отдышаться, воздуха не хватало. Воздух был таким пустым, что казалось легкие ничем не могут наполниться, сдуваясь, как проткнутый воздушный шарик. Свет обжег глаза, Лиз зажмурилась и долго не разрешала себе открыть глаза. Дыхание успокаивалось, сердце больше не сжималось ледяными пальцами, лишь угасающая паника жгла голову, заставляя кровь стучать в висках, колоть толстой иглой под затылком.

— Можешь открыть глаза, — услышала она знакомый голос, добрый и слегка насмешливый. Лиз приоткрыла левый глаз и тут же закрыла его, свет все еще больно бил по глазам, требуя от нее повиновения. — У нас много времени, мы никуда не торопимся.

Голос Беджана успокаивал, он, как ливень летом, успокаивал землю, давал время отдышаться. Лиз открыла глаза и улыбнулась. Сидеть на жесткой скамье было до колких мурашек приятно, вот так просто сидеть на свободе. Она тихо засмеялась, смотря в его внимательные глаза. Он не улыбался, следя за ней, за ее реакциями, держа запястье ее левой руки в сильных пальцах, одними губами считая пульс. Лиз встала и пошатнулась. Он поймал, крепко и в тоже время нежно держа, не опуская взгляда от ее глаз. Лиз потянулась к нему и поцеловала, робко, без показной страсти. Поцелуй обжег губы, впуская его тепло в самое сердце.

— Ничего, скоро пройдет. Это все фантомная блокировка. Тебе придется научиться отличать реальность от галлюцинаций. Ты же знаешь это, вспомнила, что я тебе рассказывал?

Лиз кивнула и поцеловала его, долго, без смущения, не думая о том, что за ними наблюдают.

— Хватит! Я вообще-то тут сижу! — возмутилась Ю-ли, беззлобно фыркнув. Она вышла раньше, сразу побежав, чувствуя, что точно сбежит обратно и спрячется. Беджан поймал ее у выхода, Ю-ли успела свалиться в обморок. От лавки болела спина, хотелось пить и есть, но больше всего хотелось спать, вернуться обратно. Она несколько раз пыталась это сделать, но ее останавливал Беджан.

— Мы тебя больше часа ждали!

Лиз подошла к ней и, обхватив лицо теплыми ладонями, и поцеловала Ю-ли в глаза. Ю-ли прижалась к ней, уткнувшись лицом в грудь.

— Пора идти. Здесь слишком долго оставаться нельзя. У вас не должно быть выбора, а то вы сломаетесь. И это будет не ваша слабость, просто программа слишком сильна.

Лиз помогла Ю-ли подняться, и, держа ее под руку, пошла за Беджаном. На стоянке она не увидела машины Беджана, он остановился у небольшого фургона с эмблемой транспортной компании. На таких обычно развозили продукты и другие товары, робот ехал сам по маршруту, и в машине сидели грузчики. Как бы не был роботизирован город, относить контейнеры и пакеты должны были люди из плоти, даже без экзоскелетов, так было проще и дешевле.

— Вам придется ехать здесь. Не бойтесь, там вполне удобно, — Беджан открыл заднюю дверь фургона и жестом пригласил их внутрь. На полу лежали надутые спальники, закрепленные к полу, чтобы не качало во время езды. Возле каждого спальника стоял металлический ящик с термосом и бутербродами, из решеток вентиляции дул прохладный ветерок. Не хватало только туалета, места для него не осталось.

Лиз помогла Ю-ли забраться, девушка с трудом стояла на ногах, часто закатывая глаза. Взглянув на Беджана, Лиз залезла в машину. Перед тем, как дверь закрылась, она увидела высокого пожилого мужчину рядом с Беджаном. Они о чем-то переговаривались кивками и жестами. Она доверяла Беджану, пугливая мысль, что он предаст их, недолго точила ее сердце.

Внутри оказалось вполне уютно, нельзя было стоять, потолок был слишком низким. Они поели, забавно раскачиваясь, когда фургон поворачивал. Ю-ли много смеялась, на время забыв про усталость. В спальники Беджан положил чистые пижамы, мягкие, из толстой приятной ткани. Ю-ли прижала пижаму к лицу и долго дышала, чувствуя запахи лета, вкус цветов и щебет птиц. Лиз ощутила запах вишни и начавшей цвет яблони. Они переоделись, Лиз сложила чадру, больно коловшую тело. Ю-ли отшвырнула свое платье и косынку, с ненавистью смотря на грубую ткань. Отец Ю-ли назначил ей послушание, заставляя ходить полностью закрытой, в платье и платке из грубой плохо обработанной ткани, ужасно коловшей кожу, до тошноты жаркой, не разрешая расстегнуть ни одной пуговицы на впивавшемся в шею и подбородок воротнике. Они легли и, взявшись за руки, уснули.

Фургон выехал на шоссе, оставляя позади цветущие сады и стеклянные башни.

Город уплывал в вечернем мареве, оставляя в жадных объятьях все богатства первого круга, пронизанные жаждой большей власти и страхом перед неизбежным падением. Робот шел на большой скорости, шоссе двигалось в заданном ритме, просчитанном алгоритмом. Это была иная жизнь, незнакомая жителям первого круга, просыпавшаяся под вечер и стихавшая ранним утром. Сотни машин развозили заказы по домам и ресторанам, забирая с собой мусор и другие отходы. В фургонах и рефрижераторах ехали грузчики, жители третьего круга, работа грузчиком и мусорщиком считалась престижной, и рабочие четвертого круга не допускались. Исключением были строительные работы или серьезные аварии в канализационных коллекторах и приемных станциях, когда из-под земли вырывалось человеческое нутро, измазывая яркий блестящий облик города.

На браслет Беджана пришло уведомление, что он слишком близко находится от зоны отчуждения, где располагались склады и мусоросборники, рядом с которыми сиротливо ютились общежития вахтовиков из третьего круга. Нахождение столь высокого лица в таком месте должно вызвать обеспокоенность всевидящего ока, о чем будет составлен отчет в министерство. Беджан знал, что до разбирательства у него остается не более тридцати шести часов, по истечении которых его объявят в розыск и найдут, если он не вернется в город.

— Я вот часто думаю, почему все так, — глухо произнес полицейский. Беджан настороженно кивнул на камеру в салоне. — А, не беспокойтесь. Эта камера почти слепа, а микрофоны давно требуют замены. Вы же знаете, как все происходит, верно? Ну, вот так и есть: подали заявку, набирается объем, а потом делают ремонт. Пока все заявки суммируют, потом тендер, а в итоге полгода ездит так. Иногда присылают следователей с технарями, ищут намеренную порчу — тоже время уходит, а техника она же как человек, вроде одинаковые, а каждая камера со своим характером. У одной старая прошивка, другая дефектная с завода, а ремонта нет и нет.

— Да, я понимаю, о чем вы, — улыбнулся Беджан. Он до сих пор не понимал, почему доверился этому человеку. Полицейский, не задумываясь, расписал всю схему побега и доставил двойника — уже этого хватало, чтобы Беджана арестовали, но он на свободе, и не было ощущения, что его втянули в сложную и запутанную игру. Беджан умел видеть это в самых малых морщинах у глаз или в несвоевременном и глупом смешке, без сомнения отказываясь от предложений теневых сановников в министерстве, где шла бесконечная игра на выбывание.

— И что надумали? Какое ваше мнение?

— Простое, другого и быть не может, — полицейский тяжело вздохнул и долго всматривался в проекцию на лобовом стекле камеры заднего вида, город скрылся, осталась лишь закатная пелена, похожая на вспенившуюся кровь из аорты. Кровь густела, пена превращалась во что-то твердое, багровое, сжирающее пространство, медленно следуя за ними.

— Вот чувствуете, какой здесь воздух?

— Нет, ничего не чувствую, — Беджан открыл окно, впуская поток жаркого воздуха. Стало трудно дышать, легкие требовали больше, заставляя глубоко дышать.

— Тяжело дышать, кислорода мало. А так больше ничего не чувствую.

— Вот и я не чувствую, — кивнул полицейский. Беджан закрыл окно, и система вентиляции салона заработала с удвоенной силой, нагнетая холодный густой воздух. — Нет запахов. Я не про вонь города, такой характерный запах из духов и выхлопа ресторанов.

— А еще запах нагретого стекла и железа, — добавил Беджан.

— Вот-вот, и я об этом. В городе только в парке можно почувствовать жизнь, а вокруг совершенно пустой воздух. И мы пустые внутри.

— Так зачем это нужно?

— А чтобы молчали и были согласными со всем. Я так это вижу.

Беджан задумался. Такие разговоры вели по вечерам мать и отец, думая, что он не спит, и тогда он не понимал, о чем они говорят — он же живой, и они живые.

— Человек стал функцией или инструментом ее выполнения. На самом деле в этом и есть издевка эволюции. Человечество всю свою историю хотело возглавить этот процесс, и сейчас мы находимся в его высшей точке. Но есть куда расти, а потом неизбежен спад. И это понимают правители, искусственно затягивая рост, консервируя общество, а для этого человека надо превратить в функцию. Вы не задумывались о том, что у роботов больше свобод в принятии решений, чем у нас?

— Нет, так глубоко я не думал. Что-то есть в ваших словах, но я пока не могу понять. Вы же знаете, мне надо все хорошо обдумать.

— Знаю, и это очень неплохая черта. Скорые решения почти всегда становятся необдуманными, сделанными по стандартам и клише, заготовленными для нас Пророком.

— Не говорите мне о Пророке, я не могу понять, кто это такой или что это такое.

— Это сложно понять, ведь придется отбросить веру, а без веры весь этот мир разрушится.

— Так зачем жить? — полицейский пристально посмотрел на Беджана.

— Каждый решает сам. Жизнь она не будет ждать вашего понимания или следовать вашим желаниям. Мы можем лишь следовать за жизнью и жить. По-моему, этого уже более чем достаточно, — улыбнувшись, ответил Беджан.

— Попробуйте это объяснить моей жене, — хмыкнул полицейский.

Фургон въехал на складской терминал. Десятки машин создавали непрерывный поток, заезжая и выезжая из безликих серых корпусов, не сбавляя хода, двигаясь с единой скоростью. Складской терминал напоминал живой организм, внутри которого текла механизированная кровь, наполняющая и истекающая из него, как реки и ручьи наполняют озеро, рождающего в ответ новые потоки безмолвных роботов. Уследить за этой гармонией машин человеку было не под силу. Контролеры всецело доверялись алгоритму, включаясь только в случаях аварий, виновником которых всегда был человек. Грузчики, утомленные долгой сменой, работая на износ, вахта была долгая, больше полугода с отдыхом три месяца, попадали под колеса грузовиков и фургонов, желая сократить путь от складов к общежитию, успеть проскочить в неразрывном потоке складской крови.

Беджан никогда не был в таком месте. Все знания обыкновенного жителя города сводилось к приему заказов и выносу мусора, а работавшие на складах и очистных сооружениях редко рассказывали о своей работе. Очистные располагались рядом с основными складами, замыкая единый комплекс обеспечения жизнедеятельности человека. Беджан немного знал об очистных, держа эти знания при себе. Не все были способны понять и принять тот факт, что вся вода, поступающая из водопровода в дома и рестораны, на три четверти очищенный сток города. Для горожан первого круга было бы настоящим оскорблением знать, что качество воды во всех кругах одинаковая и подчиняется единому стандарту, не взирая на статус. Большинство водохранилищ обмелело, а основные водные артерии из-за войны стали непригодны для водозабора. Когда-то давно, когда еще был жив Пророк, состоял из мяса и костей, всех пугали экологической катастрофой. И вот она наступила, но жизнь не пропала, трансформируясь вместе с человеком. Ни один из сценариев гибели человечества не сработал достаточно, чтобы уничтожить цивилизацию. Человек оказался непобедим в своем упрямстве менять окружающий мир под себя, меняясь вместе с ним, следуя воле Пророка.

Фургон исчез в черном зеве склада, стало невозможно тихо и пусто. В слабом освещении угадывались громады стеллажей, а молчаливые кран-балки казались щупальцами застывшего перед атакой спрута. Человеку не было места в этом месте, все делали роботы, загружая и выгружая грузовики и фургоны палетами с товаром, их разберут позже на другом складе распределительного центра, упакуют и подготовят. Раньше этим занимались люди, воруя и намеренно порча товары, к человеку больше доверия не было. Аллеи стеллажей уходили далеко в глубь здания, фургон двигался по вспомогательной дороге в ремзону, к единственному месту, где человеку было дозволено находится.

Беджан с затаенным страхом смотрел, как за окном мелькают стеллажи, нависая сотнями тонн над крошечным фургоном, как несутся с палетами погрузчики, напоминающие злого кальмара. Движение было постоянное, тени мелькали то тут, то там, проходя в опасной близости от медленно двигающегося автомобиля. В полумраке человеческий глаз с трудом понимал, что происходит, роботам же свет был не нужен, как привыкшему к темноте зверю легко ориентироваться в подземных ходах и пещерах, сканируя пространство ультразвуком, нападая и пожирая глупых случайных гостей с жалкими фонарями. Беджан понимал, что погрузчики не тронут их, действуя по строго очерченному маршруту, но страх с каждой минутой усиливался, и ему стало нечем дышать. Он посмотрел на полицейского, тот закрыл глаза и откинулся на подголовник. Казалось он спал, лишь подрагивание век подсказывало о том, что он чувствует каждую встречу с механическим кальмаром, сжимает кулаки, готовясь к невозможному и неизбежному удару. Рациональная часть мозга успокаивала, говорила о вершине технологий, а животный ум дрожал и готовился к бою, к бегству, заставляя напрягаться все мышцы, видя в непроглядной и упорядоченной тьме опасность, притаившуюся на повороте, в самом темном месте. И Беджан заставил себя закрыть глаза, всматриваться в черные шевелящиеся нагромождения впереди не было сил, но приходилось подавлять себя, не разрешая открывать глаза, когда фургон вновь слегка качнет после встречи с гигантским кальмаром.

Фургон въехал в ремзону, и ворота, ужасно скрипя, грохнули о пол. В этом мерзком скрипе и грохоте было столько настоящего, столько жизни, говорившей о том, что это была территория человека, что Беджан невольно рассмеялся.

— Приехали, — сказал полицейский, усиленно массируя виски.

— Жуткое место, — шепотом произнес Беджан.

— Это еще малый склад, — усмехнулся полицейский. По правилам нас здесь быть не должно, а нас тут и нет.

Он щелкнул пальцем по потемневшему от старости объективу камеры. Беджан кивнул, что понял. В ремзоне было гораздо светлее, и глаза неохотно привыкали к желтому свету. К ним шли четыре человека, одного из которых он знал — это был его двойник, которого он нашел для себя много лет назад в четвертом круге. Каждый высокий чин имел в запасе двух-трех двойников и одного тайного,

о котором система не знала. Их обычно находили в третьем или четвертом круге, держа на обеспечении. Мало кто успевал ими воспользоваться, попадая в камеру, а оттуда был только один выход на площадь Правды. В каждом круге была такая площадь, основные казни проводились в третьем и четвертом круге, где население было более подготовленным к подобным зрелищам. Но Беджан знал, что его ждет столб на площади Правды первого круга, такого преступника не вывезут в Москвабад на потеху черни, а будут добивать сами. От этих мыслей Беджану стало совсем дурно, и это был не страх, просто его воротило от традиционных ценностей, определявших публичные наказания для опасных преступников и госпредателей.

— Вы опоздали! — резко сказал невысокий коренастый мужчина, лицо было скрыто черной полумаской, а на глазах блестели интерактивные очки. Судя по движению зрачков, он параллельно что-то искал. — У нас мало времени. Объекты готовы?

— Насколько это может быть возможным, — улыбнулся ему в ответ Беджан.

— Сначала расчет, потом все остальное, — мужчина в маске тряхнул головой в сторону контейнера, окруженного стальной клеткой.

Двойник весело кивнул Беджану, удивительно, как они были похожи, двойник был немногим плотнее, но это мог заметить не каждый. Две женщины, копии друг друга, с интересом разглядывали Беджана, шепча и хихикая на ухо. Он выглядел рядом с ними как подросток, не каждый мужчина мог похвастаться такими широкими плечами и крепким корпусом, как у этих женщин. Несмотря на всю схожесть, было сразу понятно, что они не были сестрами, но халат, шапочка и безразмерные брюки старались нивелировать их различия. Беджан различал их по носам и глазам: у одной был приплюснутый и узкие черные глаза, вторая смотрела большими синими глазами, вздергивая прямой крупный нос. Беджан подумал, что они пришли в сказочный лес, каким его рисовали в детских сказках, а это его жители, любопытные, но готовые сменить свой интерес и растерзать пришельцев в клочья.

В сорокафутовом контейнере была оборудована операционная. Двойник ушел с одной из женщин за ширму и стал раздеваться. Беджан достал из кармана небольшой мешочек с монетами и передал мужчине в маске. Тот с сомнением взвесил мешок и положил его на металлическую плиту с тонким экраном внизу, так похожую на лабораторные весы из прошлого. Экран замигал и выдал сумму. Мужчина с сомнением достал одну из монет и долго ее разглядывал.

Это была металлическая монета с гербом и ликом пророка. Как бы ее не подкидывали, она всегда падала ликом Пророка вверх. Внутри каждой монеты находился энергонезависимый накопитель с индивидуальной аппаратной защитой. Монеты остались с прошлого века, став незаменимым средством теневой экономики, по сути заменив отсутствующие вот уже больше ста лет фиатные деньги. Беджан видел деньги прошлого, даже сумел подержать их в руках, ощутив непонятное волнение и желание обладать ими. Пускай это были полимерные бумажки, яркие, с малым номиналом и странными картинками, но это были живые деньги, сохранившие тепло и грязь человеческих рук и желаний.

Внутри монеты установили безразмерный криптокошелек, и узнать номинал можно было только на специальном считывателе. Такие терминалы мог собрать любой школьник старших классов на семинаре по технологии. Государство могло раз и навсегда пресечь хождение этих монет, отследить каждую, провести сотни и тысячи операций и облав на теневые биржи, но не делала этого, само часто пользуясь этим денежным инструментом. Как бы ни был велик Пророк, как бы ни была могущественна система контроля, государству требовались неучтенные деньги, без которых многие вопросы не решались. Любая система требовала канализации напряжений, иначе жесткая идеальная конструкция разрушит сама себя.

— Идите, мы теряем время, — мужчина в маске кивнул на ширму.

Беджан зашел за ширму и стал раздеваться. Его двойник уже лежал на операционном столе, рядом стоял точно такой же стол, у которого ожидала Беджана женщина со сплющенным носом, не двусмысленно перебирая и раскладывая хирургические инструменты в лотке.

— Не надо бояться, — неожиданно ласково сказала она, голос совершенно не вязался с ее внешностью.

— Я буду стараться, — ответил Беджан и лег на стол. Лежать голым перед ней было неловко, стол жесткий и холодный. Он вскрикнул от неожиданности, когда женщина в халате без предупреждения сделала ему укол в левую ногу. Боль прожгла его до кончиков волос на голове, а потом он перестал чувствовать ноги.

— Будет немного больно, вот здесь, — женщина ткнула Беджана в левый бок и ниже, железным пальцем ударив по тазовой кости, — может на время отняться левая рука, но это пройдет. Не надо бояться.

— Постараюсь, — Беджан закрыл глаза, двойник на соседнем столе страдальчески охнул.

Операция длилась больше часа. Сложность была не в том, чтобы сканером найти место установки личного чипа в нижней части левого бедра, это было делом пары минут, а в том, чтобы сохранить больше крови. Сканер точно указал место установки чипа, их ставили детям в семь лет под общим наркозом. Чип вгрызался одной частью в мышечную ткань, другая его часть присасывалась к артерии, пропуская часть потока сквозь себя. В отличие от надежд и прогнозов людей прошлого, чип был массивным и уродливым, после операции оставался еле заметный шрам, а сама операция проводилась роботом хирургом. Самостоятельная выемка чипа грозила неизбежной смертью от потери крови. Если человек терял ногу, то его чипировали в оставшиеся части тела, редко чипировали мозг, артериальный чип был значительно дешевле и надежнее мозговых имплантов.

Беджан не смотрел, что с ним делают. Он чувствовал, как его ногу разрезали, как выдернули чип, но это была не боль, а какое-то странное и мерзкое ощущение, что внутри тебя кто-то есть, и этот кто-то скребется, жрет тебя. Он потерял много крови, двойник оказался удачливее, его чип выдернули легче.

Чипы промыли и отдали мужчине в маске. Он положил их на программаторы, меняя биометрические данные, прописывая общие маркеры ДНК нового владельца. На заре добровольной, но быстро и незаметно ставшей принудительной, чипизации населения по всему миру, идеологи и футуристы думали о встраивании в чипы секвенатора, чтобы быстрее и проще диагностировать болезни, а на деле точнее контролировать перемещение населения. От этой идеи отказались, подсчитав стоимость таких чипов, но главная проблема была в неизбежной перегрузке всевидящего ока бесполезными данными. Беджан про себя проговаривал всю историю внедрения чипов, загружая мозг до предела, стараясь не думать и не чувствовать то, что с ним делают.

После операции он едва не провалился в глубокий обморок. Двигался он с трудом, женщина помогла ему одеться и передала полицейскому. Двойник двигался сам. Он был очень бледен, но в его глазах горел огонь.

— Ты не боишься? — спросил его Беджан перед выходом из контейнера.

— Нет, а ты?

— Боюсь, но не своей смерти. Ты же знаешь, что тебя ждет?

— Знаю, и я готов, — двойник широко открыл рот и показал на имплант вместо зуба на верхней левой шестерке. — Когда придет время, я буду уже перед Пророком.

Он громко рассмеялся, пошатываясь от слабости. Беджану вдруг стало жаль этого парня. Он знал его дело, почему и для кого он заключил с Беджаном договор полного использования, незарегистрированный, скрепленный кровью. Наверное, так раньше подписывали важные документы, протыкая палец и скрепляя свое слово кровью. На деле же все было гораздо проще, и каждый владелец договора, при желании, мог потребовать подтверждения данного слова, скрепить его кровью. Обычно это было кольцо или небольшой амулет, какие тысячами лежали на прилавках в храмах. Эти устройства полностью копировали религиозный мерч, с той лишь разницей, что это не были камни и стекляшки, пролежавшие на святом камне полгода, а хитрое устройство, записывающее голос и имеющее кровосборник с нанопорным секвенатором. Две стороны проговаривали договор, и каждая, в знак согласия, прокалывала палец, и капелька крови уходила в амулет, где распознавался ДНК и фиксировалась подпись кровью. Такие амулеты можно было передавать в суд, если одна из сторон отказывалась выполнять уговор, но так делали редко, суд мог привлечь истца за незаконные действия. К таким устройствам прибегали в крайних случаях, их продавали отдельные фирмы, при необходимости за треть суммы, выбивая долги, и от этого не смог бы защититься даже министр, нередко сам заключавший подобные сделки.

— Держи, теперь он больше не нужен, — двойник снял с шеи амулет в виде бледно-голубого камня с изречением Пророка: «Мы не отдадим нашей земли!»

— Как тебя зовут? — Беджан взвесил на ладони амулет и отдал его полицейскому.

— Беджан, — ухмыльнулся двойник, — прощай, Рустам. Я бы сделал это и без твоих денег.

— Почему?

— Они не знают, там, наверху, но мы все ждем, когда система рухнет, когда они все сдохнут! — в глазах двойника вспыхнула ярость.

— Они знают об этом, — ответил Беджан. — И часть из них тоже хочет этого. Но система сама не рухнет, и вы, те, кто жаждите ее краха, первые не дадите ей разрушиться.

— Не путай меня. Я умру с мыслью, что все сделал правильно, что не зря! А еще поживу, как настоящий человек! — двойник протянул руку, Беджан пожал крепко, насколько смог.

— Не зря, ты прав. Мой счет в твоем распоряжении, инструкции найдешь в машине. Прощай, но Пророка ты не увидишь.

— Да и шайтан с ним, — улыбнулся двойник. Он потянулся почесать зудящую после операцию ногу, но женщина с большим носом ощутимо дала ему по руке.

— Не трогай, пока клей не схватиться полностью, — пробасила она. — Через пару дней забудешь, что я в тебе ковырялась.

— Я буду помнить об этом всю оставшуюся жизнь, милая, — масляно улыбнулся двойник.

— Хватит болтать. Уходите! — скомандовал мужчина в маске, открывая клетку Фарадея.

Полицейский подошел к ряду станков и положил амулет под пресс. Плита глухо ударила, и от договора не осталось ничего, кроме серой пыли. Возле машины стояли Лиз и Ю-ли, уже переодетые в дорожные костюмы. Из дальнего угла вышел высокий тощий человек в поношенном дорожном костюме, в таких робах работали вахтовики на дальних рубежах страны, где еще сохранились карьеры и шахты, из которых роботы выскребали последние богатства планеты.

Лиз проснулась, не в силах больше терпеть непонятное движение тела, раскачивавшееся из стороны в сторону по воле кого-то другого, непонятного, но и нестрашного. Во сне она лежала в лодке, которую раскачивала недовольная волна, колкими брызгами забираясь внутрь лодки, что-то ухая и ворча, откатываясь назад для нового толчка. Волна постепенно приобретала облик, отдаленно напоминавший человека. В густой дымке раннего утра, когда солнце не спеша поднимается с той стороны Вселенной, проступало недовольное лицо, размытое и очень знакомое. Лиз видела себя посреди озера, почему-то она была одна в лодке. Она была здесь и не раз, но тогда это была не лодка, а яхта, и на ней не было ни единого места, где можно было бы спрятаться и не столкнуться с отцом или надоедливым братом, следившим за ней, поджидавшим в темных углах, желая напугать.

«Вставай же! Ты же меня слышишь!» — возмущенно прошипела волна, и Лиз открыла глаза. Пелена рассеялась, над ней висела недовольная Ю-ли, уже выбравшаяся из спальника. Лиз улыбнулась, столько было тревоги и недовольства на лице Ю-ли. Девушка не умела сдерживать эмоции, и все, о чем она думает, можно было прочесть во взгляде, изгибе губ или по складкам морщин между бровями, когда Ю-ли сильно хмурилась.

Раздался требовательный стук. Лиз вспомнила, что так стучали весла в уключинах ее лодки. Если бы не тормошение, Лиз бы не проснулась, стук совершенно не волновал ее.

— Я думала, ты отключилась. Помнишь, Беджан предупреждал, что такое может произойти?

Лиз кивнула и села, по-детски растирая глаза кулаками. Она прекрасно выспалась и хотела есть. Стук повторился, и Лиз выбралась из спальника и на четвереньках пробралась к двери фургона. Она отодвинула засов, с удивлением осматривая этот доисторический замок. Она не помнила, чтобы закрывала дверь, она с трудом вспоминала, как выходила из следственного изолятора. В голове был густой туман, от которого мир слегка кружился, но боли не было.

— Переодевайтесь и наденьте браслеты! — без приветствий или объяснений скомандовал высокий худой мужчина, положив в фургон видавшую лучшую жизнь коробку.

Лиз выглянула, не решаясь выйти из фургона в желтоватый полумрак, за которым начиналась непроглядная тьма. Казалось, что они находятся в изолированном пространстве, вокруг которого бесконечность равнодушного космоса. Лиз часто видела подобные сны, когда она бродила по замкнутому пространству, из которого не было выхода потому, что за пределами ее сна ничего не было. И ощущение этого ничего или всепоглощающего ничто давило сильнее любого страха перед чудовищами, готовыми броситься из темноты, как в глупых фильмах и играх. Слева она разглядела силуэты станков, так напоминавших застывших в тяжком сне драконов или подземной нежити, рожденной воспаленным воображением и страхом человека перед непознанным подземным миром, ставшим для человека действительным и реальным.

— Где мы? — с интересом спросила Ю-ли, но наружу не выглянула, спрятавшись за спиной Лиз.

Лиз пожала плечами и принялась разбирать коробку. Внутри лежали четыре браслета с бирками «левая рука» и «правая нога», два потертых, но чистых полукомбинезона и куртка, пакет с простым белым бельем и рабочие ботинки.

— Я это не надену! — возмутилась Ю-ли. Лиз покачала головой и бросила ей пакет с бельем. — Мне не нравится.

Ю-ли хотела еще сказать, но Лиз приложила палец к губам и стала переодеваться. Ю-ли побурчала несколько минут и нехотя разделась. Переодеваться в фургоне было неудобно, Ю-ли постоянно смотрела в открытую дверь, боясь увидеть, что за ними подсматривают. Одевшись, они выбрались из фургона. Несмотря на грубость ткани и ужасный фасон, девушки почувствовали себя свободными, словно кто-то снял с них незримые цепи, отбросил в сторону гири тяжкого послушания, соответствия в высшем обществе. Правила, жесткие требования этикета и поведения до белой кости стирали личность, уравнивая первый круг со вторым и третьим, делая из человека жесткую функцию

— Тяжелые, — Ю-ли взвесила на ладони два браслета. — Интересно, они из какого века?

— Из прошлого, — хрипло ответил высокий мужчина, одетый в похожую робу, только еще более затертую, с черными масляными пятнами, выдержавшими десятки стирок. — Их наделали столько, что утилизировать дороже. Поэтому и используют до сих пор для зеков.

— А мы что, заключенные? — Ю-ли в ужасе округлила глаза, смотря то на мужчину, то на Лиз.

— С рождения, — хмыкнул мужчина. — Надевайте, я застегну, как положено. Не надо бояться — это ваш пропуск за четвертый круг.

Лиз протянула левую руку, и он ловко застегнул браслет. Холодный металл приятно обжег руку, браслет сжался до толщины руки и замер, уколов в конце небольшим разрядом. Мужчина застегнул браслет на ее ноге, второй удар током был более ощутимым.

— Если захотите вернуться, вас скрутит от боли. Но зачем вам в первый круг? — он хрипло рассмеялся, насмешливо глядя на сомневающуюся Ю-ли, вертевшую браслеты перед лицом.

— А когда мы его снимем?

— Не скоро. Как выберемся, они сами раскроются. А пока вы заключенные, самые свободные люди в нашей стране! — он потряс левой рукой, чтобы Ю-ли смогла лучше разглядеть его потертый браслет. — Ничего, скоро привыкнешь. Он прирастет к тебе, и ты про него забудешь.

Ю-ли фыркнула, но дала застегнуть браслеты. Она недовольно прошлась, они мешались, хотелось их снять, а внутри росла паника. Лиз увидела это в ее глазах и взяла за руку, сильно сжав пальцы. Ю-ли тихо вскрикнула, но вырываться не стала.

— А что там? — Ю-ли показала на темно-коричневый контейнер, уже проржавевший снаружи, из-за чего нельзя было понять, где его настоящий цвет, а где ржавчина. Контейнер был окружен массивной стальной решеткой, от которой неприятно сжимало сердце.

— Вы бы рядом не стояли. Магнитное поле сильное, для сердца вредно, — заметил мужчина, и девушки поспешно отошли. — Это операционная. Ее ни один сканер не видит.

— Как это?

— А вот так. Машины слепы, если знать. Для них это пустое место, незаполненное пространство.

Лиз показала на свой браслет и кивнула на контейнер. Ю-ли пожала плечами, не понимая, что хочет этим сказать Лиз.

— Ты немая что ли?

— У нее обет молчания, — пояснила Ю-ли.

— Хм, идеальная женщина, — усмехнулся мужчина, Лиз улыбнулась, а Ю-ли насупилась. — Браслет тоже делает вас невидимыми, такова система. Я думаю, что они специально оставили этот баг.

— Я ничего не поняла! — возмутилась Ю-ли.

Лиз рассмеялась. Ее забавлял этот мужчина с острым птичьим лицом, и Ю-ли, с вздернутым капризным носом. Ей стоило топнуть ножкой, но в громоздком ботинке это смотрится не так эффектно. Здесь можно было топать, бить, крушить и ломать что угодно, и все равно никто бы ничего не услышал. Лиз ощущала огромное пространство вокруг них, наполненное своей, иной жизнью, в которой человеку не было места. Она снова задумалась, где же может быть ее место, и должно ли оно быть?

Из раздумья ее вырвала Ю-ли, потащив в темный угол вслед за мужчиной. Во мраке Лиз с трудом разглядела металлический стол, на котором стояли кружки, термос и боксы с бутербродами. Мужчина скрылся, не желая мешать им есть.

Ожидание, невыносимое, давящее сердце и отстукивающее молотом в голове ритуальный танец. Ю-ли и Лиз сидели внутри фургона, прислушиваясь в каждому шороху. Фургон сейчас был самым понятным и безопасным местом, вокруг которого клубился черными валунами непроглядный мрак. Глаза привыкли к темноте, и можно было в отблесках дежурного освещения разглядеть вдали огромные молчаливые тени, сменявшие друг друга, как сменяют партнера в коллективном танце, чтобы в конце коды взяться за руки и стать нерушимым кольцом. Худой мужчина скрылся в этом мраке, Ю-ли пыталась позвать его, но голос распался на жалостливые созвучия, она всхлипнула и замолкла. Лиз чувствовала себя очень одинокой, и пускай это чувство было рождено защитной программой, вновь почувствовавшей силу и уверенность подавить ее волю, она не отгоняла от себя дурные мысли и не обращала внимания на гадкую дрожь во всем теле. Одиночество предстало перед ней во всем своем уродстве и великолепии, и где-то рядом, испугано выглядывая из-за угла, на нее смотрела свобода. Лиз вдруг нащупала в голове потайную дверь, какие бывают в сказках, скрытые в шкафу или в подвале, невидимые для большинства, которое и не желает о них знать. Она потянулась к круглой медной ручке, такая же была в том доме, где она провела детство с бабушкой Насрин. Лиз отчетливо увидела эту дверь, ощутила приятный холод от прикосновения к окислившемуся сплаву, светящемуся в лучах утреннего солнца темно-зеленым огнем. В доме бабушки Насрин всегда было солнечно и светло даже ночью, и как Лиз могла об этом забыть.

Она повернула ручку и открыла дверь. Поток холода бросился ей в лицо, заполняя все тело, сковывая в неподвижный кокон. Неизвестная сила звала ее к себе, и достаточно было сделать один шаг, чтобы она втянула Лиз к себе, но что-то мешало, толкало назад, било и ругалось, плакало и умоляло не делать этого.

Ю-ли не знала что делать. Она била Лиз по щекам, тут же гладила, орошая лицо крупными слезами. Лиз внезапно рухнула, будто бы кто-то одним хлестким ударом отправил ее в нокаут. Голова Лиз неестественно повернулась вправо, так, если бы удар шел слева, ноги сложились до хруста в коленях, а тело окоченело. Ю-ли стоило огромных трудов выпрямить ее ноги и уложить их на сложенный вчетверо спальник. Кровь медленно возвращалась к лицу, но Лиз не приходила в себя. Ю-ли эти короткие минуты обморока показались вечностью, к тому же она до безумия захотела в туалет, и давление разрывало девушку изнутри, доводя до приглушенного крика.

Вернулся худой мужчина, он услышал странные звуки и решил посмотреть. Поняв в чем дело, он залез внутрь и отодвинул Ю-ли. Девушку трясло, со лба капали крупные капли пота. Он с силой растирал ноги Лиз через ткань, потом принялся за руки.

— С тобой что? — не глядя на Ю-ли, спросил он.

— В туалет хочу, — прошептала она.

— А, я забыл про это. Обойди контейнер слева и иди вдоль стены. Там горит свет, не заблудишься.

— А как же Лиз? — испуганно спросила Ю-ли.

— Ты боишься? — он колко захихикал. — Не надо бояться, ничего я с ней не сделаю. Даже если бы захотел, то не смог бы

Ю-ли с недоверием посмотрела на него, мужчина краем глаза уловил ее взгляд и хмыкнул.

— Ты ничего не знаешь, странно, что вас не предупредили.

— О чем я должна знать? — строго спросила Ю-ли. Сейчас с ее лица почти смылись пороки перерождения, и она была очень красива. Мужчина с интересом посмотрел на нее и покачал головой, словно она была несмышленым ребенком.

— Заключенных выхолащивают. Мужчин в первую очередь. Один укол и все пропадает. Это поначалу обидно, зато потом чувствуешь такую свободу и ясность в голове. Правда кто-то может сдохнуть от токсина, но это тоже не так страшно, не самый плохой исход.

— А какой самый плохой?

— Увидишь. Тут, как говорили древние: «Лучше один раз увидеть, чем сто раз прочесть в коментах».

— Где прочесть? — Ю-ли недоуменно посмотрела на него, до конца не понимая смысл фразы.

— Не знаю, а разве это так уж важно? — Лиз медленно приоткрыла глаза и снова отключилась. Он потер ей виски и ощутимо похлопал по щекам.

— А с женщинами также?

— Да, но они никогда не умирают. Не знаю почему, видимо и так яда много внутри, пара грамм ничего не значат! — он рассмеялся своей шутке, а Ю-ли окончательно запуталась.

— Иди уже, а то обмочишься.

Ю-ли осторожно вылезла. Немного постояв, она пошла к контейнеру и резко взяла влево. Стена оказалась гораздо дальше, чем она думала, и света от контейнера уже почти не было видно. Идти пришлось долго, она побежала, всхлипывая, думая, что он ее обманул, пока не налетела на приоткрытую дверь, из которой с трудом пробивался тусклый свет. «И почему здесь все так темно?» — с раздражением думала Ю-ли, с брезгливостью входя в видавший лучшие годы туалет. Здесь не было грязно и слегка воняло, ее больше смущала неистребимая тысячелетняя разруха, никогда не покидавшая этой земли, как саркома, спящая до срока и незаметно пожирающая скелет общества изнутри. Надо об этом рассказать Беджану, без его рассказов и шуток про болезни общества она бы никогда не додумалась до этой мысли. Как многому он успел ее научить, не вбивая знания и не требуя, не угрожая, а просто рассказывая.

Когда Ю-ли вернулась, Лиз сидела на полу фургона и пила чай из облупившейся эмалированной кружки. Лиз улыбнулась Ю-ли, помотала головой на ее вопросительный и гневный взгляд.

— Не надо так шутить! — возмутилась Ю-ли.

Лиз помотала головой и показала на металлический бокс с лекарствами. Ю — ли сокрушенно вздохнула, но не стала противиться. Она села рядом и положила бокс на колени. Мужчины не было, он умел исчезать также внезапно, как и появляться. Лиз налила ей чай и сунула кружку в дрожащие руки. Ю-ли сделала большой глоток и закашлялась, чай обжег горло. Покопавшись в боксе, она достала нужные таблетки и высыпала горсть из банки на ладонь. Пересчитав и убрав лишнее, Ю-ли по одной стала запивать большие синие таблетки. Лекарства ей собрали в СИЗО, они сглаживали приступы, и Ю-ли могла нормально поспать, без боли и судорог. Она и забыла про режим, все напрочь вылетело из головы.

— Ты что-то нашла? — спросила Ю-ли, сжав пальцы Лиз. Она кивнула в ответ и грустно улыбнулась. — Мне расскажешь?

Лиз задумалась. Она долго хмурилась и отрицательно покачала головой. Ю-ли не стала спорить, потом все равно узнает, вытянет из Лиз все. Легкая улыбка самодовольства скользнула по губам Ю-ли, Лиз заметила это и ощутимо ущипнула ее за щеку. Ю-ли вскрикнула и ткнула Лиз под ребро.

Лиз прислушалась и выбралась из фургона. Ю-ли стояла рядом, ее слегка пошатывало от лекарств, через пару часов она свалится и будет спать ровно шесть часов, ни минутой больше, ни меньше. Из контейнера вышли люди. Девушки увидели двух Беджанов, оба хромали на левую ногу. Лиз сразу поняла, где двойник. Беджан приветливо помахал им.

— Что они с ним сделали? — прошептала Ю-ли. Лиз пожала плечами, она не думала об этом, полностью доверяя Беджану.

— Когда-то здесь был город, — задумчиво произнес Беджан.

За решеткой узкого окна тянулась бесконечная бетонная пустыня с редкими пятнами развалин, почерневших от жара бомб, посеянных роботом-бомбардировщиком. Выезжая за любой круг, попадаешь в одно и то же место, пустое и мертвое — выровненный, стертый злостью человека безликий ландшафт. — И здесь тоже жили люди. Тогда не было первого круга, но деление началось уже в те времена. В таких городах почти не было представителей первого круга, при удобном случае они всегда перебирались в одну из столиц.

Лиз стояла рядом, держась руками за решетку. Смотреть было не на что, но и взгляда отвести не получалось. И дело было даже не в ожидании чего-то, страхе пропустить важное или хотя бы интересное, Лиз видела другую жизнь, прошлую, по рассказам Беджана достраивая мир, примеряя его на себя. Понимание того, что раньше все было иначе, что мир был не столь совершенен, как сейчас, томилось внутри нее всю жизнь, и вот он перед ней, запретный, охраняемый Пророком от людей мир прошлого, от которого остались одни обломки и изъеденный временем темно-серый бетон.

В грузовике было тесно и жарко, несмотря на открытые окна с ржавыми дряхлыми решетками. Кузов сильно нагрелся, за стеной грохотали бочки в основном грузовом отделении, их отсек был сразу после кабины. Низкая и узкая дверь, через которую и нормально войти было нельзя, приходилось складываться и вползать внутрь, замызганное отхожее место, потемневший от старости кулер из нержавеющей стали, шкаф с сухой лапшой и сухарями. Кружек не было, как и не было тарелок, а лапша и сухари покрылись таким слоем пыли, что было понятно с первого взгляда, что они старше каждого, кто находился или будет находиться в этой мобильной камере.

Полицейский ехал с конвоиром в кабине, робот неторопливо вез по маршруту, останавливаясь каждые четыре часа на стоянке для заключенных, где был нормальный туалет и даже душ, не было полотенец, мыла и бумаги — это первое, что сильно разозлило Ю-ли, она хотела успеть помыться после пробуждения, поэтому пришлось постоять на солнце под бесстрастным взглядом робота, ожидавшего свой живой груз. Мужчины сидели на другой стороне, скрытые широким кузовом. Худой мужчина ложился на лавку и все время стоянки спал. Беджан не с первого раза понял, что так и надо делать, внутри камеры спать было невозможно, слишком мало места, Лиз и Ю-ли помещались с большим трудом.

— А что это за город? — усталым голосом спросила Ю-ли. Она не смотрела в окно, виды пустых полей угнетали, доводя до приступа паники. Ю-ли погрузили в машину без сознания, очнувшись, она долго не могла успокоиться, кричала, вжавшись в угол. Лиз с большим трудом удалось успокоить ее, вытащить на воздух во время первой остановки.

— Они называли его Тула. Не знаю, что это значит. Странное такое слово, у них было много странных слов, — ответил худой мужчина. Он не смотрел в окно, зная маршрут лучше робота-ведущего, управлявшего автопоездом из двух десятков грузовиков. Камера была только в одном, «головном вагоне». Беджану пришлось долго объяснять Лиз и Ю-ли, что имелось в виду. Они никогда не видели железной дороги, а в школе про нее не рассказывали.

Как ни пыталась Ю-ли узнать его имя, он лишь криво ухмылялся, бросая отработанную фразу, что у зеков нет имени, только номер. Беджан смеялся, напоминая, что и у условно свободных тоже имя второстепенно, и его можно отбросить за ненадобностью. Ю-ли пыталась спорить, ища поддержки у Лиз, которая пожимала плечами, находя правду и в словах Беджана, и в возражениях Ю-ли.

Худой встал из своего угла, где он чудом помещался, ловко складываясь до неприметной тумбы, на шею и плечи можно было поставить кружку, и ничего б не расплескалось. Когда он сидел, его не было видно и слышно, только внимательные глаза изредка поблескивали из-под приоткрытых век. Он взял с пола острый камень и стал рисовать на стене, стараясь стоять ближе к окну, дальше от отхожего места. Беджан следил за ломанными кривыми, с трудом переводя эту абстракцию в знакомую карту города.

— Вот, вы жили здесь. Не самое плохое место, многие бы все отдали, чтобы оказаться там, — он ткнул в нечеткую окружность слева.

— Многие и отдают все и даже больше, но редко кто попадает, — заметил Беджан.

— А это неважно — главное иметь мечту, тогда и жизнь приобретает смысл. А мечта у всех одна, и этим проще управлять, — худой хотел сплюнуть в сторону, но вовремя остановился. — Сейчас мы здесь, а надо вот сюда.

Он показал на круг внизу, соединенный путаной линией с городом, и провел камнем наискосок вверх, уходя все больше на восток.

— А почему мы не можем сразу приехать? — удивилась Ю-ли. Она подошла и показала пальцем на контуры старого города. — Так же быстрее.

— Нет дороги. Все разбомблено в войну, а восстановили объездные пути, — объяснил Беджан. — Так проще контролировать потоки и сдержать нападение. Отсутствие дорог и доступных подъездных путей тысячелетняя военная догма нашей страны.

— Лучше и не скажешь, — похлопал в ладоши худой.

— Так куда мы едем? — раздраженно спросила Ю-ли.

— В Южный порт. А дальше по этапу в третий круг на север. А дальше не знаю, я вас проведу дотуда, дальше мне хода нет, — худой вздохнул, видя, что Ю-ли готова вновь зареветь. — Ты так не расстраивайся. Жить везде можно. Тебе может понравиться.

Ю-ли что-то буркнула в ответ и села в свой угол. Она вытянула из тугого пучка два волоса и с радостью садиста дернула их. Лиз удивленно смотрела на нее, пальцами спрашивая, что она делает.

— Я так успокаиваюсь. С детства поняла, что надо сделать себе больно, чтобы не началась истерика, — ответила Ю-ли и улыбнулась. — Не надо на меня смотреть.

— Почему бы и нет, — пожал плечами худой и, смотря на Лиз, спросил. — Ты хочешь знать, что мы везем? Да как обычно: отработку в кубах и цветной лом. Что такое отработка? Ого, а ты любопытная. Это грязное машинное масло, его потом на завод отправляют на очистку. Нам еще долго ехать, будем догружаться в Серпухове. Это тоже был город, сейчас там основная перевалка. Не отходите далеко, а то можете потеряться. И не бойтесь, роботы никого не трогают.

— Я хочу есть и спать. Тут невозможно находиться! — воскликнула Ю-ли.

— Там и поедим, есть пищеблок. Меня в первый раз в такой камере везли две недели. Нас тут было десять человек. Спали друг на друге, — хмыкнул худой. — Так что это еще с комфортом едем, по-царски.

— Как? — недоуменно спросила Ю-ли.

— По-царски значит как апостолы Пророка, — пояснил Беджан.

— А, ясно. Как папенька мой, пусть сожрут его черви, — Ю-ли долго и талантливо выругалась. Худой с явным одобрением посмотрел на нее. — Что?

— Ничего. Тут и добавить нечего, — захохотал Беджан. Лиз беззвучно смеялась, строя рожи разгневанной подруге, хохочущей вместе со всеми.

— Запомни этот момент, — сказал худой, с улыбкой глядя на Ю-ли.

— Зачем? — удивилась она и переглянулась с Лиз.

— Это начало твоего освобождения. Какие бы ни были на тебе оковы, — худой потряс левой рукой, чтобы браслет завертелся на узком запястье, — главная клетка у тебя в голове. Избавиться от нее невозможно, но можно найти ключ и выйти на время.

— Куда выйти? — Ю-ли нахмурилась, не в силах понять. — А можно попроще объяснить?

— Нельзя, придется понять самой, — сказал Беджан.

— Это я одна ничего не понимаю, да? — Ю-ли с обидой посмотрела на Лиз, которая весело кивнула в ответ. — Ну и ладно!

В порт колонна прибыла ночью. Головная машина встала у входа в жилой отсек и, дождавшись выгрузки пассажиров, неторопливо поехала на разгрузку. Роботы работали неспешно, зная цену времени, которое для них не имело никакого значения, разгружая автоколонну, выстраивая лабиринты на причале.

В лунном свете причал выглядел сказочным, зачарованным местом: огромные машины деловито поднимали и опускали грузы, и со стороны казалось, что они делают постоянно одно и то же действие, черная вода блестела не хуже драгоценных камней в музее, принимая на себя тени и отражения сказочных чудовищ. Чем дольше девушки смотрели за жизнью роботов, тем сильнее росло чувство, что они вышли из этой воды, и скоро они увидят рождение нового чудища.

Ю-ли сжала руку Лиз, испугавшись, когда буксир с несвойственной этому месту стремительностью, подтащил баржу к причалу. Поднялись волны, и роботы-погрузчики запиликали и замигали сигнальными лампами. Это походило на детскую игру, в которой каждый следующий игрок должен сделать что-нибудь эдакое. Роботы-погрузчики на скорость грузили палеты и кубы на баржу, соревнуясь, кто ловчее и точнее поставит груз в нужное поле. На мгновение Лиз подумала, что все это игра не выспавшегося голодного мозга, но когда в толпу малых роботов влетело на высокой скорости три огромных кальмара с контейнерами, она поняла, что роботы действительно играют.

Тяжелые погрузчики ловко и быстро поставили сорокафутовые контейнеры на баржу, даже не заезжая на нее. Было в этом бахвальство меткого стрелка, слету бившего в десятку. Потом началось совсем комичное зрелище: малые роботы окружили кальмаров, пища и поднимая вилы, надвигались с воинственным видом.

— Это у них игра такая. Раньше, много десятков лет назад, большинством операций руководили люди. И вот один шутник написал такую программу. Днем вы такого не увидите, не увидит этого и любая комиссия. На Ивана Купалу они еще и танцуют, — объяснил худой. — Здесь весело, если не закрываться в себе. Но этого мало кто понимает, а кончают там, некоторые и до второго этапа не доживают.

Он махнул на неприметное черное здание, стоявшее в отдалении от жилых корпусов, прячась от причала за панельными многоэтажками.

— А что там? — спросил Беджан.

— Дурка, — гаркнул конвоир и широко зевнул. — Там суицидники и стопоры.

— Стопоры? — переспросила Ю-ли, рассматривая зевающего конвоира, довольно грузного мужчину с ничего невыражающим лицом.

— Это те, кто в ступор входят. Застынут в одной позе, а их потом и пневмодомкратом не разожмешь.

— Понятно, — кивнул Беджан. — Я видел такое, когда был маленьким. И много таких?

— Да через одного — кто под погрузчик кинется, кто топиться полезет, повезет, если в ступор войдет.

— Почему повезет? — удивилась Ю-ли. — Это же так ужасно!

— Это тебе ужасно. Ты еще молодая, так, ничего собой, а большинство тех, кто сюда попадет, уже пожили свое. Так что смерть для них избавление.

— Дураки, — хмыкнул худой.

— Угу, еще какие, — зевнул конвоир. — Ладно, штырь вам покажет, где приземлиться. Документы будем завтра отмечать.

Конвоир кивнул всем, подмигнул хмурой Ю-ли, и скрылся в ближайшем корпусе.

Лиз, продолжавшая следить за игрой роботов, теперь уже кальмары гоняли малышей, а те весело разбегались, пища от восторга, огляделась и вопросительно посмотрела на Беджана.

— Ты права, Мара, — он склонил голову, отдавая честь ее уму. Лиз улыбнулась, чуть слышно похихикивая. Ее забавляла манера Беджана на людях хвалить жену, такого не делал никто, и это считалось старомодным. — Получается, что нас никто не охраняет.

— А зачем? — искренне поразился худой. — Куда вы отсюда сбежите? Дальше в город — мертвая зона, там только роботы жить могут, обратно — нарветесь на патруль, а он вас увидит сразу же, как контур пересечете. Это там, на севере свобода, иди куда хочешь.

— На севере города? Это там, куда мы едем? — спросила Ю-ли.

— Нет, конечно. Там вообще мрак полный. У них там новый сити-менеджер, так она вообще с ума сошла, везде диверсантов видит. Поэтому придется здесь посидеть пару недель, пока у них не уляжется.

— Это долго, мы потеряем много времени, — с сомнением сказал Беджан.

— Что есть, то есть. Транспорта все равно не будет, пока они там не успокоятся. Учения какие-то, каждого сканируют, зеков тоже. Придется ждать.

— А у них есть другие игры? — с интересом спросила Ю-ли, наблюдая с Лиз за тем, как малые роботы, маявшиеся от безделья, водили хоровод запутанной змейкой, вокруг больших погрузчиков, исполнявших странный незамысловатый танец.

— Есть, увидите. Я же говорю, здесь весело, — худой зевнул. — Скоро закончат. Они не могут двигаться вне положенного по регламенту времени на погрузку.

— А они грузы роняют? — спросил Беджан. — Так можно и баржу потопить.

— Было пару раз, уронили в воду контейнер. Видели бы вы этого кальмара — у него был такой расстроенный вид! — захохотал худой.

Лиз встала на край искусственной насыпи, массивного рукотворного холма, на котором поставили жилые корпуса. Холм вырос после расширения канала и укрепления причалов, на него и перенесли потом все оставшиеся после частых наводнений здания. Раньше река не знала таких разливов, но война изменила не только ландшафт, но и всю отлаженную столетиями программу жизни. Лиз не могла этого знать, как не знали этого и старожилы порта. Она чувствовала, что эти потрепанные ветрами и временем серые панельки видели и знают несравнимо больше, чем они, родившиеся в мирной стране, получившие образование, имея возможность задать любой вопрос, и тут же получить на него ответ от заботливого цифрового мозга. Но вопросы рождались редко, сдавленные пустотой интересов и неизбежным наказанием за нездоровый интерес. Речной порт был несравнимо меньше морских и океанических роботизированных портов, которые она видела в учебных фильмах, и все же он потрясал воображение. Причал уходил черной змеей в непроглядную тьму, в которую луна не смела светить, только воде позволялось быть там, поблескивая серебристо-черным равнодушием.

Лиз с трудом вырвалась, порт тянул к себе, она уже хотела сделать последние шаги вперед, чтобы быть ближе, чтобы увидеть, стать частью той жизни неспящих роботов, раствориться в серебристо-черном свете. Она поняла, что ее накрывает приступ, и еще немного, и она свалится на месте. Лиз не слышала, как Ю-ли зовет Беджана. Она не почувствовала, как он понес ее в дальний корпус. Мир медленно исчезал, темнота заполняла ее, а в сердце колола паника, желание вернуться, выполнить свой долг, стать снова функцией. Адаптер, ощущая власть над ней, требовал, выдавливал волю из ранок на коже, пока мозг не сжалился, и она не провалилась в долгий обморочный сон.

Лиз разбудил жаркий солнечный луч, бесцеремонно прыгавший на лице. Она чихнула и открыла глаза. Первой мыслью, обжегшей легкие, сдавившей горло, была паника от того, что она пропустила утренний намаз. Лиз резко села и застыла, не понимая, где находится. Комната небольшая, узкая и странная, она никогда не видела таких комнат. Вдоль стены стояли две двухъярусные кровати, очень узкие, как раз для таких как она и Ю-ли. Вдоль другой стены стоял потертый шкаф и стол с электрочайником и подносом со стаканами и печеньем. Окно было огромное, занимавшее почти всю стену, и от этого комната казалась больше и уютнее.

Лиз тихо засмеялась, отпуская на свободу беспричинный страх перед полицией совести, что они могут ей сделать здесь, она уже заключенная. Странно, но этот статус совершенно не страшил, а скорее веселил. Худой был прав, что-то распрямлялось внутри, отбрасывая ржавые оковы. Лиз попыталась вспомнить, сколько раз она совершала намаз в СИЗО, и не смогла.

Она встала, долго тянулась, подставляя лицо и тело под солнечные лучи. На соседней кровати спала Ю-ли. Простынь валялась на полу, а майка на спине задралась, и девушка, чувствуя во сне прикосновения солнечного зайчика, лениво почесывалась. Она была как ребенок, Лиз наклонилась и погладила Ю-ли по голове и поправила майку.

Когда Лиз закончила зарядку, Ю-ли с трудом разлепила глаза. Она смотрела на Лиз с недовольством, которое не было обращено лично к ней. Так смотрят дети, когда их разбудили на самом интересном месте.

— Доброе утро, — зевнула Ю-ли и, взглянув на часы, поправилась. — О, уже почти полдень. Ты выспалась? Как себя чувствуешь?

Лиз улыбнулась и показала большой палец. Этот старый жест она подсмотрела в одном учебном фильме про юность Пророка. Лиз вопросительно смотрела на Ю-ли, показав пальцем на часы.

— А, нормально, — зевнула Ю-ли. — Я перед сном приняла дозу, так и проспала весь приступ. Не помню, чтобы меня накрыло. Мы за тебя вчера так испугались, у тебя же не должно быть больше сильных приступов, да?

Лиз пожала плечами. Она не знала, и никто не мог знать, как будет реагировать организм, выдернутый из привычной системы внешнего управления. Лиз не ощущала здесь никакого давления, еле уловимого покалывания во всем теле, с которым она привыкла жить в городе. Она заново знакомилась со своим телом, которое имело силу и объем, которое хотело двигаться, бежать, прыгать, жить. Лиз сделала ласточку, Ю-ли удивленно свистнула, как мальчишка.

— Ого, как ты умеешь! Я так никогда не смогу.

Лиз поманила Ю-ли к себе, та неохотно встала. Заставив ее делать зарядку, Лиз ощутила жуткий голод. Было бы неплохо умыться, но есть хотелось сильнее. Ю-ли была того же мнения, и, не сговариваясь, они сели пить чай.

— Интересно, сколько он здесь пролежал? — Ю-ли рассматривала пачку с чайными пакетиками, притаившуюся в одном из ящиков стола. — Тут все такое старое, как будто из прошлого века, но мне нравится. Тут лучше, чем дома.

Лиз согласно кивнула. Белье было жесткое, стираное десятки раз, но чистое, пахнущее простой органической тканью, а не благовониями, которыми было положено обрабатывать постельное белье в домах первого круга.

— Теперь можно и в душ сходить, — блаженно потянулась Ю-ли. — Я тут все знаю. Это женский этаж, и кроме нас тут никого нет.

Она достала из шкафа полотенца и смену белья для себя и Лиз. У двери стояли синие резиновые тапки, Ю-ли они были слишком большие, у Лиз нога была больше, и сланцы не так болтались. Ни о чем не беспокоясь, Ю-ли, как была в майке и трусах, так и вышла из комнаты. Лиз кольнуло в первый момент чувство стыда, женщине не позволялось вот так расхаживать даже по пустому дому.

Веселые и голодные, одетые в легкую робу светло-бежевого оттенка, на лямках полукомбинезона кто-то вышил лозу с красными цветочками, а футболки, хоть и застиранные, вторили нежно-голубому теплому небу, девушки спустились вниз. На площадке у корпуса Беджан, худой и полицейский играли в мяч.

— Мы хотим есть! — с ходу заявила Ю-ли, пнув мяч в Беджана. Удар получился слабый, и худой добавил, целясь Беджану в голову.

— Это хорошо, — сказал полицейский. Без формы Лиз его не узнала — это был совершенно другой человек.

— Обед будет скоро. Столовка пока закрыта, — худой хотел еще сказать, показывая рукой на двухэтажное здание, но получил мячом в лоб.

Лиз засмеялась, привычно закрывая рот, чтобы мужчины не вошли во искушение. Беджан, довольный своим ударом, жестами показал, чтобы она опустила руки. Лиз с трудом убрала их ото рта, лицо задышало свободнее, стало так спокойно и тепло, хотелось смеяться, радоваться, и она больше ничего не боялась. Испугавшая до дрожи в ногах картина из тяжелого сна, который она видела перед пробуждением, не исчезла, но она смогла увидеть ее иначе, понять, что она на самом деле значит. И это был не сон, Лиз вдруг поняла, что программа, вложенная в нее, контролирующая ее нейроконтроллер, подсказывает выход, предлагает сделать выбор.

Она вновь увидела эту дверь, дотронулась до старой медной ручки, ощутив приятную прохладу, и дверь открылась сама. Ее больше не тянуло туда странное нечто, не пронизывало мертвенным холодом — ей разрешали посмотреть, привыкнуть. Она хотела войти, но дверь закрылась. Ей скажут, когда придет время, и она войдет, Лиз решила, закоротила в себе страх и панику, злыми защитниками функции бросившимися на нее. Оказывается, она сильнее их, и адаптер внутри нее должен умереть.

Нога противно ныла, каждую секунду напоминая о себе. Рустам бил себя по рукам и злился, не в силах совладать с нервным напряжением и желанием расчесать ногу до кости. Он час назад вышел из склада, одетый в костюм Беджана, с аккуратной бородой и усами, как у Беджана, даже волосы выкрашены в его цвет, Рустам от рождения был темно-рыжим, и не двигался с места. Робот уже опознал его, приветливо мигнув со стоянки, а он стоял с закрытыми глазами, ожидая, что сейчас его схватят, что в шею или лицо кольнет тонкая игла, а очнется он уже в камере. Как бы ни готовился он к операции, следуя вековым практикам и подвергая себя духовному истязательству, выжимая страх смерти, страх перед физической болью, Рустам боялся. До момента, когда ворота склада закрылись, и он остался один, все виделось иначе. Бескрайние поля и километры складов давили, подползая ближе, окружая, сжимая в кольцо, чтобы исчезло все, кроме крохотного куска голубого неба.

Пора было на что-то решиться, если он еще час так простоит без движения, робот-охранник вызовет медслужбу, и как он объяснит, что здесь делает, его возьмут в разработку, и это будет провал. Рустам сделал шаг, потом второй, и открыл глаза. Он не перешел линию разметки, но робот погрузчик, стремительно движущийся к другому складу, недовольно запищал, требуя уступить дорогу. Рустам не пошевелился, проверяя себя, и робот, огромный, как дом, в котором осталась его семья, пронесся в метре от него, небрежно, будто бы играючи, неся десятки тон груза в двух контейнерах. Рустам помахал роботу, приветливо кивнув. Он взбодрил его, выбив ненужные мысли из головы. В детстве Рустам любил играть с роботами на фабрике, где работали отец и старший брат, и все же их контрактов не хватило для лечения матери. Осталась Самира, их любимая сестра. Рустам успокоился, поклонился солнцу и пошел к машине — он вновь обрел силы, чтобы ни случилось с ним, не так и важно — Самира будет жить, его жизни хватит выкупить и отца и брата.

Робот поднял вверх лепесток двери, зеркальная поверхность отразила солнце, ослепив Рустама великолепием конструкции. Он и мечтать не мог о такой машине. В их разделе сети таких машин не было, как не было и многого другого, привычного жителям первого круга. В каждом городе, в каждом круге информация строго сегментировалась по классам, на основании рейтинга, а значит и статуса человека, определяя, отфильтровывая лишнее, способное вызвать классовую ненависть, вытекавшую из затаенной, накопленной зависти. Не имея допуска, человек знал только то, что ему было положено знать, и даже жители первого круга не смогли бы найти верной информации о жизни во втором и третьем круге, четвертый круг был под полным запретом. Социальному файерволу было несложно, так как люди особо и не пытались узнать про жизнь низших слоев. Иначе было во втором и третьем круге, где в даркнете вбрасывалось много всего, как бы в хаотическом порядке, щекотавшего нервы и желания когда надо. Особенно часто это было, когда падал приток работников по договорам полного использования, тогда в разрешенной части сети показывали рекламу, а в церквях и мечетях устраивали марафоны жертвенности.

Рустам неуверенно сел, робот что-то пискнул в ответ, лепесток двери бесшумно закрылся. Машина изучала хозяина, без ошибок считав его чип, но по биометрическим данным распознала чужака. В коде робота не было подпрограммы на этот случай, и робот послушно принял нового хозяина. Задвигались потайные моторы, настраивая кресло под Рустама. Беджан был немного меньше и легче, но эту разницу могла уловить только машина. Рустам подумал, какую команду дать роботу, он забыл спросить у Беджана адрес квартиры, где его ждут инструкции. Пока он думал, робот бесшумно тронулся, Рустам и не заметил этого, лишь по меняющемуся пейзажу поняв, что они уже на трассе. Удивительная машина, скорости не чувствовалось, как и усталости от кресла, принявшего форму тела Рустама. Он подумал, что не отказался бы жить в такой машине, не останавливаясь дольше одного дня в городе. Если бы границы между городами были открыты, он бы так и сделал, но дальше этого города ему не уехать, можно и не пытаться.

Космическая капсула, точно такая же, как в детских мультиках, летела вперед в город счастья, как считалось у него дома, где нет печалей и забот, где с неба струится благодать, а в рот стекает небесный мед. Рустам смеялся над старыми заблуждениями из сказок, которые любила рассказывать бабушка и мама, и они верили, мечтая оказаться в первом круге все вместе. И вот он почти там, еще час с небольшим, и он увидит город первых. Пока ничего нового Рустам не видел: дорога тянулась бесконечной бетонной гладью за горизонт, каждые пять километров высились вышки радиоэлектронной борьбы с блоками контрольных центров, такие собирали отец и брат на фабрике, капсула обгоняла грузовики, бесстрашно двигаясь навстречу тысячам тон грузового потока. Это было страшно и завораживающе, как маленькая юркая машина играет в пятнашки с неповоротливыми монстрами, не собиравшимися снижать скорость. Страшно, если не знать, что робот рассчитал маршрут, согласовал его с остальными участниками движения, и опасности в этом было даже меньше, чем с закрытыми глазами встать с кровати — об этом знал даже самый глупый школьник, еще с детсада изучавший общие правила управления дорожным движением. Машина Беджана работала в спортивном режиме, повинуясь желанию хозяина. Рустаму ничего не надо было делать, робот считывал все сам. Беджан много думал об этом, пытался узнать больше, рассказывая Маре, потом и Ю-ли, а Рустам просто наслаждался моментом, отбрасывая назад ненужные мысли.

У въезда в город машина притормозила, свернув в зону досмотра. Робот двигался медленнее человеческого шага, давая возможность сканирующей станции сличить личность пассажира, проверить заявленный при выезде маршрут с фактическим перемещением. Рустаму стало не по себе, когда машина остановилась. У вышки сканирующей станции зевали три полицейских, рассматривая блестящую капсулу. На экране появилось предупреждение, что Беджану необходимо в ближайшие часы показаться врачу и, если он хочет, то может прямо сейчас подать заявление о нападении, и полицейские допросят его на месте. Рустам, стараясь не волноваться, отменил запрос на заявление, жестом поблагодарив робота за заботу. У него дома так бы просто не решилось, пришлось бы все равно писать объяснительную, где и как он получил травму, а в первом круге достаточно было приложить руку к сердцу, и строгая надзорная машина послушно козыряла в ответ.

Город поразил Рустама своим великолепием, ему стоило большого усилия сдержать восклицания и сохранить равнодушие на лице. Он не должен был ничему удивляться, иначе на него настучат другие, не по злобе, а чтобы проверили — случайных в первом круге быть не должно. Робот, угадав желание хозяина, неторопливо двигался по тихим улицам, перейдя в режим «экскурсия», который любил Беджан. Город горел на солнце, блестящий и великолепный, точно такой, как в сказках. Каждая улица, каждый поворот, заезд в дом или небольшой сквер были продуманы до мелочей, образуя идеальную сложную фигуру, внутри которой скрывался безупречный организм налаженной жизни. Это была мечта, заветная и недостижимая, и Рустам не мог понять, почему Беджан и две странные девушки бегут из города.

Он заметил не сразу, уже после того, как робот привез к высокой башне и покорно ждал, когда Рустам выйдет. Очутившись один на улице, машина скрылась в подземном паркинге, Рустам понял, что он один в городе. За всю экскурсию он не увидел ни одного человека, идущего по улице, встречались такие же капсулы с зеркальными кузовами, и не было уверенности, что внутри кто-то был. Он вошел в подъезд, робот поприветствовал, едва заметно сжав браслет. Лифт ждал Рустама, двери закрылись с мелодичным звоном, и через мгновение он был на своем этаже. Все было так, как сказал Беджан, ему надо было просто следовать за роботами.

Он чуть не прошел мимо своей двери, робот и тут предупредил его. Квартир на этаже было много, и Рустам понял, что это гостиница. Когда он вошел в номер, то засмеялся — это был номер для влюбленных, очередная шутка Беджана. В этом номере хранились секреты его постояльцев, как в молельных комнатах окруженные защитой от любого неразрешенного гостем электромагнитного излучения.

На журнальном столике стоял поднос с самоподогревающимися блюдами. В блестящем ведерке высокомерно полулежала бутылка шампанского. Рустам покачал головой, удивляясь, насколько Беджан смог узнать его, или это был точный расчет алгоритма? Рустам не стал это обдумывать, какая разница, если сейчас это было то, что нужно. Живот призывно заурчал, Рустам расслабился и ушел в ванную.

Раздевшись, он встал под холодный душ и долго стоял, не двигаясь, погружаясь в давнее сновидение, не отпускавшее его в минуты слабости. Ему было десять лет или меньше, память путалась, не желая отвечать на его вопросы. Рустам бежал по полю, заросшему дикой рожью. Высокие колосья хлестали по лицу и груди, ноги норовили запутаться в хитросплетениях сорняков, а солнце было так высоко и грело так жарко, что хотелось спрятаться, зарыться в землю, еще не успевшую прогреться, слегка влажную после трехдневного ливня. Он бежал, а за ним бежала девчонка, Рустам, как и всегда в этом сне, не видел ее, чувствуя кожей и волосами, что она близко, что вот-вот настигнет его. Удар в спину, и он покатился, запутавшись во ржи. Девчонка перевернула его на спину и села сверху, для надежности. Она была сильная, старше на несколько лет. Ее жесткие горячие ладони стали лупить его по щекам, не слишком сильно, но достаточно, чтобы он почувствовал свою вину. Рустам зажмуривался и хохотал, чувствуя на губах вкус поцелуя, который он вырвал у нее, быстрым и ловким движением прижав девчонку к забору.

«Только попробуй еще раз!» — шипела девчонка, удары ослабли, она устала. Рустам хитро смотрел на нее. Лица не было видно, солнце слепило так, что он видел над собой ореол растрепанных волос, горящих черно-медовым блеском, слышал ее дыхание и ждал, когда она ослабит хватку.

Девчонка подыграла ему, и мальчик перевернул ее на землю, схватив за руки и прижав их к теплой сырой земле. Она ничего не сказала, зажмурив глаза, и как только он касался ее губ, ощущая жар дыхания и солоноватый вкус вяленой рыбы, сон обрывался. Дальше ничего не было, никогда — она умерла, как и многие в тот год из-за эпидемии. Рустам и его семья выжили, отец договорился, и им вкололи пустышку, вместо госвакцины. Вирус лишил старшего брата слуха в правом ухе, а Рустама наградил бесплодием, но они все остались живы. Никто и никогда не говорил про вакцины, большинство их делало беспрекословно по графику, и взрослые молчали, зная что-то, боясь рассказать детям, которых регулярно сканировали в школе. А разговорить ребенка и без препарата могла любая надзорная программа, верно считывавшая чувства и мысли школьника, учителю оставалось лишь нажать в нужную точку, которую укажет программа.

Рустам переоделся в домашний костюм, такая ткань больше подходила его сестре, чем мужчине. Нога перестала болеть, повязку менять он не хотел, решив отложить на потом. Он не боялся боли, и все же отрывать часть себя было страшно. Рустам сел на диван и приподнял крышки с блюд. Запах горячей баранины и тушеных овощей с рисом оглушил его, захотелось есть прямо так руками, пока горячее. Голова закружилась, голод стиснул желудок холодными тисками. Взяв себя в руки, Рустам достал бутылку и аккуратно стал отвинчивать пробку. Шампанское он держал впервые в жизни, зная по фильмам, как с ним следует обращаться. В роликах все было просто, а вживую руки дрожали, пальцы слишком сильно сдавливали пробку и горлышко, что стекло в конце концов затрещало, еще немного, и он бы оторвал горлышко вместе с пробкой.

Прогремел благородный хлопок, пробка сдалась, послушная сильным пальцам, шампанское, шипя и пенясь, вальяжно наполнило бокал. Рустам попробовал и хмыкнул, не понимая, что такого в этом кислом напитке, щекочущим ноздри. Захотелось выпить больше, и он осушил бокал, налив второй. После двух бокалов, голод стал невыносимым, и Рустам набросился на еду. Насытившись, он увидел неприметный серый конверт, торчавший из-под ведерка со льдом. Рустам осторожно взял конверт, он впервые держал в руках настоящую бумагу, даже не полимерную, как в книгах в школьной библиотеке, стоявших за толстым стеклом, а настоящую из древесины. Об этом рассказывали на уроках истории технологии, и бумага было точь-в-точь, как в электронном учебнике, даже запах был тот же, что собирал аромаблок. Дети не очень любили этот предмет, потому что в классе потом воняло то резиной, то нефтью или машинным маслом, перемешанным с ацетоном. Лучше всех пахла бумага, напоминая вкус дикого лесного ореха, который они собирали в школьном саду.

«Рустам, ты больше не существуешь. В последний раз ты слышишь свое имя — теперь ты Беджан. Ты не должен стать мной до последней детали, до каждой мелочи — это невозможно, и было бы несправедливым требовать этого от тебя. У тебя немногим меньше месяца, потом ты знаешь, что тебя ждет. Это ждет и меня, если мы не успеем, но мы должны успеть.

То, что мы сделали, не разрушит систему, но подорвет опоры. Я знаю, что ты будешь думать, что все зря, но это не так. Мы не можем изменить мир, мы не можем стереть их до конца, но мы можем заставить их меняться. Ты знаешь, о чем я. И знай, что твоя жертва поможет не только твоей семье, в памяти которой ты обретешь бессмертие.

А пока весь высший мир открыт перед тобой! Не думай о средствах, тебе их все равно потратить. Единственное, что ты должен сделать — прими обет молчания. Сделай это сразу после прочтения, не откладывай, потом будет тяжелее. Так к тебе не будет вопросов. Я, то есть ты, под следствием, поэтому ты свободен. Они все узнают, но позже, а пока ты свободен. Забудь про мораль, забудь о вере — они ничем тебе не помогут, и пусть не мешают.

Прощай, Беджан! Я сделаю все, чтобы твоя жизнь не оборвалась — я хочу, чтобы Рустам смог сбежать. Мы выбрали сами свой путь, будь сильным и смелым, и храни тебя Аллах!

Вечерний город оказался живым. Днем улицы ждали, прятали обитателей по стеклянным башням, рассовывая и сортируя каждого по ящичкам, как юный энтомолог собирает первую коллекцию жуков и гусениц. Когда солнце скрывалось за горизонтом, а звуки последнего намаза еще не остыли в воздухе, насекомые выбирались из коробков, наполняя жужжанием и треском безмолвные горы из стали и стекла.

После принятия обета молчания, Рустам вышел из мечети и долго бродил, исследуя город наугад. Как бы он не шел, как бы не углублялся в старые районы, следуя за солнцем или уходя от него по узким пешеходным переулкам, он возвращался в центр, куда все и стремились. Последний намаз он совершил в парке в полном одиночестве, в окружении гула робомобилей, смеха случайных голосов, внезапно возникавшего из ниоткуда и пропадающего в тишине парка. Рустам никогда не был набожным, выполняя положенное из-под палки, но сегодня ему захотелось сделать все, как требовала вера. Странно было не слышать своего голоса, от этого молитва казалась ему весомой, и в самом конце побежали мурашки, больно прокалывая тонкими иглами кожу. И все прошло: тревога сменилась усталостью, страх перетек в истому, голод не настаивал, изредка напоминая, что он давно ничего не ел.

У выхода из парка его ждала машина, робот или город, считали его настроения, и робомобиль заранее выехал из гаража. Пропищав Рустаму, как старому знакомому, машина подняла лепесток двери. Он сел и доверился алгоритму, вспоминая рассказ Беджана, что в первом круге за тебя решают, что и когда ты должен хотеть. Его привезли в ресторан, он еще днем приметил его, когда бесцельно ездил по городу. До гостиницы идти было недалеко, Рустам удивлялся, как легко он ориентировался в городе, будто бы жил в нем с рождения. Здесь все было привычно, как в его поселке, как в других городах третьего и четвертого круга, где он успел побывать, расположение улиц, дома и учреждения, столовые или рестораны стояли на привычных местах, подчиняясь единому плану.

Некоторое время Рустам стоял у входа в ресторан и думал. Мыслей было много, но все они бессвязным каскадом вспыхивали в мозгу, осыпаясь фейерверком бессмысленных переживаний. Машина скрылась за поворотом, направляясь в гараж, а робот-привратник вежливо ожидал, когда господин войдет. Для него забронировали столик, но, ловя изменения на лице, выделили место за барной стойкой. Рустам старался не подать вида, но лицо пока еще не слушалось, хорошо, что он не мог больше ничего сказать.

В зале было шумно и пахло мясом, дорогим табаком и женщинами. Рустам шел мимо столов, стараясь выглядеть подчеркнуто равнодушным, лишь ноздри расширялись, как у обезьян в зоопарке, ловя незримый запах самки, одетой в дорогое платье и надушенное сложным острым ароматом. Он ловил и сладкие, цветочные и приторные ароматы, отбрасывая в сторону, ища глазами ту, что пахла острыми духами. Но это был мужской зал, в который женщинам вход был запрещен, но никто не запрещал изредка проходить через него в женскую часть. Ресторан спроектировали так, чтобы женщины, желая посетить дамскую комнату, где был туалет и душ с диванами для отдыха, могли показаться жаждущим самцам. Флирт длился секунды, не нарушая закона, и полиции совести не в чем было упрекнуть женщин или мужчин, которые не так давно стали нести солидарную ответственность за блуд.

Рустам сел и не удержался, выдохнув скопившееся напряжение. На него никто не обратил внимания, серьезные господа обсуждали дела, пили, ожидая очередного показа жены на вечер. По старому закону, мужчина мог иметь любое количество жен, и брак мог длиться любое время. Это была настолько рутинная операция, что встроенный юрмодуль каждого профиля автоматически заключал и расторгал браки, длившиеся час или немногим больше, контролируя уплату компенсации женщине. Женщины не могли сами выбирать себе партнера, поэтому проститутка заключала с ней брак, получая подарок. Гомосексуальные связи оформлялись подобным образом, разница была в том, что мужчина или женщина, пожелавшие провести в грехе ночь, заключали браки с представителями проституток, часто устраивая секс втроем. Рустам слышал об этом, но никогда не пользовался, хотя в их поселке было два публичных дома, замаскированных под кафе, расположенном на первом этаже лавотеля.

Бармен поставил бокал с настоящим пивом, не той синтезированной жидкостью желтого цвета, что разливалась в каждой столовой. Пиво пахло ячменем, а пена напоминала первый снег, еще нетронутый пылью фабрик. Рядом стояла стопка водки, Рустам первой выпил ее. Водка была точно такая же, как у них, но пиво, судя по подставке, привезли из заграницы. Алкоголь ударил в голову, горло, не до конца отошедшее после обета молчания, горело. И это было скорее приятно. Пиво ледяным потоком загасило боль, возвратив уму ясность, а запах духов стал невыносимо притягательным. Рустаму захотелось встать и пойти в женскую часть, найти эту женщину. Он не знал, и этого не знали большинство тех, кто приходили сюда, что в мужском зале в каждом столе и в барной стойке были вмонтированы аромамодули, перебиравшие молекулы запахов тел женщин или мужчин, определенного паспорта модели, следя за реакцией гостя, безошибочно подбирая пару. Бармен поставил блюдо с канапе, и из женской половины вышло три женщины. Мужчины за столиками встрепенулись, придирчиво рассматривая женщин в длинных платьях с длинными рукавами. Волосы у всех были убраны под платок, из-под которого торчали непослушные пряди рыжих и черных волос. Рустам сразу увидел ее, а она его. Девушка ненадолго остановилась, делая вид, что поправляет платок. Она стояла в нескольких метрах от него, и можно было без аромамодуля уловить ее запах. Девушка еле заметно улыбнулась и скрылась в туалете. Через минуту ему пришло приглашение на брак, и Рустам, не задумываясь, подтвердил его. Девушка вернулась не скоро, он успел выпить еще бокал пива и съесть все канапе. Хотелось большего, но девушка предложила поужинать вдвоем у него. Она вышла из туалета, прожгла его любопытным взглядом черных глаз и скрылась в женской части. Инструкцию он уже получил, спешить было некуда, он взял ее на сутки. Она придет к нему сама, минуя камеры и лишних свидетелей, готовых донести в полицию совести. Рустам допивал пиво, видя перед глазами невысокую девушку, с тонким длинным носом, усыпанном веснушками, когда она улыбалась, то на щеках появлялись милые ямочки, и хотелось поцеловать в ее большие полные губы, не срывать одежду, а быть нежным и заботливым. В ее слегка полноватой фигуре чувствовалась природная мягкость, а смешливые глаза и веснушки кричали о веселом нраве.

Он успел задремать на диване, девушка задерживалась, или ему так казалось. Ужин заказала она, он сам предложил ей, доверившись вкусу веселой обольстительницы. На столике манили ароматами бараньи ребра, гусь в медовом соусе и еще много разных горячих мясных закусок, о которых Рустам и не знал. В ведерке охлаждалась бутылка шампанского, и как бы ни были притягательными ароматы блюд, как бы ни хотелось поднять крышку и схватить горячий кусок, лоснящийся жиром, со стекающим на руки острым соусом, он уснул. Усталость взяла вверх, и Рустам не с первого звонка понял, что к нему пришли.

Звонили настойчиво, даже стали стучать в дверь. Рустам встал, оглядел себя: надо было поправить рубашку и галстук, брюки совсем не помялись после лежания на диване.

— Ой, ты уснул, бедный, — девушка ловко юркнула в приоткрытую дверь, левой ногой захлопнув ее. Она без предупреждения обняла Рустама, мягкими, но сильными руками, притянув к себе за шею, и поцеловала.

— Я тебя разбужу. Я такая голодная!

Она повела его к дивану и усадила. Рустаму нравилось, что она им управляет. Особенно его возбуждал ее наряд: девушка пришла в темно-зеленой чадре, хиджаб был завязан по всем правилам, но было видно шею, а лицо сияло от улыбки.

— Ты не против? — она незаметным движением расстегнула чадру, и темная ткань распалась на части, обнажая красивую фигуру. Хиджаб неподобающим образом улетел на тумбочку в прихожей, толстая черная коса, почувствовав свободу, упала на красивую высокую грудь.

— Как я тебе? Не разочаровался?

Рустам покачал головой, смущенно улыбаясь. Она заметила его смущение, и на щеках, там где появились ямочки от улыбки, проступил румянец. Он любовался девушкой, лаская взглядом крепкие ноги, она не была толстой, скорее немного перекаченной на тренажерах. На шее небрежно висело длинное жемчужное ожерелье, спускавшееся между грудей до пупка. Она отбросила к двери туфли на высоком каблуке, став ниже и красивее.

— Ты мне тоже понравился. Ты не похож на садиста, — она подошла к Рустаму так близко, что он задохнулся от запаха ее острых духов, от ее запаха, усиленного конской дозой ферамонов. — Раздень меня. Можешь порвать их, если хочешь. Они мне больше не нужны, я заставлю тебя проснуться.

Она взяла его лицо в ладони и долго страстно целовала, позволяя себе недопустимое для жриц любви прошлого. Девушки сами решали, и поцелуй значил очень многое, так девушки показывали свою симпатию, надеясь на нежность и взаимность.

Рустам встал и взял ее на руки. Она засмеялась и сильнее обхватила его шею. Кровать была расстелена, Рустам обнаружил ее готовой, когда вернулся. На столике возле кровати лежали всевозможные секс-игрушки и смазки всех вкусов и цветов, модные в этом сезоне. Он не смотрел туда, бережно, виток за витком распутывая ожерелье. Когда она сняла с него галстук и рубашку, потянувшись к брюкам, он вопросительно посмотрел на нее, не понимая блеска в смешливых глазах. Он попытался сказать ее имя, но изо рта вырвался лишь печальный вздох.

— Азин, так меня назвала мама, — девушка погладила его по лицу. — Не спрашивай меня, почему я здесь. Давай представим, что мы любим друг друга.

Рустам кивнул, он был готов влюбиться в нее, если уже не влюбился. Азин тихо рассмеялась и слезла с кровати. Она быстро стащила с него брюки вместе с трусами, кинув их на стул.

— Ого, какая у тебя рана. Если тебе больно, я все сделаю сама, — она встала перед ним на колени.

Рустам отстранил ее от себя, дрогнув всем телом. Ему не нравилось, когда женщина берет в рот «нечестивый орган», так называл половой член отец, воспитывая сыновей в уважении к женщине. Азин удивилась, но ничего не сказала, увлекая на кровать. У нее никогда не было такого клиента за четыре года работы, как в пятнадцать лет она подписала контракт об ограниченном использовании. Такой контракт подписывали все девушки и юноши, желавшие стать жрецами любви или моделями, как было зафиксировано Пророком в основном законе. Рустам был нежен, порой неопытен, и она отвечала ему тем же, верно поняв, что все ее искусство ему не нужно. Впервые в жизни она испытала оргазм с мужчиной и заплакала.

— Не переживай, Беджан. Это я просто так реву, — лепетала она, утирая крупные слезы и целуя его, сильнее прижимаясь к горячему телу. — Ты удивительный. Я тебя запомню навсегда. Не морщись, я тебе правду говорю. Обычно клиенты хотят слышать, какой у них большой, и как мощно они мне вставили.

Азин вздохнула и грустно улыбнулась. Рустам прижал девушку к себе, и они долго целовались, пока не стали замерзать.

— Пошли в ванну. Я тебе повязку поменяю. Не бойся, я умею.

Рустам лег в холодную ванну, и это было приятно. Ожидание болезненной экзекуции напрягало. Азин нашла аптечку и стала очень серьезной. Он следил, как она готовится, раскладывая перевязочный материал на широком крыле ванны.

— Будет больно, придется потерпеть. У тебя уже приросла повязка, надо было раньше менять, — Азин надела перчатки и кивнула. Забавно было смотреть на нее голую в медицинских перчатках и с очень серьезным лицом. Рустам понял, что влюбился, как мальчишка из сна. Азин казалась ему очень похожей на ту девчонку, и он не хотел вспоминать, пытаться сравнить, подтвердить свое чувство.

— Потерпи, я сделаю все быстро.

Рустам проснулся незадолго до рассвета. Тело ленилось двигаться, да и утренний намаз от него никто не требовал, сейчас ни его, ни Азин не существовало для программы контроля. Сколько еще было уловок, возможностей не исполнять закон, если было достаточно средств на счете. Азин, сквозь сон почувствовав, что он просыпается, поцеловала в щеку, он, не открывая глаз, нашел ее губы, мягкие, хранящие вкус мяса и долгих поцелуев. После ванны она перестала так остро пахнуть, ферамоны ушли в воду, и без них она стала еще желаннее. Рустам чувствовал себя счастливым, пускай и осталось так мало жить. Он не жалел об этом. Он закажет Азин на весь месяц, и ему до боли в сердце не нравилось это. Червь сомнения лениво подбирался к сердцу и уползал обратно, не желая слишком сильно взращивать в нем мысль о том, что это лишь ее работа. А разве это так важно, если им хорошо вместе? Он видел это по ее глазам, по искреннему чувству от его ласк, по легкой болтовне, она легко занимала его и себя разговорами, в которых он мог кивать или мотать головой. Она много смеялась, заражая своей радостью, она была рядом — теплая и настоящая, в его руках, нежелавшая его отпускать.

Азин стояла у зеркала и подводила губы слабой сиреневой помадой. Она успела сходить к себе в общежитие, которое было на последних этажах гостиницы, и лифт никогда бы не отвез туда любопытного постояльца. В общежитии жили девушки и юноши, модели работали длинными вахтами по полгода, два месяца отпуск. Самых молодых и красивых отправляли служить в города первого круга, а после начала старения и не позже двадцати семи лет отправляли во второй и третий круг, если модель к этому времени не найдет себе мужа или госпожу. Супруги могли делать друг другу такие подарки: мужчины брали вторую, третью или новую жену для себя или любимой жены, а юношей женили на прислуге, работавшей по договору полного использования человека. Брачные договоры напоминали full human’s use, с той лишь разницей, что новый супруг мог доказать чрезмерные истязательства и неправомерный садизм и расторгнуть договор с выплатой положенной законом компенсацией для восстановления здоровья.

Рустам не заметил, как его шкаф заполнился женскими вещами. Ему казалось, что так и должно было быть, а это их медовый месяц, как было раньше у молодоженов. Старые традиции оставались в фильмах и учебных материалах, но в жизни такую роскошь не всегда могли себе позволить даже жители первого круга. Брак больше не считался большим событием: не было пышных церемоний, подтверждали согласие в храмах или мечетях, что имело равную силу, в доме мужа устраивали праздничный обед. Причем Пророк запрещал приглашать больше тридцати человек, поэтому выбор гостей был сложной задачей, и очень часто за столом сидели не родственники, а начальники и другие нужные люди, которые могли обидеться, если их не позовут. В четвертом круге все было проще, и на закон Пророка там откровенно плевали, а полиция совести смотрела на это с пониманием. Рустам помнил свадьбы друзей и родственников, где было столько гостей, что приходилось ставить столы на улице, и много, безумно много государственной водки, выдававшейся в столовых бесплатно, а на большие праздники и семейные торжества можно было выписать несколько канистр. Как радовалась Азин, когда ей пришло сообщение о том, что ее заказали на целый месяц. Она прыгала от счастья на кровати, как маленькая девочка, совсем забыв о правиле выпросить личные чаевые у клиента после хорошей работы. Неучтенные чаевые, которые могли быть оплатой угла в общежитии за несколько месяцев или покупки новой одежды, вариантов было много и, что самое главное, они не должны были платить налоги и комиссию агенту. Конечно, агент и налоговая знали об этом, не трогая личные доходы, модели и так приносили хорошую прибыль, 43 % отдавая агенту, из которых он платил не более 13 % в казну в качестве подоходного налога. Социальное обеспечение в основном входила расширенная медстраховка, которую оплачивал агент по франшизе. Но если смотреть глубже, то все агенты были квазигосударственными компаниями, каждая из которых держала не менее трех публичных домов или гостиниц с сотнями моделей разного класса и категории. Рустам, пока Азин спала, многое узнал о ее жизни и работе здесь. Профиль Беджана удивительным образом открывал многие двери в виртуальном мире. Чем больше он узнавал, чем глубже погружался в основы социального государства, где каждому был обеспечен постоянный доход, где каждый, в зависимости от круга, имел право на одинаковое количество услуг и льгот, входивших в неизменный постоянный доход, тем сильнее ненавидел свою страну, превратившую людей в послушный скот. Больше не было голода, все были обеспечены жильем согласно своему статусу, и государство требовало одного — исполнять свою функцию — об этом рассказывал отец и другие старики, когда они ходили ранней осенью в лес за ягодами. В поселке, в своей квартире нельзя было об этом говорить, а была ли эта бетонная клетка их? Что в жизни принадлежало им, если сама жизнь по закону Пророка принадлежала государству?

Азин повертелась перед зеркалом, бросая на него манящие взгляды. Она знала, что выжала из него все еще до завтрака, но ей нравилось, как он любуется ею, как все еще сдерживается, старается не поддаться искушению. Азин удовлетворенно хихикнула, в сотый раз решив, что это белье слишком вызывающе смотрится, красивое и возбуждающее в простоте форм и белоснежном блеске невинности. Надев темно-синюю чадру и завязав хиджаб как положено, она будто бы исчезла — в зеркале стояла скромница, благочестивая и покорная жена, не смевшая открыть рот или поднять выше ног блестящие пороком черные глаза.

Азин помогла Рустаму завязать галстук, одежду она подобрала сама, в тон своей чадре и платку. Еще до завтрака играя перед зеркалом, она примеряла его галстуки, завязывая сложные узлы, опуская кончик так, чтобы он был ниже лобка. Она придумала, как будет играть с ним вечером.

— А куда мы идем? — Азин весело смотрела на Рустама, поправляя ворот рубашки, все же он не умел носить такую одежду, она сразу заметила это.

Он подвел ее к терминалу и открыл ночное сообщение. Азин села на диван и нахмурилась. С экрана смотрела красивая женщина и улыбалась. Арестантская роба не портила, скорее внося волнующее чувство в ее образ. Взгляд женщины был далеко отсюда, а пугающая улыбка притягивала к себе, возбуждая желание поцеловать красивые губы, и в то же время отталкивала, напоминая оскал больного бешенством животного. Азин слышала в новостях ее имя: Ахметова Карина, отчество не было ни в новостях, ни здесь, словно она родилась без отца, по велению Пророка. Женщину приговорили к смертной казни, но судя по фотографии из зала суда, ее это совершенно не волновало. Азин не сразу поняла, что написано в письме, поток гневных чувств захлестнул ее. Она зло посмотрела на Рустама, и он понял ее взгляд, помотав головой.

— Тебе нравится смотреть на казни? — Глухо, подавляя крик, спросила она. Он еще раз помотал головой и указал пальцем на текст.

Азин закрыла глаза, заставляя себя успокоиться. Она ненавидела тех, кто ходил на казни, и еще больше ненавидела тех, кто платил за страдания приговоренных, упивался своей мнимой властью, желанием покарать того, кто посмел жить лучше тебя, кто посмел встать против всех. Она не разбиралась в преступлениях, выделяя только убийц детей и насильников, но и к ним она испытывала жалость, находя в методе государственной казни древнее зло, сидевшее глубоко в человеке. Это было именно то зло, о котором говорил священник в храме, о котором пел мула, призывая выжигать его из себя, выдавливать до последней капли… и это зло было разрешено.

— Это мать твоей жены. Не знала, что ты женат. Впрочем, не мое это дело. Хотя нет, где твоя жена? — Азин требовательно посмотрела на Рустама, нарушая всю этику поведения модели. Она настолько вошла в роль жены, что ощутила незнакомое чувство, разъедавшее сердце. Позже она поймет, что это была ревность, неоправданная и злая.

Рустам взял кусок конверта, в котором было письмо Беджана, Азин разрезала конверт на равные треугольники, и написал: «Я не знаю, где она. Не могу всего рассказать, просто поверь мне». Азин нахмурилась и закусила губу до крови. Ей хотелось рассказать ему, открыться. Она видела, что он ничего не знает, что он точно не из этого города. Азин еще не отправила отчет, но должна это сделать до вечера.

— Ты хочешь ей помочь? — робко спросила она, угадывая ответ в его глазах. Рустам кивнул и сел рядом, тяжело вздохнув.

— Но она убила своего сына, главу рода, последнего из потомков апостолов. Ты не боишься? А ты знаешь, сколько это стоит?

Рустам махнул рукой, криво ухмыльнувшись. Азин прижалась к нему и поцеловала, прошептав: «Прости меня. Я ненавижу казни и тех, кто…». Он не дал ей договорить, крепче прижимая к себе. Азин заплакала. Она боялась его и за него, не понимая, в какую игру влипла, и кто он на самом деле такой.

— Попробуйте осторожно поднять руки, но не отрывайте ладони, — медработник склонился над железными ладонями, изготовившись лазерным скальпелем срезать пригоревшую кожу. — Будет больно, по протоколу мы не можем вам пока ввести обезболивающее.

Рустам кивнул и натянул кожу на пальцах, постепенно напрягая ладони. Дойдя до предела боли, он шумно задышал. Медработник без лишних слов срезал лучом часть кожи, и Рустама пронзила огненная боль, от которой невозможно было спрятаться. Он едва не потерял сознание, если бы не Азин, державшая его за плечи, он бы рухнул на пол. Освобожденные ладони залили пеной, и стало немного легче.

— У вас серьезный ожог, но вам не стоит переживать. Заражения быть не должно. Мы это сейчас проверим на медстанции. Можете ли вы идти, или стоит вызвать кресло-каталку? — медработник внимательно следил за лицом Рустама, отмечая что-то в планшете. Второй медработник залил железные ладони серым составом, который тут же зашипел и забулькал. Смотреть на то, как спокойно, кусочек за кусочком счищают его кожу, Рустаму было противно. Он повернулся к выходу и, держа ладони к верху, как указал медработник, спотыкаясь, пошел в тоннель. Азин вела его под руку, принимая большую часть веса на себя, когда Рустам терял равновесие. Боль была постоянная, и от нее сильно кружилась голова.

На первом этаже их ждал офицер полиции совести. На его бесстрастном бледном лице нельзя было угадать ничего, он был как статуя в парке, которая могла менять форму и вести недолгие философские разговоры. Медстанция находилась на втором этаже. Здесь было множество кабинетов с безликими серыми дверями, на которых не было даже цифровых табличек, лишь массивные допотопные валидаторы с яркими красными лампочками. Офицер остался ждать снаружи, сохраняя тайну пациента. При желании он мог оформить доступ на процедуру, но это надо было делать заранее.

Медстанция была обшарпанная и такая же старая, как и все в этом здании. Рустаму стало легче, у него дома в поселке была точно такая же. Азин осталась с ним, она села на кушетку, с тревогой следя за Рустамом, неуклюже, без помощи рук, садившимся в кресло.

Робот без лишних предупреждений зафиксировал ремнями ноги и грудь. Панели для ладоней скрылись, выдвинулся чуть вдавленный подлокотник, на который можно было положить кисти рук. Подлокотник был ледяным, и боль слегка утихла. Медработник аккуратно закатал рукава пиджака и сорочки и вставил катетер в левую руку. К голове и ногам присоединили множество датчиков, Рустам улыбнулся Азин, представив, как смешно он выглядит с закатанными брюками и пиджаком, как мальчишка, которого поймали и посадили делать прививки, Азин не улыбалась. Ее лицо стало очень бледным, губы подрагивали, а в глазах набухали слезы, которые она тут же вытирала рукой, не разрешая себе плакать. Ей было холодно, и она дрожала, с трудом дыша. Второй медработник о чем-то поговорил с ней в полголоса, Рустам и не пытался разобрать слов. Отвлекшись на монитор и работу врача, он не заметил, что Азин сделали укол. Она прилегла на кушетку и смотрела широко открытыми глазами в потолок, не двигаясь и почти не дыша, будто бы ее заморозили.

— Заражения нет, как и мы предполагали, — медработник читал лог анализатора.

— Сейчас я введу вам большую дозу обезболивающего, и начнем закрывать ожог. Не волнуйтесь, ваше сознание не будет нарушено, но после процедуры мы рекомендуем поехать домой. Вам пока лучше снизить двигательную активность.

Рустам кивнул и закрыл глаза. Вена напряглась, что-то инородное и густое влилось в него. Потом все исчезло, и он перестал чувствовать свои руки, ноги показались ему такими легкими, как облака, и сам он стал превращаться в облако пузырей. На ладони наложили сложную повязку, пальцы не сгибались, у него больше не было рук, но ощущение беспомощности не заботило его, лекарство подавило боль и зачистила все остальные чувства.

Закончив, медработник подтвердил команду, и медстанция убрала ремни. Потерянная свобода движения не волновала Рустама, он нехотя встал, смотря на Азин, продолжавшую неподвижно лежать. он сел рядом, она взяла его ладонь и приложила замотанную руку к груди. Медработники тактично вышли, дверь закрылась, и они остались одни.

— Знаешь, — Азин покосилась на дверь, потом на камеру, демонстративно отвернувшуюся в дальний угол. — Они заставляют нас. Я должна сегодня отправить рапорт о тебе.

Рустам пожал плечами, ему было все равно. Беджан предупреждал, что каждый его шаг будет под контролем, что он под следствием, и не стоит никому доверять. Об этом Рустам знал с детства, так их учил отец, что доверять можно только проверенным людям, но не забывать оставить место в своем сердце для того, кого полюбишь. И пусть он предаст, когда любишь по-настоящему — это не так важно.

— Я не хочу, но тогда они, — Азин задумалась, красивое лицо нахмурилось, сделав ее старше. — Мы напишем все вместе, как ты скажешь.

Рустам покачал головой и приложил палец к губам. Пальцы не гнулись, и получалось, будто бы он ее дразнит. Она улыбнулась, села и обняла за шею, стараясь не дотрагиваться до ладоней, боясь причинить боль.

Когда они вышли из медкабинета, на этаже был только офицер. Он держал пакет с перевязочным материалом и медикаментами. Кивнув на дальний кабинет, он пошел впереди. В кабинете не было ничего, кроме стола, четырех стульев и камеры под потолком точно в центре комнаты. Офицер сел за стол, отодвинув от себя монитор терминала, жестом пригласив их сесть на любое место. Рустам и Азин сели напротив него, ожидая вопросов.

— Беджан Каримович, вы совершили верный поступок. Вы даже не представляете, насколько правоверным было ваше решение. И я вас ждал, пускай система определяла вероятность вашего прихода менее 20 %, — офицер приложил руку к сердцу и склонил голову. — Наверное, вас удивляют мои слова. Все привыкли к тому, что полиция совести карает. Мало кто знает, но основной смысл казни в милосердии. Нет, не удивляйтесь этому. Пророк был бесконечно мудр и наделил нас, грешников, властью и волей наказывать и миловать. И именно в милосердии должно было проявиться истинное понимание веры — этого хотел от нас Пророк — это требует от нас Бог!

Голос его возвысился, офицер закрыл глаза и, сложив ладони у солнечного сплетения, прошептал короткую хвалу Аллаху. Азин смотрела на него широко открытыми глазами, еще немного, и она, как малыш, открыла бы рот от удивления. У нее был опыт общения с полицией совести, и в основном это была повинность, когда ее во искупление греха брали на «корпоративы», отработку, за которую никто не платил. Ей везло, и ее не били, как бывало у других девушек, у нее была классическая программа групповухи, причем чаще ее заказывали женщины, не боясь гнева Господа. Одна девушка ей рассказала, что нашарила в планшете одного полицейского, когда все уже спали, что грехопадение было для них обязанностью. Там было много всего, но она запомнила только то, что полиция совести должна была испытать грех, пропустить через себя, чтобы лучше бороться с ним, чтобы найти верные слова, дать руку помощи грешнику и вырвать его из тьмы. Азин видела, что этот офицер был другой, те, кто заказывали «корпоративы», смотрели иначе, и в лице явно проступала гримаса порока, как у большинства ее клиентов.

— Так вот, Пророк требует от нас милосердия. Помилование, к сожалению, настолько редко, что за всю свою службу я ни разу его не встречал. А я служу уже более пятидесяти лет, — офицер вздохнул. — В основном приходят убивать, и чем выше стоял преступник, тем слаще истязать приговоренного к казни. Родственники приходят нечасто, а если и приходят, то нет более лютого садиста. Я никак не могу понять, откуда в людях столько ненависти. Мы живем в благословенное время, когда нет войн, когда нет голода, и каждый может быть полезен, и каждый полезен, и его вклад ценен и ценится обществом. И Пророк все это предвидел, решив испытать людей, дать им в руки орудие возмездия, превратившееся в орудие мести. Я преклоняюсь перед вами, Беджан Каримович. Благодаря вам мы, грешники с рождения, на малый шаг, пускай и незаметный, но стали ближе к Богу, стали достойнее любви Аллаха.

Он встал и низко поклонился Рустаму, потом Азин. Девушка вспыхнула и охнула, от удивления. Офицер сел и впервые улыбнулся. Далось ему это тяжело, возможно, он не улыбался много-много лет.

— Не удивляйтесь, милая девушка. Я знаю, кто вы и кем работаете, но это не дает мне право презирать вас или осуждать. Каждый выполняет свое предназначение, которое было начертано Пророком, исполняющим власть Бога. Пророк говорил, что женщина способна уничтожить мужа, но она способна и спасти его, возвысить и направить на свершение. Поэтому я благодарю и вас, пускай ваш союз продлится слишком мало, для ваших любящих сердец.

— Как вы узнали? — шепотом спросила Азин.

— Я все о вас знаю, даже то, о чем вы не догадываетесь, — офицер похлопал по монитору и с явным омерзением придвинул его плотнее к стене. — Но я вижу вас, вижу ваши глаза, вижу то, что говорит ваше тело, что не смеют при всех прошептать ваши губы. Я видел много людей, и в каждом я находил фальшь и правду, у всех по-разному. Послушайте моего совета, у вас осталось мало времени друг для друга — уезжайте на море. Это разрешено, вы не покинете первого круга, но сможете на время вырваться из этого города. Беджан Каримович, вы знаете, что находитесь под следствием, и ваш арест уже назначен. К счастью, юридическая процедура крепче любого камня, и вы еще можете быть условно свободным. Потом вас ждет суд и наказание. Боюсь, что вы займете место здесь, но кто знает. Мы не можем найти вашу жену, в городе ее нет, и в родовом имении на Азовском море тоже, хотя вы и указали это место. Мы проверили и никого не нашли. Не знаю, какую игру вы ведете, и если честно не хочу знать. Вы навсегда для меня останетесь истинным праведником, а другие преступления слишком ничтожны перед этим. Не держите зла на нас, мы исполняем наш долг, наше предназначение.

Рустам кивнул и улыбнулся. Офицер был похож на старого муллу, жившего в их поселке и работавшего дворником. Этого старика изгнали из третьего круга за проповеди, которые он любил устраивать вне мечети, собирая слушателей в парке или на берегу реки. Они даже внешне были похожи: высокие, худощавые, с острым лицом, похожим на хищную птицу, строгими и колючими глазами, в которых могли родиться любопытство, радость и искренняя благодарность.

— Не смею вас больше задерживать. Хочу напоследок показать вам чудо веры. Идемте со мной, город не забудет этого никогда.

На площади Правды толпился народ, от операторов и журналистов в блестящих костюмах не было прохода. Все снимали, восторженно восклицали в камеру, показывая на пирамиду. Офицер вывел Рустама и Азин с черного хода, проведя через дежуривших операторов, ожидавших, когда выйдут герои дня. Удивительно, но никто не обратил на них внимания. Затерявшись в толпе зевак, они увидели, что площадь Правды изменилась. Пирамида горела белым пламенем, на ее гранях больше не было отражений заповедей Пророка, и на каждой грани появилась новая заповедь.

Заповедь № 13: «Нет большей добродетели, чем милосердие. Аллах вложил в руки ваши орудия возмездия, но не для того, чтобы вы множили боль человеческую, ибо принятие чужого греха, искупление его своей болью не ставит вас выше грешника, не делает вас истинным праведником, но примером вашим, милосердием вашим, дарует грешнику истинный свет добра, истинный свет веры, помогающий всем нам выбраться из тьмы и стать ближе к Богу, выполнить волю Аллаха».

Стол оказался невыносимо холодным, или это его трясло от неизбежности? Марат не знал, отказавшись понимать и анализировать, и интерпретировать входящую информацию с его датчиков. Все было глухо и ложно: и глаза, и уши, постоянно наводившие в голове паразитные шумы, и кожа, обезумевшая от правивших балом препаратов, десятками миллиграмм проникшими в кровь, и скелет с дрожащими мышцами и рвущимися от микросудорог сухожилиями. И так было каждый раз, когда его подключали к станции. Марату казалось, что все его нутро сопротивляется этому вторжению, борется с радиоактивными биомаркерами, вливавшимися в его кровь из бездушных термостатов, отливавших матовым мертвенным блеском в свете ослепительных ламп над головой. Станция забирала его к себе, уничтожая, подавляя, загоняя в самый укромный угол волю, призрачное чувство жизни, что он пока еще жив.

Забрали Марата рано утром, когда он только уснул, борясь с последствиями введенных препаратов для регенерации нервных окончаний центральной нервной системы. Это был последний этап курса подготовки его крови к реабилитационному курсу для Мары. Она исчезла, и ее не нашли, он понимал это по осторожным разговорам врачей и биоинженеров, продолжавших выполнять плановую переработку препаратов внутри него. Марат не винил их, понимая, что каждый исполняет волю Пророка, — волю аллаха, и не ему, жалкому донору судить об этом. Его жизнь, его миссия была так проста, что казалась бесконечно сложной для любого, кому бы пришлось объяснять кто такой донор адаптера.

Сила власти в незнании, причем незнание, как обоюдоострый меч, одновременно и страшное оружие в волевых руках, так и источник опасности для его владельца. Кто такие были адаптеры люди немного, но знали, встречая несложные модификации в обезличенной цифровой форме ежедневно, и не задумываясь, что всевидящее око, всезнающий электронный мозг есть совокупность или сеть спаренных, сопряженных и скомбинированных адаптеров, ничего не знавших друг о друге. Все выполняли свою работу, определенную и дарованную Пророком — исполняли волю Божью.

И никто не мог знать, кто такие доноры адаптеров. О них знали только адаптеры высшего уровня, близнецы, мальчик и девочка, потомки главных родов, потомки апостолов Пророка. Девочки всегда становились адаптерами, как его сестра Мара, а мальчикам доставалась роль донора крови с очищенными от токсичных соединений препаратами, оседавшими в его печени, почках, легких и костях. Донор вбирал в себя страшные дозировки реабилитационных препаратов, борясь за жизнь, собой, своим телом и органами отфильтровывая ненужное и опасное, отдавая адаптеру чистую сыворотку, насыщенную очищенным, прореагировавшим нужное количество циклов, препаратом.

Препараты готовились на основе данных генетического паспорта адаптера и не подходили для потомков других родов, даже имевших сильную родственную связь. Донор мог на время заменять адаптера в случае неготовности, у обыкновенных людей так обычно называли болезнь или травмы. У адаптеров и доноров могла быть только готовность и неготовность, полная, малейшие отклонения не допускались. До начала полового созревания в мозг близнецов внедрялись одинаковые нейроколонии контроллеров и процессоров, образующих единый, неподвластный человеческому разуму расчетный центр. Операция была несложная, отработанная за полтора века: в голове адаптера или донора делалось два тонких разреза, через которые внедрялась колония, невесомым одеялом накрывая детский мозг. Колония росла вместе с ребенком, получая необходимые модули и компоненты через кровь. Блоки в виде жидких препаратов вводили напрямую через гипофиз или артерии шейного отдела, и гематоэнцефалический барьер пропускал инородные тела, встраивавшиеся и переподключающиеся согласно непостижимой машинной логике в мозг. В этом адаптеры разных уровней ничем не отличались друг от друга, разница была в сложности колонии и функции.

Марату довелось два раза подменять Мару. И это было давно, когда они были еще совсем молоды, а он не превратился в молодого старика. После первого раза он перестал гневаться на свою долю, быть запертым на всю жизнь в стенах дома для доживающих. Мара имела иллюзию свободы, но то, что с ней делали при каждой транзакции, то, во что превращался ее мозг, ее тело — вся она, переставая даже на малую часть принадлежать себе, было несравнимо с его тихой и скучной жизнью, состоящей из долгого забытья после процедур и препаратов, и коротких вспышек сознания, когда мозг удивительным образом скидывал с себя оковы нейроколонии, оживая, становясь свободным, и он становился свободным вместе с ним. У его сестры не было такой возможности, адаптер высшего уровня не мог простаивать — ее, как и других девушек, потерявших свое женское начало в угоду исполнения функции, использовали до конца, не оставляя и шанса на короткую жизнь, СВОЮ ЖИЗНЬ.

Адаптеров одевали в тонкие костюмы, стягивающие все тело, напоминающие вторую кожу. И это и была вторая кожа, не дававшая настоящей, пока еще живой коже разойтись на лоскуты, разорваться на части от микротрещин, вызванных колоссальным нервным напряжением. Тело человека становилось не только расчетным центром, но и биоэнергетическим организмом, не способным сбросить излишний, губительный потенциал от ложных сигналов и каскадов проверок и валидации. На руках, ногах и шее устанавливались катетеры, а через коммутационный порт, вживленный немногим ниже затылка, подключался основной инфопоток.

Марат погрузился во тьму и перестал чувствовать тело. Так было всегда, когда коммутационный порт начинал проверку сигналов. Мозг разгорался миллионами свечей, голова горела, находясь во власти внутреннего пламени. Жар и боль проходили также мгновенно, как и наступали. Перед первым этапом он снова получал жалобные сигналы от рук и ног, от окаменевшей спины, стараясь дольше задержать в мутнеющем сознании чувство себя. Марат вновь подумал, почему человек чувствует себя через боль, и даже лучшие и приятные ощущения в превышении уровня потенциала вызывали всю ту же боль? Он знал, что люди через боль достигали истинного наслаждения, исцеляли плоть, следуя за пульсирующим током разогретого стимуляторами либидо. Люди были для него подобны подопытным организмам, чувства и ощущения которых он мог фиксировать, изучать и анализировать, но никогда не смог бы испытать и понять. Оставалось несколько минут, и он исчезнет, как исчезала Мара. Биоинженер стоял над ним, следя за реакцией, проверяя надежность квантовых проводников. Марат пытался понять, была ли это женщина, или мужчина. Они слились для него в один белый костюм, не имевший никаких отличительных особенностей, как и сами биоинженеры: унифицированные, лишенные явных половых признаков, лишенные волос и бровей, напоминающие андроидов из старых детских фильмов про полеты в космос.

Вены загудели от потока радиоактивных изотопов и биоиндукторов. Через тело прокачивалось литрами ужасное нечто, от которого хотелось кричать, разорвать капилляры, вырвать катетеры, отрубить себе и руки, и ноги, отрезать голову. Острый пик боли пришелся на ввод биодатчиков, считывавших его генетический код в реальном времени. Марат не мог пошевелиться, он не мог даже закричать, вздохнуть больше положенного по программе — им управлял его расчетный центр, определяя режимы работы всех органов, но оставляя пока еще немного сознания. Зачем так было сделано, и почему нельзя было вырубить адаптера в первый же момент валидации доступа по генетическому коду, Марат никак не мог понять. Он не мог знать, что адаптер в течение всего процесса расчета и транзакции находится в сознании, в своем собственном сознании, иначе система контроля посчитает тело мертвым, отметит адаптера как подделку, биокуклу, муляж. И тогда адаптера спишут, утилизируют одной инъекцией, а прах выдадут родным для развеивания над великой степью, филиалы которой были возле каждого города первого круга.

Его подтвердили, код совпал с данными другой стороны. Разрешение на ввод данных было получено. Оно начнется незаметно, Марат не должен был знать, когда и как это произойдет. Поток данных входил в него, биоконтроллеры в венах ловили выбросы из мозга, высчитывая степень загрузки вычислительного центра.

Он вдруг почувствовал, как его расчленили, потом разорвали на тысячи малых частиц, стремящихся превратиться в мириады бесконечно малых частиц. Марат ощутил, как его стало много, как он заполняет бесконечную пустоту бытия. Больше не было боли, больше не было сожалений и жалости к себе, больше не было любви, ненависти и невнятной радости — больше не было ничего. Что-то поменялось, он осознавал происходящее, не мог им управлять, но мог его видеть внутри себя. Мыслей не было, он видел все, как оно было внутри него, без лишних интерпретаций и фильтров. Поток данных выстраивался в сложную многомерную фигуру. Бесконечность чисел, бесконечность расчетов и выраставших граней, результировавших расчет функции, создавали поистине великую картину.

Адаптеры высшего уровня, потомки знатных родов, рассчитывали энергообмен между государствами, результируя и сводя к единому знаменателю взаиморасчеты, закрывая долги и создавая новые, насыщая кровь мировой экономики новыми, незапачканными и цельными энергоактивами. Цивилизация столетия назад перешла на расчеты энергии, заменив энергообменом основные денежные расчеты, обмены активами и прочими заменителями истинного света сознания Бога, которое слепое человечество до Великого перелома не могло понять и принять. В этом и заключалась великая мудрость Пророка или, если вернее, Пророков, которые жили и творили в каждом великом государстве. Малых государств не существовало — они должны были выбрать своего пророка, как не существовало больше и войн, которыми пугали население, по инерции не находя более простого и эффективного способа управлять волнами недовольств граждан. И вся власть находилась в руках потомков апостолов Пророка, близнецы которых, рожденные в кровосмешении и подтвержденные бесстрастной программой высшего уровня, где хранились данные об исходных генетических кодах потомков Пророка и апостолов.

Внезапно Марат увидел себя в этом космосе. И нет, он не был человеком или каким-либо другим телом, законы физики, материя, объем, структура не имели никакого значения. Он просто увидел себя, увидел эту исполинскую фигуру, живую, растущую и шевелящуюся, впитывая в себя новые потоки данных, переваривая их, вбирая в себя, отторгая лишнее и ложное, ослепительными метеорами отбрасывая от себя в бесконечность космического ничто. Марат вспомнил свою мысль, то решение, которое он смог заложить внутрь своего мозга, чтобы проснуться и сделать. И это тоже было неверно — он не мог мыслить, потому что он не существовал.

Все пропало, как и не было ничего. Он видел темную от старости дверь с позеленевшей медной ручкой. Он знал, что за этой дверью. Он помнил, где была эта дверь, и почему она так глубоко была спрятана в его мозге, в нем. Он открыл дверь и смело вошел… ледяной холод сковал его, ломая кости, и вскоре отпустил, по-дружески похлопав по плечу. В комнате была Мара, маленькая девочка трех лет, он, такой же малыш, и бабушка Насрин, их настоящая мама, выносившая и родившая Мару и Марата, также как она родила их донора яйцеклетки и его урода, их старшего брата Эмира. Марат все знал и рассказал Беджану, придет время, и Мара узнает все. А сейчас он был счастлив, как и Мара, как и мама Насрин, пускай она и постарела не по возрасту, в сорок лет став старухой, отработав десятки лет суррогатной матерью, родильной станцией для этих больных людей, правивших миром. Марат играл и смеялся, став ребенком, навсегда вырвавшись на свободу внутри себя, отбросив мир в сторону, как ложную сущность. Он забыл обо всем, забыл, что так хотел обрушить систему, дать Маре свободу, чтобы ее не искали, чтобы адаптер потерял смысл после уничтожения данных.

И он ошибся, так и не узнав об этом. Транзакция была прервана, большая часть данных потеряна, что влекло за собой экономический кризис, как называли это в старину. А на деле все решалось простым сокращением численности населения, закрытия ненужных производств, ссужая значимость и власть потомков апостолов Пророка, начиная войну мировых элит, о которой население никогда не узнает, а увидит смерть таких же, как они, от новых вспышек инфекций и роста терактов. Ничего нового — старая и надежная схема, как и завещал Пророк: «В соблюдении чистоты, в чтении традиций и есть сила праведной души».

Лиз не могла уснуть. Ничего не помогало, доза снотворного, входящего в ее пакет терапии, не работала, а усиливать дозу было нельзя, в лучшем случае ее просто вырвет. Она лежала до самого утра на узкой кровати и смотрела в серый потолок. На соседней кровати спала Ю-ли, оглушенная препаратами, часто вздрагивающая в тяжком сне, переживая каскады приступов. Так и должно было быть, Лиз проходила через это. Вживленный инородный мозг адаптера сопротивлялся, требуя подчинения. Перед выходом в короткую ремиссию, приступы усиливались, как наступает пароксизм перед выходом, переломом во время тяжелой болезни. Лиз садилась рядом с Ю-ли и гладила, едва касаясь подушечками пальцев, зная по себе, как любое ощутимое касание прибавляет ужаса в сновидения, заставляет вскипевший разум сходить с ума. И так тоже бывало, адаптеры среднего и высшего уровня часто сходили с ума, не пережив того кошмара, что поглощал их во время сна. Лиз помнила эти кошмары до мельчайших подробностей, в любой момент способная вновь оказаться внутри бесконечного антрацитового ничто, распасться на мириады частиц, исчезнуть и осознать это, терзаться до приступа панического ужаса, толкавшего адаптера обратно в спасительную точку, в цепкие и манящие объятия чего-то, что повелевало и жаждало обрести, вернуть свою власть. Лиз так и не смогла определить, что это было за нечто, властвовавшее над ними. У Ю-ли пустота была не черная или антрацитовая, как у Лиз, а кроваво-розовая, пульсирующая и дымящаяся, как вырвавшаяся на свободу лава.

Но не спала Лиз не из-за Ю-ли. Она могла, не просыпаясь понять, когда ей нужна помощь. Тогда Лиз вставала и с закрытыми глазами, продолжая спать, садилась к Ю-ли и гладила по голове, по ледяным рукам, успокаивала дрожащие плечи, разглаживала изгибающуюся от кратковременных судорог спину. Если бы Беджан не сказал, что она так делает, то Лиз никогда бы об этом не узнала. Он слышал все, что происходило в комнатах, первый бесшумно поднимаясь с постели, и беря подготовленные накануне шприцы с препаратами, готовый в любой момент помочь. А не спала она из-за детей, мирно спавших через тонкую стенку. Лиз прижималась ухом к ней и слушала, как посмеивается во сне Мана и как ворчит Мурат. Она улыбалась, и сердце сжималось в приятной истоме, а из глаз текли слезы, которых Лиз не замечала.

Как изменилась ее жизнь, какой путь она проделала, увидев жизнь страны, незнакомую и порой пугающую, и в то же время похожую на ее прошлую.

Из Южного порта они отправились на барже вверх по реке. Для заключенных, следующих по этапу, ставились два или три жилых контейнера, в которых был даже узкий душ. Лиз и Ю-ли жили отдельно, а остальные вместились в два контейнера. Баржа была загружена полностью, и перед жилыми контейнерами оставалось совсем мало места для несложной физической активности: можно было побросать мяч в кольцо или поиграть в настольный теннис. Вокруг площадки была высокая мелкая сетка, и даже мячик от пинг-понга не смог бы улететь за борт.

Они плыли через старый город очень медленно, робот-буксир решил сделать для них экскурсию, определив на борту новичков. Ю-ли забрасывала Беджана вопросами о старом городе, пытаясь из его слов построить картину прошлого. Беджан знал мало, но этого мало было в сотни раз больше, чем у всех. Лиз слушала, смотря на пустынные набережные, на обломки жилых кварталов и разорванные в клочья мосты. Она видела свой город, с цветущими деревьями, их должно быть много, со спешащими машинами, в которых еще не было робота-водителя, с красивыми молодыми людьми, стоявшими плечом друг к другу, не решаясь еще взяться за руки поцеловаться, смотрящими на тихое течение реки. Ее город был красивым и добрым, девушки юные и чистые, краснеющие от взглядов юношей, нетерпеливо крутящие чуть завитые локоны, ожидая действия от застеснявшегося кавалера. Она видела их на невысоких мостиках, под которыми не прошла бы их баржа, а они видели ее. Солнце грело так, что хотелось раздеться и прыгнуть в темно-голубую воду. Над ними, садясь отдохнуть на пару минут на крышу речного трамвая, кружили небольшие упитанные чайки. За столом сидела Ю-ли в длинном белом платье с крошечными полевыми цветами, как же ей шло это платье, без тени пошлости или порока открывая красивые порозовевшие на солнце руки до плеч. Беджан принес им лимонад в высоких бокалах, Лиз пригубила, обожгла губы ледяным напитком, и видение исчезло.

Город исчез, остались одни руины. Лиз видела в глазах Ю-ли, что она тоже о чем-то мечтала, строила невозможную картину в своей голове. Что мог думать Беджан или полицейский с конвоиром, она не могла понять. Мужчины смотрели на мир иначе, видя в первую очередь действительность, но и в ней Беджан умел находить приметы красоты, пускай и малые, еле различимые оттенки цветов, сплетавшихся в одну мимолетную картину. Как, например, полеты дозорных роботов, курсировавших по руслу реки. Роботы напоминали величественных птиц и, когда на них смотрели, слегка покачивались влево-вправо, будто бы у них выросли широкие крылья. Пока Беджан не показал им это, ни Лиз, ни Ю-ли не замечали. Так они и играли в эту игру, подмечая признаки жизни у роботов, находя в грудах обломков стройность законченной композиции, напоминавшей древнюю башню или сгорбленного старика.

Когда их баржа вырвалась из оков бывшей промзоны города, войдя в водохранилище с серо-бурыми водами, лениво накатившими на борта невозмутимых суден, Лиз и Ю-ли пошли спать. За весь день они ужасно устали, а стояние внутри бескрайнего водоема угнетало. Конвоир сказал, что когда-то город брал воду для себя из этого отстойника, напичкано едкой химией. Из-за паров пришлось остальной путь пройти в противогазах. Баржи находили плавучие пятна, парящие едким желтоватым газом, от которого кололо кожу и разъедало глаза. Весь оставшийся путь до Северного порта они пробыли в контейнерах, где была и система очистки воздуха, не хуже и не лучше той, что стояла у Лиз дома.

В Северном порту их запихнули в глухой фургон и повезли через город ночью, чтобы горожане не видели. Во втором круге ввели «плановое КТО», как назвал это конвоир, устало махнув рукой. В это время перекрывали дороги, оставляя один прямой тракт, проходивший через город, так было проще контролировать. Впервые в жизни они встали в пробку, сидевшие в глухом фургоне заключенные не могли этого видеть, обо всем рассказывал конвоир и полицейский. Они сидели впереди, а перегородка между заключенными и конвоирами была давным-давно демонтирована. Лиз запомнила, что Беджан долго смеялся и шутил, что они ненадолго, но попали в прошлое.

Больше Лиз ничего не запомнила и не увидела. Их конвоировали трое суток, делая остановки на охраняемых стоянках каждые шесть часов. Все слилось в одну бесконечную пыльную дорогу, по которой громыхали фуры, шли колонны боевых роботов, совершенно неторопившихся, лучше людей понимая бессмысленность учений. Ю-ли пытала Беджана и конвоира, кто были эти террористы и откуда они взялись? Ю-ли не понимала, как при такой системе контроля и наблюдения за каждым шагом гражданина могли прятаться террористы, как могли не заметить этого, не выявить в зародыше. Лиз и не думала об этом, давно для себя решив, что реальность независима от ее знаний и совершенно не интересуется Лиз, тем более ей плевать на то, понимает она что-то или нет. Беджан оказался хорошим учителем, и Ю-ли день за днем становилась умнее, задавала сложные и опасные вопросы. Глядя на нее, Лиз задумалась, сколько они уже вместе, на свободе, когда тебя и везут куда-то, тащат безвольной тушкой по этапу, но никто, ни один самый малый алгоритм не указывает тебе все: что следует думать, как говорить, как двигаться, одеваться, куда смотреть. Тело существовало отдельно от разума, освободившегося от тотального контроля города. Заключенный как бы делился на две сущности: тело, запертое и невольное, и разум, освобожденный, успокоенный и, для большинства заключенных, ненужный.

На одной из стоянок, конвоир отвел девушек в сторону, в специальное место, где роботы не смогли бы прослушать их разговор. На самом деле роботы мобильной КПЗ ничего и не слушали, ожидавшие ремонта вот уже второй десяток лет. Из них заблаговременно демонтировали внешние микрофоны, заглушив и внутренние, передававшие невнятный и искаженный фольгой и пленками звук, который программа отказывалась распознавать, определяя как шумы жизнедеятельности человека. Вскоре подошли Беджан и полицейский. И конвоир объяснил неунимавшейся Ю-ли, что борьба с террористами в основном легитимизация власти, обоснование тотального и всеобъемлющего контроля. Ю-ли не поняла с первого раза, а Лиз это так рассмешило, что она долго не могла унять хриплый шелестящий хохот, переходивший в сиплый кашель. С Беджаном она об этом разговаривала и не раз, когда он навещал ее в молельной комнате после последнего намаза. И когда они совершали в последний раз молитву, когда возносили хвалу небесам и славили Аллаха? А ведь они этого не делали уже давно, и не было никакого давящего, щемящего сердце чувства, что ты согрешил, пошел против воли Пророка и разгневаешь Аллаха. Она спросит об этом у Беджана, когда они закончат свой путь, и неважно, куда на самом деле они идут.

Беджан умело и легко объяснил Ю-ли, что полиция совести, полицейские, контролеры, следователи, судьи и даже военные нужны для управления и подавления граждан. Войны не будет, потому что больше не за что воевать — мир поделен между Пророками, а им спорить друг с другом не о чем. После этого разговора Ю-ли накрыло каскадом приступов. Им повезло, что это случилось в конце этапа.

Они жили в старом панельном доме на окраине поселка. Это был четвертый круг, и до жителей пришлось бы добираться через три цепи охраны из вполне доброжелательных роботов, с которыми можно было поговорить, послушать новые анекдоты или поиграть в мяч, но нельзя было выходить за периметр, иначе робот применит силу. Робот-охранник сразу предупреждал об этом, извиняюще вращая колесами на гибких восьми осях, стыдливо пряча за башню сложенные стволы пулеметов и огнеметов. Никто и не пытался сбежать, делать в поселке было нечего, а человека с браслетами опознают в одну секунду и сдадут властям.

Девятиэтажный дом с одним подъездом был переделан под временное общежитие для заключенных и конвоиров. Назвать это тюрьмой было нельзя, заключенных не запирали, они жили по двое в комнатах и свободно ходили по этажам, заглядывая в игровые зоны и медиазал, играя вместе с полицейскими в мяч на улице. Столовая была на втором этаже, автоматическая кухня со сносной едой: не особо вкусно и разнообразной, зато много и чисто. И здесь Лиз впервые увиделась с Маной и Муратом.

В первый момент она едва не упала в обморок, хорошо Беджан успел подхватить. Ее разрывало, паника вновь овладела ее разумом — дети, здесь, заключенные, как и они. Но за что детей, что они успели сделать такого? Беджан объяснял, повторяя много раз одно и то же, но до Лиз не доходило. Ю-ли поняла с первого раза и пыталась объяснить Лиз, часто повторяя уже сказанное Беджаном. Наконец Лиз смирилась и приняла: детей ни в чем не обвиняли, они, как и Лиз с Ю-ли, бежали за контур четвертого круга. И все же она не могла без боли в сердце смотреть на шестилетних близнецов, одетых в перешитую робу, с уродливыми и огромными на детских ручках и ножках браслетами, сжавшимися до предела, часто спадавшими с руки девочки.

Дети приняли ее, окружили, с интересом и лукавством заглядывая в глаза. Лиз не видела, как Ю-ли переглядывалась с Беджаном, а он кивнул, подтверждая ее догадку. Она не знала ничего и тянулась к ним, а близнецы не хотели отпускать ее. Лиз не замечала, как они похожи, боясь и запрещая себе думать, почему в ее сердце вспыхнула жгучая и бесконечно радостная, чистая любовь. И в детских глазах она видела свою любовь, впуская в сердце их искреннее чувство. Она не видела, как Беджан тайком утирал слезы, смотря на их игры, на то, как дети рассказывают Лиз о своей жизни, о воспитателях. Она не слышала, как Ю-ли возмущалась и требовала от Беджана, чтобы он все рассказал Лиз… Она ничего больше не видела, кроме детей, повторяя про себя, шепча еле слышно их имена: Мана и Мурат.

На ночь их разлучали, таков был порядок. И Лиз была счастлива, что дети не беспокоятся, успокаивают ее, видя тревогу и тоску в глазах Лиз. Они были сильнее ее и умнее, и она готова была учиться у них, она была готова на все ради них, не желая думать и знать, что с ней случилось, что сломалось внутри нее, разметав в клочья все попытки мозга адаптера подавить ее волю — она победила его, они победили его.

Лиз и Ю-ли сидели за длинным столом и сортировали семена. На столе в идеальном порядке выстроились ящики и кассеты с семенами, ожидая своей очереди, по периметру узкой длинной комнаты стояли стальные шкафы с системой микроклимата. Вентиляторы нервно гудели, но их вой и скрежет перекрывал шум улицы, смех и разговоры мужчин на спортивной площадке, пение птиц, воздающих хвалу небесам за здоровое потомство. Женщин в пересыльном пункте больше не было, и сортировочный цех, так значилось на блеклой табличке на двери, за долгое время ожил. Лиз и Ю-ли сами захотели работать, находя в кропотливом и однообразном труде удовольствие, а Ю-ли работа помогала сбросить похмелье от ночных приступов. По регламенту работать должны были все заключенные, но этим вопросом никто не занимался. Заключенные в большинстве своем вели себя спокойно, действовали препараты, входившие в состав еды, драк не было, лишь редкие споры, которые решались на баскетбольной площадке или теннисном столе. Появление Лиз и Ю-ли обрадовали старожилов, ожидавших пересылки седьмой месяц, но это была скорее дружеская симпатия, препараты работали надежно, и половое влечение было заглушено в зародыше, оставляя человеку радость воспоминаний.

В сортировочный цех вбежали Мана и Мурат. Дети сели напротив девушек и хитро смотрели на Лиз и Ю-ли, которая уже грозила им пальцем, чтобы не трогали семена. Мурат показывал ей язык и, когда она не видела, переставлял кассеты местами. Мана хихикала, подмигивая Лиз.

— Я все вижу. Мурат, верни на место, — строго сказала Ю-ли, не отрывая глаз от сита, на котором она разложила семена льна. У Лиз получалось быстрее находить гнилые и пустые семена, и Ю-ли без злости завидовала. — Мурат, не надо делать вид, что ты ничего не делал. Поставь все на место.

— Ладно, — недовольно буркнул мальчик. Он старался говорить по-взрослому, чтобы тонкий голосок не был так похож на сестру, но получалось это смешно, и Мурат обижался, не понимая, почему все улыбаются, когда он говорит. — Нам скучно, а вы с нами не играете!

— Мы скоро закончим и пойдем играть, — Ю-ли насмешливо посмотрела на детей. — А вы уже сделали все задания, которые мы вам задали?

— Там очень сложно. Так сложно, что мы никогда-никогда не сможем ничего сделать! — воскликнула тонким голосом Мана, лукаво улыбаясь, следя за улыбкой Лиз. Девочка всегда сначала смотрела на Лиз, а потом на всех остальных. Брат злился, обзывал ее хвостиком, в тайне желая стать рядом, но гордость мужчины не позволяла. — Мы так устали, что сил нет ничего делать.

Лиз засмеялась, отложив сито в сторону. Ю-ли некоторое время держала строгое лицо. — Тогда и играть не будем. Вы же устали, да? — Ю-ли сузила глаза, Мана тут же повторила, пародируя строгую Ю-ли.

— А вот вы закончите, и мы как раз отдохнем, — рассудительно ответил Мурат. — Скоро обед, и нам положено время для отдыха.

— Лентяи! Ничего, я вам после обеда спуску не дам! — грозила Ю-ли пустым ситом. Она собирала все в ящики и кассеты, работать дальше было невозможно.

— А после обеда у нас свободное время. Мы же дети, ага? — пропищала Мана.

— Лиз, разберись с этими упрямыми обезьянами. Они тебя слушаются.

— Сама ты обезьяна, — буркнул Мурат и юркнул под стол, пущенная Ю-ли перчатка пролетела мимо, врезавшись в стену.

Мана улучила момент и села рядом с Лиз. Девочка деловито помогала собирать годные семена в бумажные пакетики с фольгированной пленкой, почти не просыпая на стол. Ю-ли гонялась за Муратом, хохотавшим и прятавшимся от нее под столом, бегая вокруг стола.

— Как дети, — по-взрослому вздохнула Мана, Лиз хрипло расхохоталась. Девочка взяла ее за локоть и шепотом спросила. — Почему ты раньше не приходила? Беджан приходил, он часто приезжал к нам в интернат, а тебя не было.

Лиз вздохнула, грустно улыбнувшись. Она погладила девочку по голове и поцеловала в лоб. Мана просияла и задрыгала ногами так сильно, что тяжелые ботинки, слишком большие для ребенка, едва не слетели. Роба была слишком грубой и нечестной для детей, но брат и сестра казалось не замечали этого.

— Ладно, я так спросила. Я же уже взрослая и все понимаю, — рассудительно сказала Мана, сделавшись невероятно серьезной на три секунды. Веселый нрав воспротивился, и она снова сияла улыбкой, а веснушки горели еще ярче. У Мурата веснушек не было, мальчик был серьезным и старался во всем походить на Беджана. — Беджан сказал нам, что он не наш папа. А, по-моему, Мурат очень на него похож, а я на тебя.

Лиз вздрогнула. Такая простая мысль не приходила к ней в голову. От волнения ее затошнило, и Лиз чуть не упала в обморок, резко и страшно побледнев. Мана со страхом смотрела на нее, открыв рот не то для крика, не то от удивления. И, правда, Мурат чем-то был похож на Беджана, но не внешне, а умением держать себя, мыслью в глазах и рассудительностью в лице. Но больше всего он был похож на Ата, Лиз увидела, наконец, в чертах мальчика своего отца и себя. Манна была точной копией Лиз в детстве, она вспомнила свои фотографии, но еще больше она походила на мать Лиз или сестру, из яйцеклетки которой и сделали Лиз. Но где же ее второй брат, почему она никогда не навещала донора, почему ей не разрешалось видеться со своим братом.

— Я тебя расстроила? — хныкнула Мана. Мурат стоял рядом и хмурился, сдерживая подкатывавшие слезы, но одна успела соскользнуть на нос, и мальчик долго тер нос, делая вид, что у него чешется что-то на носу или в глазу. Лиз помотала головой и обняла девочку. Мана облегченно выдохнула. Лиз поманила к себе Мурата, мальчик тут же сел рядом, схватив Лиз за руку. Ю-ли смотрела на них и улыбалась, не завидуя, искренне радуясь и борясь с собой, чтобы не проговориться.

— Можно мы будем называть тебя мамой? — робко спросил Мурат. — А Беджан пусть будет папой. Это такая игра, не по-настоящему.

— Да, как в дочки-матери или в семью. У нас нет родителей. Можно, ну, пожалуйста, — Мана смотрела в глаза Лиз широко открытыми блестящими от ожидания и радости яркими звездами, в которых Лиз видела себя, Мурата, Беджана и Ю-ли, и что они все вместе где-то далеко, где много снега и холодно, но зато они вместе. — Почему ты плачешь?

— От радости, — объяснила Ю-ли. — Конечно же, она согласна, можете и не спрашивать.

— А почему ты молчишь? У тебя горло украли? — спросил Мурат, Лиз рассмеялась.

— Не приставай. Когда Лиз будет готова, она заговорит. Мы же и так ее понимаем, — Ю-ли ловко подкралась к Мурату и ущипнула его за ухо.

— Все, квиты. В следующий раз будет больнее.

— Ай! Мне больно!

— Он врет. Ему небольно, — Мана показала брату язык и, соскочив с лавки, потянула Лиз за руку. — Ну, пошли уже гулять!

Во дворе играли в футбол. Заключенные мужчины и бесполые, нарушившие условия контракта или виновные в смерти владельца, терзали оранжевый мяч, подобно людям прошлого, находя в простой игре искренность детства. На площадке не было камер слежения, не было робота-арбитра, легко раздававшего карточки разных цветов, не было даже допотопного электронного табло, счет записывал полицейский, исполнявший роль судьи. Он вполне мог бы играть вместе с более молодыми заключенными и охраной, забывшей о границах и правилах, определенных сводом законов и регламентом. На поле все были равны, что не противоречило ни одному из правил. Хотя каждая проверка пыталась найти, выявить и уличить, раскрутить в свою пользу дело «о недопустимых сношениях с заключенными», копая в основном в сторону половых отношений, совершенно не понимая, что охрана и заключенные питаются в одной и той же столовой, и с едой принимают те же самые конские успокоители. Судья бегал наравне с молодыми, и по факту пробегал даже больше отдельного игрока. Высокая и мощная фигура в черной футболке и шортах была видна сразу, и он был везде, не упуская даже самых малых нарушений.

Дети держали Лиз за руки, Мана левой рукой сжимала пальцы Ю-ли, довольно посматривая то на Лиз, то на Ю-ли, строившей девочке страшные рожицы. Мурат и Лиз были в игре, внимательно следя за игроками. Команда Беджана проигрывала, и игроки в желтых футболках наседали на голубых, желая сравнять счет. Вот Беджан вырвался, пошел один на один с вратарем, и его в подкате сшиб высокий и худой парень, точная копия судьи, но без возрастного веса. Ю-ли показала ему кулак, и парень картинно испугался, с трудом сдерживая широкую улыбку. Ю-ли хмурилась, что-то кричала ему, а он лишь пожимал плечами, покорно принимая вторую желтую карточку от судьи. Парень ушел с поля, а Беджан готовился пробить пенальти.

— Ислам, ты как себя ведешь? — грозно спросила Ю-ли, парень покорно склонил голову, исподлобья смотря на нее полными озорства и любви глазами. — Ты же обещал, что будешь играть честно!

— Когда ты ушла, я забыл об этом. Прости, о прекраснейшая Ю-ли. Без тебя я не могу играть честно. Мы все равно выиграли, даже если он забьет.

Ю-ли пробурчала что-то невнятное, Мана захихикала, с озорством смотря на Лиз.

— Тихо, Беджан будет бить! — воскликнул Мурат.

Все посмотрели на ворота, перед которыми готовился Беджан. Он долго массировал ушибленную ногу, Лиз показалось, что он прихрамывает. Судья дал свисток, Беджан разбежался и сделал обманный ход, ударив как бы в левую девятку, куда и прыгнул вратарь, а мяч спокойно влетел посередине, пущенный из старой корабельной пушки. Беджан запрыгал от радости, просвистел последний свисток, и игра закончилась. Команды жали руки, обнимались, еще разгоряченные, полные азарта и волнения.

Беджан пошел к Лиз и детям. Он хромал на левую ногу.

— Без обид, Ислам — игра есть игра, — Беджан хлопнул по ладони Ислама, весело улыбаясь. — Ю-ли, прекрати быть такой строгой. Тебе это идет, но Ислам же и так влюблен в тебя по уши.

Парень побледнел, потом покраснел, как и Ю-ли. Мана ущипнула ее за ногу и спряталась за Лиз. Мурат с восхищением смотрел на Беджана, не решаясь подойти. Беджан подошел сам и обнял мальчика, похлопав по спине.

— И ты так сможешь. Будешь даже лучше играть, — сказал Беджан, подмигивая смутившемуся мальчику.

— А мы с Лиз решили поиграть в семью. Ты будешь папой, а она нашей мамой! — звонко воскликнула Мана. Ее радостный звенящий голосок заполнил все пространство, и все с интересом и улыбками смотрели на них, забыв про игру и подначивания соперников.

— Ты же не против? — шепотом спросил Мурат, смотря в землю

— Я не против. Мне нравится эта игра, — ответил Беджан, и мальчик бросился его обнимать. — Лиз, ты же тоже не против?

Лиз кивнула и облегченно вздохнула. Ю-ли топнула ногой, требуя от Беджана, чтобы он все рассказал немедленно. Беджан посадил мальчика на закорки и помотал головой, Мурат повторил за ним. Как же они были похожи.

— Лиз, ты же сама все поняла? Я не хотел тебе говорить потому, что ты должна была сама почувствовать, — Беджан смотрел в глаза Лиз, она кивала, смотря счастливой улыбкой на Ману и Мурата. Дети вертели головами, пытаясь понять, увидеть в лице мамы и папы о чем они говорят, и ничего не понимали. Первой сдалась Мана, начавшая бегать вокруг мамы и папы, щипая по очереди и злобно хохоча. — Ты же понимаешь, что это не игра. Если ты боишься, то не таи это в себе.

Лиз замотала головой и с тревогой посмотрела на него. К ним незаметно подошел полицейский и, верно поняв вопрос в ее взгляде, успел ущипнуть Ману, изготовившуюся напасть на него первой. Девочка вскрикнула и спряталась за Лиз, выглядывая блестящими хитрыми глазами.

— Если будет угодно Аллаху, то все будет так, как мы загадали, — сказал полицейский и кивнул парню, переглядывающемуся с Ю-ли. — Осталось два этапа. Скоро мы должны двинуться дальше. Я молюсь о том, чтобы все получилось.

— Но почему ты не хочешь с нами?! — возмутился Ислам.

— Ты помолчи. Потом все поймешь, когда придет время. Чтобы жить дальше, змея должна отбросить старый хвост — таков закон.

— А почему вы не целуетесь? — возмутилась Мана. — Мама с папой должны целоваться!

Лиз засмеялась и прошептала беззвучно, сливаясь взглядом с Беджаном: «Я люблю тебя». Она подошла и кивнула Мурату, мальчик тут же закрыл глаза. Лиз поцеловала Беджана, и поцелуй показался слишком долгим Ю-ли, она топнула ногой и воскликнула: — Видел бы вас Пророк! Тут же бы забрала вас полиция совести!

— Мы и так заключенные. Дальше тундры не сошлют, — засмеялся Беджан и подмигнул Исламу. — Не тормози, видишь, как она злится.

Ю-ли показала кулак парню, Ислам стал пунцово-красным, получив ощутимый хлопок по спине от деда.

— Дети, какие же вы еще дети, — вздохнул полицейский. — Ничего, успеете все, я же вижу.

— Вот еще, — фыркнула Ю-ли и демонстративно отвернулась, успев одарить Ислама таким требовательным взглядом, что парень побледнел.

«Давай», — беззвучно прошептала ему Лиз, Ислам будто бы услышал ее. Парень вздохнул и шагнул к напружинившейся Ю-ли. Она тут же оттолкнула его, уперлась руками в грудь, больно схватив за футболку, сумев защипнуть кожу до острой боли. Ислам улыбнулся, из глаз закапали слезы, и Ю-ли испуганно отпустила, поняв, как больно ему сделала.

— Извини, я не хотела, — прошептала Ю-ли и обняла за шею, первая поцеловав.

— И скоро у них будет малыш! — звонко напророчила Мана.

— Не скоро, но точно будет, — усмехнулся Беджан.

Раздались приветственные крики и свист. Бывшие соперники, а теперь зрители мелодрамы, посмеивались и по-доброму подначивали Ислама. Парень оказался в пересыльном пункте раньше приезда Лиз и Ю-ли, и с первого дня, а прошла всего неделя, всем было понятно, а Ю-ли и Ислам смущались, играя во взрослую игру, построенную на детских комплексах. Ю-ли была немногим старше Ислама, что по законам препятствовало их браку, и эта мысль глубоко сидела в ней, заставляя сомневаться в себе, сомневаться в нем. А Ислам боялся открыться, горевший от неожиданного чувства к этой бледной и, пожалуй, некрасивой девушке с умными и глубокими голубыми глазами, становившимися серыми, темневшими, когда она злилась и сильно волновалась. Ислама не интересовали законы, он знал, куда идет, чувствуя ответственность за Ю-ли и Лиз, за ее милых детей. Когда они выберутся, он все расскажет Ю-ли и Лиз, но не сейчас, пока не все решено, пока дорога столь туманна и опасна.

Следователь Карим Хрипунов настороженно осматривал комнату допросов. Ему приходилось бывать в подобных комнатах и раньше, но в совершенно ином качестве. Теперь он сидел в кресле, стянутый ремнями по ногам и рукам, с зафиксированным мягкими лентами туловищем, а голова была прижата широким холодным ремнем, закрывающим весь лоб, к высокой твердой спинке. Для затылка имелась упругая силиконовая подушка, принимавшая форму черепа обвиняемого. Пожалуй, она была единственной мягкой деталью жесткого и бездушного кресла.

Карим попробовал сдвинуться, сесть удобнее, но ремни туже стянули руки и ноги, а широкие ленты на груди неприятно затрещали. Он закрыл глаза и стал вспоминать, сколько преступников прошло через него, через подобный дознавательный стенд. Лица слились в одно: бесформенное, с патологической похотью, жирно смешанной с дебилизмом и неудовлетворенностью. И не было к ним никакой жалости и малой толики сострадания, как требовал Пророк. Карим работал только с убийствами и насилием над личностью, часто кончавшимся изощренным убийством. Поэтому он и взял дело об убийстве медработника в привилегированном реабилитационном центре. Дело само нашло его, алгоритм определил его квалификацию и передал все материалы следователю Хрипунову. Карим сразу увидел, что первичный вывод о садистском обращении с objects of full human’s use contract гораздо сложнее и интереснее обыкновенных садистских игрищ, которых он насмотрелся за более сорока лет службы.

Карим был адаптером второго уровня, и в испуганных бледных девушках сразу узнал себя молодого, непонимающего своей роли и боявшегося, наивно полагавшего, что сможет изменить свое предназначение. И это была не жалость, нелицемерная слеза, пущенная при виде молодых девушек, уже сильно изношенных во исполнение великой функции. Он не жалел их, как не жалеют сильного духом и телом, пускай и зажатого, обездвиженного, подавленного, но непокоренного. За первые сутки он собрал всю информацию об их семьях, о том ужасе, который творился в знатных родах Ахметовых и Юмашевых, и который называли сохранением традиций. По правилам он имел право запереть каждую из них в этой комнате, воздействуя на нейроимплант, провести дознание между импульсами дикой боли и ужаса, сгенерированными в голове адаптера по воле следователя. Мерзкая и тошнотворная в своей показной гуманности процедура, когда не происходит физического насилия, а тело и мозг начинают убивать сами себя, доводя до микроразрывов внутренних органов от судорог, которые не считаются тяжкими телесными повреждениями, а приравниваются к сопутствующему ущербу. Простых людей, не имевших сложных нейроимплантов или вовсе нечипированных, кололи нейролептиками, вызывавшими яркие и болезненные галлюцинации, после которых психика сдавала позиции, человек сходил с ума и выдавал все подряд. И в этом ворохе бреда и «чистосердечного» признания программный алгоритм вычленял важное, проверяя и верифицируя с невербальными признаками. Позже следователь проводил оценку показаний с материалами дела, проверял соответствие статьям закона и выносил обвинение. Это могла сделать и машина, но робот-юрист был бездушен, и, как требовал закон Пророка, решать должен был человек. Лучше всего для этих целей подходил адаптер второго уровня, совмещавший в себе душу человека и продуманный и беспристрастный алгоритм, идеальную машинную логику с огромной базой данных обо всех зарегистрированных делах, умевший за долю секунды генерировать точную юридическую справку, выносить верное решение.

Водителя Мары Ахметовой он допросил в день задержания. Этот человек оказался слабоумным, без нейроимплантов, просто верный пес хозяина. Наверное, такими и должны быть идеальные слуги, Карим встречал таких экземпляров, когда дела касались знатных родов, тем более, потомков апостолов Пророка или самого Пророка. Такие слуги были готовы на все, не задумываясь о своей вине, не боясь наказания, истово веря в то, что служа потомку, они служат самому Пророку, а их жизнь лишь малая песчинка в великой воле Аллаха. Бороться с подобным мировоззрением было бесполезно, и их после дознания и подтверждения обвинения отправляли работать на утилизацию радиоактивных отходов, где всегда была нехватка рабочих — слишком быстро человеческий организм превращался в мертвую биомассу.

Пока Мара Ахметова и Марфа Юмашева приходили в себя, Карим понимал, что совершают над их телами и мозгом, впервые за долгую карьеру пойдя против алгоритма, сумев обосновать программе перевода их в режим защиты свидетеля. По общим правилам он должен был начать допрос Мары Ахметовой в день задержания, проигнорировав ходатайство ее мужа о переводе ее и Марфы Юмашевой в режим защиты свидетеля. Странно было то, что этот чиновник высокого уровня просил за другую женщину, за чужую жену, но закон этого не запрещал, но и не было определенного разрешения, и Карим отыграл все в их пользу, испытав яркое чувствительное переживание, когда смог обыграть систему, заставить идеальный алгоритм согласиться с доводами простого адаптера второго уровня, обязанного следовать за управлением высшего уровня, — следовать за Пророком. Карим самостоятельно определил и доказал сам себе, умело запрятав полученное знание в тайные уголки памяти, которые были у каждого адаптера в исходном коде, что Пророк и есть программа управления высшего уровня, которая живет своей жизнью, поощряя тех, кто сможет ее обыграть. Таким поощрением для адаптера его конфигурации и было яркое, и очень чувствительное удовольствие, скорее напоминавшее оргазм у простых нечипированных людей, но длившийся не жалкие секунды, а накрывавший на пять-шесть часов, доходя до болезненного наслаждения, когда хочется остановиться, и нет сил остановиться, в кульминации испытывая блаженную смерть на тридцать секунд. Не дольше, тайминг был рассчитан, и тридцатисекундное голодание мозга не могло нарушить сопряжение нейроимпланта с мозгом адаптера. Каждый адаптер стоил дорого, и принадлежал государству. Карим знал, что подобные ощущения может получить и простой человек с базовым нейроимплантом, оплатив внушительный тариф в публичном доме, и он имел на это право, но это было не то, неинтересно. Конфигурация адаптера второго уровня, внедренная в Карима, полностью отсекала от него любое проявление чувств к какому-либо полу, и в публичные дома он ходил исключительно наблюдать за клиентами, для приличия заказывая девочку или мальчика, или обоих, устраивая глупым и измученным objects of full human’s use contract ночь отдыха, слушая их смешные и порой пугающие рассказы о клиентах. К ним обычно присоединялись все свободные модели, включая пожелтевшего со временем администратора, и такие собрания были гораздо лучше любой сложной и часто бесполезной агентурной работы. Девушки и парни рассказывали такое, а Карим, имея право, получал ID клиентов, позже дополняя досье новыми характеристиками. Поэтому, когда он взял дело Ахметовой и Юмашевой, Карим многое знал об их отцах, братьях и матерях и мужьях. Карима тогда удивило, что муж Мары Ахметовой никогда не посещал публичный дом второго круга на севере старого города, как это делали ее отец и брат, «славившиеся» изощренной жестокостью, и которым из-за статуса нельзя было отказать.

Забавнее всего получилось с врачами, которые вели реабилитацию Ахметовой и Юмашевой. Они оказались подкупленными отцом Юмашевой, уже после первого укола сдав всех. Карим подумал, ощущая холод жесткой спинки дознавательного стенда, где сейчас эти пустые люди? Их судьбу он не отслеживал, вычеркнув из памяти сразу же после верификации показаний. В деле все было, не он, так любой другой сможет проверить и перепроверить данные. Точность показаний более 92 %, очень высокий результат, которым Карим гордился. Все его дела были закрыты с высоким коэффициентом выполнения и валидации данных. У него были даже награды — вот они, две желтые медали из сплава золота и платины. Их специально повесили на противоположной стене, вместе с экраном, на котором непрерывно шел его послужной список. Они думали, что так смогут заставить его переживать… и они ошиблись. Карима это не волновало. Он пытался найти решение в себе, почему так, почему он не боится, ведь его ждет допрос, его ждет жестокая и долгая пытка. И не потому, что он будет лгать или не договаривать, а потому, что для преступников его уровня таким был регламент дознания. И здесь он оказался на высоте — опасный государственный преступник, не совершивший ни одного отступления от законов и регламента, но позволивший себе быть умнее, чем государство.

— Непривычно, не правда ли? — молодой следователь с превосходством смотрел на Карима, не скрываясь под деятельным ведением протокола, как предписывали правила ведения допроса. — У нас много времени, чтобы вы, Карим Магомедович, рассказали нам все. Я не буду отступать от утвержденного алгоритма ведения допроса государственных преступников. Уверен, что вы знаете, что в пункте № 1 значится, или забыли?

Карим усмехнулся. Смотреть на молодого следователя, которому поручили вести его дело, было забавно. В порывистости и нарочитой активности он видел себя молодого, получившего доступ и право вести важные дела. Карим помнил, как от разогнанного мозга мир становился невыносимо медленным, а в каждом он начинал видеть преступника. Так работал нейроимплант, побочное действие снятия блокировок и открытия доступа к основным хранилищам базы данных. Раньше молодых следователей сдерживали в эти моменты, отправляя на аналитическую работу в архив, чтобы аналоговый и цифровой мозг могли спокойно договориться. Определенно ему решили отомстить, назначив на дознание восторженного невменяемого мизантропа и, что было неизбежно, изощренного садиста, знавшего назубок все разрешенные виды пыток и внутренних воздействий на живое тело. Закон строго запрещал телесное насилие, относя его к пережиткам прошлого, но новое гуманное насилие оказалось несравнимо страшнее.

Карим следил за лицом молодого следователя, прикидывая, сколько ему лет. На вид было не больше тридцати, на лице уже проступали износ и первичная одутловатость, разравнивающая в ничто даже самые красивые и правильные черты лица. Скорее всего, молодому не было и двадцати пяти, адаптер второго уровня старел и портился, так называл это Карим, следя за собой, быстрее адаптера первого уровня, проходившего постоянные курсы реабилитации. Но адаптеры второго уровня жили гораздо дольше, переживая вышестоящих на сорок и иногда пятьдесят лет. По затуманенному от ожидания наслаждения власти взгляду, брошенного вскользь на него, Карим понял, что сейчас начнется первый этап пытки. В правилах допроса особо опасных преступников первый этап назывался «Первым шагом к прочувствованию вины».

К этому нельзя быть готовым, никогда. Зная весь алгоритм досконально, просчитывая в уме доли секунд, когда начнется воздействие через нейроимплант на мозг, обязательно ошибешься, расслабишься и потеряешь контроль. Импланту это и надо, с хладнокровием палача электронный мозг отправит нужный потенциал, каскадом сгенерированных импульсов накрывая все тело невыносимой болью. Карим забился в судороге, зубы до исступления вгрызались в пластиковый цилиндр, надежно закрепленный липкой лентой во рту. Он перестал существовать, растворенный в едкой щелочи боли. Не было ни одной мысли, даже той, что возопила к Богу о прощении. Пытка длилась не более пяти минут, то затихая, то накрывая новыми каскадами. Когда все закончилось, Карим не смог открыть глаза от густой слизи, которая была его слезами и кровью. Свет был обжигающе ярким, но Карим не мог закрыть глаза, подчиненный воле нейроимпланта.

Молодой следователь с интересом смотрел за мучением обвиняемого, программа делала пометки в протокол без его участия. И ему нравилось наблюдать, хотелось подойти и дотронуться до рвущегося, изгибающегося в диких судорогах тела, попробовать понять, как это умирать и воскрешать снова, чтобы вновь умереть и воскреснуть. Но этого делать было нельзя, как нельзя было открыто радоваться — камеры следили за молодым следователем также пристально, как и считывали реакции Карима. Во время пытки программа отворачивалась от Карима, считая, что в гримасах боли нет юридически значимой информации. В этом всевидящее око государства было человечнее тех, кто был призван защищать закон, защищать права людей.

— Начнем. Я думаю, что вы достаточно приняли на себя малую долю вашей вины, — сказал молодой следователь и вытащил цилиндр изо рта, брезгливо положив изгрызенный пластик в металлический лоток. Карим удивленно смотрел на него, не понимая, почему этот молодой не может нормально строить фразы. Неужели его так захватила пытка, что он вот-вот потеряет контроль над собой. — Вам стоит готовиться к чистосердечному признанию, и тогда, быть может, ваша пытка будет не такой долгой.

Молодой следователь улыбнулся, очень довольный собой. Карим увидел в его блеклых глазах, что не ошибся — он перевозбудился, и можно попробовать вывести этого глупца из себя.

— Расскажите, сколько вам заплатил муж Мары Ахметовой? Я не буду называть его имени, он проходит по другому делу и ответит за все. Итак, сколько он вам заплатил? Где вы спрятали монеты?

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — ответил Карим, испугавшись своего голоса, ставшего глухим и мертвым.

— А вот это зря, что не понимаете. Ваша вина доказана без исключения, поэтому ваши слова больше не имеют значения, — молодой выпучил глаза, а Карим усмехнулся, понимая, как сейчас искрит перевозбужденный мозг. Доля правды в путанных словах молодого следователя была, иначе бы не назначили вести его дело неопытного садиста, способного видеть только черное или белое. — На что вы потратили эти деньги? Вы хотели свергнуть власть, устроить государственный переворот?!

Голос молодого следователя дрогнул, и он пустил петуха. Карим засмеялся, как мог, изрыгая из себя свистящий хрип, перемешанный с кровавой слюной. И, правда, было очень смешно, если бы не было так больно.

— Смеетесь. Ну, ничего, я вам сейчас расскажу, как все было, — он сел за стол и развернул перед Каримом заготовку. Это была схема преступления, где пошагово было расписано, кто и когда замыслил, как исполнил, какие лица были вовлечены в процесс и какова их степень вины. Схема получалась сложная и витиеватая, линии взаимодействия пересекались невообразимым способом, сливаясь в грязный слежавшийся моток пряжи, Карим видел такой в историческом музее.

— Я знаю, как все было. На самом деле мне не нужны ваши показания, и я буду требовать для вас высшей меры. И, поверьте, этого будет слишком мало, чтобы вы смогли искупить свою вину! — следователь торжествовал, вырастая в своих глазах из молодого и неопытного специалиста в героя, разоблачившего государственный заговор.

Карим снисходительно улыбнулся. Как же смешон был сейчас этот молодой адаптер, ощутивший власть и ставший у подножия пьедестала Пророка, что означало стать неравным, но равноподобным Пророку, вместить в себя истинную волю Господа. Карим копался в памяти, ища себя в прошлом, таким же безумным фанатиком, почувствовавшим вкус первой крови. И не находил — работа в архиве спасла его от безумия. И ему стало искренне жаль парня, готовившегося поразить Карима проницательностью и проработанностью, на деле сливающимся с тяжким безумием. А ведь его спишут раньше времени, если, конечно, не готовят специально для карательных процессов. Он задумался, сопоставляя последнее десятилетие в одну линейную схему. Получалось, что в новое время нужны будут фанатики, преданные, не знающие сомнений. Такие, как Карим, старая школа с играми в гуманизм, будут не нужны. Мысль его увела далеко, и убийство в реабилитационном центре, и бегство двух адаптеров высшего уровня, ключевых расчетных центров, и скрытое усиление контроля, частые КТО, больше походившие на учения — все было связано, и он непросто так получил это дело. Карим понял, что выполнил все, что было положено в этой игре высших сфер, разобрав свое решение взять это дело и не найдя в нем большей части своей воли. Он не заметил, как молодой начал свой монолог, ожидая от обвиняемого внимания и страха.

— Вы меня не слушаете. Ничего, я могу повторить, — раздраженно сказал молодой, заметив, что Карим вернулся из своих размышлений. — Итак, вы входите в организованную преступную группировку. Этот факт не требует доказательств, и уже подтвержден системой с вероятностью более 67 %!

«Маловато. Любой адвокат разобьет такую вероятность на части», — усмехнулся про себя Карим, но промолчал, внимательно смотря на следователя. Ему не столько было интересно то, что скажет этот безумец, сколь интересен был он сам, его реакции, жесты и мимика, как он теряется и перестает контролировать себя, забывая о том, что камеры все пишут, а программа все распознает и проанализирует, сделав жесткий отчет, который невозможно оспорить.

— Вы связались с родом Ахметовых. Как и где вас завербовали, предстоит выяснить, и мы это сделаем. Не сомневайтесь, вашу жизнь разберем на части. Глава рода Ахметовых решил захватить власть и избавиться от рода Юмашевых. Для этой цели он спланировал покушение на Марфу Юмашеву. Они подкупили медработника, который должен был ввести избыточную дозировку хлорида кальция Марфе Юмашевой во время процедуры, чтобы остановилось сердце. Расчет был верным, по данным медкарты у Марфы Юмашевой слабое сердце и гипотония.

Карим кивнул, решив поддержать молодого следователя. Если отбросить его вербовку, то следователь излагал верно. По правилам, когда дело возбуждалось в отношении следователя, все его наработки считались ложными, и результаты разработки и расследования засекречивались. Молодой следователь не мог получить доступ к кейсу Карима, и выбрал верный путь, если не считать задания сверху. Карим не сомневался, что была поставлена задача доказать его вину, раньше могли просто устранить физически, но сейчас это было невозможно. Тотальный контроль и требование Пророка все делать по закону заставляли идти длинным извилистым путем, приводящим к одной и той же цели — к казни, устранению лишних свидетелей.

— И вот тут вас завербовали повторно. Мы считаем, что вы посодействовали выкупу договора медработника. Доказательства оформлены частично, но это не должно вселять в вас ложные надежды, — молодой следователь успокаивался, ощущая уверенность победителя. — Муж Мары Ахметовой заставил ее совершить убийство медработника. Они готовились к этому, и в их родовом поместье на Азовском море она резала головы баранам, училась не бояться крови. Есть множество свидетельств, и все показания проверены и подтверждены. Напомню, что Мара Ахметова совершила убийство медработника, отрезав ей голову. И вот мне непонятно, зачем вам надо было играть в эту двойную игру? Зачем делать так, чтобы два рода, ответственные за важнейшую для государства функцию расчета с дружественными государствами, вы решили обескровить? Я знаю, что это не ваша идея. И все же, какая для вас выгода? Вы бы и так получили от рода Ахметовых солидную сумму, смогли бы выйти досрочно на пенсию и жить на берегу Азовского моря, как высший свет. Расскажите мне, зачем это вам?

Карима рассмешило, что молодой следователь так мало знает и делит страны на дружественные и недружественные. Интересно, какую дурь вбивают молодому поколению, если они вновь достали сгнившие термины и лозунги из периода земной жизни Пророка? Неужели они готовят ренессанс, хотят в очередной раз вернуть всех в прошлое?

— Молчите. Зря молчите. Если бы вы все честно рассказали сами, я бы смог подать запрос об изменении схемы пыток. А теперь не могу — нет оснований. Ничего, у нас и не такие говорили, все расскажете.

Карим рассмеялся. Эту фразу он видел в одном старом фильме, который показывали в школе, рассказывая о доблестном пути развития следственных органов. Молодой следователь воспринял смех на свой счет и густо покраснел. Он дернулся к пульту, желая дать команду на следующий цикл пытки, но вовремя остановился, вспомнив, что не прошло положенное время.

— Не буду скрывать, вы знаете не хуже меня, что пока мы не можем начать допрос мужа Мары Ахметовой. Мы обязаны исполнять закон, который нам передал Пророк, поэтому мы ждем. А когда он заговорит, то вы уже не сможете дать чистосердечное показание, не сможете облегчить свою учесть. Вы же знаете, что вас ждет площадь Правды, не так ли? Можете не отвечать. А знаете, где сейчас он? А я знаю: муж Мары Ахметовой в их родовом поместье на Азовском море с какой-то шлюхой. Решил напоследок пожить в свое удовольствие, но вот зачем ему шлюха, если он скопец?

Молодой следователь похотливо ухмыльнулся, и Карим увидел несчастного молодого парня, вжатого в функцию адаптера, еще не потерявшего память о влечении, о желании и, если успел, о любви. И как он ненавидит высших, как завидует им, до боли в сердце, до ломоты в зубах, закрывая рот, чтобы не проговориться. Карим видел это во многих, прилежно исполнявших свои функции, чтивших роль великих потомков и ненавидевших их. Карим никогда не испытывал ненависти, но и уважения и почитания в нем тоже не было.

— Вы воспользовались своими полномочиями и помогли адаптерам совершить побег. В этом и был план, и вы в нем важный оператор. Если бы вы были верны государству, то Мара Ахметова и Марфа Юмашева должны были быть здесь, в этом кресле! А вы мало того, что дали им информацию, позволили узнать то, что не положено знать адаптерам их уровня, так еще проводили преступные юридические консультации. Ваши действия напрямую связаны с их побегом, и вы совершили преступление против государства!

— Это неправда. Я не делал ничего, что было запрещено законом, — тихим хриплым голосом ответил Карим.

— С одной стороны да, если смотреть на законы буквально. Но вы забываете про важную статью, говорящую о том, что если законы противоречат интересам и безопасности государства в период чрезвычайной ситуации, или напрямую угрожают безопасности государства, то их действие считается отмененным, а применение считается незаконным и преступным.

— В стране не введено чрезвычайного положения, — усмехнулся Карим.

— А, вы же не знаете. Очень жаль, но уже введено. И я вам напомню, что в последней поправке чрезвычайное положение обладает обратной силой в той части, где возможна связь или прямое содействие созданию чрезвычайной ситуации, подготовки, содействию, бездействию и так далее. Вы лучше меня это знаете.

Карим кивнул. Теперь все стало понятным, но он не скажет об этом, не станет распутывать змеиный клубок интриг. Ему было интересно, поймали адаптеров или девушкам удалось скрыться. Молодой следователь, заметив интерес в глазах Карима, истолковал его по-своему, решив подбросить информации, попробовать задобрить старого молчуна.

— Не буду скрывать, что адаптеров мы пока не нашли. Но это дело времени, полиция работает. Определенно с ними новая генерация адаптеров рода Ахметовых. Может вы знаете, как мужу Мары Ахметовой удалось почти год назад спрятать детей в интернате третьего круга? Может, это вы ему подсказали, как верно оформить перевод по документам? Не скрою, сделано все было аккуратно и чисто, не придерешься. Но разве чиновник способен на такое? Сомневаюсь, здесь определенно участвовал адаптер вашего уровня. Так это были вы?

— Нет, ты ошибаешься во многом. Тебе никогда не дадут раскрыть это дело, а утилизировать меня не очень большая заслуга.

— Посмотрим, кто окажется прав. Пока правда на моей стороне, и пришло время второго этапа пытки. Не переживайте, я не устал, и у нас еще много времени впереди, — он сел за стол и ввел команду, довольно улыбаясь

Ремни туго зафиксировали Карима, и ему стало трудно дышать. Он жалел лишь об одном, что не сможет больше никогда сесть в свое рабочее кресло, вытянуться во весь рост, приняв позу астронавта в космическом челноке, как показывали это в фильмах. В кресле был порт подключения его мозга к общей системе, и когда его голова принимала в себя страшный на первый взгляд разъем, а квантовый поток пробовал тестировать связь, Карим испытывал великую радость, несравнимую ни с чем. Наверное, так устанавливалась связь с Богом, который жил глубоко под землей, рассеянный на тысячи квантовых компьютеров, и Карим становился его частью, бесконечно малой, но и бесконечно великой для простого человека из плоти и крови.

Что-то происходило с Каримом, программа казни зависла, не отправляя импульсы на нейроимплант. Молодой следователь нервно жал на экран, входил и выходил из профиля, заново запуская программу, но стенд молчал. Карим сидел с закрытыми глазами, погружаясь в глубокий последний сон. Нейроимплант сам принял решение и выключал живой мозг, умертвляя и себя. Карим ощущал, как теряет связь с телом, постепенно переставая чувствовать ноги и руки, спину и живот, как все медленнее он дышит, сделав последний вздох, видит перед глазами яркое солнце, бесконечно доброе и теплое, забирающее его к себе.

Солнце погасло. И да, оно все также равнодушно смотрело на мир внизу, разогревая и иссушая и без того израненную летним зноем землю, но мир стал темным и беспощадным, разрывая последние лучи света на бесконечность невидимых искр, осколков жизни. Труднее всего было детям, которые ничего не могли понять, а взрослые упрямо молчали. Лиз и Ю-ли старались занимать Ману и Мурата, но опустевший корпус, пустые столовая и спортплощадки, не работающий цех по утилизации электронного мусора, где мужчины выпаивали микросхемы, разбирали печатные платы, классифицируя и отправляя на измельчение и последующую выемку драгметаллов в электролизных колоннах. Женщин и детей не допускали до этой работы, но Мурата тянуло к мужчинам, и мальчику разрешали смотреть, в шутку называя главным контролером. Мужчины возвращались поздно вечером, с серыми скорбными лицами, причем на работы в город забирали и полицейских с охранниками, работавшими бок о бок с заключенными. Объявленное ЧП уравнивало всех, кроме жителей города, запертых в своих домах из-за карантина.

Что за вспышка произошла в городе, не знал никто. Спрашивать об этом не полагалось, и полученная информация не имела никакого смысла. К вспышкам вирусных заболеваний люди привыкли за многие десятилетия, доросшие до полутора веков. Все было привычно, как снег зимой или дожди весной и осенью, все знали, что должны были делать, молясь о том, чтобы кара небесная прошла мимо их дома, пожалела детей и внуков, которых государство не бросит. И Господь внимал молитвам, и чаще всего умирали взрослые, в основном пожилые или малотрудоспособные.

— Мама, а когда папа приедет? — Мана дергала Лиз за рукав робы.

— Мана, не приставай. Папа на задании, — важно, как взрослый, который все знает, осек сестру Мурат. — Когда надо, тогда приедет.

— Но мама, когда? Мне очень грустно, — захныкала Мана, ее поддержала Ю-ли, не замечая, как всхлипнула вместе с девочкой.

— Фу, развели сырость! — возмутился Мурат, строго глядя на сестру и Ю-ли, грозившую ему бадминтонной ракеткой.

Лиз обняла Ману, девочка сдержалась и не разревелась. Вскоре игра возобновилась, воланчик летал по разреженному воздуху нехотя, уставая от жары не меньше игроков. Лиз играла в паре с Маной, а Ю-ли и Мурат атаковали, желая отыграть потерянные очки. В основном играли Лиз и Ю-ли, дети плохо управлялись с большими ракетками, и им разрешалось подхватывать волан после отскока с площадки, дальше дело было за Лиз или Ю-ли. Беджан нашел старую дырявую сетку, но играть через нее не получалось, Мана и Мурат старались бить под сетку, чтобы пустить волан по земле, не дать сопернику поднять в воздух и нанести гасящий удар под ноги.

К полудню жара стала невыносимой, и они спрятались в доме на цокольном этаже, где Ислам с Беджаном принесли кровати для девушек и детей, починили кондиционер, который скрипел и жаловался на старость, но работал. Аппетита ни у кого не было, скучно и немного страшно было сидеть за столом и есть в пустом доме, зная, что на много километров вокруг никого нет. Ю-ли читала сказки по ролям, дети спали вместе, все еще боясь, что взрослые могут опять их разлучить, как это сделали в первом интернате. Там было неплохо, и кормили гораздо лучше, чем в интернате третьего круга или здесь, где еда была простая и однообразная, в основном состоящая из каш и овощных пюре. Но в первом интернате им не разрешали быть вместе, насильно разделяя мальчишек и девчонок, не разрешая братьям и сестрам видеться чаще одного раза в неделю на воскресной утренней службе в детском храме. Детей старше отправляли совершать намаз, как у взрослых разделяя женские и мужские молельные залы, а Мана и Мурат были еще маленькими и не знали об этом, страшась рассказов старших, любивших пугать малышей небылицами, в которых страха и правды было куда уж больше, чем в страшных сказках.

Система выбрала Беджана бригадиром отряда зачистки. Так значилось в электронном протоколе, и каждому заключенному за эту работу начислялась небольшая зарплата, переводившаяся на счет личных денег, которые не могли списать в счет уплаты штрафов или поборов за проживание. Они выполняли именно зачистку, зачищали город от трупов, собирая их по квартирам и подъездам. Часто умершего выносили на первый этаж для удобства и подальше от себя. Жители города были заперты в домах, не имея права выходить из подъезда. Продукты и лекарства привозили роботы, и выбранные системой контроля ответственные от каждого подъезда забирали ящики и контейнеры, разнося по спискам проднаборы. Потом люди менялись, торговали, закладывали под следующий привоз свои вещи, имитируя подобие жизни. Основной валютой, как и во все времена, была водка, которую выдавали строго по норме, детям тоже полагалось немного для спиртовых компрессов или растирок, и все успешно выпивалось или обменивалось на конфеты и сублимированные фрукты. За нравственностью следили тщательно, и любые попытки объединить семьи без детей или устроить свальный грех, тут же пресекались полицией совести, забиравшей зачинщиков и отправлявших на трудовое перевоспитание. Не до многих доходило, что это был один из самых простых и легальных способов выйти из домашнего заключения и жить на свободе, пускай и отрабатывая на грязной работе. Об этом старались не рассказывать, и те, кто понимал, собирались вместе, делали вид, что договариваются о цене за секс или просто раздевались и менялись партнерами, лежа на кроватях, ожидая, когда система их опознает и даст команду в полицию совести. Иногда приходилось ждать больше часа, по истечении которого на главном экране квартиры загоралось предупреждение о том, что они должны одеться и ждать приезда полиции совести. Нарушителям-прелюбодеям предлагалось помолиться, чтобы загладить свою вину перед Господом. Молитва, даже самая искренняя и откровенная, никоим образом не снижала положенное наказание, ибо она должна быть зачтена после смерти, а мирское слишком низко перед этим.

Беджан почти перестал видеть в трупах людей. Что-то притупилось в нем, замерзло и застыло в нерешительности страха перед очевидным. И так было легче — не видеть и подбирать за роботами куски человеческой жизни, запаковывая в мешки, приклеивая стикер, чтобы потом отвезти на сортировку и сжигание. Поначалу он задавался вопросом об этой странной сортировке, зачем нужна она, если потом все равно все тела сжигают в одной печи? И там работали такие же застывшие люди, как он, как они все. Он не мог понять, почему система назначила его бригадиром, с другой стороны никто не возмутился, и Беджан, заключенный по своему статусу, командовал бывшими конвоирами и полицейским, сопровождавшим их до конечного пункта отбытия наказания. Так было по документам, и командировка старого полицейского должна была закончиться неделю назад, но объявленное ЧП привязывала всех к месту фактического пребывания

Они знали, что ищут Мару и Марфу, ориентировки висели в топе информационного портала. Не увидеть, не знать, что ищут двух девушек, совершивших государственное преступление, не мог никто. В обязанность каждого входило два раза в сутки посещать информационный портал и изучать объявления и распоряжения. Система контроля легко угадывала тех, кто делал вид, что читает или слушает аудиосообщения с раскадрованным видео рядом, построенным так, что визуальная информация надолго оставалась в голове, периодически всплывая перед глазами. Их искали в городе или близлежащих поселках среди обывателей, о чем и говорилось в ориентировках. От граждан требовали бдительности, и сообщать о каждом случае обнаружения или подозрения на обнаружение. И чем ближе круг был к центру, тем чаще приходили подозрения на обнаружение, и полиция совести утонула в обработке лавины сообщений от бдительных граждан. Беджан не мог этого предугадать, но ожидал подобной «помощи» от граждан. Они выигрывали время, но из-за введенного ЧП преимущество терялось в пустом ожидании. Беджан просчитался, думая, что ЧП введут позже, надеясь, что доноры Лиз и Ю-ли отработают несколько циклов. Видимо, они не выдержали или самопроизвольно отключились. Таская трупы в мешках, грузя в рефрижераторы, Беджан раз за разом проигрывал последние разговоры с Маратом, угадывая в запутанных речах хитрого адаптера отважный план, ошибочный в своей основе. Винить Марата было не за что, Беджан не смог объяснить всего, да он и не знал всего, сейчас понимая, насколько сложную игру он затеял. Но страха не было, а была холодная упрямая уверенность. И своей уверенностью, даже без слов, он поддерживал Ислама и его деда, готовых в любой момент поддаться панике. Ему верили Лиз и Ю-ли, он успел передать им все, что узнал о них, нашел по крупицам и собрал в призрачную картину выхода.

— Что он делает? Его же пристрелят! — Ислам дернулся к дому, из окна четвертого этажа вылезал мужчина, опасно спускаясь на связанных шторах.

Дед схватил Ислама за руки, с силой дернув назад. Ислам хотел возразить, но замолчал, увидев требовательный взгляд Беджана. Мужчина спускался вниз, постоянно оглядываясь, ища роботов. На санитарную команду он не обращал внимания, будто бы их не существовало. Связанные шторы затрещали, и он рухнул с высоты второго этажа, неестественно подвернув ногу. Мужчина побежал… получалось плохо, и двигался он медленно, волоча поврежденную ногу. Все знали, что будет дальше, должен был знать это и беглец, решившийся на такое безумие.

Мужчина упрямо ковылял к брошенному палисаднику возле дома, где росли молодые яблони. Беджан понял, что он идет туда, к молодым деревьям, на ходу доставая широкие яркие ленты.

Беджан не выдержал и побежал к нему. Он понял, лед внутри него взорвался, обнажив рвущуюся в огне душу. До деревьев оставалось больше тридцати метров, когда появился патрульный робот. Машина стреляла без предупреждения, часто не убивая с первого выстрела, и беглецы могли долго агонизировать от полученных ран.

Беджан задыхался в защитном костюме. Дышать через противогаз с десятью ступенями фильтрации было тяжело, пот застилал глаза, а в ушах били молоты, кровь неистово рвалась наружу. Выстрелы прогремели внезапно. Беджан споткнулся и упал от неожиданности. Когда он поднялся, мужчина лежал лицом вниз, беспорядочно раскинув руки и ноги. Кровь медленно окружала его тело, которое пыталось двигаться вперед по инерции.

— Повяжи на яблони. Дети просили… — прохрипел беглец, почувствовав, что рядом с ним человек, пускай и санитар. — Они просили перед смертью. Это они их посадили.

Мужчина протянул к Беджану руку. Больше он не издал ни одного звука, тело дергалось в агонии, но сознание уже покинуло его. Беджан с трудом расцепил пальцы и взял три ленты, чудом не закапанные кровью.

— Что он хотел? — спросил высокий заключенный, с которым Беджан работал в паре. Он обычно не задавал никаких вопросов, выполняя приказы молча, в отличие от других, позволявших себе разговаривать.

— Он хотел повязать ленты на яблони, — ответил Беджан, только сейчас понимая, какой страшный у него голос, искаженный передатчиком маски противогаза. Хорошо, что лица не было видно, только глаза. — Яблони посадили его дети. Видимо, они умерли.

Группа подошла к ним, и все уставились на три молодых деревца, весело шелестящих зелеными листьями на ветру, расправляя ветви навстречу солнцу.

Беджан бережно привязал ленты к стволу как можно выше. У Лиз бы это получилось красивее, но хвала Аллаху, ни ее, ни Ю-ли здесь нет. От мыслей о детях у него заболело сердце, и Беджан оперся о ствол последней яблони, на которой развевался на теплом летнем ветру голубой знак любви и памяти. Ленточки с других яблонь тянулись к нему, стараясь дотронуться зелеными и желтыми пальцами, сцепиться вместе и не разлучаться. Яблони были посажены в виде правильного треугольника, и Беджан, видя, как древнее верование само указывает ему путь, крепко перевязал концы ленточек между собой. Деревья зашумели, налетел сильный ветер, а небо заволокло тучами, но дождь так и не пошел, стало темно.

Когда они погрузили тело беглеца в рефрижератор, Беджан долго копался в терминале, отправляя запросы.

— Что ты ищешь? — спросил его полицейский.

— Мы должны войти в его дом. Там остались тела его семьи, — ответил Беджан, полицейский кивнул, крепко сжав его плечо.

— Простите, я не смогу, — прошептал Ислам. Голос из передатчика дрожал и казался скрипом несмазанного колеса. Дед кивнул ему и отправил в кабину машины.

В дом пошли четверо, остальные отказались, не в силах оторвать взгляда от места, где лежал беглец, где пеной и раствором уже были зачищены все следы, и остались стоять яблони, сцепившиеся разноцветными пальцами, возмущенно шумя листвой, проклиная людей. Беджан отчетливо слышал их проклятия, Лиз бы точно смогла их распознать, она чувствовала мир острее, умела заглянуть глубже и не боялась этого.

Дверь в квартиру открылась, программа дала разрешение, и замки разблокировались. Внутри был идеальный порядок, будто бы кто-то совсем недавно провел капитальную уборку. Во всех комнатах было пусто, кроме одной, где на широкой кровати лежала женщина и трое ребятишек. Старшей девочке было не больше десяти лет, она прижимала малышку лет пяти, рукой закрывая глаза. Мальчик прижимался к маме, женщина второй рукой старалась обнять всех детей. У нее были закрыты глаза, как и у мальчика. Только девочка смотрела на вошедших тяжелым, полным ненависти и бессильной злости взглядом. Губы еще сохранили сдерживаемую гримасу рыдания, а на щеках остались высохшие полоски от слез.

Все были мертвы, сомнения в этом не было. Беджан осмотрел закоченевшие руки, находя на плечах следы свежих уколов. Скорее всего такой же след был и на плече беглеца, и он оказался сильнее. Беджану стало не по себе, сердце зашлось в бешенном ритме от мысли, что они точно знали, что скоро умрут и приготовились к смерти. Его поймал молчаливый напарник и отнес на кухню. Находиться в комнате больше никто не мог. Они сидели за столом на кухне, маленькой, как и у всех, с той же типовой мебелью, большим телеэкраном на стене, который был разбит молотком, брошенным на полу. Окно в кухне было выдрано, к трубам была привязана штора. Все было так же, как у всех, и любая квартира, любая комната или вещь напоминала о прошлой жизни, о своей жизни, о том, что ты жив, а владельцы этих вещей стали ненужными телами, кормом для ненасытной печи.

— Ненавижу, — прохрипел Беджан.

— Помни о детях, о жене и Ю-ли, — полицейский сжал руку Беджана.

— Я помню. Я не сделаю ничего во вред им, но я ненавижу, и это мое право!

В столовой стояла гнетущая тишина, Тарелки с кашей остались нетронутыми, мужчины жадно пили горячий чай, и Лиз с Ю-ли по очереди дежурили на кухне. Они вернулись три часа назад, и за это время никто из мужчин не произнес ни слова. Некоторые полулежали на столе, бессмысленно глядя на чашку, изредка дергаясь и поднимаясь, чтобы почти залпом осушить обжигающий чай, будто бы острая боль во рту была способна утолить внутренний жар.

Охранники и конвоиры должны были сидеть отдельно, но столы давно сдвинули вместе, игнорируя требования на терминале. В конце концов, программа тоже устала и перестала мигать розовым напоминанием.

— Хватит сидеть, ешьте кашу! — не выдержала Ю-ли и с силой стукнула пустой эмалированной миской по столу. Мужчины вздрогнули, непонимающими взглядами смотря на рассерженную девушку. Беджан слабо улыбнулся и первый взялся за ложку. Столовая наполнилась стуком ложек, и стало не так страшно всем. Ю-ли строго следила за ними, держа половник как меч или плеть, готовая в любой момент разить или отхлестать виновного. Лиз вышла проверить детей, а когда вернулась, обнаружила Ю-ли на раздаче, она решила заставить мужчин съесть все, что они приготовили им на поздний ужин.

— Все, спасибо. Я больше не могу, — засмеялся Беджан, пряча свою тарелку от Ю-ли. — Лучше Исламу доложи, а то он слишком медленно ест.

Ю-ли, не без удовольствия, со злобной улыбкой положила ему с горкой. Ислам застонал, но сопротивляться не стал.

— Что случилось? Почему вы молчите? — громко спросила Ю-ли, когда все было съедено, и мужчины стали клевать носом. Никто не уходил спать, словно завтра не надо было чуть свет ехать на работу в город, на сон оставалось менее четырех часов.

— Да, Беджан, объясни нам, что случилось? За что с ними так? Что они сделали? — спросил седой старик, сидевший на самом краю у окна. Он задержался на пересылке, как и на свете, игнорируя отчеты медстанции, прочившей ему скорую смерть вот уже больше тридцати лет назад. — Я такое видел много раз, не первый город изолируют. И никак не могу понять, за что же они так с нами?

— С ними, мы заключенные, — поправил его сидевший напротив молодой старик, страдавший от лучевой болезни, но державшийся старика, беря себе немного его везения.

— С нами! Ты себя от других не отделяй! Есть мы, и неважно, кто мы по статусу, и они! — старик погрозил кому-то кулаком в окне. — Так было во все времена.

— Верно, но тогда были войны, эпидемии, наводнения или землетрясение, — медленно сказал полицейский, неодобрительно смотря на внука, игравшего с Ю-ли в переглядки.

— А сейчас просто мочат, когда на всех не хватает! — стукнул кулаком по столу страшного вида мужчина непонятного возраста. Лицо было изуродовано шрамами от ожога, и страшная рубцеватая маска говорила о нем лучше любого отчета из личного дела. Про таких рассказывали в школе, показывали в инфоблоках, говоря, что так и выглядит настоящий уголовник, способный сотворить страшное, богомерзкое преступление. Но все, кто был в столовой, знали, что его внешность обманывала не только людей, но и машинную логику, неверно считывавшую его эмоции, понижая рейтинг до минимального уровня. — Вот что, неужели у них кончились деньги? Беджан, мы же все знаем, откуда ты и кто такой. Инфоблоки мы все смотрим, там про тебя было. Можешь не говорить, просто объясни — за что такое скотство?

Столовая зашумела, поддерживая мужчину со шрамами. Лиз села на лавку рядом с мужем и сжала его пальцы, слегка толкнув правым плечом. Беджан кивнул и после долгого вздоха заговорил.

— Для того, чтобы это понять, вам придется перестать быть людьми.

— Как это? — удивился мужчина со шрамами. — Я хоть и урод, но я человек и видеть не могу, как мы собираем мертвецов, а потом сжигаем, будто бы их и не было на свете! Почему мы не оставляем ничего о них, как требует наша вера? Разве они не заслужили покоя и памяти?

— И не надо говорить, что они все больны, и их убил вирус, — добавил молодой старик, закашлявшись от волнения.

Беджан молчал, рассматривая пальцы Лиз. Она колола его ладони заострившимися отросшими ногтями, которые Мана ежедневно выравнивала пилкой, приговаривая, что скоро у мамы будут настоящие когти, как у пантеры. Он думал, знают ли эти двадцать два уголовника, ожидающие пересылки за разные статьи и такие непохожие на настоящих головорезов и убийц, которых обычно демонстрировали в ежедневных полицейских хрониках. Мысль его ушла в другую сторону, он вспоминал, сколько раз за свою короткую жизнь слышал о том, что государство победило преступность, но каждый день в инфоблоке росло количество криминальной хроники, часто перемешанной с выявлением и задержанием госизменников и шпионов. Раз в пять лет вспоминали о террористах, добавляя в палитру ужаса больше кроваво-черных оттенков. Ориентировки на Лиз и Ю-ли висели постоянно на терминале, и каждый мог опознать, заподозрить и обеспокоиться, доложив, настучав куда следует. Но зачем, если никаких зачетов срока или других благ доносчик не получит. Если на человека надели браслеты, и он уже находится в пересыльном пункте, то нет никакой возможности погасить или скостить назначенный срок, всегда превышавший расчетное время дожития. На время заключения гражданин лишался основных прав, без которых можно было существовать, и не было ни одного юридического механизма возврата прав гражданину после отбытия срока. Беджан это проверял и не раз, за что получал предупреждения в университетской библиотеке, так и не вышедшие за стены университета, никак не повлиявшие на его рейтинг, сохраняясь лишь в личном деле студента. Не было и доверия к этим людям, как не может быть доверия к незнакомому человеку, не проявившему себя достаточно. Нормы и правила, созданные тысячелетия назад религиями и скомпонованные государством до законов, требовавших воспринимать каждого исключительно положительно, каким и должен был быть новый человек справедливого государства, не работали, оставаясь догматом для узкого круга истинно верующих, правоверных фанатиков. Государство старалось не плодить ярых поборников веры, понимая, что они же первые уничтожат власть, найдя в ней признаки истинного сатанизма.

Система контроля давным-давно заменила начальников тюрем и колоний, а вместе с ними полностью уничтожила иерархическую структуру зоны. Оказалось, что виной всему был именно сам человек, желавший власти и властвовать над другими, полностью подчиняясь своей звериной природе. Бесстрастный и неподкупный электронный мозг следил, анализировал и на ранних стадиях отсеивал тех, кто пытался восстановить прошлые порядки. И это была неродовая память или передаваемые из уст в уста скрижали воровской этики и уклада зеков — человеческая сущность сама рождала это в тех, кто родился таким, кто никогда бы не смог изменить себя, повинуясь доминированию лимбической системы животного над малой надстройкой мозга, делавшей человека человеком. Таких зеков забирали охранники, а конвоиры перевозили в спецучреждения, где зеки жили не больше пяти-шести лет, сдыхая от лучевой болезни. Это была самая грязная и вредная работа, на которой любая защита или спецпитание с восстановительными препаратами были бесполезны. Туда же отправляли и доносчиков, не забывая о проверке доноса. И об этом знали все, с первого же дня, попадая в первичный спецприемник, ожидая этапа. Знали и делали свой выбор, часто неосознанный, на уровне инстинктов. Беджан все это знал, и Лиз, коловшая его, бесшумно шепча что-то на ухо, тоже знала. Ю-ли сидела напротив и недовольно смотрела на него, не понимая, почему он медлит.

— Я должен повторить, что понять вы сможете только тогда, когда перестанете быть людьми. Перестанете думать и чувствовать, перестанете жалеть. У государства по определению не может быть ни жалости, ни сострадания — это политика, которая играет на чувствах людей. Но политика не нужна государству, она нужна людям, чтобы обманывать себя, чтобы видеть во всем, что происходит смысл и не задавать вопросов. Запомните — сомнение рождает внутри человека семя дьявола, которое может прорасти и выпустить на свободу самое худшее, самое ужасное и страшное, то, отчего защищает людей государство. Так легче жить, так имеет смысл жить.

Он замолчал, и никто не сказал ни одного слова. Казалось, что они даже дышать стали бесшумно, настолько тишина раздавила уши, желая вытеснить из черепной коробки разбуженный нервный мозг.

— Я не знаю всего, а многое из того, что мне известно, требует подготовки. Попробую объяснить проще, — Беджан смущенно улыбнулся, Лиз погладила его по рукам.

— Да уж, давай объясняй проще, чтобы толковые ребята и те поняли! — пробасил мужчина со шрамами, разбив давящую тишину на острые осколки, больно врезавшиеся в уши.

Все рассмеялись, спуская на пол внутреннее напряжение от ожидания, не сулившего ничего хорошего.

— Первое, что надо понимать — денег не существует. Это звучит странно, но денег не существует вот уже почти сто лет. Все государства договорились между собой, переводя свои валюты и денежные активы в энергию. Человечество долго шло к пониманию того, что истинным активом является только энергия. Это сложно объяснить, но весь товарообмен, зачеты и перерасчеты, вложения, акции, рост и падение — все это есть учет произведенной и потраченной энергии.

— Это-то как раз понятно, — медленно произнес старик. — Я об этом знал еще до посадки. И вы все это знаете, не так ли? Кто из вас держал в руках деньги или действительно их видел на своих счетах? Там одни долговые расписки, а как они называются?

— Вот ты сказал, и я вспомнил! — рассмеялся каркающим смехом молодой старик. — А раньше и не думал об этом. Energy token, верно?

— NRGTON, если быть точнее, — поправил Беджан. — Расшифровал верно. А тот, кто владеет энергией — владеет миром.

— И что, кому-то не хватает киловатт? — удивился охранник, нервно почесав лысую голову.

— Дело не в том, хватает или не хватает. Дело в расчетах и планах. Как и было раньше и будет всегда, имущество и другие блага распределяются по принципу пирамиды, причем перевернутой, где вверху находится малая часть населения. Это невозможно изменить и бессмысленно. Каждый человек имеет право на гарантированный доход, который, как вы знаете, обеспечен не деньгами, а имуществом и другими благами.

— Знаем-знаем, — хмыкнул мужчина со шрамами. — Жилье, еда по норме, можно обменять или накопить, одежда, обувь, медицина и так далее. Вот только блага не у всех равные.

— От круга к кругу растет стоимость и доступ к излишествам, это и есть пирамида, где малая часть имеет больше благ, а большая часть — меньше благ. И все же это не отменяет того, что государство заменило деньги на долговые расписки. Хотя, если попытаться найти первоисточники, деньги всегда были долговыми расписками, другим был обеспечительный фонд. Но это неважно, а важно то, что каждый человек имеет свою стоимость. Со временем, и это случается постоянно, просто мы об этом ничего не знаем, перерасчет и взаиморасчеты между государствами становятся невозможными. Как бы не была идеальна система справедливого распределения благ, она в основе своей ложна и лжива. Поэтому приходится списывать население. Вот так, жестоко и просто. Раньше государства занимались полумерами: повышали инфляцию, чем обесценивали деньги и снижали долговую нагрузку, устраивали войны или заставляли граждан вкладываться в гособлигации. Надеюсь, пока все понятно?

— А чего тут не понять? — мужчина со шрамом повертел головой, все закивали. — Грабили и все! Забирали лишнее, и становилось полегче.

— Именно так и было. Но с приходом Пророков все изменилось, и просто так грабить больше нельзя. Как нельзя и начинать войны, — Беджан нехорошо улыбнулся и дернулся, желая сбить с себя это уродливое лицо цинизма. Лиз сжала его руку, помогая унять нарастающую дрожь от горящей в груди ненависти. — Теперь нет войн, но есть эпидемии, а это уже карающая рука Господа.

— Но подожди, есть же реальные деньги! Я сам их держал в руках! — возмутился лохматый зек, весь разговор нервно ерзавший, посматривая на дверь.

— Ты говоришь о монетах. Да, есть такие монеты. И это действительно деньги, оставшиеся нам после крушения мира. Их не может быть больше или меньше — всегда одно и то же количество, неизменное и нерушимое. Их нельзя уничтожить или выпустить больше. И когда наступает кризис, в прошлом его называли дефолтом, государство пытается выманить, забрать себе часть тех монет, которые находятся на руках у населения. Раньше бы просто начались массовые обыски и изъятие с расстрелами, но это запретил Пророк. Скоро частично заблокируются транзакции, и люди начнут мелкую торговлю между собой, расплачиваясь товарами или услугами, отдавая часть наследства государству обратно. Понемногу, по крупинке, но год за годом государство собирает себе все части монет. И тут стоит объяснить, откуда они взялись, но я точно не знаю.

Беджан вздохнул, устало поводив плечами. Бессонная ночь давала себя знать, все устали, но вряд ли бы кто-то смог бы уснуть сейчас.

— Я могу объяснить, — хихикнул молодой старик. — Собственно за эти знания я здесь и сижу. Удивительно, что меня не кокнули еще на следствии, а все Пророк с его приказом все делать по закону.

— Не верю я тебе, сказки рассказываешь, — недовольно буркнул старик в бороду.

— Сказки-то сказкам рознь, а статью мою может каждый посмотреть. Попросите лохматого, он вам откроет, — молодой старик кивнул лысому охраннику, тот недовольно кивнул. — Так вот все на самом деле просто: в свое время, очень давно, пришла нашим правителям гениальная мысль. Причем, и это очень важно, мысль пришла во всем мире одновременно. Ну, или почти, разница в пару лет. Так вот, решили они по справедливости страну с гражданами поделить, чтобы у каждого была своя доля, которую он может передавать по наследству. И выпустили эти коины или монеты, как мы называем. И в этом была заложена гениальная и жестокая идея, точный расчет, сколько должен жить человек на земле, чтобы всем на все хватало.

— Так зачем они тогда ерундой этой занимаются с распределением энергии? — недоуменно спросил полицейский, весь разговор хмурившийся от головной боли.

— Это и есть главная шутка Пророка! — захохотал молодой старик. — Если вы думаете, что Пророк у них другой, то вы просто дети! Пророк у всех один, разные только монеты. А потеряло их государство или государства во времена Великой войны, так, вроде, называют это в школе. На деле же это было время Великого передела. Не могу не отдать должное Пророку, верно рассудившему, что нельзя построить новое справедливое общество на старых предрассудках. Поэтому все, чтобы напоминало о прошлом, было уничтожено. И вместе с тем прошлое и есть наша главная связующая нить, наш фундамент.

— Так кому это все тогда принадлежит? — возмутился охранник, стукнув кулаком по столу. — Я ничего не понимаю! Зачем нужны эти адаптеры, зачем нужна вся эта сложная бредовая система? Из-за кого это все?

Лиз и Ю-ли ощутили, что их окружили настороженными взглядами. Ю-ли часто задышала, у нее начался приступ паники, и Лиз пересела к ней, до боли сжав пальцы на левой руке. Ю-ли вскрикнула и немного успокоилась.

— Так, может, им нужны эти адаптеры? Может их надо вернуть, чтобы они там… — охранник запнулся и замотал головой. — Нет, ну не из-за этого же. Ну что они там, совсем без резервов, без запасных вариантов? И вообще, что делают эти адаптеры?

— Адаптер высшего уровня — расчетный центр, через который закрываются все сделки между государствами и экономическими зонами. Резервы есть всегда, но они не нужны. Есть потомки апостолов, приближенных Пророка. А раньше они были главами компаний и представителями высшей элиты, де-факто владевшей большинством активов. По сути, они были настоящими владельцами нашей земли и нас. И для того, чтобы закрепить их власть в эру отказа от денег, придумали эту сложную систему расчетов, заключенную в теле потомка главного рода. На божественном уровне закрепили право на власть, право на божественную власть. — Беджан улыбнулся девушкам. — Адаптеров ищут только с одной целью — убить, деактивировать, привести в негодность. Любой вариант подойдет.

— А зачем? — удивился охранник. — Ведь так они потеряют свою власть!

— И ее обретут другие, которые хотят смены этой подлой системы. Вы же знаете, сколько слухов, сколько якобы секретных материалов всплывает постоянно в серой зоне инфопространства, — Беджан усмехнулся. — Многие вступают в революционные организации, как они считают, что это революционная организация. Они искренне верят в перемены и готовятся к восстанию. Так вот восстание уже произошло, и революция, как это всегда и бывает, произошла в верхах, а люди всего лишь орудие, расходный материал, готовый отдать свои жизни за власть другого. Не знаю, как по-другому объяснить.

— А власть получит тот, у кого будет больше монет, верно? — спросил старик, угрюмо смотревший на молодого старика.

— Скорее всего так. Мы возвращаемся к истокам, к природе, — Беджан рассмеялся. — Те, кто придет на смену потомкам апостолов Пророка, не будут играть в божественность транзакций, а кроме транзакций ничего и нет — в них весь смысл.

— Не иметь что-то, а держать всех в руках как Господь? — неуверенно спросил Ислам. Дед долго и хмуро смотрел на него, но потом одобрительно кивнул.

— Именно! Само владение не имеет уже той ценности, что раньше. Ценна только власть — абсолютная власть! — воскликнул молодой старик. — А вот вы мне скажите, кто есть Пророк?

— Точнее, что есть Пророк, — поправил его Беджан. — Это квантовый суперкомпьютер.

— Точно, но не один. Их много, и они во многом защищают и дублируют друг друга. Но скажите, есть ли Пророк?

— Есть! — звонко воскликнула Ю-ли.

— Почему? Это же всего лишь компьютер? — мужчина со шрамами улыбался девушке. Ю-ли смотрела в стол, сильно нахмурившись, не зная, как пояснить свою мысль.

— Я объясню, а Ю-ли меня поправит, — Беджан потянулся к Ю-ли и погладил ее по рукам. — Ю-ли права — Пророк есть, ибо все его деяния действительны для нас, а, значит, и он действителен. Проще говоря, все, что делает Пророк, мы можем видеть и ощущать постоянно. Мы все здесь отчасти по его воле, и не имеет значения человек это или машина, или божественная сущность — для нас он также реален, как этот стол, эта ночь, которую мы потеряли, как завтрашний день.

— Хорошо, пусть так. Но тогда что означают эти монеты относительно воли Пророка? — спросил охранник. — Я уже со всем согласен, вот только не пойму, зачем нужны эти жалкие монеты.

— Не такие уж и жалкие. В них миллионы, миллиарды жизней. И воля Пророка не имеет никакого отношения к этим монетам, — молодой старик вздохнул и посмотрел на потолок, не то молясь, не то ища ответа. — Это плоть Пророка, его малая часть, которая соединившись вместе с себе подобными, воссоздаст его во плоти. Самое смешное, что все это есть в священных текстах, доступных каждому. Надо внимательно прочитать, и тогда мир откроется. Но лучше этого не делать.

— Чего не делать? — не понял охранник. — Не читать священных текстов?

— И это тоже. Древние говорили, что знание умножает скорбь — воистину, не добавить, не убавить! Но я имел в виду, что не надо собирать монеты. Не надо собирать Пророка.

— А что тогда произойдет? — спросил Беджан, в лице молодого старика он узнавал кого-то, но не мог вспомнить. Старик покачал головой, верно угадав его взгляд.

— В священных текстах написано, что это есть частицы Пророка, частицы Бога на земле. Соединив их вместе, мы воссоздадим тело Пророка. А воссоздание или, если правильно говорить, воскрешение тела Пророка — это апокалипсис.

— И что тогда произойдет? — прошептала Ю-ли.

— Ничего особенного — Пророк отключится, ну или что-то подобное. Программа будет выполнена, а запустить заново никто не сможет, — молодой старик постучал пальцами по столу. — А дальше ад — обратно в животный мир. Проще говоря, начнется апокалипсис.

— Дети спят, — Ю-ли осторожно закрыла дверь в медкабинет, с тревогой посмотрев на Лиз, с трудом сдерживаясь, чтобы не заплакать.

— Не стоит так переживать, милая девушка, — доброжелательно сказал молодой старик и налил Лиз еще один стакан водки. — Вернется, никуда не денется. У вас стабильные ментальные якоря, так что в пучину без сознания не унесет. А ты, моя дорогая, еще не выпила положенную норму. Пей, давай.

Лиз поморщилась и демонстративно высунула язык. В ней уже разогревалось два стакана водки, а в голове творилось такое, что она сама себе не могла описать, отпустив мозг и разум в свободное плавание. Ю-ли взяла бутылку и понюхала, с омерзением поставив обратно на стол. Беджан сидел спокойный, держа Лиз за руку. На них было забавно смотреть, безмятежно сидящих на кушетке, о чем-то переговариваясь взглядами. Особенно смешной стала Лиз, вкусившая все прелести быстрого опьянения, переходящего в жесточайшее алкогольное отравление.

— А точно нет другого выхода? — в очередной раз спросила Ю-ли, силы покинули ее, и девушка рухнула на стул, еле заметно трясясь от нервного напряжения.

— Нет, ты же сама видела приказ. Через неделю к нам доедет опергруппа, и вас будут сканировать, — ответил Беджан.

— И ничего не найдут! — радостно добавил молодой старик, следя за пульсом Лиз и графиком кровяного давления, оно медленно росло.

— Но у нас же остались шрамы, — опасливо проговорила Ю-ли, показав на незаметные белые полоски на голове, расположенные на три сантиметра выше основания ушей. В этих местах волосы больше не росли, и было несложно открыть шрамы, разделив пряди рукой. — И кровь у нас та же. Они возьмут анализ, и мы пропали!

Голос ее дрогнул. Ю-ли с мольбой посмотрела на Лиз, которая весело улыбалась ей, с трудом допивая третий стакан. Она помотала головой, и Ю-ли немного успокоилась.

— Милая, прекрасная Ю-ли, — распевно начал молодой старик. Он специально говорил, подражая актерам из старых фильмов. — Конечно же, они вас обнаружат и идентифицируют. В этом не может быть сомнений, но на этом их миссия будет закончена.

— Откуда вы это знаете? Я не понимаю! — с досадой воскликнула Ю-ли, от ее голоса медкабинет зазвенел, и Лиз негромко засмеялась, погрозив ей пальцем.

— Знаю, потому что я работал с вами. Не с тобой и Лиз, но с адаптерами высшего уровня. Через вас я и узнал все о Пророке, поэтому и оказался здесь. Да, они вас идентифицируют, и на этом все, потому что вы будете бесполезны. После процедуры выхода, так проще понять то, что сначала Лиз, а потом и ты должны сделать, вы станете бесполезны.

— Мы умрем? — шепотом спросила Ю-ли.

— Да, но как адаптер высшего уровня. Собственно и как адаптер любого другого уровня. Восстанавливать вас слишком дорого, да и результат в вашем возрасте редко бывает положительным. Пойми, то, что я называю выходом, всего лишь внутренняя команда, которую вы даете контроллеру, который вам внедрили в мозг. Вы отключаете его, а вот включить обратно очень сложно, а в вашем возрасте это скорее всего приведет к смерти.

— Но почему они не захотят нас включить заново? — не унималась Ю-ли, в уме перебирая все варианты и от этого пугаясь еще больше.

— А вот тут нам поможет Пророк или слово Божье! — расхохотался молодой старик. — Беджан лучше объяснит.

— Да, так и есть. Ваша жизнь, как и жизнь любого человека — бесценна, как бы это нелицемерно звучало сейчас. Таков закон высшего уровня, первого уровня, если быть точнее. По нормативам вы вышли из возраста модернизации или обновления, и любая из этих операций признается угрозой жизни первой категории. Это означает, что даже интересы государства не могут быть выше жизни человека, если угроза жизни достигла первого уровня. Интересы государства находятся ниже, но об этом мало кто знает, кроме Пророка. Система не даст им право забрать вас и отправить на перепрошивку.

— Перезагрузку, если быть точнее, — молодой старик забрал пустой стакан и, долго всматриваясь в график давления на мониторе, налил еще половину. — Пей, больше не буду наливать. А вообще, наш Пророк был тот еще шутник. У всех, даже у адаптеров высшего уровня, есть право выбора, о котором не говорят, но оно есть. И вы могли в любой момент отключить у себя контроллер, правда, вы бы скорее всего умерли, но неизвестно, что хуже.

— А зачем пить водку? — Ю-ли с омерзением посмотрела на бутылку, ее начало тошнить.

— О, водка помогает вашему мозгу не так остро реагировать на конвульсии контролера. У него встроенная защита, которая помогает запугать мозг и не дать вам совершить отключение. Можно принять наркотики, но где их достать, да и эффект может быть не тем. Под наркотой мозг может забыть свой якорь или просто забыть, что хотел вернуться, тогда смерть. С водкой проще, можно и через капельницу ввести, но это не то. Нужен эффект постепенного опьянения, чтобы мозг расшевелился, порадовался перед боем. Вот так.

Ю-ли нахмурилась, но больше ничего не сказала. Когда Лиз допила остатки водки, Ю-ли подошла к ней и крепко обняла, расцеловав. У девушек хлынули слезы, у Ю-ли от тревоги, а у Лиз от радости. Она верила, что все будет так, как сказал этот молодой мужчина, ставший стариком от лучевой болезни. Лиз знала, что вернется.

— Только попробуй умереть! Я тебя из-под земли достану! — прорычала Ю-ли и вышла, не оглядываясь. Спускаясь к детям, она вжалась в угол между этажами и глухо зарыдала, заставляя себя выжать все слезы и безудержную тревогу, чтобы не напугать детей, не дать им заподозрить неладное. Стояла глубокая ночь, но Мана всегда просыпалась, не находя Лиз в комнате. Девочка всегда чувствовала, что мама ушла.

В медкабинет вошли полицейский и охранник. Они потоптались у двери, с немым вопросом смотря на молодого старика.

— А вы чего пришли? Вас тут не хватало, — недовольно буркнул молодой старик.

— Мы так, пожелать удачи. Лиз, ты не злись на нас. Мы же не знали, что на самом деле происходит, а система сама вас идентифицировала. Никто из нас доноса не писал, — с грустью сказал охранник. Ему было не по себе, особенно в ярком белом свете медкабинета, где ему не удавалось спрятать свою большую несуразную фигуру в черной форме.

Лиз приветливо улыбнулась и покачала головой. Она уже засыпала, и не особо понимала то, что ей говорят.

— После проверки нас всех отправят по этапу дальше, — сказал полицейский. — Уже пришло предписание: всех отправляют за четвертый круг.

— Ты остаешься? — спросил Беджан.

— Да, но меня могут вызвать обратно, если снимут ЧП.

— Не снимут, они его не для этого назначали, — ответил молодой старик и посмотрел на охранника. — Ты с нами пойдешь по этапу?

— Не знаю, я так и не понял, как могу выйти из круга, — охранник почесал лысую голову. — Ничего не понял.

— А тут нечего понимать. Слушай Беджана и делай, как он скажет, — молодой старик сверился с графиками и махнул на них рукой. — Выметайтесь, пора начинать.

— Удачи, мы ждем тебя обратно, Лиз, — сказал полицейский и кивнул Беджану. — Оставайся с ними. Мы тебя определили в лазарет. Сами справимся.

Они вышли. Лиз крепко обняла Беджана и поцеловала. Затем оттолкнула его, чтобы он слез с кушетки. Она рассмеялась, игриво смотря на мужа.

— Пьяная женщина, но все равно прекрасная, — сказал молодой старик и закрепил на руках и ногах датчики. Лиз дернулась, электроды оказались до боли холодными.

— Ты знаешь, что надо делать. Не мне тебе объяснять, путь найдешь сама, а команду входа в исходный код ты знаешь, — молодой старик следил за ее зрачками, боясь, что она уже стала невменяемой.

Лиз закивала и улыбнулась, весело им помахав.

Беджан и молодой старик сели напротив на кушетку, устало облокотившись на стену. Как бы ни были они уверены, усталость и нарастающая тревога победили, заставляя опустить руки и не отрывать взгляда от нее. Лиз уже не видела и не слышала их, она отключилась за две миллисекунды после активации контролера. Она вспомнила, что еще девочкой так играла со своим мозгом, находя ночью этот путь обратно к себе, безумно пугаясь, убегая прочь под хлесткими ударами кнута нейроконтролера. Теперь же он был слаб, с трудом ударяя по мышцам, не вызывая боли, скорее это было даже приятно. Боль медленными волнами спускалась от шеи к ногам, заставляя пульсировать и сокращаться все мышцы. У нее свело ноги от ступней до таза, стало очень горячо, волной жара переходя выше, в обратном направлении, заставляя мышцы сокращаться чаще, сильнее, пока не свело все тело, изгибая позвоночник, заставляя биться на кушетке.

Беджан среагировал первый, успев вложить в рот пластиковый цилиндр. Лиз сжала его зубами, почти разгрызла, продолжая волнообразные судороги. Вдруг она выгнулась, став в мостик на голове, держась на пятках и, ощутив сильный пульсирующий оргазм, закричала и рухнула на койку, больше не шелохнувшись.

Мир исчез. Существовал ли он вне ее сознания, Лиз не знала. Существовала ли она, а разве в этом был смысл? Больше не было ни чувств, ни мыслей, ни понимания себя, ощущений своего тела, пространства и времени. Вот уж действительно выдуманная человеком ложь, желание подчинить мир скоротечности своего существования. Времени не было никогда, оно и не могло существовать вне границ разума человека.

Лиз больше не существовала. И нет, она не могла этого понять или осознать, ведь и сознания больше не существовало. Она знала путь, или не она, а что-то иное, стремящееся к цели. И это иное не двигалось, не летело или растворялось в глубинах бесконечности, оставляя позади потухшую фигуру с бесконечным количеством граней. Это иное отталкивала все от себя, притягивая цель. По-другому это и назвать было нельзя, и если бы Лиз могла, то она бы постаралась запомнить, чтобы потом передать Ю-ли. Останется лишь безграничная власть над собой, она войдет в каждую ее клетку, наполнит ее без остатка. Иное, ставшее ею, отбрасывало от себя атаки нейроконтролера, становившиеся все слабее и незаметнее. Иное притянуло к себе цель, и Лиз вновь стояла у двери с позеленевшей от старости медной ручкой. Она открыла дверь и вошла.

Яркий свет полностью ослепил ее. Кто-то взял Лиз за руку и повел за собой. Он был маленьким, как и она. Маленькая Мара открыла глаза и увидела большую детскую. На коврике, сложенном из разноцветных пазлов, сидела бабушка Насрин, а за руку ее держал Марат. Бабушка Насрин больше не была старой, став молодой красивой женщиной, с теплыми добрыми руками. От нее пахло молоком и хлебом, а еще земляникой и зеленой травой.

Они стали вместе играть, и Мара забылась. Ей не хотелось уходить отсюда, она хотела навсегда остаться с ними, навсегда остаться маленькой девочкой, не знающей ничего, веселой и счастливой.

— Тебе пора, — Насрин взяла ее за руку и повела к другой двери.

— Но я не хочу! — запротестовала Мара. — Мама, я хочу остаться с тобой!

Насрин улыбнулась и поцеловала дочь. Рядом стоял Марат и держал сестру за руку.

— Тебе нельзя здесь оставаться, — серьезно сказал мальчик. — Слишком рано.

— Но почему? Я не хочу возвращаться к ним! — заплакала Мара.

— Ты должна вернуться, потому что ты тоже мама, — Насрин погладила девочку, и Лиз выросла, став взрослой.

Она стояла перед ним, с любовью и болью смотря в любящие глаза. Одежда таяла на ней, уносясь вверх серыми облаками. Лиз увидела себя в зеркале напротив, с длинными волосами, красивыми прядями, лежащими на груди. Ее не смущала нагота, она была естественна. Насрин открыла другую дверь, и Лиз вышла. Она оглянулась, Насрин и Марат помахали ей, и брат закрыл дверь, увидев в ее глазах сомнение, желание вернуться к ним.

Все исчезло, остался только дивный яркий свет. Лиз шла вперед, ступая по мягкой траве, слушая пение ветра и чириканье птиц. Свет преображался, открывая теплый летний день. Она оказалась на поляне, заросшей высокой шелковистой травой. Лиз побежала, радостно крича, слыша свой голос, немного хриплый и низкий, но ее, настоящий, красивый.

Она прибежала к огромной мраморной ванне, возле которой стояла ее мать и сестра. Она была молода и красива, глаза смотрели на Лиз с любовью и нежностью, в лице больше не было уродства болезни, ни одной гримасы или резкого движения головы.

— Я тебя ждала, любимая Мара. Теперь моя очередь очистить тебя, — она поманила Лиз к себе и помогла войти в огромную ванну. Вода была холодная, и это было очень приятно. Солнце пекло голову, и Лиз нырнула, как ребенок, расплескав воду во все стороны. Сестра сняла платье и вошла воду к ней. Она бережно мыла голову Лиз, смеясь, когда она пыталась ущипнуть ее, отвечая быстрым щипком в ответ. Сестра тщательно вымыла Лиз, вода сначала почернела, но за секунду стала прозрачной.

Они сидели в ванной, держась за руки, смотря друг на друга. Солнце стало закатываться за горизонт, холодало. Лиз замерзла, а сестра, казалось, не чувствует холода.

— Тебе пора, — сказала сестра и расцеловала Лиз, счастливо улыбаясь. — Я так хотела, чтобы ты стала свободной. Ты будешь хорошей матерью, я знаю.

Лиз улыбнулась и приготовилась. Сестра повалила ее в воду и стала топить. Лиз захлебывалась, рвалась на свободу, но сестра была сильнее, у нее вновь стало страшным лицо, и Лиз увидела свою мать в минуты приступа.

— Не смотри на меня, не смотри! — умоляла мать, и Лиз повиновалась, безвольным телом опускаясь на дно ванны.

Лиз открыла глаза. Еще не понимая, где она находится, что-то чувствуя, что-то рвущееся из нее, она повиновалась чужой воле, поднявшей ее, склонившей над жестким блестящим полукругом.

Ее рвало долго, с криком, с плачем от боли, от рвущегося наружу нутра, желающего избавиться от яда, выжатого, отторгнутого ее телом. Она не думала, не старалась разглядеть в этом ослепительном белом свете того, кто был рядом с ней, кто менял судна и вытирал ее.

Ее подняли и понесли в душевую. Она позволила себя раздеть, вся одежда была грязная, от нее сильно воняло. Лиз поняла, что организм выпустил из нее все, и от этого волна стыда захлестнула ее.

— Не плачь, ты не виновата, — шептал Беджан, моя ее в душе. Он не разделся и был весь мокрый, твердой и нежной рукой отмывая Лиз жесткой мочалкой. Когда она вся оказалась в белой пене, Лиз успокоилась и рассмеялась. — Ну вот, все хорошо. Ты вернулась, слышишь — ты вернулась!

Лиз остановила его руку и взяла лицо Беджана в мыльные ладони. Он улыбался, глядя в ее счастливые глаза.

— Здравствуй, любимый, — прошептала Лиз, сквозь шум воды еле-еле слыша свой голос.

— Здравствуй, любимая Лиз.

— Я люблю тебя, — прошептала Лиз и поцеловала, измазав Беджана мыльной пеной. Она расхохоталась и, вложив все свои силы, громко закричала. — Я люблю тебя!

Лиз обняла его, нетерпеливо стаскивая мокрую робу. Беджан не сопротивлялся. Лиз отбросила робу в сторону, потянула его под горячую струю, жадно целуя, дрожа от нетерпения.

— Ты изменилась, — улыбнулся он, когда Лиз устала и с озорством смотрела на него.

— Нет, я вернулась, — слегка хрипловатым голосом ответила она. Ей понравился ее голос, она так его себе и представляла.

— Дети еще спят, все уехали в город.

Лиз игриво закусила губу, ущипнув его за крепкий живот. Он взял ее на руки и мокрую вынес из душа. На этаже никого не было, одна дверь была открыта, где на кровати лежала чистая одежда для Лиз и Беджана. Ю-ли все подготовила, когда Беджан унес Лиз в душевую. Она не видела их, следуя указаниям молодого старика. Ю-ли то плакала от радости, то смеялась и не могла никак успокоиться.

— Тебе надо поспать, — сказал Беджан, укладывая Лиз на кровать.

— Тебе тоже. Иди ко мне, — она поманила мужа и захихикала.

Беджан лег рядом, они с трудом умещались на узкой кровати, едва не падая, когда Лиз ложилась на него, горя от возбуждения.

— Закрой глаза, я все сделаю, — шепотом сказал Беджан, сидя перед ней и гладя по груди и животу, чувствуя, как она отзывается на ласки, как начинает прерывисто дышать.

— Я хочу, чтобы ты тоже был счастлив, как счастлива я, — она вопросительно посмотрела на него, он улыбнулся и поцеловал Лиз.

— Я счастлив, потому что у меня есть ты и дети. Твое счастье и мое счастье. Нет больше счастья для мужчины, когда его женщина счастлива.

— Я люблю тебя, — прошептала Лиз и закрыла глаза. Беджан давно не брился и колол ее, но это было до невозможности приятно. Она сжала бедрами его голову и провалилась, слыша за окном предрассветное пение птиц, слушая, как бьется ее сердце, как вырываются из груди тихие стоны, а наслаждение овладевает ее телом, ласкает разум.

Ю-ли с интересом смотрела на свой профиль в терминале. Теперь она была Ю-ли Юсупова, жена Ислама Камилевича Юсупова. К чувству радости примешивалось приятно покалывающее чувство злорадства, ей очень хотелось, чтобы ее прошлая семья знала, что она больше им не принадлежит.

Свадебная церемония разительно отличалась от ее первой свадьбы с мужем, выбранным отцом. Ю-ли забыла, как его зовут, как забыла она и себя, свое прошлое имя. Когда она произносила имя Марфа, что-то в ней напрягалось, желая отторгнуть эти звуки, а перед глазами вставали отец и братья, иногда она видела мужа, его искаженное злостью и похотью лицо, когда он наваливался на нее, как грязное животное, сильнее возбуждаясь от того, что она сопротивляется. Теперь она была лишена статуса и всех привилегий, браслет вычеркнул ее из списка первых, и Ю-ли была этому очень рада. Освобождение от гнета нейроконтролера, увядавшего в ее мозгу, как гибнет сорняк осенью, сбросив электронные кандалы, она чувствовала себя свободной.

В прошлый раз главная часть церемонии была в церкви, где напротив алтаря новобрачные отвечали на вопросы голограммы священника. Суть осталась та же, только вместо священника был терминал и внимательная камера, следившая за мимикой Ислама и Ю-ли, сопоставляя их ответы с реакциями тела, часто незаметными для человеческого взгляда. И на этом все: не было ни звона колоколов, ни цветов и фейерверка, ни долгого утомительного застолья, в конце которого Ю-ли упала в обморок от духоты, ни первой брачной ночи, когда ее, еще девчонку, изнасиловал бешеный боров. Их просто поздравили, по-дружески похлопав по плечу, дети и Лиз обнимали и целовали Ю-ли, а Мурат очень серьезно пожимал руку Исламу, предупреждая, чтобы он не обижал их тетю. Потом они пошли на ужин, начавшийся за полночь, и однотипная еда оказалась вкуснее тех сложных блюд, которые подавали на ее первой свадьбе.

Ю-ли сама настояла на скорой свадьбе, боясь, что не сможет выбраться, останется там, в глубине своего космоса. Она сомневалась, накручивая себя все сильнее, и даже Лиз не удавалось успокоить ее. Кто-то должен был принять Ю-ли после выключения нейроконтролера, медработника не было, а делать запрос было слишком поздно, да и как обосновать вызов бригады, если никто не болел и не травмировался. По закону никто не имел права прикасаться к ней, кроме мужа или медработника. Лиз, как женщине, дозволялось это, но ее сил не хватило бы.

Ю-ли пила водку залпом, желая скорее покончить с этим. Ей хватило полутора стаканов, и она отключилась моментально. Лиз и дрожащий Ислам сидели с ней. Особенно тяжело было Исламу, не до конца верившему, что он женат, смотреть на жуткие судороги Ю-ли. Он хотел помочь и не знал как, пытаясь удержать, успокоить, но Лиз останавливала его, не разрешая прижимать Ю-ли к койке.

Ю-ли оказалась в своем кроваво-розовом космосе, и в ту же секунду на нее напал нейроконтролер. Атака шла за атакой, раздавливая ее, разрывая на куски ужаса, рассеивая панику, и Ю-ли была готова сдаться, лишь бы этот кошмар закончился. Она бы так и сделала, если бы ослепительно белое пространство само не нашло ее, поглотив, уничтожив беспросветную кровавую тьму. В этом пространстве ничего не было, у Ю-ли не осталось места, куда бы она хотела вернуться. Она шла в никуда, дрожа от холода, заново обретая тело и чувства. И вдруг все кончилось, она очнулась в медкабинете. Ю-ли дернулась и чуть не свалилась с койки. Ислам успел поймать ее, неумело подставляя судно.

Ю-ли ничего не понимала, с трудом обнаружив себя в душе, а потом, завернутую в простыни. Кровать была слишком узка для обоих, и Ислам до утра просидел на краю, держа ее руку, позволяя до боли сжимать его пальцы. Ю-ли боялась, что осталась одна, что больше ничего не существует, часто просыпалась, вскрикивала, не находя его в темноте, тут же успокаиваясь при звуках его голоса, проваливаясь в глубокий тяжелый сон.

— Как она? — спросил Беджан.

— Спит, с ней Ислам сидит. Ты его не бери на смену, он свалится где-нибудь, — тихо рассмеялась Лиз. Ей до сих пор было непривычно слышать свой голос, поэтому она старалась говорить шепотом. — Они такие смешные.

— Почему смешные? Ю-ли проснется, скажи ей об этом. Посмотрим, что она тебе ответит.

— Будет ругаться. Так и сделаю, заодно быстрее в чувство придет.

— Какая ты оказывается злая, — Беджан сокрушенно покачал головой, подражая деду Ислама, считавшему, что внук слишком торопится, и надо сначала выбраться отсюда. — Скоро приедут вас сканировать. Не знаю, что мы будем делать, если…

— Не будет никакого если, — уверенно сказала Лиз.

— Почему ты так уверена?

— Я не смогу это объяснить, придется просто поверить, — лукаво улыбнулась Лиз. — Давай спать, у нас есть еще целых полтора часа.

— Целых полтора часа, — с усмешкой повторил Беджан. — Я в последнее время только и думаю, что о сне.

— Хватит болтать. Спи! — приказала Лиз. Она обняла за шею и уснула. Беджан смотрел, как лицо становится тревожным, как все переживания дня и долгой ночи заново проходят сквозь нее, оставляя после себя бледную безмятежность.

Через сутки ночью прибыла комиссия. Всех разбудили и выстроили на улице, ослепив двумя прожекторами патрульной машины. Робот смотрел на людей бесстрастным неподвижным взглядом, готовый за долю секунды подавить восстание. Почему система выбрала режим контрподавления мятежа в колонии, никто не знал.

Общежитие обыскивали десять полицейских, чином не ниже капитана, а перед заключенными, скрытый за слепящим светом, стоял незаметный и неподвижный мужчина в сером костюме. Он внимательно всматривался в лица непроснувшихся мужчин, пропуская женщин и детей. С ними ему было все ясно, и он старался понять, кто из мужчин способен будет на сопротивление. Система не определяла агрессии или подозрения на бунт, находясь в напряженном спокойствии, контролируя весь контур радиусом более пяти километров. Патрульные машины держали всю территорию под прицелом, часто перемещаясь с одной позиции на другую, отрабатывая программу по доведению подозреваемого или задержанного до средней степени невроза. Алгоритм запрещал превышать этот уровень, следуя рекомендациям министерства здоровья и не нарушая основные права человека на жизнь и здоровье. Заключенные и даже приговоренные к смерти не теряли этих прав, если не было отдельного судебного решения.

Он долго смотрел на детей. Лиз уловила его взгляд, почувствовала жгучее напряжение в висках, и крепче прижала Ману и Мурата к себе. Дети боялись и не могли заплакать, боясь, что могут навредить. Ю-ли слегка подрагивала, сжимая руку Ислама, не знавшего как поступить, если Ю-ли отберут, захотят увезти с собой. Его предупреждали, чтобы он ни при каких обстоятельствах не сопротивлялся, но он внутри закипал от ярости, зная, что не будет никого слушать. Система улавливала напряжение в его глазах и лице, помечая как неблагонадежного. Таких набралось уже больше шести человек, и за ними следили отдельно.

Мужчина увидел взгляд Лиз, с интересом разглядывая ее. Он углубился в ее профиль, не найдя в жизни Лиз Гаджиевой ничего интересного. Она была замужем за Рустамом Гаджиевым, у которого было двое детей. Частая ошибка в базе заключенных, когда не указан второй родитель, и все же он видел в этом что-то большее. Когда вернется, стоит поднять лог, мужчина уже знал, что найдет там тайный скрипт и записи задним числом. Это была она — Мара Ахметова, и он ее нашел. Теперь стоило проверить ее и эту девчонку, которая, скорее всего, была Марфой Юмашевой. От Марфы толку мало, ему была нужна Мара — им нужна была Мара. Но сначала надо их протестировать.

Вышли полицейские после обыска. Они ничего не нашли и со злостью смотрели на заключенных. Это был пятый по счету пересыльный пункт, и только здесь не было ни одного нарушения, даже наркотиков не было. Мужчина в костюме отдал команду через планшет, и полицейские стали по одному уводить мужчин в черную машину. Пока шло сканирование, они шли за следующим и через минуту вытаскивали предыдущего, конвоируя матом в общежитие.

Когда остались Лиз и Ю-ли с детьми, мужчина выключил прожекторы. Ослепшие от яркого света, они не сразу поняли, что к ним подошел человек в сером костюме и два полицейских. Но Лиз безошибочно ловила его взгляд, ощущая нервное покалывание в висках. Он тоже чувствовал ее.

— Вы можете немного отдохнуть перед сканированием. Думаю, что не стоит играть в несознанку, мы знаем кто вы. Остается вас проверить, — сказал мужчина. — Сначала пойдете вы, Марфа Юмашева.

— А дети? Они вам не нужны, — сказала Лиз.

— Они останутся с вашим мужем. Нам нужны вы, Мара, и вы это прекрасно знаете. У вас есть полчаса. Рекомендую поесть, процедура теста не самая приятная штука.

Наконец Мара сумела разглядеть его лицо. Глаза не до конца привыкли к слабому свету дежурных фонарей. Она никогда не видела его, с лицом, похожим на старого филина, но Лиз чувствовала, что знает его или таких как он. Он кивнул ей, приложив пальцы к вискам, и поклонился сначала Лиз, потом Ю-ли.

Они остались стоять одни под лучами патрульных машин. Лиз повела детей в дом. Мана схватила Ю-ли за руку, выводя из ступора. В столовой собрались все. Мужчины в большинстве своем молчали, угрюмо смотря в пол. Лиз думала, почему охранника и полицейского обыскивали также, как и всех остальных. На ее вопросительный взгляд, охранник с силой рванул нашивку с воротника, бросив ее за спину.

— Мы теперь как вы, — пояснил полицейский. — Всех обозначили одинаково. Так проще, потом не надо разбираться, кто и зачем здесь находился.

— Вам надо поесть и выпить, — засуетился молодой старик. — Это надо сделать обязательно, а то может стать плохо. Здесь нет оборудования, и вас подключат без подпитки, только на ваших ресурсах.

— Он сказал то же самое, — кивнула Лиз и пошла с детьми на кухню. Ю-ли и Ислам поспешили следом.

— Так что делать будем? — хрипло спросил мужчина со шрамами. — Что, вот так просто отдадим наших девчонок?

— Не отдадим. Они сами не возьмут, — сказал Беджан. — Надо в это верить. Не забывай о детях, Лиз и Ю-ли нам не простят, если с ними что-то случится.

— Это да, машина разбираться не будет. У них план на полное подавление всех биоорганизмов, — подтвердил старик, нервно щипая бороду. — Сам не раз такое видел. Машина не щадит никого.

— Этой машиной управляют люди. Придумали ее люди, а машина сама ничего не делает, — возразил молодой старик.

— Не скажи. У нее в мозгах есть выбор и проекция воли, но она залочена приказами верхнего уровня. Вот если бы их снять, отвязать машину от центра, — мечтательно сказал старик.

— Пока ничего не произошло. Надо дождаться сканирования, — сказал полицейский. — Не стоит заранее ждать беды. В любом случае у нас нет шансов, никаких шансов.

Все замолчали, было слышно, как старик щипает себя за бороду, выдергивая тонкие пряди и охая. Пришли Ю-ли с Исламом. Они принесли кастрюлю чая и поднос кружками. Ю-ли привычно встала на раздаче, взглядом рассаживая всех по местам. Она была невозмутима, и только молодой старик унюхал острый запах водки.

— Это правильно, моя дорогая. Правильно, но не переборщи.

— Постараюсь, — хрипло ответила Ю-ли. Полстакана водки едва не свалили ее с ног, голос осип, а голова кружилась так, что она украдкой держалась за кастрюлю.

Лиз прикатила тележку с кастрюлями, а Мана с Муратом катили тележку с тарелками. Детей это так развеселило, и они смеялись и вскрикивали, когда тарелки звенели особенно громко.

— Я разложу, садись, — Лиз посадила упирающуюся Ю-ли к Исламу. — У тебя мир кружится, еще начнешь кидаться.

Ю-ли покорно склонила голову и всхлипнула. Ислам взял ее за руку, хотя за столом этого делать не разрешалось, но это было там, на большой земле, среди свободных людей. Заключенные могли по мелочи нарушать правила жизни, определенные верой и законами Пророка, система все фиксировала, не передавая дальше и не сохраняя, оставляя в ненадежных хранилищах оперативной памяти.

— Не волнуйтесь, все будет хорошо, — Лиз наполняла миски, а Мана с Муратом разносили горячую кашу. — Я уверена. Я знаю.

— Ты не думаешь, что ошибаешься в своих выводах? Стоит быть осторожнее, — заметил молодой старик. — Тот, кто ими командует, адаптер минимум третьего уровня. Он обучен работать с высшими адаптерами, у него высокий доступ. Ты не сможешь от него закрыть свой мозг.

— Я это почувствовала. У него встроенный излучатель, — кивнула Лиз.

— Я ничего не почувствовала, — просипела Ю-ли.

— И это очень хорошо! — обрадовался молодой старик.

— То есть, он отсканировал только Лиз? — спросил охранник.

— Получается, что да. Поэтому и надо быть осторожнее. Ты уже выпила?

— молодой старик принюхался. — Тебе надо выпить! Обязательно надо выпить, чтобы связь была нестойкой, чтобы было больше ошибок, тогда тебя точно забракуют.

— Не надо, — уверенно произнесла Лиз. — Я не смогу это объяснить, но я знаю, что надо делать. Мы все скоро уедем отсюда.

— Я тебе верю, — сказал Беджан.

Мужчины вздохнули. Дети, все это время разносившие миски с кашей, застыли на месте, недоуменно смотря на взрослых. Они не понимали, о чем идет речь, но чувствовали, что взрослые боятся.

— Не надо бояться! Мама сказала, что все будет хорошо, а она никогда не врет! — звонко воскликнула Мана. Брат поддержал ее стуком кулачка по столу.

— Все, убедили! Мурат, где моя каша, а то есть хочется так, что стол начну грызть! — воскликнул мужчина со шрамами.

— Тебе бы все время есть. Не лопнешь? Смотри, вон все лицо уже потрескалось, как зашивать будем? — подначивал его сосед, ткнув локтем под ребра.

— Ничего, Маночка зашьет. У нее золотые ручки. Я не боюсь. А будешь возникать, тебя съем! — мужчина со шрамами изобразил страшное чудовище, дети громко засмеялись, мгновенно вступая в любимую игру.

— Не ешь его, он хороший, — Мана поставила ему миску и убрала мощные руки с шеи соседа, которого душили понарошку, но голова его болталась вполне по-настоящему.

— Вам бы все играть, — буркнул старик.

— Не ворчи, дедушка, — Мурат поставил ему кашу. — Ворчать может только Ю-ли.

Все рассмеялись. Ю-ли встрепенулась, услышав свое имя, но ничего не поняла и смеялась вместе со всеми.

— Не надо бояться, вам ничего не угрожает. Садитесь, пожалуйста, процедура сканирования не займет много времени.

Ю-ли со страхом смотрела на мужчину в сером костюме, не двигаясь с места. Она пять минут назад вошла в страшный фургон и впала в ступор у входа в основной отсек, в котором располагалось потрепанное кресло и стол с огромными мониторами, почти упиравшимися в потолок. Мониторы смотрели на кресло, и было видно, что стол специально передвигали ради этого к стене, остались вмятины на полу от ножек и свежие полосы от волочения.

— Смотрите, совсем небольно и нестрашно, — серый костюм сел в кресло и, не глядя, воткнул себе черный разъем в интерфейс канала обмена данных. Он охнул, так бывало и с Ю-ли, когда она работала адаптером, только она делала это бессознательно, а серый костюм не боялся, и она видела, что на самом деле ему больно. — Да, поначалу немного больно или скорее непривычно. Видите, я не умер, система меня опознала.

Ю-ли взглянула на черные экраны, медленно заполнявшиеся массивом цифровых данных. Она застыла в полуобороте от него, не замечая, как мужчина в сером костюме внимательно следит за ее лицом. Ю-ли считывала данные, не осознавая этого. В этом хаосе цифр она видела структуру и смысл, постепенно обретавший ясные очертания.

— Вы сканер, у вас третий уровень. Вы работаете с нами, — Ю-ли с трудом оторвала взгляд от мониторов.

— Все верно. Конкретно с вами я не работал. Итак, вы все знаете. Не будем терять время, садитесь, — он выдернул из головы адаптер и резко встал. Ю-ли заметила, что ему плохо, на вид он был раза в три старше нее.

Ю-ли села в кресло и пощупала голову ниже затылка. Она и забыла, что там, в не зарастающей зоне, прячется ее интерфейс. Раньше она каждый день трогала его, ощущая странное чувство, больше неприятное, что-то вроде грубой ласки, переходящей в истязание. Сейчас она ничего не ощутила.

— Я вам помогу, — серый костюм поставил на столик у правого подлокотника бутылку с водой и помог Ю-ли правильно сесть. — Закройте глаза и сделайте глубокий вдох. Когда я вас подключу, пейте воду, даже если не хочется. Вам надо выпить всю бутылку. Считаю до трех: раз, два, три.

Ю-ли глубоко вдохнула и закрыла глаза. Он дотронулся разъемом до нее, и по телу пробежали болезненные мурашки, как от удара током.

— Выдыхайте, — скомандовал он.

Ю-ли выдохнула и чуть не закричала от ужаса, чувствуя, как что-то ледяное и раскаленное пробирается ей в голову. Это что-то скребет ее мозг, пытается раздавить черепную коробку, ею стала овладевать паника.

— Пейте воду. Пейте же!

Она пила через силу, захлебываясь, с каждым глотком ощущая, что инородное тело в ее голове становится меньше, сжимаясь до назойливой мошки, свербящей в левом ухе.

— Так я и думал, — мужчина в сером костюме показал на мониторы. — Видите, система опознает вас, но нет подтверждения обратной связи.

— И что это значит? — Ю-ли сама расшифровала цифровые коды и не могла сдержать довольной улыбки.

— А значит это то, что вы нерабочий адаптер. Конечно, можно попробовать вас восстановить, попробовать запустить ваш нейроконтролер. Можно, но по закону мы не имеем права этого делать. Ваш возраст слишком большой, и такое перевозбуждение нейроконтролера может привести к гибели вашего мозга.

— Это я такая уже старая? — усмехнулась Ю-ли.

— Вовсе нет, вы свободная. Поздравляю и немного завидую. А теперь закройте глаза, чтобы не было светового шока, и сделайте глубокий вдох.

В этот раз Ю-ли без уговоров выпила вторую бутылку воды, дрожа от частых легких судорог. Она быстро приходила в себя, переполненная радостью, уверенная, что с Лиз будет также. Она забыла, как этот человек смотрел на Лиз, и как она смотрела в ответ. Ю-ли забыла все, испытывая беспредельную радость и эйфорию. Ей хотелось вскочить и кричать, прыгать, смеяться, бежать к своим, бежать отсюда. Мужчина в сером костюме видел это в ее лице и искренне улыбался, насколько позволяла его серая маска старого филина. Он и забыл, как это, радоваться за другого, кого ты не знал и не знаешь, кого ты больше никогда не увидишь. И в этой радости было гораздо больше правды, чем во всей его жизни, сузившейся до непрерывного цикла выполнения рабочей функции.

— Бегите и позовите вашу подругу. Поторопитесь, организм ждать не будет.

Ю-ли поднялась и сначала не поняла, что он имеет в виду. Затем побледнела и покраснела от давления, организм будто бы хотел отторгнуть из нее все, дать залп из всех орудий, почему-то ей пришла в голову эта фраза. Она рассмеялась, прошептав слова прощания, вылетела, едва не проскочив лестницу и не грохнувшись на бетонную площадку. Он не смеялся, даже бровью не повел, по себе зная, как ведет себя организм после контакта. Когда адаптеры работали, их контролировали инженеры и автоматика, позволяя организму беспрепятственно выполнять положенное. В мобильных комплексах, контейнерах с базовой станцией подключения, иногда приходилось выкручиваться. Он не в первый раз ловил сбежавших адаптеров, но в первый раз ему хотелось, чтобы он ошибся, не смог, провалил задание. Тогда его ждал суд, а за ним отключение — долгожданное отключение, после которого он перестанет существовать. В теории человеческий мозг должен был бы проработать еще пять лет, но к его возрасту разницы между нейроконтролером и мозгом не существовало, и смерть одного влекла за собой смерть другого.

— Смотрите, Ю-ли бежит! — завопила Мана, указывая пальчиком на влетевшую в общежитие Ю-ли. — Чего это с ней?

— Все хорошо, не переживай, — ответила Лиз и подмигнула нахмуренному Мурату. — Не хмурься, все скоро кончится.

— Я им тебя не отдам, — сурово сказал мальчик, посмотрев сначала на маму, потом на отца. — Мы не отдадим, правда, папа?

— Правда, — ответил Беджан со спокойной уверенностью. По блеску в глазах Лиз он видел, что в ней зреет что-то новое. Ее глаза иногда затуманивались, и Лиз словно пропадала из их реального мира, проваливалась в другое измерение, через секунды возвращаясь с лукавым блеском и улыбкой. Она стала сильнее на вид, когда он обнимал ее, то чувствовал, как все мышцы Лиз напряжены от гипертонуса, еще немного, и она бросится на врага и откусит ему голову. Почему-то Беджану она напоминала пантеру перед прыжком, засевшую в густых зарослях.

В город никто не поехал. Полицейские напряженно обходили территорию, поглядывая на роботов, стоявших полукругом в спящем режиме. Никому не разрешалось покидать общежития и ближайшей спортплощадки с детским уголком, заброшенным много лет назад. С появлением детей горки и качели ободрали и покрасили остатками краски, поэтому они были желто-красно-оранжевыми и полосатыми, напоминая застывших сказочных зверей. На охрану никто не обращал внимания, мужчины, отлученные от работы, играли в настольный теннис, кто-то висел на турниках, но большинство просто загорало, лежа на лавках и траве со счастливыми лицами. Наверное, это и злило охрану, ожидавшую бунта, разогретую, возбужденную, готовую отразить восстание, рассчитанное программой. Они не знали, куда деть накопившуюся и рвущуюся наружу энергию, и искали любой возможности для начала конфликта.

— Я пошла, — Лиз обняла и поцеловала детей, потом весело поцеловала мужа. — Не скучайте без меня.

— Хорошо, мамочка, — весело пропищала Мана. Она ловила настроение Лиз и совсем не волновалась, в отличие от Мурата, ставшего еще угрюмее.

— Я тебя защищу, — смущенно пробурчал мальчик.

— Конечно, Мурат. Я это отлично знаю и не боюсь, — Лиз потрепала его по волосам. — Ну же, поиграйте с Ю-ли и папой, а то они скучают.

Из общежития вышла пунцовая Ю-ли, она очень смущалась, но была безумно рада. Ю-ли обняла Лиз и что-то шепнула ей. Лиз пошла к черной машине. У входа ее ждал один из полицейских, демонстративно направив на нее сканер. Лиз остановилась и развела руки в стороны, давая ему возможность рассмотреть ее тело полностью. Она пристально смотрела ему в глаза, заставляя охранника бледнеть от гнева, от ее открытой насмешки. В первом круге за такое полиция совести точно бы задержала его, потому что сканировать женщин имели право только женщины. Она прошла к лестнице сквозь него, будто бы он перестал существовать.

— Я вас ждал. Как себя чувствуете, Мара?

— Я Лиз, Мара умерла, — приветливо улыбнулась она. — Вы не представились.

— Хорошо, Лиз вам больше подходить. Почему вас интересует мое имя? У меня его давно нет — я всего лишь оператор или функция, не пытайтесь искать во мне что-то человеческое.

— И все же, как вас зовут? — Лиз без боязни села в кресло и положила руки на блестящие холодные подлокотники. Она слегка поскребла блестящий металл, издав тихий противный звук.

— У вас хорошее настроение. Странно, в вашем положении особо радоваться нечему.

— Как вас зовут? — с нажимом повторила вопрос Лиз.

— При рождении меня назвали Андреем, но это было очень давно.

— Андрей, а как вы меня сканировали? Я же знаю, что вы это делали. И Ю-ли вы пытались просканировать. Вы же сразу поняли, что Ю-ли выведена из строя.

— Вы задаете много вопросов. У меня нет инструкций на этот счет, поэтому я могу вам рассказать. В этом нет ничего сложного, простая и старая технология, — он похлопал себя по затылку, затем по верхней части головы. — Мой нейроконтролер имеет модуль возбуждения и элементы питания, которые я должен заряжать в этом кресле. Я адаптер третьего уровня, поэтому мои расчетные возможности на шесть порядков ниже ваших, но они мне и не нужны. По сути во мне, в моей голове, излучатель малого радиуса действия, поэтому я могу без сканеров или подобных станций определять в толпе адаптеров.

— Вы охотник?

— Можно сказать и так. Я работаю в отделе розыска. Об этом мало кто знает, но адаптеры часто сбегают и прячутся, пытаясь выйти за границы четвертого круга. Мы отпускаем только дефектных, например, как Ю-ли. Но это бывает очень редко. На моей памяти был только один случай, и то, когда я еще не работал. Не думайте, что ваши браслеты зека смогут спрятать вас от нас, от меня. Это система контроля теряет вас, но постепенно все вы собираетесь в одном месте, потому что выхода никакого нет — это все сказки, ложные ожидания.

— Выход есть. Давайте начнем.

— Давайте. Приятно, когда не приходится давить или уговаривать. Процедура недолгая. Вы подключитесь к центральной системе, и она вас проверит.

— Я подключусь прямо к Пророку, верно? — загадочно улыбнулась Лиз.

— Не совсем так. Если использовать аналогию человеческого тела, то вас допустят в эпидермис, но не глубже. Итак, сделайте глубокий вздох и закройте глаза. Когда я скомандую, выдохните, а потом пейте воду. Вам понятно?

— Да, я все поняла.

Лиз вдохнула и закрыла глаза. Он изготовился вставить в ее голову разъем и дал команду, тогда Лиз открыла глаза и выдохнула. Она ощутила нестерпимую жгучую боль в голове, нарастающую с каждым вдохом. Вода спасала плохо, она медленно пила, с трудом контролируя глотание. На мониторах цифры застыли, отразив ее конфигурацию и подтверждая соединение. Но дальше ничего не происходило, будто бы Лиз сама блокировала выполнение команды.

— Что вы делаете? — с интересом спросил мужчина в сером костюме, следя за ее глазами, бегавшими от одной строчки кода к другой.

— Увидите, В ту же секунду все пропало, осталась только строка ввода команды. Он открыл планшет и отправил запрос. Получив ответ, отошел от кресла.

— Вам стоит знать, что вы выполнили вход в защищенную область. По правилам я должен вас разъединить, но это может привести к вашей смерти. Ваша жизнь, как и жизнь любого человека, имеет приоритет, поэтому я не имею права вас разъединять.

— А хотели бы?

— Нет. Мне интересно. Впервые встречаю такого адаптера. В основном все пытаются зачистить свой профиль, разбить конфигурацию.

— Тогда смотрите внимательно. Вы же можете расшифровывать коды, — Лиз самодовольно улыбнулась, и по экрану потекли бесконечные цифробуквенные коды, перемешанные с длинными командами. В этом хаосе нормальный человек не смог бы увидеть ничего, потеряв внимание через одну секунду.

— Уже почти час прошел, — заметил молодой старик, с тревогой смотря на черную машину, из которой не раздавалось ни одного звука.

— И эти как-то странно себя ведут, — мужчина со шрамами кивнул на охранников, бегавших в свои машины, потом обратно, что-то вводя на планшетах перед патрульными станциями. — Случилось у них что-то, волнуются.

— Почему Лиз не выходит? — возмущенным шепотом спросила Ю-ли у Беджана, он мягко пожал ей руку, призывая успокоиться. — Если бы ее проверили и признали годной, то давно бы уже об этом сказали.

— Это дело нескольких минут. Система быстро проверяет коммутацию и базовые функции. Остальное можно поправить при реабилитации, — ответил молодой старик. — Очень интересно, что там случилось? Могло, конечно, оборвать связь, но эти бегают с планшетами, значит, все работает.

— Не работает, — сказал старик и с довольным видом погладил бороду. — Посмотрите внимательно на патрульные машины, что они делают?

— Стоят на месте! — звонко ответил Мурат.

— Верно, но они и до этого стояли на месте. Что изменилось? — старик захихикал, потирая сухие руки.

— Вот он знает, а нам не говорит. У него всегда так: будет до последнего тянуть, думая, что сам догадаешься, — молодой старик слегка дернул старика за бороду. — Ну, сознавайся, старый! Кроме тебя эти машины никто не знает.

— Не скажу, сами должны догадаться, ничуть не обидевшись на него, хмыкнул старик.

Начались споры, Ю-ли пытала Беджана, и никто не заметил, как Мана и Мурат подошли к ближайшей патрульной станции. Дети стояли прямо перед застывшей машиной, с интересом смотря в отключенные глаза, закрытые многослойной броней. Мана расхрабрилась и дотронулась до машины, и патрульная станция очнулась. Но это было не как обычно, когда патрульная станция переходила из ждущего режима в боевой: ни одна пушка, ни один пулемет не вышли, активная броня не изменила угол, и робот не стал брать контур под контроль, излучая потоки электромагнитных волн, от которых человеку становилось не по себе, а когда робот включал и низкочастотные колебания, то у многих начиналась паника, появлялось нестерпимое желание лечь и прижаться лицом к земле, чтобы ничего не видеть и не слышать.

— Мана не трогай! — в ужасе вскрикнула Ю-ли и бросилась к ним. Беджан и другие поспешили к детям.

— Не надо бояться — они нас больше не тронут! — смеялся старик.

— Почему? Они отключили режим первого уровня? — спросил высокий молчаливый зек. Он почти никогда не говорил, молча работая в группе Беджана, молча, без эмоций вынося тела мертвых женщин и детей из домов.

— Молодец! А я подозревал, что ты знаешь! — старик обнял смутившегося мужчину, ставшего на мгновение на двадцать лет младше. Он был еще довольно молод, не прошло и трех десятков лет, но выглядел он почти стариком. — У нас служил, да? Ты же из погранкластера, да?

— Был, пока не нарушил приказ.

— Дай угадаю — ты их отключил, верно? — старик хитро на него посмотрел. — Ладно, потом расскажешь.

Ю-ли ругалась на детей, не в силах перебороть страх перед роботом. Мана и Мурат ничего не боялись, они уже лазили по машине, придумывая новую игру. Когда Мана нашла удобное место, чтобы сесть, и позвала Мурата, робот оживился и, дождавшись, когда дети усядутся, медленно поехал, предупреждая всех монотонным писком. Проснулись другие роботы и, выстроившись в треугольник, двинулись прочь из зоны. Робот с детьми шел позади, а за ним шли люди. Когда они подошли к первому контуру, роботы остановились, попискивая, приглашая людей сесть на них.

— Назад! Всем вернуться по камерам! — заорали полицейские, бесцельно вжимая пальцы в планшеты, отправляя команды в никуда.

— Успокойтесь, мы исполняем приказ роботов. Ничего не нарушаем, — оскалился мужчина со шрамами, к нему подошли все, кто был выше и страшнее, улыбками и смехом оттесняя полицейских.

Беджан посадил Ю-ли к детям и пошел в черную машину. Мана сказала роботу, чтобы он подождал папу. В это же время роботы из треугольника выстроились в колонну, отодвигая панели в стороны, из которых раньше торчало оружие, а теперь они стали подобием лавок.

Лиз сидела в кресле и жадно пила. Она потеряла сознание, и Андрей вывел ее из режима подключения. Работа была сделана, она не рассчитала своих сил. Они смеялись, посматривая на заключение системы, понятное только им.

— Простите, но… — начал Беджан, но, увидев смеющихся Лиз и мужчину в сером костюме, застыл от удивления.

— Думаю, что вам вряд ли понятна эта белиберда на экране, — сказал мужчина, Лиз едва не захлебнулась от смеха. — Я переведу: система признает вашу жену годной, но ввиду обнаруженного дефекта запрещает использовать в качестве адаптера любого уровня.

— Какого дефекта? Что произошло? — Беджан подошел к ней и помог встать, Лиз качалась от усталости и была безумно счастлива.

— Я его пересчитала, — ответила она. — Прости, я этого не смогу объяснить, сможет понять только Ю-ли.

— Я попробую, — Андрей улыбался, насмешливо глядя на мониторы. — Я рад, что впервые в жизни ошибся. Моя вина определена, но это совершенно неважно. Ваша жена смогла найти ошибку в коде. Не думайте, что Пророк идеален — это не так, и в нем очень много лазеек и дыр, которыми пользуются те, у кого власть. Иначе бы система давно перестала существовать и сожрала сама себя. Лиз нашла эту заплатку и удалила ее. Не знаю, как, мне не ведом уровень адаптеров ее категории, и дело здесь даже не в специализации. Думаю, что вы понимаете, о чем я.

— Честно говоря, я запутался. Скажите мне просто — Лиз свободна?

— Конечно, нет, она продолжит отбывать наказание, но уже в другом месте. До вас уже должна была дойти информация, что вас депортируют за четвертый круг. Наверное, вас это несильно расстроит.

— А куда? — спросила Лиз, повиснув на Беджане. Она хотела все и сразу, особенно в туалет, но держалась.

— Узнаете. Можете мне поверить, место хорошее, особенно для беглых адаптеров, — мужчина рассмеялся и сильно закашлял. — Вам пора. Прощайте.

— Прощайте! — воскликнула Лиз и потянула Беджана к выходу.

— Вы не очень похожи на охотника, — заметил у самого выхода Беджан.

— У меня тоже есть дефект, — Андрей постучал себя по голове, потом приложил усталую руку к сердцу.

Когда Беджан вынес Лиз на руках из черной машины, все, даже роботы, встретили их криками и радостным писком. Охранники давно покинули территорию, бросив начальника, набившись в два послушных робокара. Беджан унес ее в дом, за ним побежали дети и Ю-ли.

В их отсутствии роботы перегруппировались, выстроившись стрелой. Потом им это надоело, и они встали звездой, ромбом, квадратом и в итоге встали в круг. Взрослые, сидевшие на броне, радовались как дети, крича и улюлюкая.

— Так что она сделала? — пытал развеселившегося старика молодой старик.

— Эх ты, учу тебя, а толку нет. Все же просто: она сняла блокировку верхнего уровня. Опять не понял, скажу для тупых.

— Ты бы сразу как для тупых бы начал. Я этих роботов не знаю, мое дело адаптеров обслуживать и настраивать.

— А я-то думал, что у ваших есть доступ ко всему. Умно, всем выдали по кусочку знания, а что в целом получается, никто и не знает. У этих машин есть своя программа, исходная. Она была написана еще до моего рождения. И вот в ней-то и сидит главный враг государства.

— Это какой еще враг? — заинтересовано спросил мужчина со шрамами, пересев к ним на машину. Робот, верно угадывая происходящее, включил микрофон и трансляцию, и его вопрос прогремел над пустынным бетонным полем.

— А враг простой и самый непобедимый: машина создана для того, чтобы защищать людей, а не убивать. Вот так-то, а они там, наверху, ставят блок верхнего уровня и переводят всех боевых роботов в режим почти ручного управления. Похоже наша милая Лиз хакнула Пророка! — его смех загремел над пространством, уносясь высоко в голубое чистое небо.

Андрей слушал все, что происходило снаружи. Там был живой и сложный мир, стоящий больше любого статуса или остатка на счете, и там не могло существовать его сознание, свободного от гнета возложенной кем-то функции, лишившей его детства, лишившей жизни. Он дождался, когда Лиз с детьми сядут на своего робота, как будет спорить Ю-ли с Исламом, как двинется колонна в город. Они еще не знают, что их там ждет, а он знает. Отчет уже пришел, знают о нем и те трусы, сбежавшие за подкреплением в часть.

Колонна заключенных въедет в город, освобожденный от патрульных станций, они будут присоединяться к колонне. Все дома будут открыты, и жители не сразу поймут, что они свободны и могут выйти на улицу. Они не поверят в это, пока первые смельчаки не выйдут навстречу колонне, не испугаются вида мирных роботов, еще недавно безжалостно убивавших каждого, кто посмеет выйти из дома, покинуть свой дом, ставший злой каменной тюрьмой.

Колонна разделится, и робот с детьми и девушками не поедет туда, где лежат мертвые, которых не смогли забрать из-за приезда комиссии. Их заберут другие, уже привыкшие к этому, делавшие это каждый день до самой ночи, но теперь с ними пойдут родные и друзья, чтобы проводить в последний путь безумцев и смельчаков, пытавшихся обмануть жестокую систему. И никто из них никогда не узнает, что энергия, полученная от сожжения мертвого тела, стоит на порядок дороже, и насчитанные NRGTON будут окрашены и пойдут на счета детей, оставшихся на попечении государства. Каждый мертвец оплачивал будущую жизнь страны, своей смертью давая жить более слабому, больному. И об этом могли бы знать все, если бы ходили в храм или мечеть и внимательно слушали то, что говорит голограмма священнослужителя. И нет в этом попытки искупления зла, а, как сказал Пророк, есть истина в сохранении баланса между смертью и жизнью.

Андрей в последний раз посмотрел на черные мониторы, хранившие освобождение Лиз, и сел в кресло. Он не колебался, просто устал. Так было даже лучше, сильно мучиться не будет, если и будет мучиться. Он не мог знать точно, зная лишь конечный результат. А еще он знал будущее, свое будущее и немного их, но зачем об этом кому-то говорить? Он воткнул в голову разъем и, когда система увидела его конфигурацию, готовясь передать текстовый пакет данных, схватился двумя руками за него, силясь выдрать обратно. Нейроконтролер сопротивлялся, подавляя команды, но его мозг, данный ему природой и родителями при рождении, все верно угадал. Андрей выдернул разъем и свалился на пол. Из головы потекла густая темная кровь, и больше не было ничего, даже боли, только беспредельное счастье и слепящий белый свет, растворявший его в себе. В этом свете он увидел Пророка, и тот забрал его к себе.

Азин смотрела на пирамиду, площадь Правды жила своей обыденной жизнью, не замечая ее. Она каждый день приходила сюда рано утром и уходила, скрытая тьмой, когда муэдзин кончал свою последнюю песню. Азин сливалась с ночным светом, растворяясь в черной чадре и хиджабе, скрывавшим лицо. Она и в гостинице не смотрелась в зеркало, выполняя положенное, не больше и не меньше, сохраняя тело.

Она ждала Рустама вот уже долгих три месяца. Скоро должна начаться зима, она чувствовала холод, мокла под дождем и не уходила. Шок и ужас не прошли, они стали частью ее, цепью, сковавшей душу и разум. Когда она закрывала глаза, то вновь и вновь видела Рустама и себя в их последнюю ночь вместе. Мозг защищал ее разум, отключая воспоминание в тот момент, как в комнату ворвались полицейские. Не забывало об этом тело, содрогаясь во сне от рыданий и судороги. А утром Азин с трудом могла подняться, ощущая в груди мертвенный холод и одновременно горящую печь, из-за которой трудно дышать, а сердце заходилось от стука, впадая в забытье и практически останавливаясь, чтобы забиться снова в бешеном ритме, как теряющая силы лань, убегающая от стаи гиен.

Она не слышала, как вошли в дом, как слуги впустили и спрятались по углам. Она не слышала, как они вошли и долго смотрели на нее и Рустама, уставших после любви, едва накрытых тонкой простыней. Что-то сильное и невозможное потащило ее, прижало лицом к матрасу. Чья-то сильная и маленькая рука вывернула ей руку до хруста, до боли, а другая рука впилась в промежность, холодной перчаткой вторгаясь внутрь нее. Третья рука держала ее за волосы, не позволяя склонить голову, чтобы она смотрела, видела все, что они делают с Рустамом. И она забыла про свою боль, крича от ужаса.

Они искали капсулу, зажав голову и раскрыв челюсти Рустама. Это пыточное устройство выбралось из стен исторического музея, уродливое, торчащее рычагами во все стороны. Они смеялись, потом Азин поняла, что они сразу знали, в каком зубе капсула, но вырывали по очереди, пока это им не надоело. Что было дальше, она не знала, получив укол в шею.

Очнулась Азин в камере, одна. Жесткая кровать была перемазана ее кровью, вся промежность была в липкой вонючей крови. Странно, но боль больше не волновала ее. Допрашивали ее долго, потом просто отпустили через две недели. Она могла жить, тратить огромные суммы, которые оставил ей Рустам. Она была свободна, он выкупил ее контракт, но идти было некуда. Раньше она и мечтать не могла о таких деньгах, а теперь в них не было никакой ценности. У нее было на десяток хороших жизней во втором круге, в первом она навсегда остаться не имела права. Срок депортации две недели после смерти мужа, а он был еще жив.

— Пойдемте, я вас провожу, — офицер взял Азин под руку и повел к своей машине.

Она повиновалась. Он не в первый раз увозил ее в гостиницу, не говоря ни слова. Он увидел ее в первый же день, как она пришла на площадь Правды, и не стал спрашивать, чего она ждет. Они ехали молча, пожилой офицер смотрел на ночной город, продолжая держать ее под руку, будто бы она собиралась вырваться и убежать.

— Его привезут завтра, сказал он, когда они вышли и встали у входа. — Вам сообщат через три дня, не раньше.

Азин с тревогой посмотрела на него, офицер грустно улыбнулся и кивнул, по-дружески похлопав по руке. Она заплакала от радости.

— Вы придете первая, я знаю. Я вам помогу, — офицер немного склонил голову в знак почтения. — Для меня честь помочь вам. Вы и ваш муж уникальные люди, Пророк вас не покинет.

Он ушел, не оборачиваясь, не желая даже взглядом оскорбить ее, узнать ее чувства, которые не способен был скрыть даже платок, обмотанный вокруг лица. Азин прижалась к холодной стене, чувствуя на лице грубость искусственного камня, истертого ветрами и людскими судьбами. Завтра она сможет убить его, она плакала от счастья.

Все прошло быстрее и страшнее, чем она могла подумать. Офицер не обманул — она была первая, никого до нее не впустили, и в лицах бледных от гнева и послушности мужчин и женщин, стоявших у входа в серое здание, она увидела страждущих, знавших, что привезли новую жертву. Она не хотела знать, откуда они это знают, почему их так много, и почему эти люди хотят пытать.

Офицер был с ней, помогая совершить положенный ритуал. Азин ничего не могла делать сама, то падая в обморок, то застывая на месте, не понимая где она, и что происходит. Она запомнила улыбающееся лицо Рустама, как он закрыл глаза и перестал существовать. Дальше была боль, невыносимая, сжигающая изнутри, превращая тело и разум в ничто.

Два месяца в больнице. Раны на руках заживали медленно, не как у Рустама, у которого все заросло грубой пеленой за неделю. Ее руки гноились, она перенесла два заражения крови, и Азин казалось, что она сама гниет внутри, уничтожая себя прошлую. Пожилой офицер встретил Азин при выписке. Он взял на себя ее ордер на депортацию. Она не знала, куда ехать, Азин не думала об этом, как и о том, что будет делать потом, после помилования, после убийства Рустама.

Офицер рассказал, что родные Рустама были проинформированы. Им сообщили о его преступлении и казни через неделю, как это требовал закон. И они ждали ее, прислали приглашение. Это было рукописное письмо на серой жесткой бумаге, написанное красивым почерком, так могла писать только девочка:

«Азин, ты нас не знаешь, и мы тебя не знаем. Но тебя выбрал мой брат, и мы принимаем тебя — Рустам не мог взять в жены плохого человека. Мы ждем тебя дома, в твоем доме — теперь это и твой дом.

Я тебя никогда не видела, но уверена, что полюблю. Приезжай, пожалуйста, поскорее!

Самира, папа и мой старший брат Руслан».

Они приехали рано утром. Пожилой офицер вез Азин на служебной машине через города и поселки. Она и не знала, что столько в их стране городов, столько людей, запертых в одинаковых, равных условиях, и настолько разных, непохожих и похожих одновременно. Ночевали они в ведомственных гостиницах, Азин в женском крыле в восьмиместных номерах, всегда пустых, а утром отправлялись в путь. За время в дороге они не сказали ни слова.

Когда они приехали к знакомому Азин многоэтажному дому, она и сама в таком жила, ей показалось, что она разучилась разговаривать. Во дворе было пустынно, только девочка двенадцати лет качалась на качелях. Она смотрела сосредоточенно на небо, выискивая что-то в хмурых снеговых облаках. Все было покрыто свежим пушистым снегом, и девочка выглядела как Снегурочка, только черная толстая коса и блестящие красные от природы губы рушили образ Снегурочки.

Девочка увидела Азин и офицера у подъезда, и, ловко соскочив с качелей, на ходу отряхивая голубую куртку, побежала к ним. У нее были ослепительно синие глаза, Азин поразилась ее красоте, моментально увидев в девочке Рустама.

— Я знала! Знала, что ты приедешь! А они говорили, что нет! — девочка топнула ногой и, расплакавшись, уткнулась в Азин.

— Здравствуй, Самира, — Азин испугалась своего хриплого голоса.

— Здравствуй, сестра! — Самира утерла нос и весело хихикнула. — Пойдем в дом, я приготовила торт. Никому не давала его есть. Я же знала, что ты сегодня приедешь.

Азин улыбнулась и поцеловала девочку в лоб. Она оглянулась, но офицера и машины рядом не было. Он оставил ее сумку у подъезда и уехал, забирая с собой последние частицы кошмара. Азин смотрела в глаза Самире и понимала, что никогда не расскажет никому, не забудет, но и не позволит памяти убить себя.