Два предшествовавших нам поколения соорудили себе некий своеобразный образ нашей истории. Причем каждое из них создавало такое представление о прошлом Польши, на какое хватало его интеллектуальных и моральных ресурсов и какое отвечало его устремлениям и убеждениям.

Каждое из этих двух поколений имело свою историческую школу, работавшую с уверенностью в своей правоте, правильности применявшихся ею методов и выбранных направлений. И если для поколения времен Станислава¹, пережившего еще Великое Герцогство Варшавское² и Царство Польское³, такие методы и направления выработал Адам Нарушевич⁴, то для последующего поколения, отдавая должное романтическому направлению в политике и литературе, их разработал Иоахим Лелевель⁵.

Первым, кто нашу историю рассматривал в процессе ее развития на основе чужих исследований без самостоятельной обработки источников с начала XVI столетия, был Нарушевич (1733–1796). Его несомненной заслугой является уже то, что он обратился к источникам, вытащил их из забвения и именно на них основывал свой труд. В его произведениях четко просматривается попытка подняться до уровня критического анализа и определения истинной истории, очистив ее от нагромождавшихся веками ошибок и разных небылиц. Достойно, наконец, похвалы и то, что он обратил внимание на деяния народа внутри страны, на его социальные и политические учреждения.

Однако Нарушевич заслуживает и серьезной критики за отсутствие убежденности и точности. Так, утверждения историка XV века Длугоша⁶ служат ему основанием для вычеркивания исследователей времен династии Пяста, то есть более надежных источников, среди которых нельзя не упомянуть Галлуса⁷ и Кадлубека⁸. И сделано это только для опровержения утверждений Длугоша.

Нарушевич знаком лишь с малой частью источников, а те из них, которые были ему доступны, не имеют ни критически составленного текста, ни необходимых подготовительных разработок. Воспитанный на трудах римских историков и следующий по пути современной ему французской исторической школы, он также цепляется за голые факты, забывая об их внутренних причинно-следственных связях или их внешней образной стороне.

Историчность в его понимании служит лишь задаче описания крупных событий и деяний прошлого, а также напоминания о былой славе для пробуждения благородных чувств в народе. При этом основы исторических суждений, которые у Нарушевича местами все же отчетливо просматриваются (а именно в описании жизни Ходкевича⁹), строятся только на тех политических новостях, которые в силу своего высокого положения он смог практически усвоить. Не различает также первый наш историк разные эпохи исторического развития. Зато оценивает и описывает все несчастные случаи в современном ему обществе.

Тем не менее люди большой науки и настоящего таланта своими специальными трудами поддержали епископа Смоленского. В результате историк права Тадеуш Чацкий, историки литературы Юзеф Оссолинский, Ежи Бандтке и Феликс Бентковский так и не смогли составить ни одного сводного очерка истории права или литературы, но зато собрали из рукописей огромный исходный материал и объяснили причины обширности таких сведений. А вот статистик Лаврентий Суровецкий ввел в историческую науку более глубокие экономические понятия. Выдающиеся же археологи-любители, а также собиратели панславянской старины Ян Потоцкий и Адам Чарноцкий (известный в литературе под псевдонимом Зориан Доленги-Ходаковский) впервые изложили свои мысли по изучению славянских древностей.

Однако отрицательные стороны исследований Нарушевича, охватывающие только времена, относящиеся к периоду правления династии Пястов, нашли отражение и в трудах его преемников и последователей, которые решили довести начатое им дело до конца, не обладая при этом его талантом и трудолюбием. Не случайно ксендз В. Калинка¹⁰ отмечал: «В их трудах, написанных под впечатлением свежих несчастий, уже не было сердечного стремления показывать плохое и причины его возникновения, которые лежат в пороках наших. Они хотели, скорее, пропеть гимн, панегирик в честь прошлого».

Если Нарушевич в своей истории взял в качестве проводника Длугоша, то и Альбертранди¹¹, Голембиовский¹² и Немцевич¹³ почти раболепно придерживались того же Длугоша или Гейденштейна¹⁴, а Богомолец¹⁵, Краевский¹⁶ и Квятковский¹⁷ вообще переписывали живьем Гейденштейна или Коховского¹⁸, пренебрегая критикой и изучением источников.

Одновременно образовательная цель, стоявшая у Нарушевича на заднем плане, у его преемников стала выходить на передний план, сводясь к почитаемой декламации и фразеологии. При этом полностью игнорировалось правление обоих Сигизмундов Ягеллонов как эпоха религиозной Реформации. А ведь эта эпоха является для любого историка предметом весьма щекотливым, и не случайно при рассмотрении истории нашего упадка, начиная с конца XVII века, к ней обращались иностранцы, среди которых следует упомянуть Койра¹⁹, Сальванди²⁰, Рюльера²¹ и Феррана²².

В те времена Ежи Бандтке²³, получивший образование в немецкой школе, написал учебник по польской истории²⁴, но его далеко обогнали по популярности «Исторические думы» Юлиана Немцевича²⁵, представлявшие собой своего рода поэтическую хрестоматию по польской истории, понимаемой со стороны исключительно декоративно и морально. Эта книжечка раскупалась практически нарасхват.

В результате украшательство и морализация стали вытеснять беспристрастный исторический анализ и правду истории, которые уступили место бесчисленному множеству исторических драм и эпопей, открываемых нам через дошедшую до нас псевдоклассическую поэзию. Мы воспаряли над большими событиями прошлого, искали в нем преимущественно отдельных королей, гетманов, епископов, поднимали их на искусственный пьедестал величия, как в злых, так и в добрых делах. Одних мы любили и боготворили, других осыпали проклятиями, уважая главным образом исторические традиции, связанные с той или иной исторической личностью. И горе было тому историку, который, хотя и с документами в руках, эту традицию пытался переменить или, что еще хуже, очернить.

Не осознавалось и значение великих переворотов, служивших своеобразными социальными и политическими вратами, сквозь которые проходил народ, и все его деяния освещались только светом XVIII века. История же Польши была механически поделена на три периода: пястовский, ягеллонский и выборной монархии. Всю же вину за несчастья и падения возложили на плечи отдельных козлов отпущения: представителей рода Кмитов, на Зебжидовского, Радзиевского, иезуитов, Тарговицкую конфедерацию²⁶, а всякое более глубокое понятие о вещах, выявление общих национальных пороков считалось бесчестием собственного гнезда и кощунством.

Ниже приводятся краткие сведения, восполняющие пробелы в библиографическом перечне и представляющие собой наиболее важные труды, которые нам оставила школа Нарушевича и его последователей:

• Нарушевич Адам (1733–1796):

«История польского народа» (адресованная Владиславу Ягайло): В 6 т. (со 2-го по 7-й), Варшава, 1780–1786 и 1803; издание второе, 1803–1804; издание третье, Липск, 1836–1837; издание четвертое, Краков, 1859–1860. Первый том не завершен и охватывает времена язычества, издан в Варшаве в 1824 году;

«История Яна Кароля Ходкевича», том 2, Варшава, 1781, 1805, второе издание, Липск, 1837, третье издание, Краков, 1858.

• Потоцкий Ян (1761–1816):

«Летописи, мемуары и искания для служения истории всех славянских народов», Варшава, 1793;

«Эссе по всеобщей истории и исследованиям Сарматии», том 4, Варшава, 1789–1792;

«Историко-географические фрагменты о Скифии, Сарматии и славянах», том 4, Брауншвейг, 1796;

«Первобытная история народов России», Петербург, 1802.

• Суровецкий Лаврентий (1769–1827):

«Исследование начала народов славянских» (Ежегодник Варшавского общества любителей наук, том 17), Варшава, 1824.

• Доленга-Ходаковский Зориан (настоящее имя Адам Черноцкий (1784–1825):

«О славянщине до христианства», Краков, 1835.

• Нарбут Матфей Теодор (Феодор Ефимович) (1784–1864):

«История литовского народа» в 9 томах, Вильно, 1835–1841.

• Свенцицкий Фома (1774–1837):

«Описание древней Польши» в 2 томах, Варшава, 1816 и 1828 годы, второе издание Краков, 1861.

• Чацкий Тадеуш (1755–1813):

«Собрание трудов», 3-й том, Познань, 1843–1845 (1-й и 2-й том посвящены литовским и польским законам, три трактата);

«О литовских и польских законах». В 2 т. Варшава, 1800–1801, второе издание Познань, 1843, третье издание 1861;

«Трактат о евреях», Вильно, 1807, второе издание Краков, 1860.

• Бентковский Феликс (1781–1852):

«История польской литературы» в 2 томах, Варшава, 1814.

• Оссолинский Иосиф-Максимилиан (1748–1826):

«Исторический критический вестник по истории польской литературы», в 3 томах, Краков, 1819–1822, 4-й том, Львов, 1852.

Из прокрустова ложа пагубной заскорузлости и неглубоких рассуждений, в которое попали преемники Нарушевича, нашу историческую науку вырвал только Иоахим Лелевель (1786–1861).

Наш народ, морально оздоровившись под влиянием разделов и обретя в себе любовь к общественному благу, должен был сам себе задать вопрос, почему и теперь вся его деятельность заканчивается новыми поражениями? А чтобы на него ответить, ему необходимо было внимательно посмотреть на самого себя и поискать в своих прошлых поступках наряду со свидетельствами упадка морали еще и другие пороки и грехи, от которых он еще не излечился и которые, тяготея над ним, мешают всей его текущей деятельности.

Вот в этих новых исследованиях руководителем как раз и выступил Лелевель. Отказавшись и даже совсем пренебрегая образностью в историографии, опираясь на первоисточники, он извлек из них много новых фактов, проработал их критически и оценил имевшиеся в них взаимосвязи. Основываясь на этом, Лелевель своим глубоким умом проник в тонкости нашего социального и политического развития, затронул огромное количество важнейших вопросов, а пытаясь состыковать их и найти безотлагательное решение, построил новое здание нашей истории.

Все его подробные исследования и труды, составившие двадцать томов издания Жупанского (серия «Польша, история и дела ее», Познань, 1854–1868), находят свое окончательное выражение в двух дополняющих друг друга произведениях:

«История Польши, обращение к сыновьям», Варшава, 1829 год, приумноженное в дальнейших выпусках 1830, 1837, 1843, 1845, 1849 (два), 1852, 1853, 1856, 1859 (два), 1863 годов, а также во 2-м томе коллективного издания 1859 года;

«Заметки об истории Польши и ее народе», вышедшие сначала на французском языке в Париже и Лилле в 1844 году, а затем на польском языке в 3-м томе коллективного издания в Познани в 1855 году.

Обобщенная в них историческая точка зрения Лелевеля заключается в постановке перед нашим народом определенного постоянного, неизменного условия, которым является наличие социальных и политических свобод, и формулы, гласящей, что если нация к этому условию приближается, то в таком случае она развивается, а по мере отдаления от него – приходит в упадок.

В польской истории оно воплотилось в жизнь во всей своей красе только один раз, а именно в славянской общине. Причем хранителями этого условия стали первые Болеславы. Во втором же периоде, продолжавшемся в 1139–1374 годах, уничтожение свобод народа и княжеской власти вельможами спровоцировало упадок. И только в третьем периоде гражданский дух наиболее знатной части народа вновь усилился, власть вельмож была свергнута, а образ дворянского сословия заиграл во всем своем величии.

Однако муниципалитеты не смогли выполнить поставленную перед ними задачу, сельский люд до свобод не был допущен, а форма республиканского правления в жизнь в полной мере оказалась не воплощенной. Более того, начиная с 1607 года она стала загнивать изнутри и терять свои позиции, что и привело, в конечном счете, к очередному упадку. Отсюда напрашивался вывод, что только возвращение к общине, то есть к свободе сельского люда и к республиканскому правлению, может вывести народ из упадка. Однако совсем не надо знать польскую историю, чтобы, прочитав такой вывод, сказать, что подобное утверждение априори слишком сложно, а исторические факты специально подогнаны так, чтобы можно было толковать их в свою пользу.

В изложении истории Лелевелем несложно также увидеть и отражение той умозрительной философии, которая с началом того века по образцу Гегеля, Роттека²⁷ и Гизо²⁸ использовала исторические факты и злоупотребляла ими для инсценировки своих расчетных систем и которая начиналась с историософии²⁹, а не заканчивалась на ней. Такой философский взгляд, составленный заранее и более или менее точно отражавший детали, служил единственной основой для выбора, спецификации и оценивания исторических фактов. И хотя он отчасти и приближался к истине, а основывавшиеся на нем исследования имели свои определенные достоинства, все это не могло уравновесить ошибок историка, который, в конечном счете, становился слугой некоего произвольно сформированного взгляда, где история должна была служить лишь доказательством делаемых суждений и не обладала необходимой самобытностью.

Такое ошибочное направление натолкнулось на Западе на определенное ограничение. Ведь там, в основном под опекой и за счет пожертвований правителей, издавалось немало источников, содержавших множество деталей и фактов. А ведь чем больше становится известно фактов, тем, конечно, труднее их подогнать к какому-то мнению. Одно это предполагает, что точка зрения исследователя должна быть глубже и менее односторонней. Кроме того, на Западе тоже были занимавшиеся историческими исследованиями люди, имевшие возможность получить профессиональное образование и которым многочисленные научные учреждения, а также научные сборники позволяли получать широкие сведения, выработать у себя трезвое и критическое мышление.

У нас же всего этого не было. Издание источников находилось в зачаточном состоянии, и лишь время от времени стараниями частных лиц выходил в свет какой-либо мелкий сборник. Знание фактов отсутствовало, и все это к тому же наблюдалось на фоне развивающейся историософии. Вместе с тем исторические исследования не приносили достаточных средств для существования, и люди практического склада их гнушались. Поэтому работой над историей занимались сплошь и рядом одни дилетанты, у которых было больше энтузиазма и даже таланта, чем навыков настоящих ученых.

Польские историки считали наличие у себя политических навыков вещью чуждой и при таких взглядах допускали грубые ошибки. А если ко всему этому добавить, что наши политические отношения тоже оказали влияние на историографию, что развившаяся до высокой степени политическая горячка отразилась на всех исторических исследованиях, то можно легко понять, почему в нашей историографии спекулятивное направление так глубоко укоренилось и господствует на этой ниве дольше, чем где-либо еще.

Читая труды, раскрывающие взгляды Лелевеля, сегодня мы не перестаем удивляться, как можно было допустить подобные искажения и ошибки? Постоянно слыша о поднимающей голову свободе, мы удивляемся, как можно было упустить из виду второе условие здорового развития любого народа, а именно силу и гибкость его государственной власти? Непонятно также, как можно было сделать развитие и упадок нации зависимыми от муниципалитета, то есть от одной формы правления, вещи, которую каждый народ по мере своего развития обязательно преобразует и меняет?

Тем не менее Лелевель втиснул в такую республиканскую форму все наше прошлое, поскольку от охватившей его под живым еще впечатлением от Французской революции политической лихорадки он не стал заниматься поиском квалифицированных сведений о необходимых основах любого общественного и государственного строя. В результате при сугубо доктринерском подходе к делу он идеализировал пагубные законы второй половины XVI века, не обращая внимания на их последствия, а также наступившую вследствие них анархию и считая за преступление любые последующие попытки, направленные на нарушение этой «золотой свободы».

Сегодня нам остается лишь удивляться, как смог Лелевель найти муниципалитеты во временах правления первых Болеславов, на что в наших источниках нет ни малейшего намека. Как он мог утверждать, что положение сельских жителей у нас в XIII веке ухудшилось, когда оно вследствие предоставления общинам самоуправления заметно улучшилось? Как он мог верить, что польская шляхта (дворянство) правила на сеймах уже в XIV и XV веках, когда об этом не говорится ни в одном из источников?

Все это так, однако следует учитывать, что Лелевель не мог пользоваться большинством источников, доступных нам сегодня. Неизвестен был ему и критический анализ этих источников, который не позволил бы Лелевелю нагромоздить факты в угоду излюбленной теории. Осознав это, мы перестанем удивляться и поймем, что им двигали благородные помыслы, характеризуемые редкой силой мысли, что он позвал за собой целый ряд людей, которые в тех же условиях всецело отдали себя исследованию истории.

Как бы то ни было, принципиальная ошибка всего лелевельского взгляда на историю ярко проявилась в логических результатах. Построенная им на основе муниципальной теории история Польши не совмещается с историей других союзных с ней государств и народов, которые, воспитавшись на абсолютизме, строят свое величие, опираясь на силу собственных правительств. Таким образом, чтобы все умопостроение Лелевеля не обрушилось, это противоречие следовало обязательно устранить. И это, к его собственному удовлетворению, было сделано, но каким образом!

Польский народ и его прошлое были выведены из поля общих прав, которыми в своем развитии руководствуются другие народы, а самому ему отведена исключительная роль проводника гуманности в человеческое общество, и для осуществления этой миссии разрешалось существовать без уважения власти и закона, без армии и налогов. От других же народов требовалось, чтобы они каялись перед избранной нацией, оставляя в стороне собственные выгоды и интересы. Это был уже полный бред. Однако этот бред, привнесенный на крыльях поэзии, в некоторых, правда, очень болезненных моментах, через которые мы проходили в XIX веке, стал практически повсеместным и был доведен до восприятия польского себя как «Христа среди народов» (польский мессианизм).

Это последнее слово школы Лелевеля начало противоречить ее первоначальным утверждениям – желание познать пороки и недостатки привело ее к собственному возвеличиванию. И если школа Нарушевича, глядя на упадок Польши собственными глазами, покрывала его только молчанием, то школа Лелевеля оправдывала его, а всю вину за обрушившиеся на поляков несчастья сваливала на чужаков.

Однако не все историки – современники Лелевеля, на которых влияли его утверждения, стали с тем же рвением развивать его историософичную теорию. Многие, отодвигая на второй план его принципиальную точку зрения, работали над расширением фактических сведений, другие же открыто выступили против взгляда Лелевеля на историю.

Тем не менее библиография исторической школы Лелевеля выросла до больших размеров, и ниже стоит перечислить ее самые важные труды:

• Лелевель Иоахим (1786–1861):

«История Польши, рассказанная разговорным способом», Варшава, 1829. Дальнейшие выпуски: 1830, 1837, 1843, 1845, 1849 (два), 1852, 1853, 1856, 1859 (два), 1863 (коллективное изд., т. 2. Познань, 1859);

«Заметки по истории Польши и ее народа», 3-й том коллективного издания, Познань, 1855 (перевод с французского оригинала, Лилль, 1844);

«История Польши до конца правления Стефана Батория», Познань, 1863 (13-й том коллективного издания);

«История Литвы и Руси до унии с Польшей в Люблине», Париж, 1839; 2-е издание Познань, 1844 год, том пятый, коллективное издание Познань, 1863.

• Ходзько Леонард (1800–1871):

«Польша историческая, литературная, монументальная и иллюстрированная», том 2, Париж, 1835–1842, восемь изданий.

• Мицкевич Адам (1798–1855):

«Народная история Польши», Париж, 1876;

«История Польши в основных ее очерках с примечаниями и предисловием Вл. Мицкевича», Париж, 1861;

Всеобщая энциклопедия: издательство Оргельбранда, 28 томов, Варшава, 1859–1868. В расположенных в алфавитном порядке статьях содержит всю польскую историю литературы в основном Юлиана Бартошевича и М. Собещанского;

«Курс славянской литературы», в 4 томах, Париж, 1841–1844.

• Ярошевич Иосиф (Осип) (1793–1860):

«Облик Литвы с точки зрения ее цивилизации до конца XVIII века». В 3 томах, Вильно, 1844–1845.

• Балинский Михаил (1794–1864) и Липинский Тимотеуш (1797–1856):

«Древняя Польша в историческом, географическом и статистическом отношении». В 3 томах и 4 частях, Варшава, 1843–1850.

• Мацеевский Вацлав Александр (1792–1883):

«История славянского законодательства». В 4 томах, Варшава, 1832–1835, издание 2-е в 6 томах, Варшава, 1856–1868.

• Гофман Кароль (1798–1875):

«Картина управления и правоведения в старой Польше» («Познаньский обзор», 1847–1849);

«История политических реформ в старой Польше», Липск, 2-е издание, Познань, 1869.

• Лукашевич Леслав:

«Очерк истории польской письменности», Краков, 1836, дальнейшие издания в 1838, 1848, 1851, 1856, 1858, 1859, 1860, 1861, 1864, 1866 годах.

• Вишневский Михаил (1794–1865):

«История польской литературы» в 10 томах (доведена до середины XVII века). Краков, 1840–1852.

• Лукашевич Юзеф (1799–1873):

«История школы в Королевстве и Великом княжестве Литовском с древнейших времен и до 1794 года», в 4 томах, Познань, 1849–1852.

• Шайноха Кароль (1818–1868):

«Исторические очерки», в 3 томах, Львов, 1854–1869;

«Произведения», в 10 томах, Варшава, 1876–1878.

• Бартошевич Юлиан (1821–1870):

«Произведения», выходившие с 1876 года в Кракове.

• Семеньский Люциан (1809–1877):

«Литературные портреты», в 4 томах (1865–1875 годы, с XVI по XIX века).

• Крашевский Юзеф Игнацы (1812–1887):

«Литературные исследования», Вильно, 1842;

«Новые исследования», Вильно, 1843.

• Сенкевич Ян Кароль (1792–1860):

«Сочинения, исторические и политические труды», Париж, 1862.

• Пршездецкий Александр (1814–1871):

«Польские Ягеллонки XVI века», в 4 томах, Краков, 1868.

• Калицкий Бернард:

«Исторические очерки», Львов, 1869.

Таким образом, почти все направления нашего исторического развития представлены в лелевельской школе обширными и многократными исследованиями. Однако можно ли в таком ключе говорить о школе Лелевеля, вернее, причислять к ней всех вышеперечисленных авторов?³⁰

Чтобы ответить на этот вопрос, следует заметить, что в исторической школе Лелевеля мы можем найти лишь несколько принадлежащих непосредственно ему, хотя и явно ошибочных утверждений. Ее отличает практически отсутствие критики и исследований источников, а также все более развивающаяся историософия, что ярко проявляется у ее последователей – Морачевского³¹, Шмитта³² и Короновича.

Над ними возвышаются труды Яроховского³³, хотя первые его сочинения тоже относятся к этой школе. А вот Мацеевский³⁴, несомненно, расширил точку зрения Лелевеля, хотя и опирался на него. Однако по уровню критики, направлению своих исследований, способу их аргументации и форме изложения, несмотря на прямое воспроизведение Лелевеля, он стоит ниже его.

Такое подражание не свойственно другим, более молодым историкам и писателям – современникам Лелевеля, среди которых заслуживают упоминания самые выдающиеся – Кароль Шайноха, Януш Вишневский, Юзеф Лукашевич и Юлиан Бартошевич. Они нашли себе новое поле для исследований, занимались поиском неизвестных источников и сами создавали форму изложения своих научных результатов. В этом плане достаточно упомянуть мастерское изложение материала Шайнохой.

Им было не занимать таланта и работоспособности. А так как они, хотя и как соратники Лелевеля, создали, по сути, новую школу, то возникает вопрос – не утонут ли они в тени этого титана нашей историографии первой половины XIX века?

Ведь ни один из них не продвинулся дальше критики источников. Каждый, насколько был способен, лишь воспринимал выводы «Истории Польши Средних веков» (достаточно вспомнить произведение Шайнохи «Ядвига и Ягайло»), нередко меняя эти выводы на худшие. Ни один из них не выступил против господствовавших в то время взглядов Лелевеля и не отважился по-новому взглянуть на его главные положения, не обратился к первоисточникам и не занялся детальным разбором тех вопросов и мест в истории, от которых зависит представление о происходящем.

Вследствие вышесказанного в их трудах наблюдается меньше историософских построений. Но разве от этого стало меньше лести национальному тщеславию у Вишневского или рыцарской нежности, когда речь заходила о Ядвиге или Барбаре? Разве меньше начали применяться приемы фантастической поэзии, когда писали о Владиславе IV?³⁵

Что же можно сказать о тех историках, которые прямо и открыто выступали против мнения Лелевеля? Сенкевич воевал с ним скорее на поле публицистики в защиту монархических правил, а не по вопросам коренных, исторических исследований. Кароль Гофман, который раньше других расстался с теорией, отстаивавшей необходимость установления власти муниципалитетов, и признавал важность сильного центрального правительства, опять же, имел в виду только республику и монархию, совершенно забывая об обществе и видя причину упадка Польши в расстройстве абсолютистского болеславовского правления.

По стопам последнего пошли Дзедушицкий, Валевский и Моравский, которые, однако, придали его взглядам новый, католический подход, приписывая все, что было хорошего в Польше, католицизму или даже, как Валевский, цезаропапизму³⁶. Объясняя упадок Польши отступлением от католических принципов, эти историки снова создали историософскую формулу, которая по своей однобокости намного превосходила формулу Лелевеля и в которую они втиснули нашу историю, открыто перекраивая источники. Произведения Дзедушицкого и Валевского полны ранее неизвестными подробностями. При этом образы Збигнева Олесницкого³⁷, представляемого ими как защитник папской власти, и Скарги³⁸, ругаемого за отсутствие толерантности, получились довольно карикатурными. О странностях же Валевского вообще излишне вспоминать.

Эти писатели боролись с Лелевелем, но его же оружием. Причем сражались хуже всех. В целом же своими методами работы от школы Лелевеля они ничем не отличались, и поэтому их следует отнести именно к ней.

Следует только удивляться тому большому количеству трудов, которые школа Лелевеля посвятила изучению нашего прошлого. Необходимо также отметить мастерское изображение материала Шайнохой, настоящую эрудицию у Вишневского, Бартошевича и Лукашевича, отображение на основе источников дипломатических отношений Польши Валевским.

Вместе с тем если задаться вопросом, что же является для нас настоящим плодом их таланта и труда, то мы с грустью увидим, что без ответа осталось много уже поднятых нами вопросов, а решенными – совсем мало! Предвзятость и отсутствие строгого метода исследования – повторяем это еще раз – не дали школе Лелевеля приблизиться к подлинной сути нашей истории.

Тогда же нашей историей стало заниматься все больше и больше сторонних ученых. В частности, над историей Силезии, Пруссии и Ливонии издавна трудились немцы, а над историей Литвы и Руси – русские. Причем и те и другие пользовались ревностной поддержкой своих правительств, что выражалось в издании наших исторических источников, о которых довольно много говорилось в различных сборниках. И хотя те труды нередко оказывались довольно тенденциозными, та широкая источниковая база, на которую они опирались, придавала им более прочное значение.

Среди этих сторонних ученых, наряду со многими посредственностями, было и немало людей, наделенных талантом, пользовавшихся новыми методами исследования, отличавшихся усердием и возвышавшихся над тесным кругом национальных предрассудков и интересов. Так, в нашей истории очень хорошо разбирались Сергей Михайлович Соловьев, Николай Иванович Костомаров, австрийский историк Адольф Беер, описавшие историю падения Польши, а также немецкие историки Рихард Роепель, Георг Фогт, Кольмар Грюнгаген, Яков Каро, Генрих Цейсберг, занимавшиеся польским Средневековьем. При этом, когда чужеземные историки отзывались о наших ученых с некоторым чувством превосходства, мы вместо того, чтобы эффективно состязаться с ними в том, чтобы сказать последнее научное слово о нашем прошлом, отвечали им порой хвастливым бахвальством и не извлекали из иностранных работ ни малейшей пользы.

Правда, в оправдание такого печального состояния дел следует сказать о наличии в те времена немалого числа политических происшествий. Тем не менее для нас тогда настал последний срок, чтобы прийти в себя и начать уже на лучшей Источниковой базе новое исследование нашего прошлого, чтобы не дать чужакам себя осилить и не смотреть на свое прошлое глазами посторонних, а именно немцев.

После новых тяжелых переживаний наше общество окончательно утратило веру в те историософские взгляды, которыми оно довольствовалось до той поры. Читая описания самых великих деяний, которыми изобиловала наша история, переворачивая страницы карт, на которых отображены великие победы польского оружия, и слушая историков, рассказывавших об исключительных политических достоинствах нашего отечества, поколение, у которого после поражения последнего восстания проснулось стремление к усердному труду, спросило себя, почему все это не привело поляков туда, где находятся другие дружественные им народы? У него возникло убеждение, что история Польши до сих пор является одной сплошной неразгаданной загадкой. Исследовать историю, найти в ней не искусственный плод воспаленного воображения и возбужденных чувств, а сокровищницу опыта, энергии и труда – вот что стало теперь настойчивым и всеобщим стремлением.

Первым признаком появления нового направления в исследованиях истории стало критическое осмысление исторической школы Лелевеля и достигнутых ею результатов. Эта критика не носила огульно отрицательного характера, поскольку пренебрегать и презирать тот великий труд, который с огромным талантом проделала эта школа, никому и в голову не приходило. Однако, признавая значимость работы предшественников, стараясь усвоить и применить их существенные результаты, следовало предъявить к историческим исследованиям более жесткие требования, поставить их на более широкую основу и кардинально изменить точку зрения.

Первостепенное значение приобрело издание исторических источников. Поэтому открылись закрытые до того времени архивы, нашлись щедрые средства и стал применяться по немецкому образцу метод обработки и выпуска в свет первоисточников. Издательская работа, объединяя вокруг себя лучшие молодые силы, получила горячую поддержку серьезных учреждений, таких как Польская академия знаний в Кракове, Общество друзей наук в Познани, Институт Оссолинских и Национальный факультет во Львове, Издательство исторических источников в Варшаве, Курницкая библиотека графов Дзялынских и Библиотека Красинских, что позволило продвинуться далеко вперед в этом вопросе. В дополнение к выпускам Беловского издательства «Памятники исторической Польши» были изданы ежегодники, средневековые хроники и завершающие их произведения Длугоша. Кроме того, из архивов извлекли и опубликовали большое число средневековых законов, дипломатических и судебных документов, писем XV столетия, а также политических трактатов, в результате чего неизвестных источников Средних веков осталось совсем мало. И в целом потребовался поистине титанический труд, чтобы восстановить, исследовать и объяснить текст каждого из этих источников.

Гораздо меньше было сделано в области издания источников нашей истории начиная с XVI века. Из каждого ее отрезка имелось только начало. В частности, из труда профессора Освальда Бальцера³⁹ стали известны документы дипломатической переписки времен Сигизмунда Старого и Августа. Были опубликованы также законы и постановления «Свода правовых норм» 1507–1526 годов, записи польского сейма времен Сигизмунда Августа и последующих налоговых актов времен Стефана Батория, люстрации⁴⁰, а также описи некоторых товаров, несколько дневников и так далее. Правда, все это еще предстояло обработать. К тому же объем источников, особенно дипломатической переписки, оказался настолько большим, что об их публикации в полной мере не могло быть и речи и историку приходилось черпать знания непосредственно из архивов.

Получив в свое распоряжение заметно увеличившийся в объеме исходный материал, историки могли уже заниматься подробными исследованиями и констатацией фактов там, где их предшественники, строя свои шаткие гипотезы, были вынуждены остановиться. Кроме того, взяв на вооружение строгие университетские методы исследования, разработанные на Западе в середине того века, они, опираясь на их более прочную основу, не только значительно облегчили свою работу, но и провели ее под углом истинной критики.

Однако ни глубокой критики, ни выросшего объема материала, ни вообще оживившегося движения за изучение истории было недостаточно для того, чтобы все это могло претендовать на название новой исторической школы. Для этого необходимо было кардинально изменить направление и сам дух работы историка, выработать новые общие основы исторических оценок, одинаково взглянуть на понятие, задачу и позицию историчности.

Нашлись и люди, которые смогли освободиться из плена прежних понятий, вознестись на новую позицию и увлечь своим примером молодое поколение историков.

Таковыми были Юзеф Шуйский⁴¹ и преподобный Валериан Калинка. Так, Шуйский в первых двух томах «Истории Польши» (Львов, 1862, 1863), созданных на основе уже существовавших исследований (сегодня полностью устаревших), и последовавших других двух томах, вышедших в 1864 и 1866 годах, поднялся до уровня самостоятельного изучения и изложения собственных взглядов. Трактат же Шуйского «Фальшивая история порождает фальшивую политику» (Польский обзор. Краков, 1877) выявил взаимозависимость политики и истории. А труд Калинки «Последние годы правления Станислава Августа», вышедший в 1868 году вместе с великолепным предисловием о задаче историографии и содержавший широкий взгляд на правление Станислава Августа, свидетельствовал о решительным повороте в исторических исследованиях в сторону голой исторической правды.

За этим последовали и другие, а появление моего труда в 1877 году вообще побудило историков к широкой дискуссии по вопросу, касающемуся основ и условий работы с историографией. В ходе этой дискуссии многое удалось прояснить и исправить. Поэтому мы тоже можем говорить о новой исторической школе, если, конечно, наши историки согласятся на следующее:

1) что им не позволяется использовать историю для оправдания какой-либо заранее составленной системы или доктрины, а также любого политического направления. История должна сама по себе и верно отражать картину жизни народа во всем его развитии и во всех исторических проявлениях;

2) что надо обязательно порвать с довольно распространенными до сих пор лозунгами такого рода, как «разоблачение обнаженной истины вызовет ненависть к нам у иностранцев, оправдает нанесенный нам вред, отвратит нашу молодежь от нашего прошлого и традиций, а нас самих лишит радости от дальнейшей работы!». Такие никуда не годные и полностью ошибочные взгляды не должны перечеркивать историческую правду. Ведь только голая, ничем не заслоненная истина позволяет благотворно воздействовать на общество, стать для него и науки здоровой пищей, наполнить историков рвением к работе и мужской энергией;

3) что для отбора, сопоставления и оценки фактов недостаточно ни прихоти историка, ни его художественного чутья, ни вольных политических сообщений, почерпнутых из случайного чтения или практического опыта. Основой исторических суждений может и должно быть только основательное знание социальных и политических процессов в самом широком смысле этого слова.

Работа, строящаяся на этой основе, отдавая дань правде, должна была занять критическую позицию в отношении симптомов упадка Польши и не отступать перед суждением, что исходные причины этого падения следует искать в нас самих, если вследствие отсутствия у нас сильного правительства мы не сопротивлялись внешнему насилию. Однако наше общество, воспитанное на прославлении собственного прошлого романтической поэзией, которая и служила ему историей, не могло легко и сразу прозреть и принять такое умозаключение.

Одна публицистическая фракция воспользовалась этим и попыталась на таком поклонении основать свою политику и снискать себе тем самым легкую популярность. В этом ключе появлялись многочисленные статьи, диссертации и даже произведения, которые, однако, не оказали существенного влияния на работу историков.

Это направление поддержали далеко не все ученые. За ним пошел, в частности, Смоленьский⁴² со своим трактатом «Исторические школы в Польше», опубликованным в журнале «Атенеум» в 1886 году и варшавском издании 1898 года с предисловием Рембовского. Он оперировал материалами противников и не отличился собственными исследованиями внутренних отношений в польской истории. Затем на съезде историков в 1890 году довольно громким стало выступление Корзона⁴³, который, критикуя новую школу как «краковскую», выступил против постулата о том, что история является «учителем жизни», и обрушился на субъективизм в историографии. Ему оппонировал Бальцер. Позже же Корзон, с головой погрузившийся в исторические исследования, стал одним из виднейших представителей новой школы и приверженцем сложившихся в ней взглядов.

Однако под влиянием начавшейся мировой войны и восстановления Польши над всей исторической работой нависла большая опасность, когда некоторые историки вознамерились потребовать пересмотра истории и причин упадка Польши⁴⁴. К предмету актуальности данного вопроса мы еще вернемся в заключительных замечаниях данной книги.

Плодом труда историков за прошедшую половину столетия стало большое количество диссертаций и монографий, многие из которых не выходят за рамки изложения деталей. Однако в некоторых из них подняты достаточно важные вопросы и проливается свет на связанные с ними исторические свершения. И все же готовых законченных разработок больших исторических отрезков еще недостаточно.

Тем не менее большая заслуга проделанной работы заключается в том, что она, не ограничиваясь одной лишь политической историей, охватила поистине умелым изучением все другие стороны жизни и развития народа. Так, неожиданные результаты были достигнуты после обращения к изучению государственного и общественного устройства. Кроме того, стали исследоваться законы, государственные финансы и экономические отношения, не говоря уже об истории церкви, открылись работы по военной истории, достигнуты, возможно, величайшие научные достижения в истории литературы, начались плодотворные исследования в области археологии и истории искусства. Причем число ученых, участвовавших в этой работе, оказалось настолько велико, а количество трудов и диссертаций – таким большим, что даже самое короткое их перечисление превысило бы размеры этой книги. Поэтому в данном труде мы приводим только самые выдающиеся и последние работы из общей истории, отсылая читателя к «Библиографии истории Польши» доктора Людвика Финкеля⁴⁵ в трех частях (Краков, 1891–1906. Дополнительный выпуск в 1914 г.). Более позднюю библиографию можно найти в ежеквартальном историческом журнале «Квартальник хисторичны»⁴⁶.

Когда-то все отдельные ветви нашего исторического знания сливались в единое целое истории народа, но сегодня до этого еще далеко. Поэтому нам следует только приветствовать, что Академия знаний, издавая энциклопедии, взяла на себя задачу представления результатов научных исследований в области нашей истории, привлекая к этому исследователей, ведущих изыскания во всех направлениях. Однако вследствие перерыва, вызванного войной, вышла лишь часть сочинений, на основе которых была создана «Политическая история Польши», изданная в двух томах в 1920 и 1923 годах. Этот труд, как плод работы девяти историков, а именно – Станислава Закшевского, Захоровского, Галецкого, Домбровского, Смолки, Папеега, Собеского, Краевского и Конопчинского, выходит за рамки доклада о достигнутых результатах, обогащая его новыми исследованиями. Поэтому нам больше не нужно было прибегать к истории, которую написали Роупелл Каро и Зивье.

Слабой стороной вышеназванного труда является его общий генезис. Правда, авторы старались избежать слишком явных противоречий. Имеющийся в нем справочник, конечно, пытается дать экскурс в нашу историю, но она в этом произведении постоянно меняется, и читатель это ощущает, с трудом находя цельность в развитии Польши.

Не завершена, к сожалению, также программа энциклопедии, включающая в себя отдельные разработки партикулярной истории (истории отдельных государств). Вышло только произведение Александра Валериана Яблоновского «История Южной Руси до краха польской Речи Посполитой», Краков, 1912.

Впрочем, эта история в последнее время нашла развитие у русской стороны в обширном труде Михаила Грушевского «История Украины-Руси»⁴⁷ (Львов, 1898 и последующие).

Из произведений, раскрывающих определенные отрасли нашего развития в их общем историческом процессе, далее перечислить следует:

Помимо монументального труда «История польской литературы» Станислава Тарновского⁴⁸, изданного в Кракове в 1900 году, «Очерка истории польской литературы» Александра Брюкнера⁴⁹ (т. 1. Варшава, 1902, 3-е издание в 1921 году), содержащих наибольший исторический материал, необходимо отметить:

• Владислава Лозинского (1843–1913):

«Поляки в древние времена», Львов, 1907, 3-е издание в 1912 году.

• Яна Рутковского (1886–1949):

«Очерк экономической истории Польши», Познань, 1923.

• Станистава Кутшебу (1876–1946):

«История устройства польского в очерке», Львов, 1905, 6-е издание в 1925 году.

• Пшемыслава Домбковского (1877–1950):

«Польское частное право» в 2 томах, Львов, 1910 и 1911.

• Юлиана Макаревича (1872–1955):

«Польское уголовное право», Львов, 1919.

• Константы Гурского (1862–1909):

«История польской пехоты», Краков, 1893;

«История польской кавалерии», Краков, 1894, 2-е издание в 1895 году.

• Тадеуша Корзона (1839–1918):

«История войн и военного дела в Польше», том 1 и 2;

«Эпоха до раздела Польши», том 3.

Окончание эпохи до раздела Польши и эпоха после ее раздела. Разделы об армии и вооружении, а также об эпохе после раздела Польши обработал Бронислав Гембажевский⁵⁰, Краков, 1912.

• «История средневековой Польши» (1-й том написан Романом Гродецким и Станиславом Захоровским, 2-й том – Яном Домбровским, Краков, 1926).

История Польши – это не только исторические факты, но и образ жизни нашего народа во всем его проявлении на протяжении всего существования. Однако в стремлении сделать изображение этого образа выразительным и понятным история не должна довольствоваться лишь изложением особенных фактов. Она должна связать их в единое целое, показать взаимодействие между ними, их причины и следствия – одним словом, представить факты в той взаимосвязи, которая была когда-то между ними в действительности.

Одним из важнейших результатов исторического суждения и необходимым условием понимания деяний народа является разделение их на периоды. И для такого деления у нас есть весомые причины. Мы ведь видим, что под влиянием известных исторических течений и событий каждый народ и государство отходит время от времени от господствовавших ранее принципов, а также направлений своих устремлений и развития. Вместо них создаются новые или заимствуются уже готовые, после чего развитие продолжается уже на этих новых началах.

Каждый такой временной промежуток, во время которого народ трудится, организуется и развивается на одних и тех же началах, и называется отдельным периодом его истории или эпохой в его жизни. Каждое же изменение этих принципов мы отмечаем как переход к другому периоду. Кроме того, необходимыми признаками каждого хорошо понятого и правильно определенного исторического периода являются:

1) некоторая намеченная и считающаяся с изменившимися условиями неизвестная до того времени цель народной деятельности;

2) соответствующая этой цели новая организация в самом широком смысле этого слова;

3) изменение вследствие этого морального, интеллектуального и бытового характера народа.

Помимо этого следует заметить, что, не желая разрывать естественную связь между отдельными событиями и отношениями, но стремясь представить их на общем, реальном фоне и справедливо оценить, мы должны изобразить каждый исторический период особым образом.

Итак, историк не выдумывает периоды и не вносит их в историю искусственным образом. Его задача состоит только в том, чтобы уловить ход истории, найти и констатировать те периоды, на которые она сама разделяется. Историк, если он решит такую задачу, извлекает из этого большую выгоду, поскольку он может дать целому периоду такое освещение, какое ему более всего свойственно, то есть изобразить общую картину его внутренних отношений и внешних условий и на этом обосновать повествование о событиях и их оценку. В противном случае если он не отметит никаких периодов или измыслит периоды, не согласующиеся с действительностью, то его изложение истории и ее оценка либо вообще не будут иметь никакого основания, либо станут обладать шаткой и ложной основой.

Первое можно сказать о школе Нарушевича, а второе – о школе Лелевеля. Однако и современная историческая школа не успела еще прийти ни к какому соглашению по вопросу разделения истории на периоды.

Ведь часто за основу такого деления брали признак второстепенного значения, чаще всего форму правления, и вследствие этого различали периоды: монархический, магнатский и демократический. Либо такой основой выступал факт перемены династий, что считалось достаточным обоснованием для деления на эпохи: Пястов, Ягеллонов и выборов короля.

Я изложил и обосновал другое деление на периоды, а именно: первый – первобытный до середины XIII века, второй – средневековый до конца XV века и третий – современный от конца XV века до третьего раздела Польши. Такое деление вызвало полемику, в которой приняли участие Шуйский, Войцеховский⁵¹ и Смолка⁵².

Шуйский и Войцеховский не признавали, что внутренние и внешние польские дела тесно связаны друг с другом, что труд и жизнь народа, направленные как вовнутрь, так и за пределы территории его проживания, представляют собой одно неразрывное целое и что каждое изменение в одном направлении усиливается во втором. Поэтому вместо того, чтобы попытаться нащупать эту связь, они искали, скорее всего, различия и были готовы принять два разнящихся деления на периоды: одно для внутренней истории, то есть для истории устроения Польши, а другое для внешней истории.

В частности, Шуйский, согласившись с определенными поправками моей периодизации, но только для внутренней истории, предложил деление внешней истории на три других периода, разграничивающихся призванием на трон Ягайло (в 1386 г.) и Люблинской унией⁵³ (1569 г.). Причем такой периодизации он придавал большее значение, предполагая, что суть истории Польши заключается не во внутреннем ее развитии, а в продвижении цивилизации дальше на Восток.

Нечто подобное представил и Войцеховский. Не отрицая определенного значения моей периодизации, он представил совершенно иное деление на эпохи, выделяя две:

1) до 1386 года, когда Польша, стремясь на Запад, опиралась на Одру (Одер) и Вислу и имела достаточно однородное польское население с примесью немцев и евреев;

2) после 1386 года, когда устремления Польши возвращались на Восток за Днепр и Двину, а история ее являлась делом рук польского, русского, литовского и немецкого населения, проживавшего на территории Речи Посполитой.

Причем у каждой из этих эпох имелся свой поворотный момент. Для первой эпохи, по мнению Войцеховского, таким моментом являлся 1241 год (нападение татар), а для второй – 1648 год (турецкие войны). При этом такая разбивка приводила к созданию самих переходных периодов. Таким образом, в 1241–1386 годах Войцеховский обращает внимание только на все больше и больше исчезающие остатки польской первобытности, а после 1386 года – на медленно формирующиеся элементы современной Польши.

Так и было на самом деле, но только в 1241–1500 годах. И это не считая того, что нам неизвестно, и того, что стало появляться с самого начала, когда господствовала цельная система цивилизационных и политических отношений, не относящихся ни к первобытной, ни к современной Польше, однако являвшихся характерными для средневековой Польши. В то же время для представления всех этих отношений, для характеристики того, что составляло суть нашей истории с середины XIII до конца XV века, в этой периодизации места нет.

То же самое сделал и Шуйский, с той лишь разницей, что вместо 1241 года переходный период у него начинается уже с 1139 года. Смолка тоже отнес начало такого переходного периода к 1139 году (завещание Болеслава III Кривоустого), который, по его мнению, заканчивается в 1320 году (коронация Владислава I Локетека). Однако он не остался верным такой теории, и поступил правильно. Для описания событий, начиная со времен Мешко III Старого, то есть со второй половины XII века, Смолка изобразил картину первобытной Польши со времен Мешко I до середины XIII века, оставляя в стороне привилегии и автономию государств со второй половины этого столетия.

К вопросу о периодизации польской истории вновь опрометчиво вернулся Кутшеба⁵⁴, который в своем «Очерке истории устроения Польши» (первое издание в 1905 году) разделил польскую историю на шесть периодов:

1) предварительный период до середины X века, то есть до возникновения польского государства, период родовой организации;

2) первый период, период княжеского права до выдачи первых общественных привилегий в конце XII века;

3) второй период, период организации общества до смерти Казимира III Великого в 1370 году и Кошицкого привилея⁵⁵ в 1374 году;

4) третий период, сословный, до Люблинской унии в 1569 году и первого междуцарствия (1572);

5) четвертый период, период преимущества шляхты до реформ, начатых во время последнего междуцарствия (1764);

6) пятый период, неоконченный период реформ, прерванный развалом государства в 1795 году.

Отрицательные стороны такой периодизации и ее неблагоприятное влияние на трактовку истории и представление ее органического процесса раскрыл Бальцер в своем основательном исследовании «По поводу нового очерка истории государственного устройства Польши», опубликованном в «Квартальнике хисторичном» в 1906 году (см. также: Он же. История государственного устройства Польши. Обзор университетских лекций. Краков, 1905). Однако, не ограничиваясь критикой периодизации Кутшебы, он разделил историю Польши на три периода:

1) период княжеского права до начала XIII века, характеризовавшийся преобладанием государственного элемента над общественным;

2) период самоуправления государственных общин, начиная с привилегий неприкосновенности в пользу церкви с 1211–1215 годов. Период равновесия в организации общественного элемента и его равновесия с государственным элементом;

3) период шляхетской Речи Посполитой (Речь Посполитая как государство, а не сегодняшняя республика), отчасти подготовивший изменения, начиная со второй половины XV века, охватывавший временной отрезок с 1505 года до четырехлетнего Сейма. Период превалирования общественного элемента, то есть шляхты, над государственным элементом.

Такая периодизация польской истории сочеталась с моим ее делением на три периода, правда, с тремя оговорками, а именно:

1) начало второго периода приходится на 1210 год, то есть начинается с первой привилегии польской церкви;

2) начало третьего периода датируется не с конца XV века, а от принятия закона nihil novi⁵⁶ в 1505 году. Как видно, разница небольшая;

3) наступление нового периода приходится на начало работы четырехлетнего Сейма, на что есть, возможно, только одно возражение – его реформы были прерваны слишком скоро.

Однако Кутшеба не сдавался, пытаясь доказать, что перелом в общественном устройстве произошел только с принятия Кошицкого привилея и продолжился в законах первого междуцарствия. Такое его утверждение нашло, в частности, свое выражение в статье «Несколько вопросов по истории устроения Польши» в «Квартальнике хисторичном» в 1906 году. Тем не менее в последующих изданиях своей книги он, оставив предварительный период, ограничил количество исторических периодов до трех: первый до 1370 года, второй до 1572 года и третий до 1795 года, что, однако, отрицательных сторон его представления не убрало.

Причиной разногласий историков в периодизации польской истории, наряду с различным пониманием важности некоторых фактов, является то обстоятельство, что в развитии государства и общества периоды не отделены друг от друга одним мгновением или одним событием. Переход от одного периода к другому совершается медленно и растягивается обычно на одно или даже несколько столетий. К тому же жизнь народа постоянно продвигается вперед по проторенной колее, а под ней подспудно накапливаются явления, являющиеся предвестником и подготовкой нового направления.

Сначала они проявляются как редкие исключения, но потом происходят все чаще и вызывают все большие изменения, пока, наконец, не совершается решительный перелом. И перелом этот не отрицает сразу всего прошлого. При этом, когда жизнь народа идет уже по новой колее, от прежнего порядка вещей многое еще остается в виде следов, которые слабеют лишь постепенно и совсем исчезают только некоторое время спустя. Таким образом, трудность для историка заключается в том, чтобы запечатлеть момент, который, конечно, длится не день, не год и даже не десятилетие, в каком жизнь народа вышла на новые рельсы и движется уже по ним.

Полемика между Бальцером и Кутшебой, какой бы поучительной она ни была, являлась замкнутой на представлении государственного строя и общества. Она не затрагивала вопрос, согласны ли другие стороны жизни народа с разделением на периоды, продиктованные развитием его устроения.

Тем не менее историк, пишущий об общей истории народа, должен задать себе этот вопрос. И пусть его не смущает тот факт, что, будь то история литературы, либо история нравов, либо история искусства, или история экономики, перелом между Средневековьем и Новым временем произошел таким способом, что это невозможно отрицать. Более слабый такой перелом просматривается между историей древних времен и подлинного Средневековья, что является следствием наличия слишком малого числа источников древности.

Нам приходилось догонять Запад аж до начала XVI века, но с конца Средневековья мы уже следовали за его тогдашним развитием, и для нас не является оскорблением, что наша история в познании современной эпохи согласуется с всеобщей историей.

Это признала последняя «Политическая история», изданная в Польской энциклопедии в 1920 году. Однако, будучи коллективным трудом десяти ученых, она не уделила достаточного внимания периодизации истории, так как каждый из авторов ограничивался лишь своей главой. Тем не менее свое произведение они издали в двух частях, обозначив первую из них как «Средние века». Вторая же часть охватила время «С 1506 года до 1775 года». При этом в первой части автор первой главы назвал ее «Периодом до конца XII века».

Само же понятие исторического периода рассматривается в диссертации Владислава Семеньского «Деление истории устроения Польши на периоды», напечатанной во Львове в памятной книге в честь Освальда Бальцера в 1925 году.

Начинается с того момента, когда определенная группа польских племен, проживавших на Одере и Висле, слилась в единое польское государство. Продолжается до середины XIII века.

В этот период наиболее актуальной целью внешней политики является сохранение для государства бассейна Эльбы и Одера до их устья в Прибалтике и оборона границ от немцев. Эта тяжелая и трудная борьба увенчалась победой Болеслава I Храброго и Болеслава III Кривоустого, но с момента раскола Польши эта борьба стала оборачиваться для нее неприятностями.

В 1181 году князья Западной Померании принесли присягу на верность императору Священной Римской империи, а на земле лютичей⁵⁷ к тому времени образовалась марка (маркграфство) Бранденбург⁵⁸. Тем не менее окончательно пограничную линию по реке Одер Польша теряет только в середине XIII века, так как оборонительное значение этого заградительного вала, созданного для Польши полабскими славянами, было полностью утрачено.

Тогда же мы лишились также части земель лютичей, а после гибели Генриха II Благочестивого на поле Легницкой битвы с монголами в 1241 году Силезская область стала все более подвергаться германизации, постепенно утрачивая свои союзнические отношения с Польшей. Правда, этот факт юридически был узаконен только в 1335 году.

Целью же внутренней политики являлась задача поднятия все еще диких польских племен на уровень более высокой организации. Из разрозненных племен необходимо было сформировать единую нацию, позаботиться о ее политическом существовании, а из языческого населения создать христианское общество, способное самостоятельно развиваться и самоотверженно трудиться.

Для достижения этих целей использовалась вся государственная организация. При этом патриархальная и самодержавная монархия опиралась на понятия патриархальной власти, и все население ей беспрекословно подчинялось. Монарх объединял в своих руках все силы народа, являясь единственным источником права и власти. Он также осуществлял как внешнюю защиту, так и внутреннюю организацию не только военной и судебной, но и церковной и экономической системы.

Прежде чем эти цели были достигнуты, то есть на протяжении всего первого периода, польское общество носило на себе ярко выраженный отпечаток подросткового возраста – оно было неспособно что-либо делать самостоятельно и всем своим развитием было обязано жесткой школе, в которую попало. Вся цивилизация, как и христианство, новый экономический и юридический порядок, романское искусство были навязаны сверху, но все это пробивало твердую оболочку древнего язычества, старых правовых обычаев и прежних методов ведения хозяйства медленно. А то из древних времен, чего не затронули перемены, до сих пор сохраняется еще в нравах и обычаях, фольклоре, в мире чувств и воображения.

По мере продвижения цивилизационной работы новшества формировались и множились, освобождая место для разных факторов и отношений, являвшихся подготовкой следующего периода, но всегда остававшихся исключением до того момента, когда им удавалось перебороть прежний порядок вещей. Остановить этот процесс не смогло ни убийство святого Станислава⁵⁹, ни завещание Болеслава III Кривоустого, ни Ленчицкий съезд 1180 года⁶⁰. И хотя их последствием и явилось ослабление монаршей власти, а также усиление позиций церковных и светских магнатов, вельможи при своем стремлении к участию в управлении государством оказались не в силах предложить другие цели и действия.

Патриархальное правление закончилось только после создания отдельных, самобытных сословий. Сначала в таком ключе было организовано духовенство, которое, однако, программу своей автономии, провозглашенную в Привилегии 1211 года, осуществляло только с 1230 по 1260 год. Поэтому, основываясь лишь на этой программе и ее оглашении, говорить о начале нового периода в польской истории невозможно.

Городские немецкие общины, составлявшие в начале XIII столетия еще редкое исключение (в основном в Силезии), в 1240–1260 годах образуются по всей стране уже в таком количестве, что становятся государством в государстве и самостоятельным политическим фактором. Однако патриархальное правление больше всего ослабло по отношению к рыцарству, которое общие привилегии получило уже от Владислава III Тонконогого⁶¹ в 1228 году и от Вацлава⁶² в 1291 году. Тем не менее окончательная автономная организация землевладельцев произошла только с начала XIV века. Поэтому если в качестве границы между периодами было бы взято среднее время автономной организации отдельных сословий, то этот момент выпал бы на середину XIII века.

Мы можем так сделать, потому что именно в этом нам видится полное изменение в целях и средствах тогдашнего государства, которое получает значительное дополнительное ускорение под влиянием нападения монголов в 1241 году. А то, что оставалось от польских первобытных отношений после середины XIII века, было уже исключением, остатками ушедшего периода, обреченными на быстрое или медленное вымирание. И если мы не соглашаемся на слишком раннее начало нового периода, то еще меньше у нас оснований относить его к Кошицкому привилею 1374 года, в котором уже давно утвердившиеся привилегии, самоуправление и автономия сословий нашли только свое высшее выражение.

Начался во второй половине XIII века и продолжался до конца XV столетия.

Целью внешней политики являлось сохранение устья Вислы, единственного тогда значимого канала экспорта через Балтийское море. Для достижения этой цели, а также для победы над пруссаками, которым принадлежал правый берег Вислы, Польша в XIII веке вступила в союз с Тевтонским орденом, а когда союзник превратился во врага, обрушилась на него всеми своими силами. Именно с этой целью велись войны Владиславом I Локетеком, Ягайло⁶³ и Казимиром IV Ягеллончиком⁶⁴.

Вековая борьба с орденом успешно завершилась Торуньским миром 1466 года⁶⁵, и тогда казалось, что окончательный разгром тевтонов является вопросом ближайшего времени. Для победы над орденом Польша намеревалась восстановить контроль над потерянной Силезией, а для этого в 1340 году строит поселения на Красной Руси⁶⁶, эффективно защищает ее от татар, а также входит в союз с Литвой, неся в Литву блага своей цивилизации.

Целью же внутренней политики являлось дальнейшее развитие, которое осуществлялось за счет самостоятельной работы общества, то есть собственными его силами. При этом цивилизация, которая до той поры принималась народом лишь поверхностно, должна была проникнуть в глубины общества и получить ранее неизвестные результаты. Для этого использовалась организация государства и общества, поскольку оба этих фактора уже выступали независимо друг от друга.

Общество состояло из обладавших почти полной автономией в области законодательства, судебной системы и администрирования трех сословий, а именно из церкви, организованных по немецкому праву городов и из осевшего на земле рыцарства. Причем самоуправление этих сословий обеспечивалось за счет отдельных договоренностей с правителем, а формой таких соглашений выступали привилегии.

При этом правитель во внутренние дела сословий либо вовсе не вмешивался, либо влиял на них лишь незначительно. Общественные же повинности, которые правитель мог потребовать от сословий, в привилегиях строго прописывались и доводились до минимума. Если же правитель желал большего, то в таком случае он должен был получить разрешение сословий. Таким образом, задача монарха сводилась к поддержанию баланса между сословиями и решению внешнеполитических проблем. Средства же для выполнения этой задачи он черпал в основном из доходов от огромных владений короны, то есть от имущества, доставшегося ему по наследству (патримония).

Организованный таким образом самостоятельный общественный труд привел к колоссальному прогрессу цивилизации. В ходе изменения обычаев выросла ученость священнослужителей, развивались ремесла горожан, менялись взгляды рыцарей-феодалов. Пробудилась схоластическая латинско-польская литература, а в организации государства отразились и политические понятия. Из романского постепенно развился готический стиль в искусстве, что нашло широкое отражение при строительстве церквей, городов и замков.

Продолжался с конца XV века до упадка Речи Посполитой.

Целью внешней политики являлось сохранение государства в борьбе за существование, которую начали европейские государства с конца XV века. При этом условием выживания для польского государства была опора на берега Балтийского и Черного морей, для чего Польша объединилась с Литвой в единое политическое целое, что было закреплено в Мельницкой 1501 года⁶⁷ и Люблинской униях 1569 года. Поэтому уже с начала XVI века войны она вела за пределами своих хлипких границ на Двине и Днепре. И вела их до самого конца, но в конечном итоге проиграла.

Цель же внутренней политики заключалась в том, чтобы решить высшие цивилизационные задачи, на что сил всех сословий и каждого из них в отдельности не хватало. Она явилась результатом естественного развития вещей, когда сословия уже достигли максимума того, чего могли добиться собственными силами. Так, церковь не могла уже в одиночку нести в народ просвещение и заниматься образованием нации, а торговля, промышленность и сельское хозяйство требовали мощной поддержки для своего развития и завоевания новых рынков сбыта.

Этим целям должна была отвечать новая организация общества, которая не исключала бы его самостоятельного труда, но позволяла бы сосредоточить все силы в руках государства, когда такое фокусирование требовалось для защиты высших интересов. Такое предполагало отказ от средневековых привилегий и опору государства на всеобщие налоги, а с их помощью и на постоянную армию.

Эгоизм же и обособленность сословий должны были уступить место чувству любви к родине и ощущению принадлежности к гражданам государства, без чего народ не смог бы найти в себе сил на трудные и великие свершения. При этом функции государства неизмеримо расширялись, охватывая не только внешнюю политику, но и вопросы поддержания общественного порядка, создавая целый ряд новых задач, неизвестных во времена Средневековья и отвечавших требованиям современного администрирования, цивилизационной и экономической политики.

Работа над этим происходила среди великих потрясших Польшу вместе со всей Западной Европой течений, которые были вызваны открытием Америки, гуманизмом, Реформацией и теорией законов природы. Причем каждое из этих течений затронуло всех, в том числе и низшие слои общества, отразившись на его обычаях и просвещении. Ведь гуманизм с Реформацией в корне изменили направление и ресурсы образования, пробудили польскую национальную литературу, готика уступила место ренессансу, а отблеск итальянского, а затем французского великолепия размыл разницу между сословиями, придав обычаям совершенно новый оттенок. Иностранные слова, которые во множестве впитала в себя Речь Посполитая, стали звучать, по крайней мере, в высших слоях шляхтичей и мещан.

Таким образом, перелом между средневековым и современным периодами наблюдался как в Польше, так и на всем Западе. Вопрос состоит только в том, произошел ли он у нас с западными странами одновременно, то есть уже в конце XV – начале XVI века, или нет? Такой вопрос возникает из-за того, что, несомненно, сходная с Западом организация польского государства происходила вне развития других государств.

Тем не менее слом средневековых привилегий⁶⁸ у нас произошел тоже во второй половине XV века, а в 1505 году была создана начальная государственная власть – сейм, который имел абсолютное право наложения повинностей и введения новых общественных порядков. Правда, сейм, состоявший из представителей шляхты и заботившийся главным образом о ее интересах, не использовал это право должным образом. Сильная, централизованная государственная власть не была создана, а разные средневековые отношения оставались фактически или юридически дольше, чем на Западе. Однако все это не дает нам права увеличивать время господства Средневековья в нашей истории.

Были у нас и попытки отнести начало нового периода до первого междуцарствия. Такое объясняется тем, что работа польского сейма и золотая шляхетская вольность нашли тогда в статутах свое высшее выражение. Но они в конце XV – начале XVI века утвердились уже таким образом, что все отношения были четко отделены от предыдущих. Поэтому решающим в определении начала периода современной Польши должны быть такие условия и задачи внутренней и внешней политики, которые затем круто изменились. Должны были также произойти и перемены в образовании и морали под воздействием гуманизма.

Однако нельзя, как это делает Бальцер, замыкаться на понятии «шляхетской Речи Посполитой, в которой шляхта, получив преимущество в управлении делами государства, лишила ее силы и значения». Это действительно было так, и потому Польша пала. Но это явление распада и упадка не перечеркивает нашей современной истории, имеющей вторую свою сторону. И эта сторона светлая. Она, помимо того что мы стали оплотом христианства и вели победоносные войны, помимо заключенных союзов и объединения с соседними народами и странами, помимо углубления и распространения цивилизации, характеризуется непрерывным совершенствованием Речи Посполитой, которое осуществляли короли, различные партии и выдающиеся мужья из числа дворян в борьбе за создание современного государства.

Труды этих людей, их усилия и борьба как раз и составляют истинное содержание нашей истории с конца XV века. Конечно, шляхта завоевала себе золотую вольность легко и быстро, но дальнейшая история Польши складывалась не из этого, а творилась в обусловленной лучшими факторами борьбе с данной золотой вольностью, в борьбе, которая была слишком долго неэффективной, но неустанной.

Колыбелью европейского населения была Азия, где в западных предгорьях высоких Гималаев поселились арии – племя, отличавшееся крепким телосложением и бодростью духа. Арии занимались главным образом скотоводством, но знали уже хлебопашество, хотя и вели его кочевым способом, переселяясь с одного места на другое и каждый раз обрабатывая новые земли.

Питались они мясом и молоком домашних животных, а также отчасти и хлебом. Из растений же готовили себе какой-то опьяняющий напиток. Арии умели ткать, плести и шить, а поэтому кроме звериных шкур носили также и шерстяную одежду.

Основой всех отношений был род, крепко сорганизованный на начале моногамии. Во всем племени другой власти, кроме патриархальной, не существовало. Религия основывалась на культе природы, и поэтому арии боготворили главным образом ясное небо.

Найдя благоприятные условия для своего развития, племя ариев начало так сильно разрастаться, что, в конце концов, уже не могло найти себе пропитания и помещаться на своей первобытной родине. Вследствие этого от главного ствола стали отпадать отдельные ветви. Оставив древнюю колыбель, они занимали новые, иногда весьма отдаленные места и давали начало новым племенам.

Эти первые переселения, происходившие в незапамятные времена, а точнее, более чем за десять веков до Рождества Христова, совершались по двум великим маршрутам, из которых один вел на юг в Индию, а другой – на запад в Европу⁶⁹.

Память о том великом переселении изгладилась, а узы, некогда соединявшие эти вылупившиеся из одного гнезда родственные племена, оборвались. Однако в языках их потомков, проживающих в Индии и в Европе, сохранилось столь большое, неизгладимое сходство и родство, что это и теперь позволяет нам отличать их от племен другого происхождения и причислять к одной арийской или индоевропейской группе.

Шесть таких великих племен избрали для себя Европу. Причем фракийцы и латиняне заняли два прекраснейших южных полуострова, кельты поселились на западных просторах у берегов Атлантического океана, германцы, разделившись на немцев и скандинавов, осели в самой середине, а славянам и литовцам досталась восточная равнина между Карпатами и берегами Балтийского моря.

На арену исторической жизни в Европе арийские племена вступили не сразу и не одновременно. Первыми пробудились греки, которые после длительного самостоятельного развития достигли вершин цивилизации и под предводительством македонских царей перенесли ее далеко на восток, а расширение цивилизации на запад завещали своим ученикам и наследникам – римлянам. Эту античную цивилизацию, которую римляне, обладая железной волей и применяя строгие законы, использовали как средство подчинения всего мира, полностью переняли и кельты.

Только племя германцев поставило непреодолимый заслон на пути дальнейшего наступательного движения римлян. Самые же тяжелые для них времена Римской империи германцы пережили, организуясь в ходе кровопролитной борьбы под военным управлением королей-воевод и вырабатывая в себе способность к полному повиновению власти, необыкновенную энергию и предприимчивость.

Когда в V веке н. э. Римская империя вследствие внутреннего разложения стала быстро приходить в упадок, германские племена разрушили ее границы и на развалинах этой империи основали собственные государства. При этом вместе с церковной организацией в наследство от римлян им досталась и христианская древняя цивилизация. Однако германские племена взяли от нее только обломки и, вдохнув в них свой дух, построили из этих обломков новую форму общества и государства, в котором всякая власть действует во благо личности, а человек перестает быть орудием в руках государства, как это было в Греции и Риме.

В худших условиях, вдали от древней цивилизации, находились славяне, называвшие себя сербами. Первоначально, не позднее V века до н. э., они заняли равнину между Вислой, Доном и Днепром, соприкасаясь на западе с германцами и уступив берега Балтийского моря своим ближайшим родичам – литовцам, которые разделялись на собственно литовцев, латышей и пруссов. С севера их соседями были финские племена, принадлежащие к другой, монгольской расе, а на юге и востоке они граничили со скифами и сарматами, которых современная наука тоже причисляет к арийской расе, но к ее азиатской ветви.

При посредничестве скифов, которые соприкасались с греческими колониями на берегу Черного моря, а также напрямую из римских поселений на Дунае славяне путем меновой торговли получали много ремесленных изделий и произведений искусства. Это, конечно, повышало уровень их цивилизации, но не могло оказать значительного влияния на их развитие.

Зато по мере дальнейшего развития славянам многое приходилось претерпевать не только от варварских, но и от более сильных германских племен, которые время от времени их покоряли, а также от нашествий восточных варваров – монголов. Однако им удалось пережить все напасти и набеги до того счастливого момента, выпавшего на их долю в V веке н. э., когда началось переселение германских народов.

Именно тогда на историческую сцену выступает племя, уже давно имевшее общее название венеды и тогда уже разделенное на славян и антов. Оно заняло покинутые германцами земли, вытеснило их остатки и расселилось на всем пространстве от истоков Волги и Днепра до Эльбы, Адриатического, Средиземного и Черного морей. При этом почти единственное отличие у ветвей данного племени составляли лишь незначительные различия в языке.

Тем не менее западные славяне отличались от восточных, а те, в свою очередь, после занятия Фракийского полуострова⁷⁰ разделились на восточных и южных. В западной же группе по наречиям стали различаться чешская и польская ветви, в южной (словенской) группе – сербская, хорватская, словенская и болгарская ветви. А вот восточная группа (русская) представляла собой наиболее однородное целое.

Таким образом, славяне непосредственно столкнулись с цивилизацией только в V веке н. э. и уже тогда очутились в таких же условиях, в каких германское племя находилось с незапамятных времен, развиваясь в соседстве с римлянами. Поэтому славяне не могли даже мечтать о том, чтобы сравниться с германцами и вступить с ними в борьбу за ту роль, которую те начали играть на исторической сцене. Ведь хотя германцы и продолжали оставаться варварами, но тем не менее обладали крепкой организацией.

А вот славянам такой организации недоставало. Делясь на бесчисленное множество мелких племен, не имевших прочного соединения между собой и рассеянных на огромном занятом ими пространстве, они занимались охотой, пчеловодством, скотоводством и преимущественно хлебопашеством, к которому сама природа занятых ими просторов привела их раньше, чем западных германцев.

Быстро отойдя от кочевого и военного образа жизни, славяне не выработали в себе уважение к закону и деспотической власти, не понимая, какую силу дает внутренняя дисциплина и солидарность. Свою задачу они видели лишь в том, чтобы, пользуясь благоприятными условиями, прочно закрепиться на занятой земле, определить границы своих территорий, отражать нападения и, постепенно усваивая плоды старшей цивилизации, фокусироваться и объединяться в правильно развивающиеся, хорошо организованные народы и государства с сильной властью. И эту задачу славяне выполняли на протяжении пяти веков с того момента, когда они окончательно перешли к оседлому образу жизни, то есть с VI по X столетие н. э.

В сплоченный народ и сильное государство легче всего организовались те группы разрозненных мелких славянских племен, в которых вследствие их завоевания к славянской крови примешивалась кровь какого-либо чужого племени, более склонного к активной политической и общественной жизни, до которой славяне из-за своей традиционной розни и чрезмерного свободолюбия еще не доросли. Такое чуждое племя покоряло несколько мелких славянских племен, уничтожало их своеобразие, навязывало им свое однородное государственное устройство, династию и название, смешиваясь, в свою очередь, со славянским населением, ассимилируясь с ним и принимая его обычаи и язык. Именно такому историческому факту обязаны своим возникновением народы и государства болгар и Руси.

Болгары, являясь ветвью монгольской расы, во второй половине VII века (в 678 г.) вторглись на территорию, расположенную по нижнему течению Дуная, покорили жившие там славянские племена и основали грозное для всех соседей государство. Расселившись среди более многочисленного славянского населения, они очень скоро смешались с ним, образовав болгарский народ, у которого славянский элемент в языке и обычаях получил абсолютное преобладание.

Ту же роль, но уже спустя два столетия, по отношению к северным славянским племенам, поселившимся вдоль Днепра и Двины, исполнили варяги, иначе называемые руссами. Организуясь в многочисленные военные дружины, они в те времена под именем норманнов отправлялись из Скандинавии на грабеж и завоевания, став настоящим ужасом для всей Западной Европы. Вот это скандинавское племя, вернее, одна из его военных дружин, под предводительством Рюрика овладела Новгородом и Киевом (в 862 г.) и, опираясь на скандинавскую военную машину, основала здесь во второй половине IX века огромное государство под названием Русь.

Но и тут по сравнению с покоренными племенами завоеватели были слишком малочисленны. И им удалось постепенно подчинить себе столь большую территорию только потому, что они принимали в свои ряды славян. А это, в свою очередь, способствовало быстрому ослаблению и утрате ими своих национальных отличий. Приняв же славянский язык, норманны бесследно растворились в славянском обществе, оставив ему только свое имя, династию Рюриковичей и устроение созданного ими государства.

Усилению и дальнейшему развитию возникших таким образом обоих государств во многом способствовало влияние византийской церкви и самой Византийской империи, которая к тому времени уже совершенно ослабла и поэтому не могла думать о покорении славянских земель и об уничтожении их самостоятельности. Она заботилась только о собственной защите, так как вооруженные рати болгар и руссов не раз стояли у стен Царьграда, как, например, дружины болгарского хана Крума (755–814) в 813 году и русского князя Олега в 907 году.

Для того чтобы оградить себя от таких нападений, у византийских императоров было только одно действенное средство – распространение своей цивилизации среди воинственных варваров, а также подчинение их нравственному влиянию и авторитету Константинополя. И это им вполне удалось.

Приняв в 864 году вместе со своим народом крещение из рук греческих епископов, болгарский царь Богорис Михаил⁷¹ временно устранил их влияние и обратился к папе Николаю I. Однако уже в 870 году он признал главенство византийского патриарха над своей церковью. В 988 году также с помощью греческих священников Владимир Великий ввел христианство и Восточную церковь⁷² на Руси, а женившись на греческой царевне Анне, открыл широкий доступ византийскому влиянию на свой двор и государство. И влияние это простиралось чрезвычайно далеко, так как абсолютизм восточных императоров вполне соответствовал устремлениям болгарских и русских государей, предлагая им готовые формы для подражания.

Между тем Восточная церковь уже давно утратила прежнее значение и не могла идти ни в какое сравнение со свободно развивавшейся Западной церковью. Служа во всем государству и будучи политическим учреждением, она не представляла идеи свободы, как на Западе, не поддерживала самобытности общества и вместо того, чтобы бороться с самодержавием государей, служила для него самой сильной опорой.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что Византийская империя, ее церковь и право дружно воздействовали на болгар и Русь, а в их общественных и политических учреждениях отчетливо просматривался перевес византийского влияния как фактора, довлеющего над славянскими и даже скандинавскими традициями.

Под тем же влиянием, но без примеси чуждого племени стал наконец развиваться и пробуждаться к самостоятельной жизни сербский народ, который жил на берегах Дуная в соседстве с болгарами, но к западу от них. В XIII веке сербы сорганизовались в сильное государство, опиравшееся на византийские учреждения, как в церковном, так и в политическом отношении.

Византийская цивилизация Востока еще в пределах сербского государства сталкивалась со своей грозной соперницей – римской цивилизацией Запада. Но настоящей ареной их соперничества и борьбы стала территория нынешней Австрии, которую тогда заселяли мелкие славянские племена, не связанные между собой никакими прочными узами. Причем силы противников долго были примерно равными.

При этом славянские народы склонялись на ту сторону, которая предлагала им наиболее благоприятные не только цивилизационные, но и политические условия. Поэтому, как видно, на окончательный результат этой борьбы повлияли чисто внешние и, можно сказать, случайные обстоятельства.

Рассматривая данный вопрос с такого ракурса, мы легко поймем, почему сначала перевес был на стороне Восточной церкви и цивилизации. Ведь Восточная церковь в своей апостольской деятельности не только не встречала никакого сопротивления со стороны слабой Византийской империи, а, наоборот, получала от нее деятельную поддержку. Обращая же в христианство славянские племена, она пробуждала их и к самостоятельной политической жизни.

А вот положение римской церкви было совсем иное. Вопреки собственной задаче, а может быть, и против своей воли она полностью солидаризировалась с пагубной политической системой, которую ей навязала германская империя⁷³. Дело заключалось в том, что в конце VIII века на Западе развилась теория, гласившая, что верховная власть над целым миром должна принадлежать императору и папе. При этом императору отводилась роль главы светской власти, а папе – духовной, где оба должны были взаимно поддерживать друг друга.

Следует признать, что эта теория некоторое время помогала папам расширять пределы их влияния и добиться решительного перевеса над Константинопольским патриархатом. Но за это она возложила на германский народ и императора миссию распространения христианства среди языческих племен. Германцы же пользовались этой миссией как средством для покорения и уничтожения славянских племен, пребывавших в язычестве.

В результате вместо проповедников, которые приходили бы к язычникам со словами любви и проповедью учения Христа, славянские племена ежегодно видели в своих землях вооруженные отряды немецких рыцарей, которые под предлогом войны с неверными огнем и мечом опустошали их территории, убивая или угоняя в неволю население. Император же присоединял к своим владениям завоеванные подобным образом земли, предварительно отданные ему папами, строил в них укрепленные замки и оставлял там сильные гарнизоны.

Германское же духовенство воздвигало среди еще дымящихся развалин славянских храмов и селений кресты и церкви, в которых должны были молиться оставшиеся в живых рабы из числа славян и немецкие колонисты. Конечно, папы нередко с ужасом смотрели на такое апостольство и часто были готовы поддержать любое добровольное стремление славян к принятию христианства. Они даже приветствовали возникновение новых христианских государств, которые освободили бы римскую курию от давления империи, но у них на протяжении длительного времени не хватало сил для воплощения в жизнь такой задачи. К тому же, не имея непосредственных контактов со славянскими народами, папы были лишены и влияния на них.

В результате положение славянских племен, граничивших на западе с немцами, было отчаянным, и им не оставалось ничего иного, как ввиду общей опасности объединяться для коллективной защиты и в кровопролитной борьбе учиться у врага, как нужно организовываться и бороться с ним его же оружием. Вот каким образом началось воздействие на славян со стороны западной цивилизации.

Впервые для отпора немцам и монгольскому племени аваров, вторгнувшемуся в древнюю Паннонию⁷⁴, западные славянские племена и народы в VII веке от Рождества Христова объединились в большой военный союз⁷⁵ (633–662) под предводительством Само. Само отразил нашествие аваров и в битве под Вогастисбургом в 631 году нанес решительное поражение франкскому королю Дагоберту. Однако это первое объединение славян оказалось непрочным – союз после смерти Само распался, и немцы вновь получили перевес в отношении славянских племен, начавших действовать разрозненно.

Словенцы (хорутане) первыми подчинились баварским герцогам, которые, присоединив их к своему государству, начали процесс германизации посредством немецкой колонизации. При этом любые признаки политической и общественной самостоятельности словенцев нещадно уничтожались, а их самих стали использовать в наступательных действиях против хорватов.

Карл Великий⁷⁶, будто бы заступаясь за словенцев, разбил и рассеял аваров, но одновременно в 789 году переправился с войском через Эльбу и победил боровшиеся между собой полабские племена, а несколько позже покорил чехов и усмирил даже хорватов, начав везде навязывать христианство и проводить германизацию.

Новый спаситель славян появился лишь в 822 году в лице князя моравов Моймира⁷⁷, который не только объединил соседних славян в большой военный союз, но и начал искать против немцев более действенное, чем оружие, средство. Победив свое отвращение к христианству, Моймир позволил окрестить себя зальцбургскому епископу и начал основывать церкви, рассчитывая таким путем лишить немцев предлога для борьбы со славянами, как язычниками, и приобрести для своего народа право на самостоятельное существование.

Однако вскоре моравы убедились в том, что подчинение влиянию немецкой церкви ведет лишь к политической зависимости от немцев, что епископы заботятся не столько об их обращении, сколько об их порабощении под предлогом апостольской деятельности. Поэтому нет ничего удивительного, что вскоре моравы стали искать менее опасную для себя цивилизацию. В результате наследник Моймира Ростислав⁷⁸ прекратил отношения с немецкой духовной иерархией, пригласил из Константинополя новых духовников Кирилла и Мефодия и с их помощью в 863 году ввел славянский церковный обряд.

Казалось, что Царьград одержал полную победу над Римом. Но политические соображения заставили славянские племена обратиться к Риму и для защиты от немцев требовать торжественного одобрения своего христианского обряда, добиваясь с ним союза. Такое римская курия, естественно, встретила с большой радостью, поскольку это предоставляло ей желаемую возможность освободиться от влияния немцев.

Вопреки желанию немецкой духовной иерархии папа римский Адриан признал славянский церковный обряд и назначил Мефодия епископом Моравии и Паннонии. Вот таким оригинальным образом с санкции Рима среди западных славянских племен начала распространяться восточная цивилизация, которая перевалила даже за Карпаты и, пустив глубокие корни, принесла спасительные плоды. Их результаты заметны и спустя много веков.

Немецкое латинское духовенство, однако, не собиралось сдаваться, и после многих лет раздоров и борьбы, когда умер Мефодий, ему удалось в 885 году добиться от Святого Престола отмены славянского церковного обряда и иерархии. В Моравии же сохранилась отдельная от немцев епархия, но с латинским церковным обрядом.

Великоморавский союз, еще более укрепившись благодаря христианству и получив великого вождя в лице Святополка (870–894), смог отразить нападения немцев и включил в свой состав чехов, полабских сербов, а также, вероятно, силезцев и вислян⁷⁹. Все, казалось, предсказывало ему блестящую будущность, как вдруг в конце IX века на него обрушилось совершенно непредвиденное бедствие, в корне изменившее историю западного славянства.

Дикие орды венгров напали на славян, уничтожили при содействии немцев, всегда готовых на подобные дела, великоморавское государство, искоренили только что привитое христианство и цивилизацию и, поселившись в Паннонии в землях по среднему течению Дуная, разделили славянство на две части – западную и южную. При этом связи чешских и моравских славян с Царьградом были разорваны, а сами племена оказались под исключительным влиянием немцев.

Чешские племена, начавшие объединяться под охраной моравского союза и организовываться под управлением могущественной династии Пржемысловичей⁸⁰, теперь из страха перед венграми вынуждены были прибегнуть к покровительству немцев. Их князь Борживой I (852–888) в 871 году принял латинский церковный обряд и политические учреждения Запада.

Немцы, временно отойдя от политики уничтожения, согласились на эти условия, поскольку венгры были опасны и для них. Чтобы обезопасить себя, они стремились оградиться от них вассальным славянским государством.

Таким образом, возникшее чешское государство приобрело возможность внутреннего развития, оберегая тем самым славянский элемент от германизации. Чешский князь Болеслав I Грозный (915–967) в 955 году отвоевал Моравию у венгров и расширил свою власть вплоть до Кракова. Но, признав верховенство германских императоров и войдя в состав германского государства⁸¹, Чехия уже не могла встать во главе всего западного славянства, организовать его в единое государство и вести борьбу с немцами. Она не смогла исполнить ту великую миссию, которая досталась в удел более счастливой Польше.

В условиях, похожих на те, в каких жили чешско-моравские племена, находились и очень близкие друг к другу по происхождению, обычаям и языку славянские племена, из которых позднее образовались польский народ и государство. Поэтому они имеют общее название польских славян, проживавших на огромной равнине к северу от Чехии, гранича с Балтийским морем и занимая территорию по обоим берегам Одера и Вислы вместе с многочисленными притоками к ним.

В то время все это огромное равнинное пространство сплошь было покрыто девственными лесами. В плодородных низинах росли в основном исполинские вековые дубы, грабы, буки, березы и липы, а на возвышенностях – лиственницы, пихты, ели и сосны. Такого рода лес создавал особые климатические условия и представлял собой естественное хранилище влаги. Поддерживая более низкую температуру, он превращал приносимые западными ветрами водяные пары в почти непрерывные дожди, сберегая влагу в густой тени. Ведь солнечным лучам было трудно извлекать ее оттуда, а ветры, шумевшие над вершинами деревьев, не могли уносить ее на восток в далекие степи.

Вследствие этого наш край представлял собой огромное, постоянно расширяющееся хранилище воды. Земля, пресыщенная влагой, могла впитать в себя только незначительную ее часть. Другая, тоже небольшая ее часть удерживалась на поверхности, образуя бесчисленное количество озер и болот. Поэтому основная масса воды вынуждена была прокладывать себе естественные пути к близкому Балтийскому морю. Такими водными путями являлись Эльба (Лаба), Одер (Одра) и Висла. Однако ни одна из этих рек не имела тогда постоянного русла. Они разливались на несколько квадратных миль, затопляя соседние леса и образуя обширные трясины, делавшие само русло недоступным.

При этом реки после каждого наводнения меняли свое русло, набрасываясь с неудержимой яростью на соседние леса, опрокидывая их и пробивая себе новый путь среди торчавших пней и корней старых дубов и буков. Причем зачастую реки и вовсе исчезали, распадаясь на бесчисленное множество рукавов, образуя массу больших и малых островов, чтобы затем ниже по течению вновь появиться из поросших кустарником заболоченных озер.

Жителей среди бесчисленных рек, болот, озер и обширных дремучих лесов было немного. Для поселения они выбирали себе места посуше. А для того чтобы защитить себя от диких зверей и не менее диких врагов, строили свои жилища на многочисленных островах посреди озер, а еще раньше и на самих озерах, вбивая в них тысячи свай, следы от которых сохранились и по сей день. Причем такие жилища соединялись с ближайшим берегом длинными мостами, которые в минуту опасности могли подниматься.

Население жило охотой, рыбной ловлей, пчеловодством, скотоводством и хлебопашеством. Однако сельское хозяйство имело лишь второстепенное значение, поскольку необъятные леса давали много дичи, а широко разлившиеся воды изобиловали рыбой. К тому же обширные луга и дубравы позволяли без всякого труда содержать лошадей, крупный и мелкий скот.

Тем не менее по мере роста числа населения сельское хозяйство постепенно развивалось и с началом корчевания лесов стало приобретать все большие размеры. Посреди лесов появились обширные поля, а возле Варты они вообще раскинулись так далеко от лесов, что местных жителей стали называть полянами.

Хозяйство велось только для личных нужд за счет переработки сырья, и поэтому предметом торговли могли выступать только воск, добываемый из многочисленных лесных ульев, и дорогие меха, а в Померании – янтарь. Причем продавались и рабы.

В роли торговцев очень скоро стали выступать в основном евреи, которые вывозили купленный товар на Восток и в Испанию. Об экспорте, а следовательно, о более широком производстве зерна или крупного рогатого скота тогда никто не мог и думать, хотя бы потому, что этого не позволяли имевшиеся тогда средства коммуникации.

Существовало два вида таких средств. Там, где было возможно, пользовались спокойными водами и доступными берегами озер, соединявшихся естественными каналами. Реки только местами облегчали коммуникацию, но роли крупных водных торговых артерий из-за отсутствия постоянных русел играть не могли.

Главными являлись сухопутные торговые пути. При этом дороги прокладывались по местам, где почва была суше. Они извивались, словно змеи, среди болот и топей, по которым иногда приходилось настилать тянувшиеся на многие мили гати. Такие настилы обычно вели в те места, где реки, стесненные высокими берегами, были более удобны для переправы.

Через торговлю, преимущественно меновую, в край завозились плоды более высокой цивилизации, какие сегодня при раскопках мы находим в большом количестве. Причем с древнейших времен существовало два торговых пути, шедшие к берегам Балтийского моря, где собирался дорого ценившийся в античном мире янтарь. Один путь шел с юга из Италии, а другой – с юго-востока из греческих колоний, располагавшихся по берегам Черного моря.

Таким образом, на нашей территории встречались две цивилизации. Конечно, характер и значение влияния каждой из них в течение веков, особенно после переселения народов, менялись. Через франкское государство и Чехию к нам приближалась цивилизация Запада, а через Русь с трудом проникала цивилизация Востока. Позже же ареной самостоятельной торговли, а вместе с ней и распространения цивилизации среди ближайших племен, а затем при их посредничестве и среди живших в отдалении племен сделались берега Балтийского моря.

Однако насколько слабо было это культурное влияние, лучше всего видно из того, что, за исключением, пожалуй, одного Поморья, население нигде не сосредоточилось в одном месте и городов не знало.

Прямых источников, характеризующих социальный строй польских племен до создания государства, у нас нет. Тем не менее можно с большой вероятностью предполагать, что он основывался на ощущении близкого или далекого родства.

Население территориально расселялось, сгруппировавшись по семьям и родам, состоявшим из нескольких или десятков семей. Большое число родов, в свою очередь, объединялось в так называемые люды, а те – в племена, складывающиеся из определенного числа людов. При этом экономическая организация, которая на протяжении веков проходила через различные, не поддающиеся определению общинные типы вплоть до индивидуального хозяйства, основывалась на союзах семьи и рода. Эти союзы, остававшиеся под властью отца семьи и главы рода (старейшины), заботились о своих членах и обеспечивали им защиту.

Народные союзы сохранились и в организации государства Пястов. При этом несколько родов, связанных между собой кровными узами и проживавших поблизости друг от друга, по-прежнему составляли люд. Каждый такой люд насчитывал несколько тысяч человек. Он чуждался других людов и имел свое особое управление.

Верховная власть в нем принадлежала вече, то есть собранию всего люда, на котором предводительствовал старейшина. Вече решало вопросы о войне и мире, разбирало судебные тяжбы и вообще ведало всеми важнейшими делами. Решения веча в исполнение приводили старейшины, и главным образом князья, существовавшие, впрочем, не у всех людов. При этом у людей, составлявших один люд, сохранялось столь живое осознание кровного родства, что они смотрели на вече как на собрание рода, а на князя, там, где он был, – как на его главу. Именно на этом чувстве основывалось уважение к вечевым постановлениям, княжеским приказам и повиновение им.

Население было редким, а невозделанной земли так много, что использованные поля часто бросались, а их бывшие владельцы в поисках лучшего поля переносили свои жилища на новые места. Никто в люде не дорожил правом владения своим куском земли, никто не назывался его собственником, и никто не отмежевывался от других соплеменников. Однако при этом каждый люд очень стойко защищал занятую им территорию от других людов, считая себя единственным ее владельцем и собственником. Ведь земля принадлежала не отдельным лицам, не семье, не роду, а всему люду. Но там, где устанавливалась абсолютная княжеская власть, там собственником земли становился князь.

Центром общественной и хозяйственной жизни каждого люда являлся «грод», или «гродзиско», представлявший собой место, укрепленное самой природой, то есть находившееся или на возвышенности, или среди непроходимых лесов и болот, окруженное к тому же рвом, валом и засеками. Именно там люд собирался на вече, поклонялся богам, обменивался плодами своего земледельческого и ремесленного труда, создавал запасы на случай нужды. И именно сюда в случае опасности члены этого люда сносили свои пожитки, защищая их всеми силами.

В мирное же время в гроде находилась постоянно меняющаяся стража или гарнизон, но в целом этот грод был пуст и не походил на город в его истинном значении. Однако если у люда был князь, то он жил в нем, а его многочисленный двор придавал гроду больше жизни, что повышало его значение. Но все это настоящим городом его все-таки не делало.

Все славяне, жившие на территории между Эльбой и Вислой, были язычниками и почитали бога под разными именами. Лютичи, например, поклонялись Даждьбогу, сыну Сварога, как богу солнца и огня. В померанских племенах бога называли Святовитом и Яровитом, а у ругов – Руевитом, а также Треглавом. Кроме того, народная фантазия создала бесчисленное множество второстепенных добрых и злых духов как представителей творческих и разрушительных сил природы, которыми наполнялись леса и рощи, поля и пустоши, реки, ручьи и озера, деревья и цветы. Веруя в загробную жизнь, славяне приносили в дар покойникам, тела которых сжигались, напитки и кушанья.

Эта религия, богатая обрядами, суевериями и колдовством, столь разная в своих проявлениях, представляла собой, однако, определенное соединительное звено между людами, которые во всем остальном отличались один от другого. Несколько или даже десятки родственных людов, поселившихся рядом и составлявших одно племя, имели одинаковые религиозные представления, признавали одни и те же божества, одинаково их называя и поклоняясь им.

Обычно они имели даже один храм, в котором стояло изваяние верховного бога и который являлся центром всей их религиозной жизни. В определенные времена года там собирались все люды, принадлежавшие к одному племени, или, по крайней мере, их представители, которые от их имени приносили богу жертвы, так называемые «объяты», занимались предсказаниями и молились.

Такие святыни или, по крайней мере, рощи и священные места, а при них жрецы имелись, в частности, в Ретре⁸² у лютичей, в Щецине у померанцев и в городе Арконы⁸³ на острове Руян (ныне Рюген), которые сохранялись еще очень длительное время.

Аналогичной должна была быть религия и у других польских племен. Однако достоверных сведений о ней не сохранилось, так как ни один из апостолов христианства об этом не писал⁸⁴.

С течением времени религиозная общность превратилась в основу политического единства в пределах каждого племени. В момент общей опасности люды, принадлежавшие к одному племени, собирались у храма своего божества, где заключали союз для отражения нападения, выбирали одного вождя, а потом подчинялись его приказам. И чем чаще происходили неприятельские нашествия, чем больше они угрожали польскому славянству, тем теснее сплачивались люды одного племени, тем крепче становился племенной военный союз и тем более усиливалась его верховная власть.

А вот стремление к общему единству у польских племен отсутствовало полностью. Постоянные раздоры и междоусобицы разделяли их до такой степени, что даже при нашествии чужестранных врагов одно славянское племя нередко сражалось под вражескими знаменами против другого. Каждое племя развивалось обособленно, и бывали случаи, когда одно племя раскалывалось на два отдельных союза. Так, например, западные люды поморского племени развивались отдельно от восточных, которые назывались кашубами. При этом границей между ними служила речка Персанта. То же самое наблюдалось и в Силезии, где ополяне шли своей особой дорогой.

Тем не менее на протяжении очень длительного времени трудно было найти более глубокие основополагающие различия между всеми этими людами и племенами. Их сближали одинаковое происхождение и близость языка. Но больше всего их сплачивала территория, на которой они поселились. Плодородная, богатая лесами и водами равнинная земля давала легкое пропитание своим немногочисленным обитателям и не вынуждала их вести тяжелую борьбу за существование, не строя никаких больших препятствий, какие им пришлось бы преодолевать. Однако это не способствовало развитию у жителей силы воли, предприимчивости и энергии. Такие условия делали их кроткими, гостеприимными и благородными, но вместе с тем на удивление легкомысленными, непредприимчивыми и беспечными, что проявлялось в их песнях и плясках без заботы о завтрашнем дне.

От долгой спячки польских славян пробудило лишь бряцанье оружия немцев, которые в начале IX века от Рождества Христова приблизились к их границам. Необходимо было проснуться, пробудиться к жизни и действиям, иначе грозная и организованная сила германцев могла их всех поглотить. Свирепый немецкий удар, нанесенный по соседним с немцами племенам, не мог не отразиться на тех племенах, которые проживали в глубине края и чувствовали себя до той поры неуязвимыми. Поэтому в период исторического развития и жизни все племена одновременно вступили именно в IX веке.

В наихудшем положении находились полабские племена, а именно: ободриты, занимавшие клин между нижним течением Эльбы и Немецким морем⁸⁶ (ныне Гольштейн и Мекленбург), лютичи, называвшиеся также вильками, жившие по среднему течению Эльбы и опиравшиеся на Одер и Балтийское море, и, наконец, лужичане или сербы, граничившие с чехами между реками Сола и Бобжа (Лужица и Мейсен) и принадлежавшие по наречию уже к чешской группе.

Эти племена в противостоянии с более организованными и сильными немцами были обречены на полное уничтожение. Ни к чему не приводили ни геройская храбрость полабских славян, ни даже их блистательные победы.

Здесь уместно будет напомнить, что они сбросили иго, наложенное Карлом Великим, но через сто лет Генрих I Птицелов вновь покорил их. Полабские славяне опять отвоевали свою свободу, однако в скором времени маркграф Восточной Саксонской марки Геро снова оказался победителем. И так повторялось постоянно. Причем каждый раз немцы уничтожали часть славян, отодвигали дальше на восток свои границы, присылали колонистов, вводили свое управление, основывали епископства и окончательно овладевали частью края, некогда принадлежавшего славянам.

В этих восточных пределах немцы образовывали так называемые марки или маркграфства с военной организацией: Мейсенскую – на землях сербов и Северную (называвшуюся позднее Бранденбургской) – на землях лютичей. При этом маркграф являлся почти самостоятельным государем. Он объявлял и вел войны, заключал мир, решал дела без апелляции к императору, и горе было бы тому, кто бы осмелился ему сопротивляться.

Между тем полабские славяне вместо того, чтобы подражать немцам, брать на вооружение их лучшую организацию, принимать христианство и культуру, из ненависти к ним упорно держались своей языческой религии, древних обычаев и немощного общественного устройства. Временно объединяясь в племенные союзы, они вследствие раздоров и несогласий вскоре снова разделялись – каждый «люд» отстаивал свою особенность, а поставленный племенем вождь не всегда мог рассчитывать на повиновение. Поэтому немцы, благодаря своему единству, настойчивости и лучшей организации, в конце концов всегда их побеждали.

То же самое можно сказать и о поморянах. Жившие у моря и защищенные от опустошительных набегов, они рано завязали отношения с Данией и Скандинавией, развили у себя торговлю, промышленность и мореплавание. Поморяне первыми основали на морском побережье поселения, которые по численности жителей, занимавшихся торговлей и ремеслом, могли называться городами. Однако они отличались чрезвычайным консерватизмом, упорно держась за старинные понятия, религиозные и политические установки. При этом сословие жрецов, которого у других людов не существовало, отстаивая свое положение и политическое значение, с такой величайшей ревностью защищало язычество, что может показаться, будто бы вся энергия поморян была направлена на достижение этой цели.

Совсем в иных условиях находились мазовшане, или мазуры. жившие дальше к востоку по среднему течению Вислы и постоянно сталкивавшиеся с пруссами, литовцами и ятвягами, окружавшими их с севера и востока. Частые нашествия северных и восточных варваров выработали у этого племени воинственный дух, создав из него своего рода древнейшее польское казачество.

Победоносно отражая нападения врагов, мазуры отстаивали свое право на существование. Однако образ жизни, который при этом они вынуждены были вести, препятствовал всякому их развитию – мазовшане постоянно отрывались от земледелия и сделались в результате совершенно диким племенем, жившим почти исключительно охотой и разбоями, что на несколько веков отодвинуло назад его культуру.

О вислянах⁸⁷, живших на северном склоне Карпат в верхнем течении Вислы и Сана, известно, что у них было два древних княжеских «грода» – Краков и Вислица под управлением собственного князя. Покоренные Святополком около 879 года, они вошли в состав великоморавского государства и вследствие этого пользовались плодами просветительской миссии святого Мефодия и, скорее всего, имели даже своего епископа, отправлявшего богослужения сначала по славянскому, а потом по латинскому церковному обряду. После распада великоморавского государства висляне в начале X века восстановили независимость, но уже в середине того же столетия как минимум в западной части своей территории вместе с Краковом подпали под власть чехов.

Еще меньше нам известно о слензанах или слензаках, господствовавших на верхнем течении Одера до Судет. Кажется даже, что население восточной части позднейшей Силезии составляло особое племя ополян. Однако в Силезии, как и в землях вислян, самостоятельной политической жизни не отмечалось, и их жители начало более высокому развитию не положили.

Тогда они еще не доросли до выработки новых широких намерений и не пробудились к выполнению высшей исторической миссии.

А миссия эта заключалась в том, чтобы объединить все славянские племена от Карпат до Балтийского моря в один народ и единое государство и создать, таким образом, силу, которая могла бы устоять перед напором немцев, усмирить восточных и северных варваров, а также открыть широкие ворота для проникновения христианской цивилизации.

Исполнение этой миссии взяли на себя поляне – племя, проживавшее в самом сердце польского славянства, прикрытое поморянами с севера, лютичами с запада, слензанами и вислянами с юга и мазурами с востока. В их землях, лежавших вдоль берегов реки Варта, имелась система озер, которые для поддержания высокого уровня воды соединялись между собой естественными каналами и обладали твердыми, доступными берегами, что способствовало обмену предметами первобытной культуры. Кроме того, находя среди озер поля, пригодные для возделывания, племя полян спокойно развивалось и наблюдало за происходящим вокруг него. Это позволяло предвидеть, чего стоит ожидать в скором времени, что и ему предстоит борьба с немцами за свое существование. А предвидя такое, поляне соответствующим образом готовились и организовывались⁸⁸.

О том, каким образом слабая племенная организация сменилась государством, история умалчивает. Этого явления не объясняют также былинные предания польских славян, которые жившие позднее летописцы переделывали и соединяли, как им заблагорассудится. От последних ничем не отличается и Длугош, слепивший в одно целое все эти легенды, начиная от предания о Краке – воеводе, убившем гнездившегося в пещере Вавель дракона и основавшем город Краков, сказания о бросившейся в Вислу Ванде, переходящие в притчу о добывающем корону государства на состязании Лешеке⁸⁹ и легенду о съеденном мышами князе Попеле, и кончая преданием о гостеприимно принявшем странников Пясте.

Некоторые современные ученые, которые не считают эти легенды измышлением летописцев XII и XIII веков и не относят их к мифам, пытаются извлечь из них историческую нить, относя их к традиции династии Пястов, сменившей старую династию, окончившуюся на Попеле. Ведь историческое содержание и становление польского государства в любом случае связаны со сказанием о Пясте.

Согласно повествованию древнейшего нашего летописца Галлуса, в Гнезне одновременно праздновали пострижение своих сыновей князь этой земли Попель и бедный селянин Пяст со своей женой Ржепкой. Тогда по тайному предначертанию Бога в Гнезно прибыли два странника. Жестокий и гордый владыка Попель оттолкнул их, а Пяст, наоборот, принял со всем гостеприимством. В благодарность за это странники сотворили чудо и так преумножили скромные кушанья и напитки, приготовленные Пястом, что тот пригласил князя Попеля с его гостями на пострижение своего сына и пышно их угостил. При пострижении сына назвали Земовитом, что говорило о том, что в будущем ему предстоит совершить великие дела (имя состояло из двух частей – «зем», то есть земля, и «вит» от слова «витязь», что в совокупности означало «богатырь, собирающий земли»).

Так оно и произошло. Земовит рос в силе и доблести, пока Господь Бог не сделал его польским князем, а Попеля с потомством окончательно искоренил – свергнутого с трона Попеля сожрали мыши. Земовит же путем военных действий расширил границы своего государства, а начатое им дело продолжили его сын Лешек и внук Земомысл. А вот сын Земомысла Мешко или Мечислав является уже строго исторической фигурой.

Это предание, положившее начало семейной традиции Пястов, имеет преимущество в том, что не позволяет нам искать истоки Польши в авантюрных гипотезах, которые выдвигали новые историки, и объясняет ее образование постепенным завоеванием и объединением польских людов князьями одного из этих людов. Такое предположение самое простое, а следовательно, наиболее правдоподобное и лучше всего объясняет, каким образом появилась более поздняя система внутреннего устройства Польши.

Сильный натиск немцев на полабских славян в IX веке неизбежно должен был косвенно отразиться и на людах, принадлежавших к племени полян. Среди возникших вследствие этого завихрений у отдельных людов усилилась власть князей-воинов, что ослабило влияние вече.

Один из таких князей, вероятно Гнезненский и, может быть, Земовит, явившийся основателем новой династии, начал присоединение соседних людов. При этом один люд помогал ему в покорении другого, а затем уже оба этих люда – третьего и так далее. Таким путем князь и его наследники либо силой подчиняли себе все больше людов, либо объединяли их под своим скипетром на добровольной основе, соединяя в единое целое люды, принадлежавшие к одному Полянскому племени, кладя, таким образом, начало образованию польского государства. Причем сформированная на постоянной основе князем воинская дружина, которая его всегда окружала, обеспечивала ему повиновение народа, подавляя возможные бунты и вооруженное сопротивление недовольных.

Для отражения грозившей опасности объединялись и другие соседние славянские люды. Однако их союзы были слабы и шатки, так как военная власть, стоявшая во главе их, была выборная и основывалась на временном добровольном подчинении ей нескольких людов. А тот, кто присоединялся добровольно, тот мог при всяком удобном случае и выйти из союза или, не разрывая отношений, своим равнодушным поведением, неповиновением и упорством ослабить его и свести на нет значение такого объединения. Каждый вождь добивался в нем собственной власти, а когда она доставалась другому, считал себя оскорбленным и не уважал ее.

Вследствие этого ни полабские племена, ни поморяне, ни слензане, ни висляне не смогли достигнуть более высокой ступени развития и неминуемо погибли бы. Так бы и случилось, не появись в племени полян идея о самодержавной княжеской власти, основанной не на выборном начале, а на собственной своей силе, которая смогла бы насильственным путем расширить свои пределы и которой всякий вынужден был бы подчиняться по необходимости. Появление такой силы и явилось началом государства.

В этом новообразованном государстве люды, объединенные силой оружия, естественно, потеряли свою обособленность – вече или собрание люда. Князь сосредоточил в своих руках неограниченную власть, начав управлять с помощью назначаемых им чиновников, ставя их во главе отдельных частей края.

Переход от прежней свободы людов к столь полному самодержавию явился пусть и трудным, но огромным скачком вперед, хотя он и растянулся на сто и более лет. При этом в славянском обществе еще раньше должны были существовать какие-нибудь понятия о сильной и абсолютной власти. И хотя их не было в организации людов и племен, они все же имелись в семье и роде – немногие безропотно повиновались постановлениям вече, но всякий трепетал перед авторитетом отца семейства и главы рода. Вот это сильное чувство и явилось исходной точкой развития власти и авторитета князей полян при завоевании и покорении людов и племен. Оттуда же, как видим, происходил и вполне патриархальный характер их власти – объединенные люды становились одной великой семьей, отцом и главой которой был князь.

Объединив одно племя, князья из семейства Пястов могли уже помышлять и о покорении соседних племен, а также навязывании им Полянской организации. Однако польское государство, опиравшееся на объединение нескольких племен, пребывало еще в язычестве и находилось в прямом столкновении с немцами. И эта возобновившаяся вскоре борьба с ними сильно облегчила вышеназванную задачу, ведь осознание общей опасности заставляло всех сплачиваться все теснее.

В результате князья полян присоединили к себе мазовшан, слензанов, вислян, лютичей и поморян, создав великое польское государство, включившее в себя территорию нескольких племен. Однако точно определить время, когда происходили эти события, из-за отсутствия соответствующих источников мы не можем. Не подлежит сомнению только одно – завершением этого великого дела мы обязаны Мешку и Болеславу Храброму.

Объединенные и организованные в одно государство племена стали составлять единое целое, а племя полян, выступившее зачинателем этого процесса, дало появившемуся государству свое имя. Оно стало называться Польшей, а его жители – поляками. Однако ощущение некоторой разницы между племенами, а вместе с этим и их названия сохранялись еще долго. Исчезло только название «висляне», замененное на наименование Краковского округа, а потом на «Малую Польшу», в отличие от названия исконной земли племени полян, которая тогда именовалась «Великой Польшей». Русские же всех поляков называли ляхами⁹⁰.

Однако в самом способе завоевания мы замечаем некоторые принципиальные отличия, на которые ход дальнейшего исторического развития оказал большое влияние. Так, землю вислян и, вероятно, Силезию захватили польские князья из Чехии, сделав это, насколько можно судить, достаточно легко, поскольку чисто чешское и чуждое членам этих племен правление представлялось им игом.

Пясты тоже в приобретенных таким способом землях не могли действовать столь же безжалостно, как когда-то на территории, принадлежавшей племени полян, где они истребили всех своих могущественных конкурентов – князей. В других же завоеванных ими землях Пясты княжеские династии не тронули, но к власти их не допустили, оставив управлять своими имениями. Опираясь на полностью покоренное ими племя полян и свою воинскую дружину, они не опасались потомков дюжины или около того княжеских родов, оставшихся в землях вислян и в Силезии, ни один из которых, несмотря на их обширные владения, не мог сравниться с ними в силе. В результате в нашей первобытной истории появился фактор, который не совсем сочетался с идеей патриархального государства и требовал времени, чтобы после многих перипетий с ней полностью согласоваться.

Еще меньшей прочностью обладало завоевание развитых и воинственных племен поморян и лютичей, так как здесь даже самые деятельные Пясты могли добиться лишь принесения им присяги на верность со стороны местных князей и признания ими своей вассальной зависимости. Однако эти сохранявшие власть князья быстро отрекались от такой клятвы и начинали воздвигать непреодолимую преграду на пути тесного объединения своих племен с польским народом и государством.

Сын Земомысла Мешко взошел на гнезненско-познаньский трон в 960 году, как раз в тот момент, когда в немецкой национальной политике на первый план снова вышел вопрос по завоеванию славянских земель по Эльбе и Одеру. При этом немцы, создав большую Восточную марку, неумолимо продвигались к Одеру, а Польша, в свою очередь, стремилась к нему с востока, чтобы расширить свою власть на земли лютичей и поморян. В таких условиях военное столкновение поляков и немцев было неизбежно, что и произошло впервые в 963 году.

Мешко не последовал примеру своих западных соседей по Эльбе и уклонился от битвы с маркграфом Героном⁹², решив не вверять в руки военной удачи будущее своего государства. Принеся присягу на верность германскому императору, пообещав ему платить дань и предоставлять войско для ведения войны, он не только обезопасил себя от превосходивших по силе германцев, но и направил свой народ на путь такого развития и к той цивилизации, которая до той поры обеспечивала немцам их преимущество.

Женившись в 965 году на дочери чешского князя Болеслава I, христианке по имени Домбрувка, Мешко по ее настоянию принял в 966 году крещение и обратил весь народ в христианство. При этом первым польским епископом-миссионером стал в Познани Йордан, который не имел определенной епархии и не подчинялся никакой митрополии⁹³.

Принятие христианства имело для молодой Польши очень важные последствия. Этот шаг оградил ее от немцев, которые под видом просвещения вели кровавую борьбу с языческими славянами, дав ей защиту в виде двух самых мощных сил христианского мира того времени – папы и императора. Однако, принимая это учение и признавая по тогдашним понятиям верховенство светской власти императора над всеми христианскими государствами и присягая ему лично, Мешко не дал полностью поглотить германской империи свой народ и государство.

К тому же в бытность свою язычником он был лишен всяких прав в международных отношениях. Теперь же Мешко такие права для себя и для своего молодого государства получил и стал принимать деятельное участие в интригах и распрях немецких князей. С одними он поддерживал дружеские отношения, а с другими воевал. И когда в 972 году Мешко вместе со своим братом Цыдебуром под Цедыней⁹⁴ наголову разбил маркграфа Одо, то не только не вызвал этим нашествия на Польшу всей немецкой силы, но даже был признан правым императором Оттоном, на суд которого было представлено это дело.

Мечислав не раз появлялся при императорском дворе сменявших друг друга Оттонов как «друг императора», будучи уверенным в их расположении. Ведь императорам было лестно, что их влияние распространяется и на славянские государства.

Считаясь с превосходством германской империи, Мешко искал противовес в папстве. Следы такого подхода были обнаружены, в частности, в одном из сборников канонов, где записано, что Мешко вместе со своей женой Одой и сыновьями Мешко и Ламбертом признает подданство Польши Святому Престолу⁹⁵. В результате каждый раз, когда наступал срок уплаты налога, известного как «денарий Св. Петра»⁹⁶, Польша получала документ о том, что она находится под защитой мощной силы, каковой в то время было папство, и что она признается, несмотря на более поздние ее разделы, как единое политическое и национальное целое.

Капелланам, прибывавшим в Польшу с просветительскими целями, решать эту задачу было непросто. По всей видимости, это были немцы – монахи-бенедиктинцы из известного в то время саксонского Ново-Корвейского аббатства. Сначала они не знали местного языка, а когда научились обращаться к народу на его родном языке, то и тогда чувствовалась огромная пропасть, которую создавала между простыми людьми и духовенством латинская литургия римской церкви. Народ ее не понимал и поэтому не соглашался отказываться от прежних языческих обычаев и обрядов, соединить с ней свои печали и радости, плачи и песни. Официально исповедуя по княжескому приказу новую веру, он еще не знал содержания нового учения и в повседневной жизни возвращался к язычеству.

И такое положение дел менялось очень медленно и то по мере того, как христианство, защищая Польшу от немецких нашествий, открывало доступ в нее миссионерскому и цивилизационному влиянию Запада. Постепенно священники все больше сближались с народом, а основывая костелы, заводили при них более прогрессивные хозяйства, которые служили другим примером. Кроме того, вместо попыток силой искоренить старинные языческие обряды они старались придать им христианский характер, что сильнее всего укрепило в умах простого народа новую религию. Церковная организация во многих отношениях стала также примером для светских органов.

Постоянно сталкиваясь с немцами и посещая императорский двор в Кледвинбурге, Мешко присматривался к тамошним обычаям и законам, а потом устроил свой двор как у императора, расставил по стране чиновников и организовал войско, вооружая его, насколько это было возможно, по немецкому образцу. Это явилось единственным средством спасения молодого государства и подготовки народа к самостоятельной деятельности. Однако умы, неспособные смотреть на вещи более широким взглядом, не смогли или не захотели понять мудрое поведение Мешко и вместо того, чтобы подражать ему, считали его изменником славянского дела и активно против него выступали.

Так поступали главным образом несчастные полабские люды, которые продолжали отстаивать свое язычество и отчаянно, хотя и тщетно, защищались от кровавого немецкого миссионерства. Причем в этой борьбе, продолжавшейся долгие годы, польский князь был вынужден неоднократно становиться на сторону императора, чтобы продемонстрировать свою приверженность христианству, в которое он недавно обратился, и обеспечить себе полную свободу действий в пределах своего государства.

Одновременно Мешко направлял Польшу на восток, стремясь вытеснить чехов из Кракова и части Силезии, которые они некогда заняли⁹⁷. Восточная граница его государства и линия обороны проходили через Пшемысль и далее от Сана до верховьев Буга по Червенским городам⁹⁸. По этой линии, какую также оборудовал князь Киевский Владимир Великий, принявший крещение от Царьграда в 988 году, государство Мешко граничило с русским государством. И именно здесь, на границе, обозначенной этими городами, встречались две культуры – римская и византийская, которые представляли Польша и Русь. Однако в 981 году эти города занял Владимир⁹⁹.

А в 992 году во время войны с лютичами Мешко умер.

Результаты тридцатилетней плодотворной деятельности Мешко чуть не пропали даром, так как его многочисленные сыновья, разделившие между собой по тогдашнему обычаю государство, раздробили его силы и своими распрями поставили страну на край гибели. Однако между наследниками Мешко нашелся один, самый старший из них – сын Домбрувки Болеслав, который силой оружия выгнал своих родных братьев из их уделов и вообще из Польши, а их сторонников Одилена и Пшибувоя велел ослепить, собрав, таким образом, под своим скипетром все отцовское наследие и став единоличным правителем.

Приняв наследство, он унаследовал и мудрую политику своего отца, высоко подняв ее силою своего гения и придав ей невиданные ранее границы и цели. И если Мечислав заложил для польского народа и государства прочное основание, то Болеслав Храбрый построил на этом фундаменте Польшу, указав ей направление, по которому она должна была следовать на пути своего дальнейшего развития.

Болеслав, несмотря на богатырскую удаль и храбрость, всегда поступал спокойно и обдуманно. На протяжении первых десяти лет своего правления он ни в чем не нарушал установленные еще его отцом отношения с немцами, сосредотачивая все свои силы на окончательном покорении всех польских славян и объединении их в едином государстве.

Прежде всего он выступил против полабских племен, а затем в 995 году покорил Поморье и смирил пруссов, открыв тем самым доступ Польше к Балтийскому морю. Решив эту главную задачу, Болеслав повернул на юг и утвердил свое господство на всех землях племени вислян, в Краковской и Сандомирской областях, покорил моравов и закарпатских словаков.

В результате польское общество вышло за рамки своих границ, стремясь найти великий торговый путь, который соединил бы его с цивилизованным миром и облегчил бы обмен сырья на промышленные изделия и произведения искусства. С этого времени Польша сосредоточивается на бассейне Одера, стараясь всеми силами удержать за собой эту реку вместе с ее притоками от верховья до устья.

Не довольствуясь присоединением к своему государству новых земель и введением в них польских учреждений, Болеслав заботился об упрочении достигнутого, для чего добивался торжественного признания этого со стороны папы и императора. И надо отметить, что сложившиеся тогда обстоятельства чрезвычайно благоприятствовали достижению такой цели.

В то же время немцы с завистью смотрели на завоевания Болеслава. Их древние и могучие силы могли стать очень опасными для молодого польского государства, если бы немцы смогли объединиться и наброситься на Польшу со всей энергией. Но тогдашняя Германия состояла из нескольких отдельных племен: франков, саксов, баваров и швабов, каждое из которых имело своего наследственного герцога и соперничало с другими. При этом германский король не мог склонить их к долговременным совместным действиям, так как, избираясь на пожизненный срок этими племенными герцогами, он не мог с ними не считаться и поэтому большой властью не обладал. Такое положение дел спасало Польшу, которой, собственно, приходилось считаться только с ближайшими соседями – саксонскими герцогами, а справиться с ними одними было уже легче.

Вместе с тем германские короли одновременно являлись императорами Священной Римской империи, а в то время им являлся Оттон III. Как человек молодой, он отличался большими амбициями, но еще больше любил помечтать. Его тяготили постоянные споры с немецкими герцогами, и, чувствуя, что найти в них действительную опору ему не удастся, он больше заботился о своей императорской, то есть римской, короне, чем о короне немецкого короля.

Всю свою жизнь Оттон III стремился распространить свое влияние на все христианские народы и осуществить идею всемирной империи. Поглощенный этой великой задачей, он забывал о чисто немецких интересах и нередко действовал даже вопреки им, ища точку опоры для усмирения внутренних немецких раздоров за пределами германских границ.

Честолюбивые замыслы Оттона поддерживал знаменитый ученый Герберт, занявший в 999 году папский престол под именем Сильвестр II¹⁰¹. Его взгляды были еще шире – опасаясь слишком большого усиления императоров, он сочувственно относился к возвышению других христианских государств, которые могли бы составить противовес Германии. Таким образом, и император, и папа, каждый исходя из своих личных мотивов, готовы были признать завоевания Болеслава и торжественно принять созданное им государство в содружество христианских стран.

Сильвестр решил, что первым в Польшу должен поехать Оттон, и в 1000 году император с большой пышностью действительно прибыл в польскую столицу. Поводом для приезда послужило поклонение гробу знаменитого в то время мученика – святого Войцеха. Этот обратитель язычников в христианскую веру, чех по национальности, долго гостил при польском дворе, а затем отправился с просветительской миссией к язычникам-пруссам, которые его убили. Болеслав выкупил его тело и выставил в Гнезно для всеобщего почитания и поклонения благочестивых пилигримов.

Излишне говорить, что Болеслав принял пилигрима-императора со всей пышностью, на какую только был способен. Воинские упражнения демонстрировали силу, а пышные пиры и щедрые подарки императору, а также его дружине свидетельствовали о благосостоянии и экономической мощи нового польского государства. Немцы, и прежде всего сам Оттон, чуть не ослепли от такой роскоши. Гордости императора польстило, что такой могущественный монарх, как Болеслав, оказывает ему должный почет и признает его первенство, обещая всяческую помощь и содействие.

Поэтому Оттон не только признал государство Болеслава самим фактом своего пребывания в Польше, но и подарил ему копье святого Маврикия вместе с гвоздем из Святого креста, а на торжественном пире снял со своего чела корону и, увенчав ею Болеслава, провозгласил его патрицием, то есть другом и союзником народа римского. Однако еще более весомым фактом стало основание гнезненской митрополии и освобождение польской церкви от немецкой зависимости, совершенное тогда же по инициативе и с согласия папы Сильвестра II, что явилось для Польши одним из важнейших условий ее политической самостоятельности. Тем не менее Болеслав еще долго не мог провести церемонию своей коронации, объявлением которой был жест Оттона в Гнезно, так как этому противился наследник Оттона на престоле Германии Генрих II, а Святой Престол, поддавшись его подавляющему влиянию в самом Риме, воздерживался от разрешения на консекрацию¹⁰².

Известие о поступке Оттона с негодованием было встречено той частью немецкого общества, которая лучше осознавала свои национальные интересы. Ведь признание государства Болеслава являлось чувствительным ударом по немцам, поскольку Польша для того именно и возвысилась, чтобы главным образом помешать дальнейшему немецкому наступлению на славянские земли.

Поэтому, как только в 1002 году гениальный мечтатель Оттон III умер, и немецкая национальная партия во главе с императором Генрихом взяла власть в свои руки, между Болеславом и Генрихом II немедленно возникла страшная борьба. Эта борьба с небольшими перерывами длилась вплоть до 1018 года, представляя собой огненное испытание прочности и жизнеспособности польского государства. При этом на протяжении нескольких лет переменчивая военная удача склонялась то в одну, то в другую сторону.

Предметом спора и театром военных действий являлась сербская земля, а именно две ее части – Лужица и Мейсен. Причем отряды Болеслава нередко вторгались вглубь Германии, грабя и опустошая по тогдашнему обычаю немецкие земли, а также уводя в полон толпы людей, которых затем расселяли по малонаселенной Польше и использовали на тяжелых работах.

В свою очередь, и немцы предпринимали походы на польскую землю, но, кроме грабежа и опустошения, иных целей не достигали, хотя и привлекали для этого отборные силы немецких (а также чешских) князей. У них ничего не получалось, несмотря даже на личное участие императора, который возглавлял их войска.

При этом Болеслав, не осмеливаясь выступать с открытым забралом против превосходящих по численности и вооружению немцев, умел чрезвычайно затруднять их продвижение вглубь Польши. Большие немецкие отряды при прохождении по польской территории, нарочно оставленной населением и лишенной съестных припасов, были вынуждены продираться через дремучие леса, постоянно натыкаясь на огромные засеки, что делало их почти непроходимыми (вся граница государства была превращена в одну громадную искусственную оборонительную засеку). При движении вперед немцы наталкивались на крепости, гарнизоны которых отчаянно оборонялись, а на открытой местности они врага не видели, но чувствовали, что неприятель повсюду вокруг них.

Поляки же, хорошо зная свой край, действовали очень быстро по единому гениально обдуманному плану, который выполнялся с необыкновенным послушанием. Они защищали переправы через реки, заманивали противника в засады, а более мелкие вражеские отряды, случайно отбившиеся от главных сил, окружали и уничтожали.

Пока немцы устраняли встречавшиеся им препятствия, наступала зима, что еще больше усугубляло недостаток в продовольствии, и в конечном итоге ряды неприятеля неизбежно оказывались деморализованными. Причем Болеслав знал, как подготовить и поддерживать эту деморализацию. В таких делах он был настоящим мастером.

Болеслав умел поддерживать постоянные отношения с немецкими князьями, враждебно относившимися к Генриху II, и подстрекать их против него, всегда находя таких, которые за деньги защищали его интересы при дворе самого императора. При этом Генрих II допустил большой промах, пригласив лютичей принять участие в походе против Польши как союзников.

Болеслав не замедлил этим воспользоваться. Как ревностный христианин, основавший в Польше церковную иерархию и поддерживавший проповедь Евангелия в Поморье и Пруссии, он, окружая себя ореолом христианского монарха, пробуждал к себе уважение у могущественного немецкого духовенства и, в конце концов, добился того, что оно стало полностью осуждать и даже презирать войну, которую вел Генрих II с христианской Польшей. В результате усиливавшееся по этой причине внутреннее разложение в немецком тылу всегда принуждало императора к отступлению, которое превращалось в полное его поражение.

Пока император старался склонить своих князей к новому тяжелому походу, Болеслав справедливо считался победителем и, удерживая в своих руках пограничную линию вдоль Эльбы, тревожил Германию частыми набегами.

По мере того как у Генриха слабела надежда на вытеснение Болеслава за Одер, а также на принуждение его стать вассалом и данником Германии, планы польского властителя все более и более расширялись. Видя тогдашнее унижение Чехии, терзаемой династическими распрями после смерти Болеслава II и попавшей в вассальную зависимость от немцев, Болеслав Храбрый решил и ее присоединить к своей державе и создать, таким образом, одно великое славянское государство, которое могло бы успешно соперничать с Германией.

На какое-то время ему даже удалось осуществить свой замысел. Когда в 1002 году Владивой изгнал из Чехии правящего там Болеслава III Рыжего и, стараясь упрочить свою власть, признал себя вассалом императора Генриха, то возмущенный этим чешский народ взялся за оружие и призвал на помощь нашего Болеслава Храброго. Он возвратил чешский трон Болеславу Рыжему. Но впоследствии, когда у чехов лопнуло терпение из-за жестокости своего повелителя и они восстали против него, Болеслав Храбрый, призванный ими в 1003 году вторично, сам взошел на чешский престол. К несчастью для Польши и самой Чехии, чехи не остались ему верными и во время грозного похода Генриха II оставили Болеслава, который, уступив Чехию, удержал для Польши только Моравию.

Утомленный неудачами, Генрих не раз готов был положить конец войне и уступить Болеславу Мейсен, Лужицу и даже Чехию в качестве германских ленов, но Болеслав I Храбрый требовал признать его независимость, и поэтому война продолжалась. Лишь когда в 1015 году очередной поход Генриха II окончился уничтожением половины его войска, попавшего в засаду посреди болот, а другой в 1017 году завершился ничем благодаря геройской обороне силезского «грода» Немчи, император пошел на переговоры. Почувствовав себя утомленными, обе воевавшие стороны в 1018 году в Будишине заключили мир.

Этот мирный договор не возвратил Польше утраченную ранее Чехию, что не позволило осуществиться великим замыслам Болеслава Храброго по созданию единого западного славянского государства, но закрепил за ней владение Лужицей с Будишином, Любушем, то есть восточной частью земель лютичей, и Моравией. Однако самым главным его результатом явилось предотвращение любых попыток навязать Польше зависимость от Германии, что послужило краеугольным камнем ее дальнейшей независимости.

Обеспечив свои западные границы, Болеслав устремил свой взор на восток, то есть на Русь, и вернул захваченные Владимиром Великим Пшемысль, Червен и другие лежавшие поблизости к ним «гроды». Этому способствовали возникшие после смерти Владимира в 1015 году распри между его наследниками Святополком и Ярославом, которые привели к страшной смуте во всем Русском государстве.

Болеслав, дочь которого была замужем за Святополком, деятельно вмешался в русские раздоры и помог занять своему зятю княжеский трон, взяв в 1018 году Киев и захватив богатую добычу. Причем при въезде в город он ударил своим мечом в золотые киевские ворота (отсюда и королевский щербец – меч, использовавшийся при коронации польских королей).

Эти битвы и поход на Киев, возможно, и отвлекли внимание народа от берегов Эльбы и Балтийского моря, на которые следовало направить все его силы, но тем не менее имели важные последствия. Ведь они не только расширяли пределы польского влияния на востоке, но и способствовали сближению двух великих народов, а также установлению между ними торговых отношений. По всей вероятности, именно с того времени началось движение торговых караванов по пути, шедшему через Вроцлав, Краков и Сандомир в Киев и берегам Черного моря. А ведь торговля между Западом и Востоком являлась одной из важнейших основ благосостояния и развития Польши в Средние века.

К тому же общение с русскими неизбежно обогащало польскую культуру, поскольку через Русь в Польшу проникали ценности византийской цивилизации. И хотя с ценностями западной цивилизации они не могли соперничать в принципе, но тем не менее играли гораздо большую роль в нашей культуре и первичных учреждениях, чем это до сих пор предполагалось. Это нашло свое отражение, в частности, в организации абсолютной власти монарха, старинной одежде и в строительстве костелов, многочисленные следы чего отчетливо просматриваются.

Последние годы своего правления, не отмеченные важными событиями, Болеслав посвятил внутреннему устройству своего государства, одновременно добиваясь в Риме королевской короны. Это произошло только тогда, когда в 1024 году умер император Генрих, что положило конец его династии, и в Германии наступила пора безвластия, а Святой Престол временно освободился от превосходства императоров. В том же году Болеслав был торжественно коронован, завершив своим дерзким и решительным поступком¹⁰³ дело, которому он посвятил всю свою жизнь.

Для лучшего представления о временах правления Мешко I и его сына Болеслава I Храброго необходимо более подробно рассмотреть, что же представляла собой построенная и обустроенная ими первоначальная Польша.

Начнем с церковной организации. Начало ей положил Мешко, приняв прибывшего к нему с просветительской миссией епископа и посадив его в Познани, а завершил уже Болеслав в 1000 году во время пребывания Оттона в Гнезно. Тогда были основаны три новых епископства – Краковское для земель Кракова и Сандомира, Вроцлавское для Силезии и Колобжегское для Поморья. Во главе же всей польской церкви было поставлено Гнезненское архиепископство. Первым архиепископом стал брат польского миссионера святого Войцеха Гаудент или Радзын (Радим).

Позднее к трем вышеназванным епископствам добавилось еще два – Любушское для недавно завоеванных земель у реки Эльба (Лаба) и Плоцкое для Мазовии. А потом к польской митрополии присоединилось и Познаньское епископство, которое освободилось от главенства Магдебургского архиепископства.

Следует заметить, что каждый шаг Болеслава I Храброго характеризовался просветительской деятельностью, основанием костелов и монастырей. Эти костелы, для служения в которых сначала призывалось иноземное духовенство, а еще больше бенедиктинские монастыри на Лысой горе и в Мендзыжече (а может быть, в Тшемешно) с пожалованными им большими земельными угодьями и получившие право взимать церковную десятину с произведенной сельхозпродукции должны были дать почин культурной и общественной деятельности народа, распространять западную культуру и христианство, а также поднимать сельское хозяйство и промышленность.

Гнезненская же митрополия, непосредственно подчинявшаяся Риму, служила характерным признаком независимости государства, которое она представляла. Именно поэтому Оттон III передал Болеславу все права верховенства над польской церковью, которая по тогдашним понятиям служила императорам.

Польский монарх управлял церковью довольно самовластно, но само духовенство окружал необычайным почетом и всегда был готов защищать его всеми силами. Ведь он хорошо понимал, что единство польской церкви и единое направление ее деятельности и влияния служат важнейшей основой политической цельности всего народа и государства.

Между тем о тогдашнем населении Польши еще трудно говорить как о народе в подлинном смысле этого слова. Племена и люды, соединенные в одно государство, еще не забыли о прежней своей самостоятельности, а кроме того, значительно отличались друг от друга по степени развития своей культуры и уровню благосостояния. Ведь между полудикими, блуждавшими по лесам мазурами, значительная часть которых пребывала в язычестве, и слезянами или полянами, издавна исповедовавшими христианство и занимавшимися сельскохозяйственным и ремесленным трудом, была огромная разница.

Поэтому польские правители усиленно стремились ликвидировать эти различия. Они уничтожили все следы самостоятельности племен и людов, а именно власть племенных князей и республиканские вечевые собрания, где они еще сохранялись. Правители стирали территориальные границы между племенами, переселяя жителей из одних мест в другие и перемешивая их между собой. При этом все государство они разделили на мелкие повяты, во главе которых поставили полностью зависимых от них чиновников.

Эти чиновники в своих повятах обладали военной и судебной властью над населением и назывались панами (жупанами). Позднее их стали называть «кастелянами» (от латинского слова «замок»), поскольку их резиденция находилась в укрепленных замках, или гродах, построенных королем в каждом повяте. Кастеляны командовали гарнизонами этих замков, а в случае войны созывали все военнообязанное население, выступали с ним к месту, назначенному королем, и вели своих людей в бой.

Военная организация, несомненно, составляла основу государства. Правда, тогда Польша имела еще слишком мало материальных ресурсов, чтобы в случае необходимости выставить по примеру Запада многочисленные, хорошо вооруженные и одетые в броню отряды рыцарей. Однако малочисленность войска и недостатки в его оснащении компенсировались железной организацией, приспособленной к местным условиям.

Военная повинность являлась всеобщей, и отбывать ее по королевскому указу обязаны были все без исключения. В мирное время население каждого повята следило за состоянием своего укрепленного грода, по очереди направляло в него гарнизон на смену отбывшего свой срок, приобретая, таким образом, навыки в военном деле. Позднее эту повинность заменили налогом, получившим название «стружа», что позволило поставить в гродах кадровые рыцарские гарнизоны.

Постоянные опасности и частые походы развили в народе воинственный дух, а дисциплина была «железной» – за ослушание и трусость следовали самые жестокие наказания. Поэтому случаи неповиновения являлись исключением, а вот самопожертвование было безграничным.

Однако основную военную силу составляло постоянное войско – рыцарство, которое содержалось за счет правителя и находилось в постоянной готовности, непрерывно упражняясь в воинском искусстве. При этом если вторжение врага осуществлялось не очень крупными силами, то ему навстречу выходил сам король со своей многотысячной, отборной и хорошо вооруженной придворной дружиной. Именно на такую единственную дружину, состоявшую только из рыцарей, и опирался Мешко, который и на войне, и в мирное время не делал без нее ни шагу и только с ней предпринимал небольшие наступательные походы. Он содержал ее в отдельных лагерях в Гнезно, Познани, Гдече и Водзиславе в количестве нескольких тысяч. Причем, отбивая неприятельские набеги и совершая походы на врага, Мешко увеличивал королевскую дружину за счет рыцарей, стянутых из отдельных городов. В случае же самых опасных немецких набегов на защиту поднимался весь народ.

При этом управление монаршими владениями было сосредоточено в руках кастелян. Князь, а позднее польский король владел всей землей в своем государстве, за исключением тех относительно немногих владений, которые он оставил прежним племенным князьям и шляхте или даровал различным рыцарям. Причем такое положение дел сформировалось само по себе и без какого-либо насильственного переворота, так как до возникновения пястовской монархии земля не являлась частной собственностью, а принадлежала народным объединениям, на место которых и заступил правитель.

На его земле сидело почти все крестьянское население, занимавшееся в основном земледелием на выделенных ему участках земли, за что платило дань и несло различные повинности. При этом одни, сидя на земле, вынуждены были заниматься охотой, другие – скотоводством и земледелием, а третьи – ремеслом, делая это исходя из своих возможностей по нужде или приказу. Причем поселения ремесленников образовывались, как правило, возле королевских замков, а названия свои получали в зависимости от рода занятий, например коморники¹⁰⁴, печники, колесники, пекари, скотники, коневоды, птичники и т. п.

Каждый повят делился на «ополя», а население, проживавшее в них, было обязано исполнять определенные натуральные повинности и платить подати согласно княжеским распоряжениям и установившимся обычаям. Сложилась целая система княжеских повинностей, каждая из которых имела свое название. Так, обязанность населения доставлять подводы чиновникам, а также княжеским посланцам и перевозить припасы из княжеских зернохранилищ к месту их назначения звалась «пшевуд» (провод), содержать князя и его двор, когда он приезжал в какую-нибудь местность, – «стан», платить определенную подать скотом – «нажаз» (нарез), медом или хлебом – «сеп» (ссыпка), деньгами – «порадлне» (посошное, подворное). Причем роль денег довольно долго играли разного рода меха. Монеты, первоначально только заграничные и, как правило, византийские, встречались редко. Позднее стала появляться и местная, отчеканенная на княжеских монетных дворах.

Подати в повятный грод отвозили «влодажи» (уполномоченные властью), где накапливались значительные запасы, ожидавшие распоряжений правителя. За счет этих запасов содержались чиновники и гарнизоны гродов, а в случае войны они шли на вооружение и содержание войска. На эти же средства в торжественные дни король устраивал пиры для всего населения, раздавал одежду и различную утварь, а при наступлении голода или нужды – пособия.

В целом все государство напоминало первоначально одно громадное поместье, а все его жители были земледельцами. Обремененные военной службой, различными податями и повинностями, они сидели на выделенных им участках земли, передававшихся по наследству. В древнейших документах их называли латинским словом «наследники». И хотя по приказу монарха им нередко приходилось менять место жительства и род занятий, можно сказать, что в личном плане жители обладали свободой – в том смысле, что они никому, кроме монарха и его чиновников, не подчинялись.

Однако при жаловании костелам земельных владений правители передали большую часть сельского населения под власть церкви, приписав его к ней. В то же время это выразилось только в праве взимания налогов, прежде шедших в княжескую казну. Во всем же остальном церковные крестьяне подчинялись княжеским чиновникам. Между прочим, в то время церковь тоже не являлась самостоятельным учреждением, а была ветвью государственной службы. При этом если правитель передавал право владения землей частному лицу, то в этом случае он переводил с нее крестьянское население в другие свои имения.

Гораздо хуже была участь рабов из числа военнопленных – померанцев, чехов, пруссов, русинов и других, не имевших права переменить свое место жительства или сменить род занятий, но несших безграничное бремя. У них была особая организация, по которой они делились на десятки и сотни, подчиняясь особым чиновникам. И так продолжалось до тех пор, пока они не сливались с массой польского сельского населения и не растворялись в нем, что, однако, произошло только в XIII и XIV веках.

Одной из важных целей военных экспедиций был захват большого количества пленных и размещение их в качестве рабов во владениях правителя, а также, вероятно, с его согласия во владениях могучих рыцарей и церкви. При этом нельзя не заметить, что работорговля восходила к древнейшим временам и велась евреями.

Очень большая часть рабов сильно выигрывала от осуждения преступников за совершенные преступления. Эти рабы в церковных или частных владениях полностью подчинялись своим хозяевам, делали то, что им приказывали, и этот слой населения, в первые века весьма многочисленный, играл немалую роль в сельском хозяйстве, особенно во владениях вельмож. О том, что жизнь населения в частных владениях тогда, скорее всего, была тяжелой, свидетельствует запись в хронике Галла о том, что Болеслав не гнал своих крестьян на работы, как суровый пан, а позволял им жить спокойно, как кроткий отец.

Княжеское хозяйство, по сравнению с прежними временами, стало большим шагом вперед на пути прогресса. Оно ввело экономический принцип разделения труда, и вследствие этого производство медленно, но успешно совершенствовалось. Ведь население было вынуждено работать более интенсивно, так как плоды его трудов шли не только на удовлетворение потребностей самих трудящихся, но и на многочисленные нужды государства – содержание монарха и его двора, духовной и светской иерархии, многочисленной рыцарской дружины и гарнизонов в гродах. В княжеских амбарах накапливались необходимые для обработки огромных пустошей запасы, состоявшие из зерна, орудий труда и скота. В результате площадь обрабатываемой земли все более и более расширялась, и хлебопашество, а также скотоводство приобретало все большее значение по сравнению с охотничьим промыслом.

Кроме того, важное социальное значение имела также церковно-государственная организация. Ведь правитель привлекал к постоянной военной службе значительное число людей, отрывая их тем самим от экономической деятельности. Из них сформировался особый класс рыцарей, находившихся на полном содержании государя и передававших свое ремесло по наследству. Причем выделившиеся своими способностями и заслугами отдельные личности из состава этого класса достигали высших государственных должностей. То же наблюдалось и в церковной службе, так как священники, обладавшие правом заводить семью, передавали свой род занятий детям и заботились об их образовании. Уместно также вспомнить, что и духовенство, и рыцарство пополнялось за счет иноземцев, которых правители всеми силами старались привлекать к себе на службу.

Среди рыцарства благородством своего происхождения выделялись потомки бывших княжеских семей. Они сохранили за собой большие земельные владения (в землях вислян и в Силезии) в качестве наследственной собственности и вели в них хозяйство по образцу государя, опираясь на труд невольников, над которыми обладали всей полнотой власти. При этом часть этих невольников использовалась для особых нужд и размещалась как прислуга в замках или на их дворах, получавших в название имена своих владельцев (Сецехув, Прандоцин). Большую же часть невольников они расселяли в своих поместьях для обработки земли. Причем названия селений означали, что их жители принадлежат тому или иному пану. Например, название села Сецеховице говорило о том, что в нем проживают люди Сецеховича.

Когда государственная власть стала исключительной прерогативой Пястов, у этих князей осталось предание об их благородном происхождении. Король охотно принимал их при своем дворе, поскольку они добавляли ему блеска, он назначал их на высокие должности, дарил им земли и военнопленных, но исключительных прав и привилегий не давал. При этом любые поползновения с их стороны, могущие стать опасностью для целости государства, карались с беспримерной суровостью.

Какими бы могущественными и влиятельными эти составлявшие шляхту князья ни были, они не могли соперничать с властью монарха, правившего огромным государством. И хотя они и создавали собственные дворы, и формировали из своих подданных свои придворные рыцарские дружины, все это было лишь бледным подобием двора монарха, являвшегося центром всей народной жизни, к которому поневоле тянулись и сами эти князья.

Кроме военной дружины, бывшей в каком-то роде гвардией, двор монарха состоял из чиновников и огромного числа слуг. Среди придворных чинов, к которым принадлежали подчаший (дворецкий), стольник (дапифер), мечник (энсифер) и хорунжий (вексилифер), особое место занимал воевода (палатинус или царедворец)¹⁰⁵, исполнявший роль заместителя королевской особы как в мирное, так и в военное время. Помимо них среди этого круга лиц выделялись: казначей (тезаурус), имевший под своим началом всех казначейских чиновников, канцлер (канцеляриус), заведовавший королевской канцелярией и готовивший все тогда еще редкие королевские послания, а также помогавший королю в дипломатических вопросах, и, наконец, коморники (камерарии), разносившие приказы и судебные повестки. Кроме того, при дворе Болеслава существовал личный совет короля, состоявший, по сведениям Галла, из двенадцати личных друзей Болеслава, с которыми он не расставался и постоянно советовался по всем важным вопросам.

Вся эта иерархия придворных чиновников, однако, не имела никакой самостоятельности. Всем, как во дворце, так и во всем государстве, распоряжался правитель. Все вопросы находились под непосредственным наблюдением короля – он лично отдавал все указания, предводительствовал на войне, сам чинил суд и расправу. Однако правитель не мог выпускать никаких уставов и издавать общих распоряжений, поскольку никто из его подданных, за исключением духовенства, не смог бы прочитать их. Поэтому даже самые незначительные дела, задуманные правителем, совершались по предначертанному им плану, под его собственным руководством и наблюдением.

Король был живым источником права, хотя, впрочем, все опиралось на вековые обычаи. Поэтому король со своим двором никогда долго не засиживался на одном месте и постоянно объезжал все свои земли. Он узнавал нужды своего народа, награждал и наказывал чиновников, поддерживая при помощи дружины авторитет своей власти, и везде, где останавливался, созывал население, производя суд и расправу.

Оттого в тогдашней Польше не было собственно никакой постоянной королевской резиденции – столицы. При этом несколько королевских гродов, каковыми являлись Познань, Краков, Плоцк и Вроцлав, имели более значительный вес в польском государстве. Здесь король чаще останавливался и задерживался. Их стены были лучше укреплены, а гарнизоны – наиболее многочисленны. В них накапливалось наибольшее количество запасов, а вокруг проживало и трудилось самое многочисленное ремесленное население.

В судебных делах король придерживался старинных обычаев, а потому и сам судебный процесс проходил по древним правилам и основывался на испытании железом, на поединке и клятвенных заверениях. При этом сохранялись прежние формы договоров, за голову убитого, за нанесение ран и за различные убытки по-прежнему полагалось взыскание с виновника денежного возмещения. Однако старый порядок в тех пунктах, где требовались реформы, должен был уступить место новому. К тому же король стоял выше старинных судебных норм, и поэтому каждый его приговор, каждый указ создавал новое право.

В результате со временем развилось королевское право, дополнившее прежнее племенное право, основывавшееся на племенных обычаях и правилах в уголовной сфере. Нарушитель королевского указа или запрета, например человек, совершивший разбой на общественной дороге, оскорбивший духовное лицо или чиновника и т. п., должен был заплатить королевский штраф, называвшийся «семидесяткой». Причем если виновник не мог уплатить его, то он обращался в рабство. За тяжкие преступления, прежде всего политические, полагалась смертная казнь или калечение. Дела по всем преступлениям такого рода вел либо сам король, либо его наместники по собственной инициативе, не дожидаясь жалобы со стороны пострадавшего. При этом если не удавалось установить личность преступника, то за его деяние отвечало все население «ополя», в котором преступление было совершено.

Впрочем, весь народ в глазах монарха выглядел как одна семья. Народ же, в свою очередь, признавал его своим отцом и опекуном и, как своему патриарху, оказывал ему безусловное доверие, слепо повинуясь его приказам. Поэтому правители и могли устроить не только государство, но и всю социальную и экономическую систему по своему усмотрению, поэтому они и могли пойти настолько далеко, что навязали языческому населению новую религию – христианство.

Вследствие этого и мы с полным правом можем назвать первоначальную Польшу патриархальным государством. Ведь король порол в бане преступников из знатных родов, «как отец своих детей», о чем можно прочитать в хронике Галла.

Одновременно при рассмотрении первоначального устройства польского государства следует признать, что оно было прекрасно приспособлено к тогдашним условиям народного быта и вполне отвечало требованиям своего времени. Польские племена являлись еще незрелыми, а сами люди напоминали своим поведением малолетних детей. Они еще не были в состоянии проявлять собственную инициативу и нуждались в сильной отцовской власти и отцовском воспитании. К счастью, в лице Мешко и Болеслава Храброго эти племена нашли таких отцов – любящих, сильных духом и богатых энергией. Всего за какие-то восемьдесят лет из диких, языческих, варварских скопищ людей они создали христианский народ, стремившийся посредством усиленного труда достичь все более совершенного развития.

Потомки сохранили о них благодарную память. Ведь не прошло и ста лет, как образы Мешко и его великого сына Болеслава в представлении народа приобрели черты легендарных исполинов. В таком же духе их изображал и первый польский летописец Галл в начале XII века.

Состояние Польши под управлением первых двух королей представлялось потомкам каким-то недостижимым золотым веком. Однако, отдавая должное заслугам первых наших монархов, мы не должны ни на минуту забывать о том, что во время их правления народ делал только первые шаги на пути своего развития.

Польша была еще очень мало населена. Государство, насчитывавшее приблизительно миллион с небольшим жителей, разбросанных на огромном пространстве, не могло успешно бороться с препятствиями, какие воздвигала на пути его экономического развития дикая и необузданная человеческая природа на чрезвычайно обширной территории. О богатстве и благосостоянии в тогдашней Польше не могло быть и речи. Конечно, двор правителя отличался большим искусственным блеском, но народная масса по сравнению с более поздними временами, хотя бы даже с временами Болеслава III Кривоустого, была очень бедна. Общество, не имевшее, за исключением немногочисленной шляхты – князей, частной собственности на землю, не организовавшееся еще в самоуправляемые гмины, было лишено всякой самостоятельности по отношению к правителю и представляло собой удобную почву для развития могущественной монархической власти. Однако, несмотря на управление такого гениального самодержца, как Болеслав, когда дисциплина и слепое повиновение заменяли в этом обществе численность и силу, оно не давало никакой гарантии прочности своего существования в будущем.

Политические и судебные учреждения первоначального польского государства были скопированы с древних франкских учреждений периода правления династий Меровингов и Каролингов (450–987), которые лучше всего сохранились в германских марках, основанных на западных окраинах территорий проживания славян. Воюя главным образом с немецкими маркграфами, польские князья изучили организацию их марок и ввели ее в своем обширном государстве. Придав ей народный и патриархальный характер, они сделали ее более упругой и сильной. Однако тогдашней Польше явно не хватало непосредственной связи с центром цивилизации тех времен – с романскими странами, от которых ее отделяли территории немцев и венгров.

Итальянское влияние, влияние римской церкви коснулось нас только один раз в 1000 году, но какие огромные последствия это вызвало! Однако завистливые немцы препятствовали такому непосредственному влиянию, парализуя хлопоты Болеслава о получении столь пламенно им желаемой короны из Рима. В результате Польша, даже будучи уже христианским государством, находилась вне пределов непосредственной деятельности и интересов римской курии. Насколько же счастливей в силу своего географического положения оказалась Венгрия, которая благодаря этому развивалась гораздо быстрее.

Своим возникновением и первоначальным величием Польша была обязана Мешко I и Болеславу I Храброму – людям величайшего ума, отличавшимся чрезвычайным упорством в достижении цели. Именно благодаря им из языческой она стала христианской, а из хаоса мелких славянских людов выросло государство, способное отражать вражеские набеги, развивать собственную экономику, укреплять общественные отношения и распространять цивилизацию.

Вместе с тем доблесть и свершения Болеслава I Храброго не ограничивались только территорией, занятой польскими племенами, а выходили далеко за ее пределы, неся христианство язычникам, проживавшим к востоку и северу. После смерти святого Войцеха он объединил для этой цели учеников святого Ромуальда¹⁰⁶ Иоанна и Бенедикта, а также святого Бруно¹⁰⁷, которому пруссаки тоже уготовили мученическую смерть. Однако не все эти далекоидущие начинания и намерения были осуществлены.

Может возникнуть вопрос, а не было бы лучше для Польши, если бы в то время у нее был монарх, который действовал бы в более жестких рамках для укрепления еще молодого христианства и подъема экономической работы общества? Однако на этот вопрос довольно сложно ответить утвердительно, поскольку тогда отношения являлись такими, что если государь не завоевывал новых земель и не расширял границ своего государства, то на его территорию вторгались соседи.

Патриархальный государственный строй, позволявший отважному монарху сосредоточить в своих руках все силы нации для построения великой державы, имел вместе с тем предпосылки для внезапной слабости и упадка. Ведь не только в Польше, но и в других граничивших с ней странах государство полностью зависело от правителя. Именно монарх являлся его единственным представителем, считая государство своей исключительной частной семейной собственностью. Поэтому было совершенно естественно, что после смерти отца, как и любое другое частное наследие, оно делилось между его сыновьями. Правда, правитель мог разделить его между наследниками неравномерно и сделать одного из своих сыновей главным преемником, определив ему наибольший округ и предоставив верховную власть над братьями. В отношении же других родственников правитель имел право назначать только одного наследника, обычно предварительно усыновляя его.

При таком порядке наследования, когда наследники престола были одержимы жаждой власти, принятие наследства никогда не обходилось без длительных сражений и кровавых распрей. К тому же в них вмешивались соседи, призываемые на помощь претендентами. Поэтому для государства являлось настоящим спасением, если одному из наследников престола удавалось в скором времени удалить своих братьев и уберечь страну от дележа, как это сделал Болеслав I Храбрый.

Не случайно, умирая и желая защитить свои свершения, он назначил после себя преемником самого храброго, но не старшего из своих сыновей – Мешко, оставив ему в наследство не только трон, но и королевскую корону. Причем последняя была очень важным атрибутом власти, поскольку олицетворяла собой признание независимости государства от империи, как в церковном, так и политическом отношении. Кроме этого, она являлась символом единства государства, а тот, кто ею обладал, автоматически возносился выше всех остальных членов своего рода и имел право требовать от них подчинения его власти.

Пока Болеслав I Храбрый был жив и поддерживал государство силой своего ума и воли, за его прочность можно было не опасаться. Но после его смерти при отсутствии такой опоры все созданное им грозило развалиться. Ведь в том, что враждебные ему силы существовали, сомневаться не приходилось.

Недавно созданное польское государство буквально находилось в кольце смертельных врагов в лице всех своих соседей. Немцы ненавидели его за то, что оно мешало их завоевательной деятельности. Чехи выжидали удобный момент, чтобы возвратить себе первенство среди славянских народов. А русские, пруссы и венгры стремились поживиться за счет Польши и возвратить свои потери. И только слава о Болеславе I Храбром как о непобедимом противнике удерживала всех этих соседей от наступательных действий. Однако картина могла кардинально поменяться, когда эта слава стала бы только достоянием прошлого.

Но еще опаснее были внутренние враги. Ведь значительная часть простолюдинов не забыла еще прежнего язычества, а отдельные племена и роды, соединенные в одно целое, помнили о своей прежней самостоятельности и видели в потомках князей, а также в представителях прежних владетельных династий своих естественных вождей. Только железное устройство нового государства держало все это в определенных рамках, подавляя недовольство и сепаратистские устремления, приучая к единству и порядку. Однако такое государственное устройство держалось на твердости и проницательности Болеслава I Храброго.

Кто мог сказать с уверенностью, что после его смерти оно не рухнет и все не вернется к прежней анархии? Разве не грозила Польше опасность от самого престола? Ведь на него мог сесть никчемный человек, способный только все испортить.

Толчок, приданный государственной машине Болеславом I Храбрым, и его авторитет были так сильны, что и после его смерти Польша и ее король Мешко II еще некоторое время наслаждались спокойствием. Однако вскоре братья Мешко II Безприм и Отто, отодвинутые от власти и ущемленные в наследном имуществе, выступили против Мешко. Не найдя в самой Польше достаточного числа сторонников, они подняли на нее соседей, которые и бросились на нее со всех сторон. Венгры захватили земли закарпатских словаков, чехи завоевали Моравию, датчане под руководством своего короля Кнуда Великого¹⁰⁸ – Поморье, Ярослав¹⁰⁹ – Червенские города. От Польши отпали полабские племена, а император Конрад II¹¹⁰, заняв Лужицу, объявил ей войну.

Мешко II, будучи храбрым воином, бросался на врагов, отбивая одно нападение за другим, но судьба ему не благоприятствовала. Ведь он не был Болеславом и не смог внести раздоры в стан объединившихся против него врагов. После кровопролитной борьбы Мешко II наконец был вынужден уступить превосходившей его силе.

Однако главная причина поражения заключалась во внутреннем ослаблении Польши вследствие династической распри, сепаратистских устремлений древних княжеских родов и языческой реакции простого народа. Все эти элементы, сдерживаемые, но не вполне подавленные железной рукой Болеслава I Храброго, в полной мере проявились во время правления его преемника.

Здесь следует, правда, оговориться, что хотя их влияние в исторических документах и просматривается, но все же до нас дошли только отрывочные воспоминания.

В 1031 году произошел бунт, и Мешко II пришлось бежать. Польский же престол при помощи немцев и русских занял Безприм. Однако за свою жестокость Безприм вскоре поплатился жизнью, и Мешко II вернул себе трон. Правда, подавленный свалившимися на него невзгодами, он смог обеспечить мир с германцами только ценой выражения покорности императору в немецком городе Мерзебург и уступки ему Лужицы. Вынужденный до конца жизни бороться с внутренней анархией, Мешко II умер в 1034 году.

Имея двух сыновей от своей жены Рыксы Лотарингской, Мешко II, стремясь уберечь государство от междоусобицы, отдал младшего Казимира в монастырь. Но когда старший сын Болеслав занял трон, Казимир тотчас покинул обитель и выступил против него. Однако счастье от него отвернулось, и ему пришлось вместе с матерью бежать из страны. Но вскоре в борьбе с внутренними врагами погиб и Болеслав, и тогда народ, не чувствуя над собой господина, пустился во все тяжкие.

Хроника Галла сохранила для нас новые традиции социальной революции, которые заключались в том, что:

1) рабы восстали против господ;

2) так называемые «свободные люди» восстали против дворян, возводя сами себя в правители. Принуждая некоторых шляхтичей прислуживать себе и захватив их жен, они в самой непристойной и преступной манере надругались над ними;

3) отказавшись от католической веры, простолюдины подняли восстание против епископов и священников, предав одних более достойной смерти от меча, а других, как менее достойных, побили камнями;

4) некий Маслав, бывший слуга и подчаший¹¹¹ короля Мешко II, после смерти своего хозяина самозвано провозгласил себя князем мазовецкого народа и знаменосцем.

В этой хронике мы можем найти и бесценное описание тогдашней социальной организации общества. В нем выделялись следующие слои:

рабы, класс явно многочисленный и имевший своих господ, священнослужителей и мирян;

класс благороднорожденных, обладавший, вероятно, имуществом и рабами;

класс так называемых «свободных людей», не обладавших привилегиями дворян и находившихся в их подчинении. Из этого класса, скорее всего, и возникли рыцари, вышедшие из крестьян, которые не обязательно оставались на низшей ступени, а могли дослужиться до высших должностей;

духовенство.

Отдельной фигурой выступает также узурпатор княжеской власти в мазовском племени, вероятно являвшийся потомком его древних вождей.

В хронике Галла имеется также важная запись, объясняющая отношение тогдашнего рыцарства к родовой знати, достойная того, чтобы ее привести в этом труде: «В тот момент, когда он (Казимир) должен был погибнуть, к нему на помощь поспешили не рыцари благородного происхождения, а простолюдин, за что потом Казимир щедро вознаградил его, дав во владение город и возвысив с точки зрения достоинства среди самых благородных рыцарей».

В то же время в упомянутой выше хронике с точки зрения характеристики социальной системы нет упоминания о классе мелких землевладельцев, защищавших свою земельную собственность от ограничений и потерь с оружием в руках. Видимо, тогда в Польше его еще не было¹¹².

Всеобщей смутой в Польше воспользовались чехи. Тогда между поляками и чехами не возникли еще те существенные отличия, которые обнаруживаются в более поздней истории того и другого народа. Существовали просто два государства – польское и чешское, но двух народов не было: население обоих государств по языку и обычаям осознавало себя одинаково славянским. Поэтому объединение его в одном государстве было возможным, и, как показывают источники, Болеслав I Храбрый думал об этом и в момент расстройства чешского государства попытался претворить свои мысли в жизнь. И только немецкое вмешательство заставило его отказаться от своего плана.

Теперь же ситуацией решил воспользоваться мужественный чешский король Бржетислав I (1037–1055 годы правления), направив все свои силы на подчинение расстроенной Польши.

Однако чешские притязания потерпели неудачу, но не потому, что у поляков было сильно осознание своей национальной особенности. Польша осталась независимой главным образом потому, что в ее народе сильно укоренилось уважение к своей династии Пястов.

От походов короля Бржетислава I остались только воспоминания о том, как его отряды жгли и грабили все то, чего не успела еще разрушить мятежная чернь. Чехи заняли Силезию и самым грабительским образом вывезли из Гнезно тело святого Войцеха в Прагу с намерением создать в ней митрополию, в которую, возможно, намеревались включить и Польшу, пользуясь тем, что Гнезно, а с ним и Польша с 1028 года не имели своего митрополита.

Смута продолжалась шесть лет, и казалось, что труды Мешко I и Болеслава I Храброго пошли прахом. Но именно тогда и обнаружилась вся жизненность их дела, а также сила привязанности народа к династии Пястов.

Когда вся тяжесть бедствий, порожденных анархией, обрушилась на народ, только тогда полякам стало понятно, каким благодеянием для страны были порядки, заведенные двумя великими монархами, хотя в годы их правления они и казались слишком тягостными.

Уцелевшие остатки духовенства и верного преданиям Болеслава I Храброго рыцарства начали объединяться, собираться с духом, призывать под свои знамена сбитое с толку население и давать отпор мятежникам. Они призвали Казимира, который прибыл в Польшу, получив помощь от императора Священной Римской империи Генриха III в виде шестисот немецких рыцарей и от русских, благодаря браку с Марией Добронегой, дочерью великого князя Киевского Владимира.

Не желая допустить слияния двух государств, император выступил против чешского короля Бржетислава I и помог Казимиру, который принес ему присягу на верность, отдавшись на его попечение.

Заняв в 1040 году один из пограничных замков, Казимир принялся усмирять бунт и занялся восстановлением государства и церкви. Постепенно самозваные князья начали смиряться, а народ стал возвращался к мирному труду. Восстанавливалось христианство, отстраивались костелы и замки, в которые возвращались чиновники.

Самое упорное сопротивление оказывал Маслав, к которому в Мазовию толпами бежали непримиримые мятежники и которого поддерживали поморяне, пруссы и ятвяги. Борьба с ним продолжалась шесть лет вплоть до 1047 года, когда наконец Казимир разбил его в кровопролитном сражении и опять присоединил Мазовию к Польше. В 1054 году чехи вернули Вроцлав, обязавшись платить определенную дань, а померанский князь Земомысл признал верховенство Польши над Померанией.

Возрождением польского государства Казимир I Восстановитель занимался вплоть до своей смерти в 1058 году, придерживаясь при этом заветов великого монарха Болеслава I Храброго, образ которого не изгладили в народе даже долгие годы смуты. Он возродил пришедшие в упадок епископства в Познани и Вроцлаве, основал новые в Плоцке и Влоцлавеке и восстановил митрополию во главе с архиепископом Аароном, резиденция которого находилась в Кракове.

Позже резиденция митрополита вернулась в Гнезно, но столица государства была перенесена в Краков, где и сохранялась долгое время. Здесь была резиденция знати, которая сопротивлялась общине, здесь христианство, восходящее к временам Кирилла и Мефодия, пустило более глубокие корни. И именно отсюда началось восстановление государства и христианства.

У нас нет подробных сведений о деятельности Казимира, но, судя по результатам, мы не можем не признать ее огромное значение. Благодаря предпринятым им мудрым и систематическим мерам влияние древнего язычества в обществе и сепаратизм отдельных племен были подавлены, что на долгое время избавило Польшу от социальных потрясений.

Восстановление и упрочение церковной организации было истинным призванием Казимира I Восстановителя, которого его родители отдали первоначально в монастырь (в Польше), где он получил богословское и научное образование. При этом дело «восстановления» не осталось без влияния на дальнейшую политическую роль представителей прежних княжеских родов.

Они потеряли опору, которую раньше находили в племенных традициях народа. В борьбе, которую они еще продолжали вести, народ стоял уже не на их стороне, а вместе с рыцарством и духовенством все более и более поддерживал монарха. В свою очередь, потеряв возможность выступать в качестве защитников прежних порядков и представителей отдельных племен, древние княжеские роды начали концентрироваться на собственных интересах и, окончательно смирившись с новым порядком вещей, постепенно образовали особый класс – шляхтичей и магнатов, с представителями которого мы встречаемся во время правления сыновей Казимира I Восстановителя: Болеслава II Смелого и Владислава I Германа.

Этот важный исторический процесс образования нового класса чрезвычайно ускорился благодаря двум обстоятельствам: разрастанию дворянских семей и дальновидной политике монархов. Вследствие распространенности принципа разделения недвижимого имущества древним княжеским родам грозило обеднение, от которого их могли спасти только пожалования новых земель. И государи не только не были против этого, но, наоборот, даже видели пользу в заселении и обработке обширных пустошей и поэтому охотно жаловали их потомкам прежних князей, оказавшим какие-нибудь услуги трону.

При этом монархи соблюдали осторожность: они не увеличивали старинные княжеские владения, а давали земли в других местах, например, потомкам княжеских династий из Малой Польши¹¹⁴ и Силезии выделяли угодья в Великой Польше, в землях куявов¹¹⁵ и в Мазовии, перенося таким образом отдельные ветви известных родов туда, где они не имели традиционной поддержки населения и были неопасными в политическом отношении. В результате образуемая таким образом сеть владений магнатов, раскинутая по всему государству, скрепляла его единство так же, как и духовная иерархия.

Создание больших шляхетских угодий и их расширение по всем районам Польши получило наибольшее распространение в ходе общего расселения на земле рыцарей. Дело заключалось в том, что содержание воинской дружины, игравшей роль рыцарей во времена Мешко I и Болеслава I Храброго, по мере расширения государства стало сильно сказываться на доходах и хозяйстве монарха. Облегчить же это бремя правитель мог, дав ей иной способ добывания средств, и поэтому с середины XI века начинается процесс оседания рыцарства на земле. Причем знатные и богатые дружинники, имевшие рабов, получали владения, а более мелкое рыцарство – земли для ее обработки собственными руками. На иждивении монарха сохранялись, таким образом, только необходимые гарнизоны в замках.

При этом расселение на земле мелких рыцарей осуществлялось, как правило, компактно в отдельных поселениях, в основном около границ государства для облегчения их обороны¹¹⁶.

Имея трех братьев, Болеслав получил над ними такой перевес, что в исторических документах на этот раз ни слова нет о какой-либо династической междоусобице. Впрочем, два его брата, Оттон и Мешко, вскоре умерли, а третий, Владислав Герман, проживавший в Мазовии, сразу вступить в борьбу за престол не решился.

Болеслав, как и его отец Казимир, присягнул на верность императору, но, следуя традициям своего деда Болеслава I Храброго, стремился к самостоятельности и пытался завоевать Венгрию и Русь, вмешиваясь в династические распри в этих государствах с тем, чтобы удержать в них на троне дружественных ему правителей. Так, в 1061 году он вторгся в Венгрию и восстановил на престоле Белу, свергнутого Андрашем I¹¹⁸. А в 1069 году пошел с войском на Русь, взял Киев в пользу изгнанного собственными подданными Изяслава Ярославича¹¹⁹ и вернул Польше Червенские города. В 1074 году Болеслав II Смелый возвел на венгерский престол Тезу¹²⁰, устранив другого претендента Шаламона. В 1076 году он вновь поддержал Изяслава Ярославича, а также отразил нападение поморян. Кроме того, он постоянно боролся с преданным немцам чешским Вратиславом¹²¹, заставив его отказаться от претензий на Польшу. Мстя за прежние чешские нашествия, Болеслав II Смелый страшно опустошил Чехию.

Благоприятные перспективы для амбиций Болеслава открылись в 1072 году, когда на престол Святого Петра взошел папа римский Григорий VII, который начал внутреннюю реформу церкви и вознамерился освободить ее от власти императора. Между ним и императором Генрихом IV началась борьба за власть, за верховенство церкви по отношению к государству. При этом Григорий VII, прокляв Генриха IV, искал против него союзников, чтобы наконец победить его при помощи светской силы.

Поэтому Григорий VII призывал правителей, подданных империи, освободиться от ее власти и начать подчиняться исключительно Святому Престолу. Болеслав II Смелый воспользовался этим призывом и, став на сторону папы, а также открыто поддерживая саксонских князей, восставших против Генриха IV, добился того, что в 1075 году папа послал своих легатов в Польшу, которые с помощью Болеслава провели церковную реформу.

Перед этим Болеслав II Смелый восстановил опустевшую с 1028 года Гнезненскую митрополию. Однако подчиниться ей всех епископов заставили только легаты. Одновременно были восстановлены прежние и основаны новые епископства. Королем были основаны также два новых монастыря – в Могильно и Тынце.

Следствием такой политики Болеслава II Смелого стала его коронация, которую с разрешения папы совершил архиепископ Гнезненский Богумил в сопровождении других епископов 24 декабря 1076 года в годовщину коронации Болеслава I Храброго. Это произошло как раз тогда, когда Генрих IV собирался в Каноссу¹²².

Мстя за это, через несколько лет немецкий император и его приспешник король Чехии Вратислав II подбили сидевшего в Мазовии Владислава Германа выступить против брата. И тот, поверив в их помощь, вступил с Болеславом II Смелым в борьбу за трон, так как прошедшая коронация лишила его перспективы занять престол, открыв путь к нему сыну короля малолетнему Мешко. В этой борьбе Владислава Германа поддержал Союз рыцарства в Кракове, во главе которого стоял или к которому принадлежал епископ Краковский Станислав. И в этом не было ничего необычного, ибо в те времена в династических распрях епископы обычно поддерживали младших братьев, сражавшихся со своим старшим братом.

Такой позиции этого союза, возможно, способствовало суровое поведение короля по отношению к рыцарству, утомленному длительными войнами. Как бы то ни было, король отдал епископа под суд, обвинив его в измене, приговорил его к четвертованию и приказал исполнить приговор.

Беспримерная суровость приговора, вместо того чтобы запугать заговорщиков, вызвала совершенно противоположный эффект. Вспыхнуло восстание, которое поддержал король Чехии Вратислав II, и Болеслав II Смелый с женой и сыном вынужден был бежать в Венгрию. Его попытки получить помощь для возвращения на престол потерпели неудачу, и вскоре он умер. При этом слухи об его покаянии и нахождении могилы в Оссяке являются не более чем легендой¹²³.

Устранив брата, Владислав перешел в немецкий лагерь и, принеся присягу на верность Генриху IV, остался с ним как раз в то время, когда тот, оправившись от понесенного поражения, начал с папой новую борьбу и, объединив немецких епископов, зашел так далеко, что избрал антипапу. Архиепископ Богумил, осуществивший реформы Григория VII и короновавший Болеслава I Храброго, был вынужден уступить и отправиться в монастырь. В митрополии же в Гнезно и других епископских резиденциях засели немцы, которые не сразу отвернулись от антипапы. Послушание праведному папе восстановил только папский легат Гвидон, прибывший в Польшу в 1104 году уже во время правления Болеслава III Кривоустого и сместивший двух епископов.

О коронации Владислава тогда уже не могло быть и речи. Пользуясь слабостью и несамостоятельностью его характера, вельможи вертели им как хотели. И такое правление ничего хорошего собой не представляло. Вновь присоединенные к Польше Болеславом II Смелым Червенские города были потеряны, а с поморянами началась кровопролитная, но бесплодная борьба. Чехи, захватив Краков, удерживали его, а их правитель Вратислав II в 1085 году с согласия императора Генриха IV короновал себя чешским королем «в Праге и Кракове».

Тогда народ Малой Польши, изгнавший в свое время Болеслава II, возложил все свои надежды на его сына – молодого Мешко, жившего при дворе венгерского короля, и призвал его в Краков.

В 1086 году при помощи венгров Мешко занял Краков, и Владислав Герман вынужден был с этим согласиться и отдать ему часть Польши в управление. При этом между ними не возникло серьезной борьбы, ибо уже в 1089 году Мешко покинул этот мир. Весь народ скорбел о нем и шел за его гробом до самой могилы, приписывая его смерть отравлению по наущению дяди.

Однако смерть молодого Мешко не помешала междоусобной борьбе, в которую на этот раз вступили его сыновья – Збигнев, родившийся от наложницы и признанный отцом в качестве законного сына, и Болеслав Кривоустый, рожденный от первой жены Мешко, дочери короля Чехии Братислава II Юдит. При этом каждая сторона нашла сторонников среди магнатов, и в результате новых междоусобных распрей трон Пястов зашатался.

На сторону Владислава Германа встал воевода Сецех, который среди всех панов играл самую важную роль. Будучи, по сути, заместителем самого монарха, он обладал огромной властью. При великих и активных правителях это было не страшно, но при слабых и немощных, каким был Владислав Герман, такое таило в себе угрозу. Ведь воевода вел всю политику, объявлял войны, заверял мир, заседал в суде и по своему усмотрению назначал и снимал чиновников.

Именно таким воеводой и был Сецех – глава могущественного рода Старжов-Топорчиков и обладатель огромного состояния. Это был энергичный человек, обладавший многими талантами и безграничной храбростью. И наделенный к тому же безграничным доверием Владислава Германа. Поэтому нетрудно понять, что его власть была опасна не только для всех панов и чиновников, но и для самой династии Пястов. Польше угрожало повторение судьбы, какую в схожих условиях уготовили династии Меровингов¹²⁵ воеводы, называвшиеся во Франкском государстве майордомами и основавшие династию Каролингов.

В Польше до этого не дошло лишь потому, что Сецех, не найдя поддержки у магнатов, искал ее в обычном рыцарстве и, назначив немцев на высшие должности, вызвал большое возмущение у вельмож. Дошло до того, что многие из них бежали в Чехию и стали искать защиты у сына Владислава Германа Збигнева.

В 1095 году Збигнев появился у ворот Вроцлава, добиваясь от отца признания своих прав. Тогда кастелян¹²⁶ Силезии Магнус, ненавидевший Сецеха, стал на его сторону, и Владислав Герман, пойдя навстречу требованиям Збигнева, отдал ему Силезию.

Однако Сецех не примирился со случившимся, стал поносить Збигнева и подбивать его подданных на восстание. Так продолжалось до тех пор, пока последний не взялся за оружие. Но Сецех в кровопролитном сражении разбил Збигнева, отнял у него Силезию, а самого его заключил в тюрьму в своем родовом замке Сецехуве. На место же Магнуса он назначил своего родственника Войслава.

Тем не менее враги Сецеха от этого только сплотились. В результате при дворе Владислава Германа собрались все епископы и много светских вельмож, которые вынудили слабого князя удалить Сецеха, освободить Збигнева из-под стражи и выделить ему, а также подававшему большие надежды законному сыну Болеславу Кривоустому определенные земельные наделы.

Однако Сецех умудрился вновь прибрать к рукам слабовольного князя, и между князем, которого на веревочке водил Сецех, и его сыновьями началась позорнейшая гражданская война. После многих превратностей Болеслав Кривоустый и Збигнев осадили отца в Плоцке и, заключив, наконец, в 1097 году с ним мир при посредничестве епископа Гнезненского Мартина, оставили ему Мазовию, изгнали Сецеха, а остальную страну разделили между собой. В результате окончательное падение Сецеха и провал его попыток основать правительство при опоре на простое рыцарство обернулись победой магнатов.

После смерти Владислава I Германа в 1102 году духовные и светские магнаты продолжили раздел государства между его сыновьями, стремясь добиться перевеса сил в свою пользу в отношении династии. Умирая, Владислав Герман не воспользовался своим правом и не установил верховенство одного сына над другим. При этом Болеслав Кривоустый, как законный сын своего отца, обладая Краковом и Познанью, стремился установить власть над всей Польшей. Однако Збигнев не признавал его верховенства и, опираясь на свои владения в Мазовии и в части земель Великой Польши, искал поддержки у поморян, чехов и немцев.

В результате снова разразилась гражданская война, которая продолжалась довольно долго, поскольку магнаты не давали Кривоустому добиться превосходства и склоняли его пойти на уступки Збигневу, заключив с ним соответствующие соглашения. При этом самого большого защитника Збигнев нашел в лице архиепископа Гнезненского Мартина.

В этой войне в 1106 году победителем вышел Болеслав Кривоустый, а Збигневу, который признал верховную власть своего брата, досталась Мазовия. Однако вскоре после заключения соответствующего соглашения Збигнев был лишен этого округа и бежал к императорскому двору в Германии.

Своим противоборством с братом и подстрекательством врагов против Польши Збигнев мешал великому делу по возвращению Померании, на которое, следуя по стопам Болеслава I Храброго, призвал народ Болеслав Кривоустый. Збигнев привел в Польшу большое немецкое войско, что поставило под угрозу само ее существование.

Отразив нападение, Болеслав Кривоустый позволил Збигневу вернуться на родину и даже выделил ему на содержание несколько замков. Однако вскоре отношения между братьями снова испортились. Ослепление Збигнева в 1112 году положило конец гражданской войне и ее последствиям, от которых Польшу спасли только храбрость и талант Болеслава.

Военная тактика Болеслава III Кривоустого, при помощи которой он на протяжении всего своего сорокалетнего правления побеждал врагов, заключалась в предупреждении их нападения, быстрой и неожиданной переброске отборного войска с одного театра военных действий на другой – с Поморья на Русь или в Чехию. Такая тактика требовала дисциплинированного, хорошо вооруженного и готового явиться на его призыв войска. А поскольку часто призывать к оружию все население было невозможно, то это заставило определенную его часть посвятить себя исключительно военному ремеслу. В результате из общей массы земледельческого населения стало все более и более выделяться рыцарство, но не особыми правами, а своим специфическим занятием. Все же население, как в древние времена, Болеслав III Кривоустый призывал к оружию только в критические моменты.

Такое произошло, в частности, в 1109 году, когда потребовалось дать отпор нашествию германского императора Генриха V, которого к войне с Польшей подбил Збигнев. Когда послы императора потребовали от поляков заплатить дань и принести клятву в вассальной покорности, то Болеслав III Кривоустый с достоинством ответил им: «Я предпочитаю потерять королевство, нежели видеть его в позорной зависимости».

После этого он смело выступил против немецкой армии, вторгнувшейся в Польшу под начальством самого императора. Немцы тщетно осаждали силезские крепости Бытом и Глогув. Болеслав же постоянно наседал на них с тыла и беспокоил их постоянными нападениями до тех пор, пока немецкая армия, утомленная переходом через труднопроходимые леса и болота и обессиленная постоянными ударами с тыла, опасаясь голода и полного упадка дисциплины, не начала отступать. Отступление же в таких условиях равнялось решительному поражению¹²⁸. И претензии немецких императоров рассеялись как дым.

Заняв столь солидное положение по отношению к империи, Болеслав III Кривоустый получил возможность оказывать еще большее влияние на других более слабых соседей.

Первыми смирились чехи, которые до той поры постоянно поддерживали немцев и Збигнева и не раз испытывали на себе силу польского оружия. После смерти Святополка¹²⁹ Владислав Чешский¹³⁰ и Оттон Моравский в 1111 и 1115 годах заключили с Болеславом III Кривоустым торжественное перемирие. С Саломоном же Венгерским и его сыном Стефаном он установил дружеские отношения, а на Руси поддерживал своего зятя князя Владимирского Ярослава, а враждебного ему князя Перемышльского Володаря в 1118 году хитростью взял в плен и содержал под стражей.

В тесной связи с мероприятиями оборонительной войны против немцев находилась организация нескольких походов с целью возвращения Польше Поморья. Ей требовалось вновь получить доступ к Балтийскому морю, утраченный после смерти Болеслава I Храброго, и опять завладеть устьем своей главной реки Одер, чтобы получить возможность отправлять свои богатые товары на далекий Север и Запад. К этим морским берегам уже протянули было свои жадные руки немцы, но Болеслав III Кривоустый в последнюю минуту не дал увенчаться успехом плодам их усилий, провозгласив завоевание Поморья необходимым условием существования всего польского народа.

Народ, в свою очередь, прекрасно понял мысль Болеслава и шел на войну с небывалым воодушевлением. Не случайно, когда польские дружины в первый раз добрались до побережья, то у всех воинов невольно из груди вырвалось громкое восклицание: «Море!», предвещавшее исполнение великой задачи. Тогда всеобщему ликованию просто не было конца.

Борьба с поморянами заключалась не столько в сражениях в открытом поле, сколько во взятии крепостей и богатых городов. В Поморье, хотя и языческом, но стоявшем в промышленном и торговом отношении выше самой Польши, таких городов было много.

Поляки поочередно взяли Бялогард, Колобжег, Волин, Камень-Поморский и Щецин. Однако Болеслав III Кривоустый не мог сразу присоединить к Польше весь край и ввести в нем польское устройство. Поэтому он был вынужден сохранить за мелкими поморскими князьями власть, стараясь только обеспечить повиновение себе с их стороны и принудить их к принятию христианства. Такое обязательство дали: после взятия Чарнкува в 1107 году – Гневомир; после поражения поморян под стенами Накля и взятия этой крепости в 1109 году – Святополк и в 1121 году после вторичного взятия Щецина – Варцислав.

Однако эти князья, смиряясь перед силой оружия Болеслава, вскоре забывали о своих обещаниях и открыто восставали. Тогда новые походы Болеслава III Кривоустого сокрушали их гордость и приводили к еще большей зависимости.

В 1122 году после присоединения всего Поморья и завоевания лютичей влияние Польши в этих землях укоренилось. И в том была немалая заслуга Болеслава III Кривоустого, который старался связать эти земли с Польшей не столько силой оружия, сколько путем распространения в них польской, христианской цивилизации.

Причем в этом ему польское духовенство не помогало. Вмешиваясь в политические дела, стремясь к получению власти над всей страной и нравственно разлагаясь, оно забывало о своей подлинной миссии. Тем не менее Болеслав III Кривоустый нашел для Поморья великого просветителя в лице епископа Бамбергского немца Оттона, который некогда жил при польском дворе, любил Польшу и состоял в близких отношениях с королем.

Предприняв под защитой и при поддержке Болеслава два путешествия в Поморье в 1120 и 1129 годах, Оттон ввел там христианство, а епископство, основанное Болеславом III Кривоустым в Волине, сделалось твердой точкой опоры для дальнейшей миссионерской деятельности в западном Поморье. Однако, будучи немцем по национальности, проповедник Оттон связал церковь и религиозную жизнь Поморья с духовенством Германии, а за религиозными связями последовали и связи политические. В результате великий труд Болеслава III, покорившего этот край, вскоре пошел насмарку.

Тем не менее в 1148 году папа римский признал Восточное Поморье за Куявским епископством на том основании, что первоначальная его резиденция находилась в поморском Колобжеге. И этот факт своим следствием стал основой связи восточного Поморья с польской короной.

Правление Болеслава III Кривоустого явилось большим прогрессом не только для Поморья, но еще более для самой Польши, особенно в области народного хозяйства и просвещения.

Кроме огромного хозяйства, которое велось в поместьях монарха, существовал еще целый ряд меньших, но все-таки обширных епископских и монастырских владений, а также угодий, принадлежавших магнатам. При этом общий принцип тогдашнего экономического устройства заключался в том, что каждое хозяйство само удовлетворяло все свои потребности и составляло самостоятельное целое.

В каждом из таких хозяйств, кроме рыбачьих, охотничьих и земледельческих поселений, были села ремесленников. Причем поселенцы работали на себя, платя «пану» определенный оброк и получая от него все, что им было нужно. Обмен сырья, переработанных продуктов и изделий ремесленного производства в пределах каждого хозяйства совершался на панском подворье. Однако возникали некоторые излишки производства, и появлялась потребность в более утонченных предметах, а вследствие этого развивалась заграничная торговля – с одной стороны, с Германией, а с другой – с Южной Русью.

В результате возникли важные торговые пути, шедшие через Польшу. Один из них вел с запада на восток через Вроцлав, Краков и Сандомир, а от Сандомира ответвлялся на север, в Гданьск. Другой же пролегал от Венгрии через Кошицу до Кракова, а уже оттуда – через Влоцлавек шел опять-таки в Гданьск. При этом к данным главным трактам примыкало немало второстепенных торговых путей, по которым в Польшу прибывало множество иностранных купцов.

Правители прекрасно понимали значение торговли и окружали ее заботливой опекой. Все население, проживавшее вдоль торговых дорог, было обязано строить и поддерживать в исправности мосты, а всякий нарушитель общественной безопасности на таких дорогах подвергался строгому наказанию. Зато торговля приносила власть имущим непосредственную выгоду в виде различных пошлин и торговых сборов, а также главным образом от доходов с монетного двора. Ведь быстро развивавшаяся торговля не могла не усилить значение и распространение мало используемой до этого звонкой монеты. Поэтому княжеские монетные дворы стали все более и более развивать свою деятельность под руководством привезенных из-за рубежа монетчиков, как правило евреев, а некоторые из князей, как, например, сын Болеслава III Кривоустого Мешко Старый, чеканя монету все более низкого качества, получать огромную прибыль, правда в ущерб общему благосостоянию.

В свою очередь, торговля и звонкая монета благотворно влияли на усиление и улучшение скотоводства и земледелия. За то, что прежде не сумели должным образом сделать бенедиктинцы, с самого начала наделенные большими поместьями с людьми и жившие за счет оброка с них, теперь взялся незадолго до этого основанный орден цистерцианцев¹³¹.

Монахи этого ордена, прибывая в Польшу с Запада, получали в ней необработанные земли, сами основывали на них земледельческие хозяйства, заводили огороды и сады, сосредоточивали население, учили его ремеслам, а также вводили в употребление более изысканные кушанья и предметы западного производства. Такую цивилизаторскую и экономическую миссию монастырей прекрасно понимали и поддерживали не только монархи, но и «вельможные паны». Поэтому на протяжении XII века возник целый ряд новых монастырей, а старые находили новых благодетелей.

Кроме влияния на экономические отношения церковь вообще решала великую задачу, состоявшую в том, чтобы облагородить высшие круги и внести в жизнь низших слоев населения более возвышенный смысл жизни. Однако до такого влияния на народ христианству спустя всего лишь сто лет после его официального принятия было еще чрезвычайно далеко. Между католической церковью и языческим народом существовала слишком большая пропасть, что не позволяло быстро ее заровнять и не давало благотворному влиянию церкви сразу отразиться на всей массе населения. Ведь хотя католическая церковь занимала господствующее положение в Польше уже со времен Мешко I, народные массы только внешне исповедовали христианскую веру. Причем причины такого явления находились гораздо глубже, чем это может показаться на первый взгляд, и крылись не только в народе, но и в самом духовенстве.

До конца XI века духовенство состояло почти исключительно из иностранцев, и притом его было слишком мало. К тому же племенная ненависть к германцам затрудняла немецким духовным лицам исполнять их обязанности. Поэтому они по большей части проживали в монастырях. А французы и итальянцы, к которым народ относился лучше, не могли приезжать в Польшу в большем количестве из-за ее отдаленности. К тому же среди священников, прибывавших в Польшу, трудно было найти таких, которые отличались бы духом, присущим истинным просветителям.

XI век до реформы папы римского Григория VII являлся временем общего внутреннего загнивания церкви. Достаточно обратить внимание на бенедиктинцев, которых западные народы считают истинными своими благодетелями и учителями. Они явились в Польшу тогда, когда дух основателя их ордена уже давно отлетел от них, и поэтому бенедиктинцы никогда не играли у нас важной роли и не оказывали широкого влияния.

Что же касается белого духовенства, а именно его низшего звена, оно не отличалось ни образованием, ни преданностью долгу, а более близкие отношения с еще диким народом оказали на него определенное влияние. К тому же оно слишком оберегало свои материальные интересы.

Епископы же подчинялись сильному влиянию монархов, которые, поддерживая церковь своей властью, смотрели на нее как на политическое учреждение, а на епископов как на первых своих чиновников. И наши первые князья церкви излишне проникались этой ролью и проявляли слишком много политического честолюбия с явным ущербом для духовных интересов народа.

В этом нет ничего удивительного, ведь тогда само папство подчинялось различным светским влияниям и не могло распространять свою опеку над отдаленной, да к тому же недавно обращенной в христианство страной. Однако со времени Григория VII папство начинает освобождаться от давления германской империи и распространять свое влияние на весь христианский мир вплоть до отдаленнейших его окраин, ища в нем естественный противовес власти немецких императоров.

Только тогда Рим обратил внимание на Польшу и стал завязывать с ней более тесные отношения, стараясь распространить на польское духовенство общую реформу церкви. В Польшу прибыли папские нунции и легаты, чтобы осуществить церковную реформу – уничтожить обычай священников вступать в брак, оказать влияние на их образование и нравственность, укрепить в них дух религиозности, поддержать единство и дисциплину в церковной сфере.

Реформу удалось провести не сразу, так как препятствия были чрезвычайно велики. К тому же не все папы преодолевали их с одинаковой ревностью. При этом зависимость от папского престола казалась польским епископам столь необычным делом, что в 1102 году архиепископ Гнезненский Мартин, получив от папы паллиум¹³², после совещания с государем и сановниками не захотел связывать себя какой бы то ни было присягой папе.

Епископские резиденции в XII веке все чаще возглавляли поляки, но думали они больше не о задачах церкви, а об укреплении своего могущества и о том, как его использовать в личных интересах. Они в первых рядах участвовали в династических распрях, но когда Болеслав III Кривоустый начал искать среди польского духовенства миссионеров для Поморья, то таковых не нашел.

При таких условиях на протяжении XII столетия не могло быть и речи ни о введении целибата¹³³ среди польского духовенства, ни об упразднении права монархов назначать епископов. Тем не менее большим шагом вперед явились синоды, собиравшиеся в Польше под председательством папских легатов. В 1104 году такой синод проходил под руководством епископа Беловаченского Гвальдона, а в 1123 году – епископа Тускуланского Эгидия. И каждый из них явился струей света и тепла, живительно действовавшей на темные и грубые умы поляков.

Болеслав III Кривоустый ревностно поддерживал деятельность синодов, поскольку она не приносила ущерба его самодержавию. В те времена при его материальной помощи при кафедральных костелах в духе новой реформы были окончательно организованы капитулы, которые помогали епископам и до известной степени контролировали их.

Капитулы явились местом сосредоточения духовной интеллигенции, а при них под руководством кафедральных схоластиков и магистров начали развиваться школы. В низших школах, так называемых тривиумах¹³⁴, преподавались – грамматика, риторика, разумеется, латинские, и диалектика, а кроме того, читались труды некоторых латинских авторов. В высших же школах, так называемых квадривиумах¹³⁵, изучались арифметика, геометрия, астрология и музыка, то есть главным образом составление календаря и церковное пение. В заключение ко всему этому добавлялись схоластическая философия и богословие. Нередко духовные лица, вышедшие из этих школ, продолжали высшее образование за границей, а именно в знаменитой богословской школе в Париже. В результате в конце XI и начале XII века было сформировано польское духовенство, которое, конечно, сумело оказать на народ гораздо лучшее и большее влияние, нежели иностранные епископы и священники, вызывавшиеся прежде из-за границы.

Этому духовенству мы обязаны также тогдашними успехами Польши в искусстве, проявившимися главным образом в постройке и украшении костелов, а впоследствии в постройке и внутреннем убранстве известных замков. В целом в Польше тогда везде преобладало влияние западного искусства, в котором в то время господствовал романский стиль. Постепенно среди зданий, строившихся обыкновенно из дерева, начали появляться костелы, построенные в романском стиле из камня, спаянного известью, и украшенные многочисленными изваяниями. Внутри же стены таких костелов были обвешаны вышитыми шелком и золотом гобеленами с изображением сцен из Святого Писания, а также с распространенными в то время на Западе фантастическими чудовищами и арабесками¹³⁶. Наряду с этим в церковных, княжеских и «панских» сокровищницах стали накапливаться драгоценности, произведения искусства из золота и серебра. И все это в совокупности оказало облагораживающее влияние на некогда дикое население.

В то же время деятельность духовенства во всем этом периоде меньше всего проявилась в области литературы. Конечно, при знаменитых костелах сохранялись привезенные из-за границы рукописи, ценные как по своему содержанию, так и часто украшающими их миниатюрами. Однако у нас, за весьма редкими исключениями, эти рукописи не переписывались и не распространялись, как это было принято в других странах.

Еще меньше тогдашнее наше духовенство занималось самостоятельной писательской деятельностью. Сухим, лаконичным языком в календарях и так называемых «ежегодниках» просто отмечались события, имевшие значение для известного костела или монастыря. Кроме того, записывались жития святых, связанные с распространением христианства во времена Болеслава I Храброго, житие святого Войцеха и пяти братьев-мучеников, имеющие для нас большое значение, поскольку в них упоминаются первые наши миссионеры и их хранитель Болеслав I Храбрый.

Однако в целом до конца XI века из такого большого числа образованных иностранных священников, живших в Польше, не нашлось никого, кто бы захотел и решился написать историческую хронику. Только во времена Болеслава III Кривоустого его придворный капеллан, известный нам под прозвищем Галл, настолько проникся любовью к стране и благоговением перед великими свершениями своего государя, что написал, разумеется, по-латыни, простым языком историю его правления (до 1113 г.) с упоминанием о правлении его предшественников, поскольку память о них живо сохранилась в народных преданиях.

Этот бесценный для понимания нашей истории и первоначальных отношений в Польше труд представляет собой настоящий кладезь знаний. В своем описании сражений он великолепно оценивает независимость и мощь государства, а в изложении династической борьбы становится на сторону монархов, отстаивавших единство государства.

Объединив государство в своих руках, вернув, не убоявшись могущества германской империи, Поморье, Болеслав III Кривоустый, однако, так и не получил корону. Этому помешали духовные и светские магнаты, которые стали слишком сильными и не захотели допустить, чтобы он завладел этим символом единства власти.

После изгнания Сецеха самый могущественный до той поры род Старжов-Топорчиков пришел в упадок и только позже, в XIV веке вернул себе свое значение. Однако во времена Болеслава III Кривоустого среди исторических личностей появляется целый ряд других магнатов, как, например, Войслав из рода Швебоджицов (Грифитов) и не столь давно прибывший в Польшу лютеранский князь Якса из того же рода, воевода Скарбимир из рода Авданьцев (Габданков), Прандота (рода Одровонжев), Вшебор (рода Лабенджев) и другие. Больше всего среди них выделялся Петр Власт (того же рода), состоявший в родстве с самим Кривоустым через русскую княжну Марию, владевший баснословными богатствами и соперничавший с монархом в основании церквей и монастырей.

Не довольствуясь постами окружных городских чиновников, а стремясь к высшим должностям и власти, паны учредили в каждом районе начальствующие должности, на которые кастелянами посадили своих людей, ограничивая непосредственное влияние правителя на местах. Поэтому Болеславу III Кривоустому стоило немалых трудов держать их в узде. В 1117 году за подготовку бунта ему пришлось даже ослепить воеводу Скарбимира – своего наставника и советника, на которого он долгое время опирался.

В последние годы правления удача покинула Болеслава III. Поход на Венгрию, раздираемую борьбой претендентов на трон после смерти короля Иштвана (в 1113 г.), закончился большим поражением. На престоле утвердился Бела, а не Борис, которого поддерживали поляки¹³⁷. При этом трудно представить, чтобы предпринятый с такими большими усилиями и настойчивостью поход преследовал только цель поддержания одного из венгерских претендентов. Скорее всего, Болеслав III Кривоустый мыслил о завоевании главенствующей роли во всех славянских государствах. Однако скупые источники того времени об этом умалчивают.

Этот поход разрушил также мирные отношения с Чехией и спровоцировал опустошительные набеги на Силезию Собеслава Чешского¹³⁸, принявшего сторону своего свояка Белы.

В спор между враждующими сторонами вмешался император Лотарь II¹³⁹, который, защищая папу Иннокентия II от восстания римских патрициев, снова одержал верх над Святым Престолом. Под его давлением папа в 1133 году издал буллу, в которой, отменив самостоятельность митрополии Гнезненской, передал ее вместе с ее восемью епархиями под управление архиепископа Магдебургского. Таким образом, Болеслав III Кривоустый потерял поддержку Святого Престола в отношении императора и, ослабленный многолетней войной в Венгрии, он уже не чувствовал сил, чтобы противостоять могуществу Германии. Вызванный на конгресс в Мерзебург, Болеслав в 1135 году принес присягу на верность императору и принял продиктованные ему условия мира с чехами. Булла для Магдебурга была забыта, но в целом правление Болеслава III Кривоустого закончилось катастрофой.

Эта катастрофа отразилась на завещании Кривоустого, в котором он определил порядок наследования между своими пятью сыновьями¹⁴⁰.

Болеслав III Кривоустый разделил польское государство на отдельные области и назначил: старшему сыну Владиславу – Силезию; Болеславу Кудрявому – Мазовию и Куявы; Мешко, известному как Старый, – большую часть Великой Польши с Познанью; Генриху – сандомирские земли и Люблин. А вот младшему Казимиру, как несовершеннолетнему, Болеслав III Кривоустый никой области не выделил, поручив его будущее заботам братьев. Остальная часть территории Польши (Краковская земля, Серадзко-Ленчицкая земля, Западная Куявия и восточная часть Великой Польши) должна была образовать особый удел, который бы передавался старшему князю из рода Пястов.

В то же время, удовлетворяя таким способом амбиции и потребности своих сыновей, Болеслав III заботился и о целостности и безопасности государства. Поэтому он установил великокняжескую власть, привязав ее к владению Краковом и, вероятно, связав краковские земли с Гнезно, Калиской, Крушвицей, Ленчицей и Серадзом.

Все князья обязывались подчиняться этой власти, а верховная власть должна была всегда принадлежать старшему в семье, то есть после смерти Кривоустого она переходила к его первенцу Владиславу, а затем по старшинству от брата к брату. Одновременно с этой властью тяжелая ноша и важнейшая задача Польши связывалась с обязанностью управления только что завоеванным Поморьем.

Это завещание, известное также как «Статут Болеслава Кривоустого», основывалось на извечном праве, согласно которому по обычаю государство признавалось собственностью всей династии Пястов. Поэтому Кривоустый и разделил эту собственность между сыновьями, как это делали его предшественники. Однако если в предыдущих подобных разделах (за исключением последнего) правитель назначал своим преемником одного из своих сыновей, а тот, в свою очередь, поступал так же, то Болеслав определил старшего на будущее «старшим в семье» и таким образом лишил престоло-наследование возможности непрерывной передачи власти от отца к сыну, что в целом ослабило королевскую власть.

В результате давно принятый принципат¹⁴¹ дополнился сеньоратом¹⁴²: Польша дробилась на отдельные княжества, номинально подчиняющиеся старшему в роде князю, который получал титул великого князя Краковского и, в дополнение к своим наследственным землям, центральный удел. Ему также должно было непосредственно подчиняться Поморье. Великий князь Краковский  обязывался отвечать за внешнюю политику польских земель, заниматься организацией обороны страны и церковными вопросами.

Если бы наделы, выделенные младшим сыновьям Кривоустого, ограничивались только несколькими второстепенными округами и, вместе взятые, не могли сравниться с владениями сеньора-монарха, то было бы не так страшно. Однако дело обстояло иначе – владения государя вместе с его Силезией не превышали территорий Познани, Куявы, Мазовии и Сандомира. Такой слишком щедрый подарок младшим сыновьям явился еще одной фатальной ошибкой завещания, что, вероятно, было вызвано тем фактом, что у постели умиравшего Болеслава стояла мачеха Владислава и мать его младших братьев.

Всем предыдущим королям, от Храброго до Кривоустого, трудно было лишать наследства своих братьев и сестер, и каждый в разгар династической войны укреплял свое правление, но, побеждая братьев, находил при этом поддержку в обществе.

Теперь же, напротив, многочисленная дворянско-бюрократическая, клерикальная и светская иерархия начала стремиться править во что бы то ни стало и оказывать влияние на правителя. Поэтому составлявшие эту иерархию люди предпочитали иметь нескольких князей, правящих рядом друг с другом, из которых они могли в данном случае выбирать и навязывать им свою волю, чем одного короля на всю Польшу, который не нуждался в них столь сильно и был склонен отдавать приказы, а не слушать их советы и рекомендации.

В результате разделения образовалось множество новых учреждений, потому что каждый уездный князь вводил такие же порядки, как когда-то король, управлявший всей Польшей, и имел своего воеводу, казначея, канцлера, хорунжего, мечника, стольника и подчашего. В результате введение новых должностей сановников, а именно воевод, открыло широкое поле для роста амбиций магнатов, увеличило их значение и власть по отношению к отдельным князьям и в то же время вынудило князей делать больше даров и пожертвований в пользу церкви и ясновельможных панов. Да разве захотели бы эти господа добровольно отказаться от этого? Могли ли они сами лишить себя всего этого, если великокняжеская власть была объединена с Краковом и Малой Польшей, где традиция самодержавного правления имела самую слабую основу и поэтому ее было легче сместить и свергнуть?

Это явилось одной из самых важных причин, почему раскол Польши после смерти Болеслава III Кривоустого стал постоянным, а все попытки восстановить единство долгое время терпели неудачу. К тому же их со стороны князей и не было. В результате за полтора века бесконечных династических войн некогда могущественное государство скатилось к краю пропасти.

Следуя по стопам своих предков, Владислав II в начале своего правления сосредоточил все свои усилия на достижении полного превосходства над своими братьями. Однако его самодержавные замыслы, подогреваемые честолюбивой женой Агнессой, дочерью маркграфа Австрии святого Леопольда III, встретили решительный отпор не только со стороны его братьев-князей, но и других церковных и светских магнатов. Лишь немногие эти паны, среди которых был, правда, самый могущественный из них Петр Власт, приняли его сторону.

Представители партии младших князей, в которой верховодили архиепископ Гнезненский Яков и воевода Вшебор, встретились с Владиславом II и поддерживавшими его русскими на реке Пилица¹⁴⁵. До битвы, правда, дело не дошло, и все кончилось достижением договоренностей. Но когда Владислав для склонения на свою сторону колеблющихся прибег к жестокости (ослепил Петра Власта), то от него отвернулись и остальные «ясновельможные паны».

В таких условиях Владиславу ничего другого не оставалось, как прибегнуть к помощи русских и даже язычников ятвягов и пруссов. Сначала удача ему сопутствовала. В нескольких кровопролитных сражениях он одержал над братьями победу и осадил их в Познани, не обращая внимания на проклятие со стороны епископов. Однако у стен этой крепости в 1146 году Владислав II внезапно потерпел поражение от защищавшего ее гарнизона и подошедших на помощь магнатов. Тогда он бежал из страны, а паны во главе государства поставили старшего после него в роде – его брата Болеслава Кудрявого.

С этого времени Владислав II проживал при дворе императоров Конрада III и Фридриха I Рыжебородого¹⁴⁶, постоянно подстрекая их заступиться за него и с этой целью предпринять походы на Польшу. Тогда они прежде всего обратились к посредничеству папы. В результате в 1148 году в Польшу приехал папский легат Твид он и начал заступаться за изгнанного князя. Однако польские князья и епископы, несмотря на угрозу отлучения от церкви, отказались повиноваться. И тогда немцы взялись за оружие. В 1157 году Фридрих с личным войском переправился через Одер и встал лагерем неподалеку от Познани.

Болеслав же IV Кудрявый, не в силах противостоять ему, вынужден был смириться, признать зависимость Польши от императора и принять унизительные условия. Но для Владислава II проку от этого было мало. Немцы, удовлетворив свое честолюбие, и не думали серьезно о возведении его на престол. В свою очередь, и польский народ, возмущенный его изменой, выразившейся в союзе с германцами, не допустил Владислава до отцовского наследства.

Только после смерти Владислава II в 1159 году три его сына под давлением императора получили свой удел – Силезию, которую потом и разделили между собой. При этом Болеслав Долговязый взял себе среднюю Силезию с Вроцлавом, к которой вскоре после смерти самого младшего брата Конрада Тонконогого присоединил и нижнюю Силезию с городом Глогув. Мешко же Плясоногий получил верхнюю Силезию с городом Рацибуж и опольскую землю с городом Ополе. Однако возвратить себе потерянное право первенства среди польских князей они так и не смогли.

Таким образом, сыновья Болеслава III Кривоустого, не желавшие подчиняться верховной власти одного из своих братьев, стали в конечном итоге подчиняться верховной власти германского императора, который и командовал ими, решая возникавшие между ними споры.

То, что произошло с Владиславом, не послужило уроком для третьего брата Мешко, прозванного Старым, и не удержало его от искушения восстановить единодержавие, создавшее некогда столь великую славу Польше и династии Пястов. Перед смертью в 1173 году Болеслав IV Кудрявый завещал свой удел (Мазовию и Куявы) малолетнему сыну Лешко, отданному под опеку дяди – ставшего тогда уже совершеннолетним Казимира. К Мешко же, как к старшему в роде, перешел Краковский удел вместе с соединенной с ним великокняжеской властью.

Этот энергичный князь вовсе не собирался становиться покорным орудием в руках духовной и светской иерархии, а решил восстановить надлежащее значение княжеской власти, сохранить ее непосредственную связь с массой населения посредством государственных повинностей и судопроизводства, одновременно подавив высокомерные поползновения духовных и светских панов. И к этой своей цели он стремился с железной настойчивостью.

Такой замысел, конечно, легче было претворять в жизнь в наследственных землях Мешко, то есть в Великой Польше, нежели в Краковском уделе, где свили себе гнезда наиболее важные магнатские роды.

В отношении же панов Малой Польши Мешко являлся велико-польским князем и возобновлял «великопольские» традиции. Поэтому вельможи и начали с ним ожесточенную борьбу.

При этом магнаты нашли себе готового претендента на престол в лице младшего сына Болеслава III Кривоустого Казимира. Этот княжич после кончины бездетного Генриха Сандомирского (в 1167 г.) занял его удел и с 1173 года, как опекун сына Болеслава IV Кудрявого Лешека, начал управлять Мазовией и Куявами, а после его смерти в 1186 году, когда у того тоже не осталось потомков, вообще занял эти земли. Он отличался большим умом, доблестью и справедливостью столь образцовой, что его начали называть Справедливым. Однако, несмотря на столь великолепные качества, Казимир был покорным слугой церкви и не имел должной энергии для укрощения вельмож.

Поэтому его и выбрали магнаты в своем противостоянии с Мешко. А в результате между двумя линиями потомков Пястов, младшей и старшей – малопольской и великопольской, началась борьба за первенство не на жизнь, а на смерть, которая продолжалась вплоть до конца XIII века.

По сути это была борьба между принципом самодержавия и стремлением магнатской иерархии к управлению государством. При этом магнаты являлись намного сильнее, и Мешко Старый своим кратковременным счастьем был обязан только возникавшим среди них раздорам. Уже в 1177 году вельможи под предводительством епископа Краковского Гетка и краковского воеводы Стефана изгнали его из Кракова. Был призван Казимир, а Ленчицкий съезд 1180 года, решения которого утвердил папа Александр III, признал право первенства за младшей линией Пястов, то есть за Казимиром и его потомками. Казимир занял Краков и даже Гнезно, оставив сыну Мешко Старого Одону только часть Великой Польши с Познанью.

В целом Ленчицкий съезд (коллоквиум) представлял собой важное событие в тогдашней истории. Его решение было принято без участия законного монарха Мешко и направлено против него. По сути этот съезд одобрил новый переворот. Но те, кто его делал, чувствовали, однако, что простой узурпации власти недостаточно, и поэтому обратились к папе, признавая тем самым, что папская власть является высшей властью не только в духовных, но и мирских делах. Главным же результатом Ленчицкого съезда явилось то, что он положил начало ограничению государственных повинностей (натурального и денежного оброка).

В обмен на согласие епископов Казимир пошел на уступку своих монарших прав. Отказавшись вместе с княжичами Одоном и Мешко от обычного права наследования имущества после смерти епископов и прелатов, а также от права взимать с церкви натуральный и денежный оброк, он согласился с тем, что это является прерогативой сугубо церковной и что за нарушение этих условий монарху грозит отлучение от церкви.

Этот акт можно рассматривать как начало принятия более поздних привилегий. Они вступали в силу таким же образом, находя отражение в договорах между монархом и монашескими орденами. Однако от решений Ленчицкого съезда они отличались тем, что, освобождая церковь от определенного бремени, не предоставляли ей публичных прав и тем более доступа к участию в управлении государством. Кроме того, решения Ленчицкого съезда не охватывали всю Польшу, так как, несмотря на то что в нем приняли участие все польские епископы, на съезде отсутствовал не только Мешко Старый, но и потомки Владислава II.

Между тем Мешко Старый, который уже в 1182 году возвратил себе Великую Польшу, не только не смирился со свершившимся фактом, но и продолжал добиваться восстановления своих прав постоянными интригами и даже силой оружия. При дворе Казимира главную роль играл воевода Николай, что вызывало зависть и ненависть к нему у части малопольских вельмож.

Пользуясь отсутствием князя и воеводы, в 1191 году они призвали на краковский престол Мешко Старого, но не смогли противостоять Казимиру, возвратившемуся с войском и вспомогательными силами русских. После усмирения мятежа Казимир усилился более чем когда-либо, но в 1194 году внезапно умер. Тогда, пользуясь малолетством его сыновей – Лешека Белого¹⁴⁹ и Конрада, Мешко вторично попытался захватить власть. Однако он столкнулся с небывалым сопротивлением со стороны малопольских магнатов, душой которых были епископ Пелка и воевода Николай. Но это не заставило его отказаться от своих планов, и только разгром в кровопролитном сражении на реке Мозгава заставил Мешко отступить.

Тем временем между краковским воеводой Николаем и сандомирским воеводой Говорком начался спор за право опеки над малолетним сыном Казимира II Справедливого Лешеком Белым и матерью его Еленой. Этим и воспользовался Мешко. Поддерживаемый теперь своим самым заклятым врагом воеводой Николаем, он наконец занял-таки краковский престол.

В результате, за исключением Силезии и Поморья, в его руках оказалась вся Польша. Но это уже не имело серьезных последствий, так как на престоле Мешко III Старый держался лишь благодаря договорам, которые он заключал с ясновельможными панами и которые вынужден был соблюдать.

Соперничество между воеводами предопределило также и восхождение на престол после смерти Мешко III Старого в 1202 году его сына Владислава Тонконогого. Правда, только на короткое время, так как вскоре на краковский трон сел Лешек Белый.

Уже давно ушло в прошлое прежнее величие Польши, когда все ее силы были объединены в руках великих правителей. Силы народа, если бы они были направлены на отражение внешней угрозы, вполне могли обезопасить государство. Однако теперь они напрасно растрачивались в постоянных конфликтах и распрях между князьями.

Конечно, князья, если они не воевали друг с другом, а с ними епископы и вельможи не раз съезжались на встречи, на которых советовались, как лучше вести дела в своих уделах. Они неоднократно концентрировали свои силы, поддерживали друг друга и провозглашали общие цели, отводя от Польши грозившие ей опасности. Однако крупных, значимых национальных задач им достичь не удавалось. Более того, были сведены на нет все прежние усилия, предпринятые в этом направлении.

Со всех сторон на Польшу бросились соседи, и ее границы, завоеванные огромными усилиями Болеславов, начали стремительно разрушаться. Поэтому у польского государства не было более важной задачи, чем объединение польских племен в единое политическое и национальное целое, но эта задача была выполнена лишь частично.

К тому времени, несмотря на все различия, Великая Польша, Силезия, Мазовия и Малая Польша навсегда слились друг с другом, и любой из этих районов мог отделиться от остальных только под насильственным внешним давлением. Однако о других областях и племенах, в частности о лютичах, поморянах и тем более о оботритах¹⁵⁰, такого сказать было нельзя. Причем последние до той поры даже не испытали на себе силу польского оружия.

С лютичами дела обстояли лучше, так как по крайней мере восточная часть их земель прочно прильнула к Великой Польше. Однако большая часть их территории либо подпала под немецкое иго, либо только временно признавала верховную власть польских монархов. Стремясь к самостоятельности, они представляли собой легкую добычу для немцев. Что же касалось драгоценной жемчужины польской короны – Поморья, с таким трудом добытой Болеславом III Кривоустым, то оно еще не стало прочным достоянием Польши, так как там правили свои князья, а идея национального единства еще не пустила никаких корней.

Таким образом, первостепенной задачей Польши являлось сохранение Поморья, защита великого и храброго племени лютичей от немецкого нашествия и образование более тесных национальных и общественных связей с этими западными племенами. Такое нельзя было уравновесить никакими присоединениями или завоеваниями на востоке, так как это несло с собой проникновение в польское государство чуждых элементов, трудно поддававшихся ассимиляции. В Поморье же и в земле лютичей мы присоединяли к себе таких же поляков, как и в Мазовии, Великой и Малой Польше. При этом результаты такого труда, один раз достигнутые, сохранились бы на века. Одновременно следовало удерживать великую пограничную линию если не на Эльбе, то на Одере и сохранять на широком отрезке доступ к Балтийскому морю.

Однако такая задача была под силу лишь единой и, как прежде, самодержавной Польше. Ее мог претворить в жизнь только ряд монархов, неограниченно распоряжавшихся всеми силами народа. И ради этой задачи стремления к достижению общественной свободы, в том числе и независимости церкви, без всякого ущерба для себя могли бы подождать. Но все произошло иначе.

Когда побежденный в кровавых битвах и преданный анафеме епископами поборник государственного единства Владислав II вынужден был оставить страну, в тот самый момент, то есть в 1147 году, немецкие и датские князья набросились на лютичей и оботритов и завоевали эти мужественные племена. А в 1157 году саксонский князь Альбрехт по прозвищу Медведь воспользовался готовящимся походом на Польшу императора Фридриха I Рыжебородого и захватил крепость Бранибож¹⁵¹, в которой еще держались славянские князья. Польша им помощи не оказала, и в результате князь Альбрехт сформировал на завоеванных землях лютичей Бранденбургскую марку, сыгравшую столь роковую роль в дальнейшей истории Польши.

Дольше всех защищались от датчан и саксов щецинские князья западного Поморья Болеслав и Казимир, признававшие главенство краковского князя. Однако, не дождавшись помощи от Польши, они спасли себя тем, что в 1181 году признали себя вассалами императора Фридриха I Рыжебородого и вошли в состав германской империи. Это бедствие постигло Польшу тоже именно тогда, когда второй поборник самодержавия Мешко Старый вынужден был покинуть страну, а Казимир Справедливый старался на Ленчицком съезде утвердить свою узурпацию власти. В результате за Польшей осталось лишь расположенное ближе всех к ней и искавшее у нее защиту от пруссаков восточное Поморье.

Отброшенная от Эльбы и Одера Польша начинает обращать большее внимание на устье Вислы и объединяет все свои силы для походов против пруссов, отстаивавших свое язычество и варварство в труднодоступных болотах и дремучих лесах на правом берегу этой реки. Тем не менее эти войны велись не с целью систематического завоевания новой территории, а были скорее порождением духа того времени – крестовых походов против неверных, охвативших тогда всю Западную Европу и эхом отзывавшихся в Польше. Изгнанный из нее Владислав II, а также Генрих Сандомирский, сыновья Болеслава III Кривоустого, не колеблясь, отправились даже в Палестину. А воинствовавшие рыцарские ордена иоаннитов¹⁵² и Гроба Господня находили в Польше щедрых жертвователей. Тем не менее само движение крестоносцев в Польше находило свое отражение главным образом в организации походов против соседних с ней язычников – пруссов.

Однако после нескольких таких победоносных, но бесплодных походов в 1167 году польское войско потерпело в Пруссии сокрушительное поражение. При этом в ходе битвы геройски погиб Генрих Сандомирский, а сам Болеслав Кудрявый едва спасся. Это надолго задержало продвижение поляков вглубь Пруссии, хотя завоевание морского побережья по правой стороне Вислы и являлось для них насущной задачей. А новый крестовый поход против соседних с пруссами ятвягов Польша смогла организовать лишь в 1193 году.

Между тем если одна из польских областей – Мазовия – и отказалась от задачи победить пруссов, то другая область Польши – Малая Польша, предоставленная сама себе, начала все более и более вмешиваться в русские дела. Но времена, когда польские короли отправлялись с походом на Киев и сажали в нем своих протеже из числа Рюриковичей, уже давно канули в Лету.

Теперь Киев, подвергшийся опустошительным набегам огромной орды половцев, оккупировавших низовья Днепра, не мог удержаться как столица всея Руси. И в ней образовались два новых политических очага – на севере, в Суздале, и на юге, в Волыни, которые, замыкаясь сами на себя, пошли каждый своим путем.

В Южной Руси сложились два княжества – Владимирское и Галицкое, которые, все больше отходя от Киева, тяготели к Польше и завязывали с ней торговые отношения. При этом галицкие бояре, подражая польским панам, соревновались между собой, кто больше из них оказывает влияние на князя, и переметывались от одного правителя к другому. Сами же русские князья брали себе в жены дочерей польских князей, через которых на Руси распространялись польские обычаи. Со своей стороны Казимир II Справедливый и Лешек Белый поддерживали русских князей в борьбе против их конкурентов, а те, в свою очередь, помогали им бороться с собственными соперниками.

Плохо было только то, что во все это начали вмешиваться венгры. И так продолжалось до тех пор, пока в 1189 году их из города Калиш не изгнал краковский воевода Николай. При этом ни Мешко III Старому в Польше, ни князю Роману¹⁵³ на Руси не удалось восстановить единство, потому что противников Мешко III всегда поддерживали русские, а врагов Романа не раз поляки. В частности, в разгроме Мешко на реке Мозгава сыновьям Казимира помогли русские дружины. И таких примеров достаточно много.

После смерти Мешко Старого в 1202 году за краковский престол вступили в борьбу Владислав Тонконогий¹⁵⁴, как представитель самодержавной традиции своего отца Мешко Старого, и Лешек Белый, как продолжатель церковной политики своего отца Казимира Справедливого. Встретив сопротивление краковского епископа Пелки и местной знати, Тонконогий был вынужден немедленно покинуть Краков и отправиться в свой великопольский удел. Но и там, не желая делиться своей княжеской властью, как того требовал архиепископ Генрих Кетлич, рискнул пойти с ним на резкое обострение отношений. Архиепископ, предав князя анафеме, вынужден был покинуть страну и отправился с жалобой в Рим.

На основании этой жалобы папа Иннокентий III в начале 1207 года издал письменное обращение к князьям, епископам и всему польскому народу, в котором потребовал полной независимости церкви от государства, упрекнул Тонконогого за злоупотребления, совершенные против церкви, к которым отнес и прежние права князей. Кетлича же он отправил назад в Польшу как своего легата, поручив ему осуществление новой церковной программы.

Тонконогий не покорился такому решению, но тем самым только облегчил утверждение на краковском троне Лешеку Белому, который всегда уважал права церкви, а теперь отдался под покровительство престола Святого Петра и согласился на свободное избрание епископов церковными капитулами. Однако и он медлил с признанием полной самостоятельности церкви.

Тем временем появился новый претендент на краковский престол – внук Владислава II Силезского князь Рациборский Мешко, который, как старейший на тот момент из рода Пястов, 9 июня 1210 года получил от папы одобрение «Статута Болеслава Кривоустого», что автоматически означало признание его сеньоратского права на занятие королевского трона в Кракове. Однако Мешко был уже очень стар, и после него сеньорат переходил к Тонконогому, который в результате признания папой завещания Кривоустого получил право на престол, которого до сих пор не имел.

Не желая этого допустить, в июле 1210 года Лешек Белый пригласил своего брата Конрада, князя Калишского Владислава Одонича и князя Вроцлавского Генриха Бородатого на встречу в Божикове, где они объединились против Тонконогого. Причем на ней первые трое согласились с требованием архиепископа Кетлича о предоставлении привилегий церкви, а Генрих Бородатый удовлетворить его отказался.

Между тем эти привилегии 21 апреля 1212 года получили одобрение папы. А когда в том же году князь Рациборский Мешко умер и Лешек заявил о своих претензиях на трон в обход Тонконогого, то не без участия Конрада, Одонича и опольского ксендза Казимира папа выдал новые, более обширные церковные привилегии, потребовав от князей их одобрения. В ответ они пообещали сохранить неприкосновенность церкви, то есть исключить ее из общего права. По сути это означало отказ князей от применения светской судебной системы в отношении духовных лиц и от влияния на занятие церковных должностей, а также признание ими полного высвобождения церковного имущества и проживавших в церковных владениях жителей из-под юрисдикции каких-либо иных судов, кроме церковного. Кроме того, князья согласились освободить церковь от уплаты почти всех налогов и повинностей в пользу князя.

В результате на свет появились привилегии, утвержденные папой Иннокентием III 29 декабря 1215 года. Однако их осуществления церкви пришлось ждать несколько десятков лет. Тем не менее это был большой удар по патриархальной автократической власти монархов и преддверие нового конституционного строя государства.

С тех пор попытки Тонконогого занять краковский престол не имели успеха. Более того, духовенство и в великопольском уделе нашло ему соперника в лице его племянника князя Калишского Владислава Одонича, который, отдавшись под покровительство престола Святого Петра и признав привилегии церкви, начал борьбу со своим дядей.

В разгар этой борьбы Тонконогий пригласил Лешека Белого и Генриха Бородатого в Госаву якобы для обсуждения вопросов по Поморью и там обманом заманил их в ловушку, где во время подстроенного им коварного ограбления со стороны поморян Генрих Бородатый был тяжело ранен, а Лешек Белый погиб. Совершив это преступление, Тонконогий для восхождения на краковский трон был готов по семейной традиции пойти на уступку и в 1228 году издал две привилегии. В первой он признал каноническую свободу и права церкви, а во второй усыновил сына Лешека Белого Болеслава Стыдливого¹⁵⁵ и признал его своим наследником.

В этих привилегиях Тонконогий пообещал любить дворян и знать, призвав их добросовестно управлять людьми и угодьями, освободив их от чрезмерного бремени и поборов, соблюдать права граждан, упразднить несправедливые суды и чтить справедливые законы по совету епископа и вельмож под страхом наказания. В случае же повторного нарушения виновникам грозила потеря должности. Наряду с этим за церковью сохранялось все то, что она имела по старым обычаям, а также свободы, предоставленные князем Лешеком.

Конечно, привилегии Тонконогого пока не содержали в себе каких-либо уступок королевской власти в пользу светского общества, но форма ее создания служила предвестником других, а признание важности совета сановников явилось серьезным шагом вперед в развитии права, выросшего из правовых обычаев.

Однако эти привилегии не помогли Тонконогому. Против него выступил брат покойного Лешека Белого Конрад Мазовецкий, но вдова Лешека Гремислава как опекун несовершеннолетнего сына Болеслава, опасаясь Конрада, передала в 1228 году краковский трон Генриху Бородатому, затвердив за собой и сыном владение Сандомиром. Тонконогий же в борьбе с Одоничем потерял даже свой собственный великопольский удел ив 1231 году умер в изгнании в Силезии. В результате Одонич соединил в своих руках всю Великую Польшу. Однако в уступках княжеских прав церкви он зашел так далеко, что вызвал огромное недовольство со стороны светской знати. Магнаты подняли против него восстание, и после кровопролитного сражения в 1235 году ему пришлось уступить большую часть Великой Польши Генриху Бородатому.

Эта братоубийственная борьба за краковский престол имела для Польши самые печальные последствия. Первые стычки между сыновьями Кривоустого закончились потерей Бранибожа и Щецинского Поморья, а также отступлением Польши из захваченных прусских земель и Галицкой Руси¹⁵⁶. Вторая же схватка уже между его внуками и правнуками привела к нашествию ордена крестоносцев в Пруссию и венгров на Галицкую Русь, а также закреплению этих иностранных держав на северных и восточных польских рубежах.

После смерти Казимира Справедливого Мазовия вместе с Куявией¹⁵⁷ досталась его младшему сыну Конраду, получившему вследствие этого прозвище Мазовецкий¹⁵⁸. В результате к Конраду по наследству от Казимира перешла задача подчинения Польше и обращения в христианство соседних варваров-язычников. Обстоятельства благоприятствовали этому. Постоянно отражая нападения пруссов и ятвягов, Мазовия делалась похожей на Украину более поздних времен. В ней было много многолюдных военных поселений, а вот крупных поместий и знатных панов почти не существовало, и поэтому княжеская власть там была сильнее, чем в других областях.

Для Пруссии нашлись ревностные проповедники христианства – цистерцианцы из великопольского монастыря в Лекне Готфрид и Христиан. Особенно горячо взялся за дело и вел его успешно поддерживаемый папой Христиан, который в 1215 году стал епископом Прусским. Обращая язычников и постепенно расширяя границы своей епархии, епископ увеличивал тем самым и владения Конрада.

Однако, несмотря на это, предприятие оказалось Конраду не по силам. Пока был жив гроза пруссов мазовецкий воевода Крыстын, дела шли хорошо. Но когда Конрад, завидуя его влиянию, приказал умертвить воеводу самым коварным образом, а свою миссию в Пруссии начал соединять с насилием и вымогательством, терпению пруссов пришел конец, и они принялись страшно опустошать Куявию и Мазовию.

Тогда военные походы всех князей – Конрада, Лешека Белого, Генриха Бородатого и Святополка Поморского, а также их вельмож и епископов в 1222 и 1223 годах помогли усмирить пруссов и упрочить положение епископства. Однако Конрад, направив все свое внимание на династическую борьбу за краковский престол, растратил на нее свои силы и вместо того, чтобы сосредоточить их на прусском деле, искал из него дешевый выход. Стараясь помочь самому себе, он основал орден рыцарского братства¹⁵⁹, которому подарил Добжиньский замок. Однако этот орден не справился с задачей защиты польской земли от пруссаков. И тогда Конраду в голову пришла мысль пригласить Тевтонский орден, которому в 1228 году пожаловал пограничные Хелминскую и Лобавскую польские земли, ожидая, что тевтоны, опираясь на уже существующую прусскую епархию, защитят его вотчину от пруссов и завоюют ради него их земли.

Этот рыцарский орден, основанный во время крестового похода в 1198 году, быстро приобрел большое значение и заполучил много владений в Германии и Италии. И конечно, опираясь на такую прочную моральную и материальную основу, он мог исполнить задачу, порученную ему Конрадом. Однако мазовецкий князь даже не предполагал, какого неумолимого врага для всей Польши и на свою голову призвал он к себе. Конрад не подумал, что, поселяя орден в нижнем течении Вислы и отдавая тем самым ему ключ ко всему бассейну этой реки, он закрывает для польского народа единственный путь и доступ к морю.

В XIII веке тевтонские рыцари, занятые обоснованием своего могущества, не давали полякам почувствовать свои истинные намерения. К тому же они получали от них сильную поддержку. Тогдашний великий магистр ордена Герман фон Зальца, прикрываясь заданием Конрада, в первую очередь постарался получить привилегии от императора Фридриха II и папы Григория IX, которые под видом одобрения наделов Конрада вышли за их рамки и закрепили за орденом земли, которые он захватил у язычников.

Заручившись их поддержкой, в 1230 году рыцари переселились в хелминские земли и под началом провинциального магистра Германа Фальке направили все свои усилия на покорение пруссов. Тогда к ним на помощь все в большем количестве поспешило немецкое рыцарство, в котором еще не совсем угас дух крестовых походов и для которого Пруссия была ближайшей и более благодатной ареной борьбы с язычниками, чем отдаленная Палестина, победоносно защищаемая арабами.

Не менее действенную поддержку получали тевтонские рыцари и со стороны почти всех польских князей. Орден и поляки не раз сообща предпринимали походы и проводили их уже с немецкой педантичностью – они продвигались вперед медленно, но постоянно, основывая на завоеванных территориях укрепленные замки. В результате один за другим на прусской земле возникали крепости – Торунь (в 1231 г.), Хелмно (в 1232 г.), Мариенвердер¹⁶⁰ (в 1233 г.), Эльблонг (в 1237 г.), Браунсберг¹⁶¹ (в 1240 г.), Хайльсберг¹⁶². Причем все эти укрепленные замки и города заселялись немецкими колонистами, что делало господство ордена в завоеванном крае более прочным.

Для пруссов это господство было жестоким и деспотичным, а для соседей – поморян и литовцев – опасным. Расширяя свое влияние, в 1235 году тевтонские рыцари поглотили орден братьев Добжиньских, в 1237 году Ливонский орден, а в 1240 году совершили набег на лобавские земли, принадлежавшие Конраду.

Отважный русский князь Роман Мстиславич, соединив Волынское и Галицкое княжества, начал замахиваться на Польшу, куда при обладании им Пшемыслью и Червенскими городами между Саном и Бугом ворота были открыты. Однако когда в 1205 году он двинулся к городу Завихост, то в битве с Лешеком Белым и его братом Конрадом Мазовецким он не только потерпел поражение, но и был убит в бою. В результате на Руси началась такая суматоха, что вдова Романа вместе с сыновьями Даниилом и Васильком была вынуждена искать убежища при дворе Лешека.

Однако Лешек, занятый борьбой с Тонконогим, не сумел воспользоваться ситуацией и не имел сил для установления своего влияния на Руси. Вся его политика закончились тем, что в 1214 году, выдав свою дочь Саломею за сына венгерского короля Андраша II Коломана, он согласился посадить его на галицкий престол и общими усилиями сделал это.

Даниилу же была отдана Волынь. При этом Лешек считал, что, отдав венграм Галич, а Даниилу Волынь, он получит хотя бы Пшемысль и Червенские города и расширит границы Польши вплоть до Буга, в направлении которого шла польская колонизация, но и этого добиться не смог. Даниил, а с ним и другие русские князья не согласились договариваться с венграми, и в результате началась долгая борьба за Галич, в которой большую роль сыграли заносчивые галицкие вельможи. Избрав своим предводителем воеводу Владислава, они провозгласили князем Даниила.

В этой борьбе Лешек перешел от венгров на сторону Даниила и в конце концов отказался от своих намерений в отношении Руси. Однако венгры, допущенные в Галич, смогли ликвидировать в ней политическое влияние Польши. При этом не стоит забывать, что Коломан короновался королем Галича и Волыни в 1234 году, то есть именно тогда, когда польские княжичи больше всего отдалились от своей королевской короны.

Занятый русскими делами, Лешек только в 1227 году обратился к вопросу о Поморье, правитель которого Святополк не признавал его верховенства и имел отношения только с великопольским князем. Во время же похода против Святополка, как уже говорилось выше, в Госаве Лешек был коварно убит.

Отречение от пястовских законов и традиций, на которое пошли Лешек Белый и Владислав Одонич, ничего им толком не принесло. Они не только не смогли добыть великокняжескую корону, но и сохранили для себя и своего потомства лишь малую часть своих уделов – сандомирские и калишские земли. Тем временем господином положения все больше становился тот, кто не присоединился к привилегии для польской церкви 1210 года и защитил королевские права – Генрих Бородатый.

Он заметно отличался от других князей династии Пястов. В нем не ощущалось того авантюризма и безрассудства, которые были им свойственны. Особенно это относилось к Владиславу Тонконогому, Конраду Мазовецкому и другим их современникам. Получив власть в Силезии после смерти своего отца Болеслава Долговязого в 1201 году, он сохранил согласие со своим дядей князем Опольским Мешко Плясоногим, умершим в 1211 году, и его сыном Казимиром. А после смерти последнего в 1229 году взял на себя опеку над его малолетними сыновьями, объединив в своих руках всю Силезию. Генрих Бородатый сохранил дружеские отношения даже с Тонконогим, защищал любушскую землю от тюрингского ландграфа и развил энергичную деятельность в экономической сфере.

Он начал привлекать немецких колонистов в большем количестве, чем это было до тех пор, и, не колеблясь, выделял им землю для их общины не только в деревнях, но и в городах. Немецкие колонисты заселяли также пустоши, которые сохранились в различных монастырях. В результате под его мудрым правлением Силезия процветала.

Из противоборства с Лешеком Белым, Конрадом Мазовецким и Одоничем Генрих Бородатый вышел победителем и достиг такого могущества, какого не имел ни один из преемников Болеслава Кривоустого. Силезия, Малая Польша и Великая Польша подчинялись ему частью непосредственно, а частью признавали его верховенство. Сеньорат, отнятый у первородного сына Болеслава Кривоустого, фактически вернулся к его правнуку. Этот правнук, выросший в Германии и проникнутый немецкими обычаями, сохранил, однако, верность польским традициям и понимание своей роли и положения в Польше. Поэтому опасение в том, что силезский удел отпадет от Польши и станет добычей германизации, так как в Силезию перемещался центр тяжести всего государства, было напрасным.

Казалось, что Генрих закончит дело своей жизни коронацией и тем самым обеспечит долговечность королевской власти. И для этого складывались благоприятные внешние условия. Ведь если первый из Гогенштауфенов¹⁶⁴ на императорском троне подмял под себя Польшу и уже в последние годы правления Кривоустого лишил ее независимости от империи, то последний император этой династии Фридрих II, занятый установлением династической власти в Южной Италии, оставил Польшу вне сферы своих интересов и влияния. К тому же Генрих Бородатый через свою жену был связан с Гогенштауфенами и поэтому с этой стороны не встретил бы препятствий для осуществления своих намерений относительно коронации. Препятствия возникли совершенно с другой стороны, и именно с той, которая была призвана эту коронацию осуществить.

Будучи очень религиозным, как муж святой Ядвиги, основатель и покровитель монастырей, рыцарь, участвовавший в крестовых походах против пруссов, Генрих Бородатый, как и прежние самодержцы, никогда не выступал против церкви. Но при этом он и не думал отказываться от судебной власти над подданными церкви, а также от причитающихся ему от нее податей и повинностей.

Генрих вовсе не собирался беспрекословно подчиняться церкви и отказываться от своих прав. Однако при этом он не позаботился принять соответствующие меры и защитить себя от злобных нападок духовенства, и прежде всего архиепископа Гнезненского, бывшего епископа Краковского, Пелки, которого поддерживал папский легат Вильгельм. В результате в то время, когда князья Галича и даже правитель Литвы Миндовг¹⁶⁵ с легкостью получали корону, на голову Генриха Бородатого со стороны архиепископа Гнезненского обрушивались угрозы предания анафеме.

Умирая в 1239 году, Генрих Бородатый все наследство целиком оставил своему сыну Генриху Набожному (Благочестивому), который начал свое правление с изгнания Одонича из Гнезно и, изменив политике отца, смирился перед епископатом. К чему такое изменение политики могло привести, судить трудно, так как уже в 1241 году на Польшу обрушилась буря такой силы, какой она никогда еще не знала.

Правление силезских князей Генриха Бородатого и Генриха Набожного (Благочестивого) опиралось на перемены, уже произошедшие во всей Польше как в социальных, так и экономических отношениях.

Само разделение страны на уделы способствовало освобождению польского общества, которое раньше даже в экономическом плане было слишком зависимым от монарха. Наделение местными князьями землей епископств, монастырей и наиболее выдающихся личностей из числа рыцарства умножало количество самостоятельных церковных и светских хозяйств. Причем таких наделов становилось все больше, так как росли потребности не только великокняжеского двора, но и дворов удельных князей, которые в силу этого уже не могли содержать рыцарей за свой счет.

В результате собственные поместья имели уже не только все рыцари высшего звена. Князья выделили земельные наделы также целым группам низших рыцарей, возвращая их к хозяйственной деятельности, от которой их оторвали первые Пясты. При этом поселения низших рыцарей отличались от больших поместий высших рыцарей тем, что их жители сами работали на полях. В то же время от простых деревень их отличало то, что жившие в них рыцари, владея землей, платили князьям лишь небольшие подати. Ведь в противном случае они не смогли бы нести военную службу, на которую им приходилось являться довольно часто с надлежащим вооружением, приобретавшимся и содержавшимся за свой счет.

Число поселений и сел все более увеличивалось. Из источников

XII века видно, что они существовали в разных формах. Было много дворов, в которых проживал только один фермер. Но по мере расселения поблизости его потомков такие хозяйства разрастались в хутора, состоявшие из нескольких или десятка ферм.

В то же время было немало поселений, в которых проживало большое количество фермеров, связанных между собой родством или служением общему хозяину. Это нашло отражение в названиях таких поселений, некоторые из которых стали именоваться по имени одного властителя, например Болехув (двор, нива), или Болехова (подворье, пашня), или Болехуво (поле), а другие – от общего названия жителей, например Болеховице (то есть потомки Болеха) или Чапле (цапли), Рыси и так далее (от общего прозвища). Появились также наименования, происходившие от единого подданства и рода занятий, например Канторовице, Швентники, Пекары (пекари), Здуны (печники) и тому подобные¹⁶⁶.

Однако лучшим свидетельством социального прогресса явился рост самостоятельности в работе. И хотя юридическое положение крестьян в княжеских, церковных и частных владениях было разным, все они являлись привязанными к земле своего господина. Тем не менее уже в XII веке наряду с этими зависимыми крестьянами начали появляться свободные люди, не относившиеся ни к духовенству, ни к рыцарскому сословию, но обладавшие свободой выбора места жительства и рода занятий и называвшиеся вследствие этого «лазенгами» (бродягами).

Этот класс, все более разрастаясь, уже в первой половине

XIII века начал играть значительную роль в экономике страны. Он состоял из различных элементов: частично из иностранных колонистов – земледельцев, ремесленников и купцов, приглашенных или прибывших из других стран по собственной инициативе, частично из польских крестьян, освобожденных от крепостной зависимости или бежавших от своих панов, и, наконец, из сыновей низшего духовенства и рыцарства, оставивших профессию и сословие своих отцов.

Эти вольные люди иногда приобретали землю в собственность, но по большей части брали ее у князей и духовных или светских панов в «вечную аренду» на основании особого договора либо нанимались к ним в качестве слуг и ремесленников. Некоторые из них, наконец, поселялись возле замков и занимались торговлей. Поселения также образовывались возле стен укрепленных городов, где имелись таможенные палаты и периодически проводились ярмарки, собиравшие местное население и купцов из дальних краев. При этом евреи, прибывавшие в большом количестве в Польшу уже с конца XI века, образовали в этих поселениях свои особые кварталы. Так же поступали позже и колонисты, прибывавшие из Германии.

В результате появлялись внушительные пригороды, строившиеся из дерева и имевшие определенную планировку, где постоянно проживало торговое и ремесленное население. Эти посады были окружены особыми укреплениями, состоявшими из земляного вала и частокола, и вполне могли уже считаться городами, хотя и не имели особой городской организации. Возвышавшиеся же над такими поселениями замки, в которых располагались княжеские дворы, епископские дворцы и кафедральные соборы, придавали им величественный вид.

Сначала, как уже говорилось выше, строились маленькие костелы из камня, в конце же XII века, когда появился кирпич, начали возводить более грандиозные монастырские и кафедральные храмы, а потом появились каменные башни и княжеские дворцы. Это было время наивысшего расцвета у нас романского искусства.

Каждый княжеский двор был к тому же для населения очагом распространения цивилизации и являлся, особенно для рыцарства, настоящей политической школой. Ведь князь, владевший по сравнению с королем небольшим наделом, мог лучше вникать во все общественные дела, нежели один правитель большого государства, как было прежде. К тому же многочисленные должности при каждом княжеском дворе приобщали к общественной службе значительную часть рыцарства.

Тогда же вновь возросло значение вечевых собраний, без которых уже не решалось ни одно более-менее важное судебное или административное дело. А благодаря частым, периодически собиравшимся вечам развивалось правосознание и практическое ознакомление с законами, пробуждалось понимание политического смысла происходящего и гражданское чувство в более широких слоях общества.

Грамотой владели, правда, только духовные лица, но и светское общество начало понимать ее значение. Отныне всякий, получивший на вече приговор, пожалование или привилегию, стал требовать, чтобы они ему были выданы в виде письменных документов, и заботливо берег полученный пергамент.

Таким образом, Польша находилась на пути неоспоримого развития в цивилизационном и экономическом отношении.

Однако все эти усилия, похоже, не дали результата, потому что плоды социальной работы постоянно растрачивались в результате внутренних и внешних столкновений. Войны, проводимые когда-то Болеславами, увеличивали население государства многочисленными пленными. Но с тех пор как разделение государства на уделы победило, место польских военных походов заняли набеги ее соседей – немцев, чехов, русских, пруссов и ятвягов. Не лучше были и династические войны князей из династии Пястов, поскольку их главной целью было ослабление противника и даже уничтожение края, которым тот или иной княжич хотел обладать.

Сожжение деревянных домов было еще не самым большим бедствием, так как избыток лесов облегчал их восстановление. Хуже было уничтожение урожая, угон лошадей и скота, но самое ужасное заключалось в пленении и уводе в рабство людей, которые не пали в бою или не спрятались в труднодоступных лесах. После же ухода захватчиков остатки населения возвращались на прежние места или шли куда-то еще, о чем свидетельствует частое исчезновение названий древних поселений и возникновение новых. В результате население находилось в постоянном движении.

Характер и последствия постоянных войн того времени объясняют, почему польское общество не вошло в силу, а население не выросло так, как этого можно было бы ожидать. Остается только восхищаться тем, что после каждого разрушения его разрозненные остатки снова собирались и вновь принимались за работу, не боясь того, что ее плоды скоро снова обратятся в пыль.

В 1241 году на столь ослабленное польское общество обрушились монголы, своей громадной силой и варварством разрушили достигнутые им результаты и насильственно задержали развитие Польши.

Уже в начале XIII века в монгольских ордах, кочевавших в Средней Азии, обнаружилось сильное движение. Они объединились под властью Чингисхана, который решил завоевать весь мир своими бесчисленными полчищами. В 1224 году Русь под предводительством князя Мстислава потерпела страшное поражение в битве на реке Калка¹⁶⁷, которое привело к уничтожению ее самостоятельности и двухвековому монгольскому игу. В 1237 году все мелкие русские князья после непродолжительного сопротивления подчинились внуку Чингисхана Бату-хану. Ав 1241 году монгольские полчища устремились на Венгрию тремя путями, один из которых проходил через Польшу.

Ослабленная междоусобными распрями Польша не могла им противостоять. Тем не менее малопольское рыцарство с отчаянной храбростью защищало каждую пядь своей земли. После двух не очень крупных поражений оно собралось еще раз и в битве под Хмельником почти все погибло геройской смертью за веру и отечество. Татарские орды, подвергнув огню Сандомир, Краков и Вроцлав, задержались только под Легницей¹⁶⁸, где их с собранным со всех сторон войском поджидал князь Генрих Благочестивый. Татары одержали победу, а на поле боя погиб и сам Генрих, унеся с собой в могилу все возлагавшиеся на него надежды. Главные же силы татар направились в Моравию и Венгрию.

Тем не менее память о поражении при Легнице и близкое соседство с татарами на Руси еще долгое время внушали польскому населению страх при мысли о новом нашествии, которому никто не мог дать отпор и от которого спастись можно было только бегством.

Одни укрывались в княжеских замках и укрепленных монастырях, но под влиянием паники сдавались, часто не пытаясь даже защищаться, а другие бежали в недоступные леса и болота. Однако и там их выслеживали отдельные татарские отряды. И тех и других ожидала смерть или что еще хуже – неволя («яссыр»). К счастью, дальнейшие нападения татар были слабее и не простирались дальше Малой Польши.

Папы провозглашали крестовые походы на помощь Польше и христианству, но Европа, занятая своими внутренними распрями, больше была озабочена своими делами, чем необходимостью защиты религии и цивилизации. Геройская же Польша защитила ее своей грудью. Выдерживая самые страшные погромы, она не уступила ни шагу, не продалась врагам ради собственного спокойствия и не увеличила собой их полчищ.

Польша никогда так сильно не заслуживала звания оплота христианства, как именно тогда, когда после вековой борьбы с поморскими и прусскими язычниками она выкопала на своей земле могилу монгольской силе. Но эта высокая миссия пагубно повлияла на ее внутреннее развитие. Ведь когда весь Запад во время крестовых походов и в Испании боролся с арабским миром, который в вопросах организации хозяйства, по образованности и внешнему лоску во многих отношениях стоял выше его, и выносил поэтому для себя из этой борьбы поучительные примеры и средства для собственного развития, поляки, наоборот, были вынуждены бороться с варварами в полном смысле этого слова, у которых нельзя было ничему научиться. Брошенный Западом польский народ беспомощно взирал, как эти варвары уничтожали плоды его вековой деятельности.

Смерть Генриха Благочестивого в бою с монголами под Легницей в 1241 году была для Польши громадной потерей, поскольку в результате этого разрушалось уже почти законченное дело по ее объединению под скипетром князя силезской линии династии Пястов. Оставшиеся в Силезии четыре малолетних сына Генриха Благочестивого и два сына Казимира Опольского поделили между собой Силезию и Опольскую землю на мелкие княжества – Легницкое, Свидницкое, Вроцлавское, Глоговское, Опольское, Бытомское, Цешиньское, Козленское, Заторское и Рациборское. При этом ни один из них не был в состоянии удержать верховную власть над всей Польшей. Причем в ходе ожесточенных сражений, которые они вели между собой, старший сын Генриха Благочестивого Болеслав Лысый в 1249 году отдал самую западную исконно польскую Любушскую землю¹⁶⁹ архиепископу Магдебургскому и маркграфу Бранденбургскому, которая была германизирована.

Вскоре настала очередь дробления и мазовецкого удела. Толчком же к этому послужила смерть Конрада Мазовецкого в 1247 году, после которой его сыновья разделили между собой дотоле соединенные в единое целое Мазовию и Куявию. При этом Земовит получил в наследство Мазовию и сделался родоначальником целого ряда мазовецких князей, которые, все более и более размножаясь, нередко должны были довольствоваться крохотными княжествами и направляли свое внимание главным образом на пруссов, ятвягов и Литву.

Другой сын Конрада Мазовецкого Казимир получил Куявию, которая после его смерти в 1268 году была снова поделена – Лешек Черный (умер в 1288 г.) получил княжество Серадзское; Земомысл (умер в 1287 г.) – княжество Иноврацлавское, которое затем снова было поделено между уже его тремя сыновьями. При этом Владислав Локетек (умер в 1333 г.) обрел княжество Бжеско-Куявское, Казимир (умер в 1294 г.) – княжество Ленчицкое, Земовит (умер в 1307 г.) – княжество Добжиньское. Причем все эти куявские князья отличались на удивление беспокойным характером и являлись самыми главными зачинщиками общих смут и схваток.

Наибольшим уделом владел сын Лешека Белого Болеслав Стыдливый, который после смерти Генриха Благочестивого занял Краковскую землю и присоединил ее к своей Сандомирской земле. Обе этих земли после нападения монголов представляли собой сплошные руины и только-только начали отстраиваться заново, как в 1259–1260 годах произошло вторичное монгольское нашествие, в ходе которого татары сожгли Сандомир и Краков и в своем неудержимом натиске дошли даже до стен Бытома.

Не сидели сложа руки и дикие ятвяги с литовцами, помогавшие татарам своими беспрерывными набегами на Польшу, и даже князья Галицкие, которые, смирившись перед ханом, не только усердно оказывали ему помощь, но и, пользуясь слабостью Польши, захватили себе Люблинскую землю.

Отпор этим угрозам попытался дать князь Серадзский Лешек Черный, который в 1278 году получил краковский и сандомирский удел после смерти бездетного Болеслава Стыдливого, назначившего его своим преемником. Мужества у Лешека было вполне достаточно. Вскоре, а именно в 1280 году, он наголову разбил под Гос-лицей князя Галицкого Льва, в 1282 году одержал блистательную победу над ятвягами, а в жестоком сражении под Ровно победил хищную Литву.

Однако Лешек излишне придерживался немецких обычаев и чересчур опирался на немецкие города при своих постоянных спорах с епископом Краковским Павлом из Пшеманкова. Некоторое время он даже держал его под стражей в своем замке в Серадзе, а вызвав раздражение против себя со стороны малопольской шляхты, спровоцировал рыцарей на открытые бунты. Сражения же Лешека Черного с князем Черским (в Мазовии) Конрадом тоже носили характер братоубийственных раздоров. Но хуже всего было то, что вскоре произошло третье страшное нападение татар, дошедших вплоть до Новы-Сонча и разоривших в 1287 году весь удел Лешека. На этом несчастье и закончилось его правление.

Оставалась Великая Польша. Сыновья Одонича (умершего в 1239 г.) – Пшемысл I и Болеслав Благочестивый – после битвы под Легницей заняли часть края, захваченного Генрихом Бородатым, и после многих споров и сражений поделили между собой Великую Польшу на княжества Калишское и Познанское. Только после смерти Пшемысла I в 1257 году Болеслав Благочестивый смог установить власть над всем уделом, а заключив союз с князем Поморским Мествином, в 1278 году дал отпор бранденбургским маркграфам, которые, покорив лютичей, начали уже пробираться вглубь Польши.

Среди всех этих событий настоящая трагедия разыгралась на северной границе Польши, точнее, в ее раздробленных Куявском и Мазовецком княжествах, чьи князья, считая, что Тевтонский орден защитит их от набегов пруссов, оказывали ему всестороннюю помощь. Эта помощь действительно оказалась необходимой, когда в 1242 году вспыхнуло опасное восстание пруссов, которое уничтожило плоды всей прежней работы ордена и которое он не мог подавить в течение десяти лет.

Помощь, оказываемая ордену, втянула польских князей в длительные сражения с князем Восточного Поморья Святополком. Этот князь происходил из семьи, которая во второй половине XIII века превратила наместническую власть в княжескую. Сделав Гданьск своей наследственной вотчиной, она стала подчиняться только верховной власти краковских князей, да и то чисто номинально.

Эти поморские князья, а именно Субистав (дата не известна) и его сыновья Самбор (до 1207 г.) и Мествин, называемый иначе Мщуй (до 1220 г.), а также сын Мествина Святополк I (до 1266 г.) продолжили христианизацию своего поморского удела, основав монастыри (в Оливе и ряде других мест) и сохранив их польскую принадлежность. При этом Святополк первым осознал угрозу, исходившую от тевтонских рыцарей, и поэтому связал себя с прусским восстанием, которое было направлено против них. Однако тем самым он втянул в борьбу поддерживавших орден других польских князей. Столкнувшись с этой польско-германской коалицией и одновременно имея против себя Святой Престол, в 1253 году Святополк был вынужден уступить этой силе и едва смог сохранить свое наследие.

Тем временем крестоносцы окончательно покорили пруссов. В этом им помог большой крестовый поход, осуществленный в 1254 году под руководством могущественного чешского владыки Оттокара II¹⁷⁰. Основание же в то время орденом крепости Королевец¹⁷¹ не только утвердило господство немецких рыцарей в Восточной Пруссии, но и облегчило непосредственное соприкосновение этих земель с обширным владением крестоносцев в Ливонии. А после слияния уже в 1235 году¹⁷² ордена рыцарей меча (меченосцев) с Германским орденом крестоносцы взяли в огненные клещи Жмудь, то есть самые западные литовские земли. После многих сражений литовский князь Миндовг был вынужден посчитаться с влиянием немецких рыцарей и в 1251 году принял крещение, а взамен уже через два года получил из Рима королевскую корону.

Немецкие рыцари, упрочив в результате свое влияние и усилившись, думали при этом только о себе и забыли о не раз помогавших им мазовецких князьях. Мазовия же вместе с Куявами, все более и более дробившиеся сыновьями и внуками Конрада и подвергавшиеся набегам мстительных пруссов и литовцев, утратили свою некогда большую мощь и, замкнувшись на своих внутренних распрях, в вопросах развития цивилизации стали регрессировать.

Среди всего этого полного политического развала и упадка во всей Польше и каждом уделе тем не менее начался решительный поворот к лучшему. Происходило это, правда, в совсем иной плоскости. Нищета раздробленных до бесконечности уделов, страшное их опустошение вследствие нападений монголов и других не менее жестоких соседей, а также династических распрей не позволяли князьям вести соответствующий их положению образ жизни и отнимали у них возможность получать средства, в равной степени необходимые как для отражения врагов, так и для удовлетворения их нередко чрезмерного честолюбия.

Поэтому каждый из них с лихорадочной поспешностью начал изыскивать средства для быстрого заживления ран, нанесенных нападениями, и для материального устройства своего разоренного удела. Причем в поиске этих средств они находили ревностных последователей среди духовенства и магнатов, экономическое положение которых тоже было расстроено.

Вместе с тем обычные, применявшиеся до той поры способы ведения хозяйства задачу эту решить уже не могли. Сельское хозяйство буквально загибалось под непосильным бременем различных поборов. Одни из них – частноправовые – шли собственнику земли, другие – публично-правовые – отходили правителю на нужды государства, а третьи (десятая часть всех доходов) – церкви. Они выражались в натуральном оброке и в значительной степени в «особых услугах».

Хуже всего в этой системе поборов было то, что они постоянно менялись. При этом правители, прочие господа и священники в зависимости от своих нужд их неизменно повышали. Прежде всего, они увеличивали так называемые «особые услуги» и, создав зародыш крепостного права, рядом с деревенскими поселениями начали устраивать панские усадьбы. Правда, пока еще немногочисленные и небольшие. Причем тон в этом задавали монахи, а именно цистерцианцы, которые образовывали такие усадьбы руками монашеских братьев, а также используя труд своих подданных.

Неудивительно, что в таких условиях не хватало людей и капитала для восстановления того, что уничтожили набеги. К тому же не было никакого способа привлечь людей к работам на земле, от которой их эти набеги оторвали и рассеяли, не говоря уже о продолжении вырубки лесов и возделывании пустошей, что могло бы увеличить доходы князей и господ, а также поднять разоренное хозяйство.

Скорая и основательная помощь могла прийти только извне, и она явилась в виде немецкой колонизации и германской общинной организации. Это средство было известно еще до нападений монголов. Им пользовались монастыри, монахи в которых состояли преимущественно из немцев, а также и некоторые князья, главным образом в Силезии. Однако эти сравнительно редкие старинные колонии имели значение только как образцовые фольварки¹⁷³. Теперь же немецкая колонизация должна была начать оказывать свое воздействие в самых широких размерах и стать перворазрядным социальным фактором.

Это было опасное, обоюдоострое средство, которое могло привести в конечном итоге к полному уничтожению польского элемента. Но иного выхода не было, и князья из династии Пястов ухватились за него обеими руками. Причем не только в одной Силезии. К нему прибегли также Болеслав Стыдливый в Малой Польше (умер в 1279 г.), равно как Пшемыслав I (умер в 1257 г.), Болеслав Благочестивый (умер в 1279 г.) и сыновья Одонича в Великой Польше, а также преемники Земовита Мазовецкого в Мазовии. Правление этих князей, исключительное по своей продолжительности, было посвящено преимущественно тихой и скромной внутренней работе над заживлением ран, нанесенных стране нападениями врагов.

По счастью, усилия польских князей натолкнулись на эмиграционные устремления, которые в то время с неслыханной ранее силой обнаружились среди немецкого населения. Такое объяснялось тем, что в смутах, возникших в эпоху междуцарствия после смерти императора Фридриха II Гогенштауфена, оно лишилось всякой защиты со стороны закона и подвергалось страшному угнетению разбойническим рыцарством и притеснявшими народ господами. Поэтому простой немецкий народ стремился уехать в любой земной уголок, где можно было бы найти защиту со стороны государства и возможность спокойно работать. Когда же польские князья дали в этом немецкому населению гарантию, то тому, что оно целыми толпами устремилось в их земли, удивляться не приходилось.

Нашлись и посредники между князьями и прибывавшим на поселение народом. В такой роли выступили многие из тех немцев, которые до этого поодиночке или немногочисленными группами уже прибыли в Польшу, ознакомились с польскими условиями жизни и вместе с тем еще сохранили в Германии многочисленные связи и знакомства. Именно они заключали с князьями договоры об основании в Польше немецких поселений. Такие договоры, написанные на пергаменте, назывались «точечными привилегиями» или «привилегиями месторасположения» («пшивилеи локацийне»), и в них подробно перечислялись условия основания новой колонии, а также отношения, в которых в будущем она должна была состоять со всем краем и правящим в нем князем.

При этом повинности, какие должно было нести население колонии, в каждой такой привилегии определялось точно и однозначно, что защищало его от изменений в худшую сторону. Подушные подати, выражавшиеся в натуральном оброке и оказании «особых услуг», строго ограничивались, и вместо них устанавливалась денежная рента. Общественные же повинности заключались в оказании услуг военного характера и уплате денежного налога на землю (лана), называвшегося «коллектой» (коллективным денежным сбором). Натуральное хозяйство менялось на денежное. При этом главной приманкой для колонистов служило предоставление поселенцам привилегий, заключавшихся в освобождении их от подушного налога на несколько или на десятки лет в зависимости от того, возьмут ли они себе уже ранее возделывавшиеся земли или получат их после корчевки лесов.

Из своих обширных владений князь выделял участок земли для основания нового поселения, а затем полученная таким образом земля делилась между колонистами на основании заранее обговоренного порядка. Если же колония предполагалась стать городом, то прежде всего намечали четырехугольный рынок и расходившиеся от него основные улицы. На этих улицах постепенно появлялись деревянные строения горожан, как правило отделенные друг от друга садами, а посередине рынка воздвигалась ратуша для размещения в ней органов управления, а также торговые лавки. Сбоку же возводился городской приходской костел. Сам город окружался рвом, валами и палисадами.

Из городской земли, находившейся за валами, каждому выделялось по несколько полос земли, а все остальное – лес и пастбище – оставлялось для общего пользования. Так поступали потому, что городское население, организовавшись в цехи, хотя и посвящало свое основное время ремеслам или торговле, держало вместе с тем и скот для личных нужд, а также занималось садоводством, не будучи еще в состоянии полностью оторваться от земледельческого труда. В результате рядом со старинными княжескими городами без всякой привязки к ним во второй половине XIII века возникли и отстроились немецкие города – Вроцлав, Познань, Краков, Сандомир, Люблин, Плоцк, Калиш и другие.

Подобным же образом основывались и сельские колонии. При этом жилища в них размещались в один ряд, пахотную землю делили на длинные, правильные ланы, которые отдавались в надел членам гмины¹⁷⁴, а лес и луга оставались в общем пользовании.

Самоуправление, о котором было упомянуто несколько ранее, основывалось на освобождении колонии от польского права и от власти княжеских чиновников. Колонисты обладали собственным немецким магдебургским правом. При этом более значимые поселения, такие как Вроцлав, Сьрода (в Силезии), Познань, Хелмно и Краков, управлялись по образцу известного в Германии города Магдебург, а менее значимые колонии – по образу одного из вышеназванных городов, то есть по вроцлавскому, сьродскому, хелмскому и краковскому праву, которые в конечном итоге сводились к магдебургскому праву.

И все же в управлении городами и селами была некоторая разница. В городах имелось два начальственных учреждения – городской совет и суд присяжных, каждый из которых избирался из числа горожан. Городской совет представлял город во внешних сношениях, заведовал всей его внутренней администрацией и издавал распоряжения, называвшиеся «вилькежами» (от немецкого Willkuhre), а присяжные разрешали споры. В селах же существовали только суды присяжных, которые вместе с судопроизводством заведовали всеми другими делами. Кроме того, во главе каждого города стоял «войт», а каждого села – «солтыс», которые председательствовали в городском совете и в суде присяжных.

Они исполняли свои должностные обязанности от имени князя, но на самом деле почти совсем не зависели от него, так как при основании колонии эти должности становились наследственными. Причем с данной должностью было соединено обладание шестой частью всей пожалованной поселению земли, доход от корчевания пней и пользования мельницами, а также участие в использовании значительных в то время судебных пошлин. Часть этих пошлин князь оставлял за собой и для их взимания трижды в год посылал в колонию особое доверенное лицо.

Помимо власти солтысы и войты пользовались имущественным положением, сравнимым с польским рыцарством. Это равенство проявлялось и в военной службе, которую солтысы и войты должны были исполнять наравне с рыцарством, а также в том, что с жалобой на них, как и на рыцарей, можно было обращаться только к самому князю.

На такой основе, начиная со второй половины XIII века, в Польше в огромных масштабах проходила немецкая колонизация, которой способствовало то, что епископы, аббаты и самые богатые паны, следуя примеру князей, обратили свои владения в немецкие колонии или реорганизовали их по образцу германской общины. Эти владения до того времени были по большей части покрыты лесами. Ведь польские крестьяне зависели только от князя, и лишь в конце XII века встречаются редкие примеры, когда тот или иной князь жаловал костелам и монастырям вместе с землей и крестьян.

Поэтому духовные и светские паны могли вырубать леса и основывать поселения, лишь пользуясь трудом своих немногочисленных невольников. Теперь же с переселением немецких колонистов они приобрели население, необходимое для обрабатывания земли. Правда, оно замыкалось в обособленных колониях и не имело никакой связи с господскими фольварками. Да к тому же обязывалось платить только точно определенные подати и пошлины. Однако, тем не менее, оно приносило верный и все более и более увеличивающийся доход.

Чтобы основать такое поселение в церковных или частных владениях, требовалось разрешение правителя в форме привилегии, согласно которой рента и услуги делились между хозяином деревни и правителем, который исключал поселение из польского законодательства и определял его судебную систему. Потомственные солтысы председательствовали в судах присяжных, а на больших судах – сельский пан, который должен был придерживаться мнения присяжных. В свою очередь, поселенцы имели право жаловаться правителям на нарушение привилегий и тем самым их личной свободы.

Немецкая колонизация осуществлялась постепенно. При этом города служили своеобразными ее очагами, из которых она с годами расходилась по местечкам, а из них – в сельские поселения. Причем быстрым ее успехам способствовало то, что немецкие колонии не закрывались от притока местного польского населения. В немецкие поселения начал также стекаться и в них поселяться целый класс «свободных» людей, который сформировался еще в прошлом столетии, но в бывшей польской организации общества не имел для себя подходящего места.

В прошлом эти люди селились индивидуально на княжеских и частных землях, но там им грозила опасность быть поглощенными в первом или последующих поколениях окружавшими их подневольными крестьянами. Теперь же самоуправляющаяся община гарантировала им сохранение свободы, и поэтому они устремились в нее в таком массовом порядке, что в XIV веке об этом классе уже совершенно не упоминалось.

Кроме этого крестьянского населения, в города и поселения колонистов стекалось и мелкое рыцарство, которое не смогло удержаться на своих землях и теперь стремилось занять в них руководящие должности, и прежде всего места сельских потомственных солтысов. Нередки также были случаи, когда и шляхтичи, потеряв собственное имущество, становились солтысами или перебирались в города.

Однако организация немецкой гмины не ограничилась одними только поселениями, состоявшими в большей или меньшей части из немцев. Она оказала и влияние на чисто польские поселения. Ведь стало все больше и больше распространяться мнение о том, что население, организованное в гмины и наделенное свободой, приносит господину больший доход, чем работа его подданных, выполняемая только по принуждению.

Именно под влиянием этого мнения и в таких условиях уже во второй половине XIII века началась организация польского подневольного населения в автономные гмины по образцу немецких поселений. Такое называлось переводом села с польского права на немецкое, хотя при этом, конечно, о применении немецкого права в процессуальных делах и в семейно-имущественных отношениях не могло быть и речи. Тон здесь задало духовенство, а за ним последовали светские паны и князья.

Труд земледельца тогда был непрерывной борьбой с грозными силами природы, создаваемыми, наряду с необозримыми лесами, водой. Начиная с XIII века имеется много документальных свидетельств о том, с какими неимоверными усилиями люди старались усмирить эту непослушную стихию и заставить ее себе служить. Вместо того чтобы, как это было принято ранее, строить для обеспечения необходимых сообщений мосты через необозримые трясины и прокладывать гати, тянувшиеся на целые мили, теперь начали копать каналы и осушать нездоровые и бесплодные болота, обращая их в плодородные пашни. Возведением же плотин и валов заставляли течь в одном общем ложе разливавшиеся и не имевшие постоянного русла потоки, а создав таким способом целую сеть водных путей, начали приближаться к грозной в то время Висле.

Побороть стихию, превосходившую тогда силы населения, было бы невозможно, если бы на помощь людям не пришло совсем иное обстоятельство. Таким обстоятельством явилась вырубка лесов, произведенная поистине в грандиозных масштабах, изменившая не только первоначальный вид всей страны, но и ее физические условия. Конечно, еще оставались исполинские группы лесов, но они уже не представляли собой единое непрерывное целое.

Край наполовину освободился от лесов, и тогдашний тяжелый и неудобный плуг завладел этой половиной. Кардинально изменился и климат страны – уменьшилось количество атмосферных осадков, а ветры, шумевшие прежде только по верхушкам деревьев, стали проноситься над самой землей, унося с собой ее испарения и непрерывно ее осушая.

Вследствие всего этого начали исчезать болота, понижаться уровень воды в реках и уменьшаться стремительность их течения. Реже стали наблюдаться и грозные наводнения. Висла, дотоле бывшая недоступной, переставала блуждать среди пущ по случайным руслам. Теперь отчасти сама и отчасти при содействии человека она проложила себе постоянное русло с твердыми и высокими берегами и сделалась судоходной. Только по такому водному пути мог совершаться вывоз самых главных товаров нашей страны – леса и хлеба – и осуществляться завоз предметов, изобретенных более развитой западной цивилизацией. А без этого край не мог развиваться в экономическом отношении.

Однако это значение Висла могла приобрести только в том случае, если товары, вверенные ее течению, могли бы идти дальше через ее устье к Балтийскому и другим морям. Именно с этой целью поляки стали усиленно помогать крестоносцам в ликвидации преграды, которую создавали хищные пруссы. Ведь покорение пруссов, завершенное во второй половине XIII века, открыло Вислу для польской торговли. И хотя впоследствии Немецкий орден захватил этот торговый путь исключительно в свои руки, вследствие чего возникло вековое противостояние с ним, однако торговля по этой реке продолжала существовать и развиваться. Это происходило усилиями немецких городов, основанных по нижнему течению Вислы.

Наряду с сельским хозяйством поднималась и промышленность, развивалось горное дело (Величка, Бохня, Олькуш), возникали торговые города, а также началось строительство красивых костелов из тесаного камня и кирпича. Романский стиль вскоре перешел в готический, а в самой Польше распространилось немецкое искусство. Все это развивалось само по себе, живо, охотно, без постоянного надзора и принуждения. Вот какое благотворное влияние оказала на Польшу немецкая колонизация.

Однако она принесла с собой и весьма сомнительные и прямо-таки опасные последствия. Для ускорения развития колоний немецкие колонисты втянули в свои поселения немалую часть поляков.

Население пригородов в значительной части Польши просочилось в немецкие города и онемечилось.

Немецкий язык и обычаи господствовали не только в городах, но и укоренились в княжеских дворах, распространяясь оттуда на духовенство и шляхту, угрожая потерей народом национальной идентичности и онемечиванием. И хотя до такой крайности дело не дошло, но прежнее единство польского народа, составлявшее основу величия первобытной болеславской Польши, исчезло. Рядом с польским возникло обособленное немецкое население, сосредоточившееся в городах и многочисленных сельских поселениях, управлявшихся на основе своего собственного немецкого права, заботившееся только о себе и считавшее себя обязанным исполнять только те повинности, которые оно взяло на себя на основании договоров.

Это немецкое население отказывалось идти на более значительные жертвы во имя общества и не знало ни преданности, ни любви к отчизне. Оно тяготело к Германии, поддерживало с ней постоянные связи и в случае войны с Германией становилось опасным элементом внутри страны.

Однако не только немецкие колонисты стояли особняком от всего польского народа. Еще больше отдалилось от него духовенство. Ведь во второй половине XIII века положение польской церкви кардинально изменилось.

Разъединенные князья из династии Пястов, власть которых пошатнулась в результате либо соперничества друг с другом, либо из-за козней магнатов, стремились, как уже отмечалось, заполучить покровительство Святого Престола, бывшего в то время верховной политической инстанцией для тогдашней Европы, чтобы выпросить у него одобрение своим различным домогательствам или потребовать разрешения часто возникавших между князьями споров и распрей. В результате католическая церковь, которая дотоле являлась в Польше политическим учреждением, находившимся в полной зависимости от короля, возвысилась над князьями и вместо того, чтобы повиноваться их приказам, стала надменно навязывать им свое каноническое право. Однако церковь в Польше того времени начала играть значительную роль не только благодаря этой внешней, универсальной силе.

Завязав более близкие отношения с Западом, большая часть польского духовенства в XIII веке постепенно захватила такое же главенствующее положение, какое занимали священники в остальной Европе. Она прониклась духом церковной реформы и стала в ее осуществлении искренно помогать папским легатам, посещавшим Польшу. При этом прежнее женатое духовенство, заботившееся о своих семьях и весьма тесно связанное благодаря этому со светским обществом и постоянно общавшееся с ним в повседневной жизни, грубое, как и большинство тогдашней шляхты и сельского населения, вымирало и исчезало.

На его же месте появлялось новое, безбрачное духовенство, которое было до мозга костей предано целям церкви и проникнуто духом своего особенного призвания. Своим авторитетом оно считало Рим и постоянно оглядывалось на Запад, заимствуя оттуда не только достижения научной мысли, но и вместе с истинным религиозным духом новые обычаи.

Наряду с прежними церковными орденами, посвящавшими себя аскетизму или труду, как, например, бенедиктинцы и цистерцианцы, появились два новых ордена – доминиканский и францисканский, которые, войдя в непосредственное соприкосновение со всеми слоями общества, горячо взялись за дело проповеди христианства и соответствующие поучения и стали руководить белым духовенством¹⁷⁵, оказывая ему немаловажную помощь.

Похоже, что именно им принадлежит главная заслуга в том, что религия в XIII веке перестала быть одной только формой и, всецело проникнув в польское общество, стала охватывать все более и более широкие слои населения и пробуждать у отдельных личностей стремление к аскетизму. Такое было очень важным, поскольку нападения монголов, выбив народ из привычного дотоле образа мыслей и труда, потрясли его волю и чувства, а такое его душевное настроение передалось жителям тех уделов, в которых земля не была изрыта копытами татарских коней.

Возникли яркие противоположности в нравственной сфере. В обществе, которое одичало в междоусобных распрях, было напугано нападениями врагов и жило, все более погружаясь в кромешную тьму невежества и разврата, охватившего все его слои, когда жадность соединялась с расточительностью, а слабость с жестокостью и авантюрным безрассудством, стало все больше появляться личностей, удалявшихся от мира, уединявшихся в монастырских стенах и посвящавших себя благочестию и милосердию.

Никогда еще Польша не знала стольких блаженных и святых. Так, жена Генриха Бородатого святая Ядвига тридцать лет супружества провела в Тшебницком монастыре, жена Болеслава Стыдливого святая Кинга вела вместе с мужем девственную жизнь и закончила ее в Сондецком монастыре вместе с женою князя Калишского Болеслава Благочестивого блаженной Еленой.

В Кракове своими чудесами прославились монахиня женского монашеского ордена норбертанок святая Бронислава и доминиканский монах святой Яцек из знатного рода Одровонжей. Это был первый поляк, который возложил на себя апостольскую миссию (на Руси и в Пруссии). В Завихосте уединилась в монастыре дочь Лешека Белого святая Саломея, а в Ендржееве – епископ Краковский блаженный Кадлубек.

Однако кульминационным моментом всего этого движения явилась канонизация святого Станислава и провозглашение его покровителем Польши в 1254 году.

Этого не случилось в XI веке. Только его тело в 1088 или 1089 году после смерти сына Болеслава Мешко было перенесено в усыпальницу краковских епископов в подвале Вавельского собора. Около этих останков начал развиваться культ, но в XII веке еще настолько слабый, что, вместо того чтобы предпринимать усилия по его канонизации, в 1184 году из Рима были привезены мощи святого Флориана, чтобы Польша имела своего святого покровителя¹⁷⁶. Только в XIII веке, когда в епископской столице в Кракове обосновался Кадлубек, культ святого Станислава принял более широкие масштабы.

Хроника Кадлубека, в отличие от версии Галла, утверждала, что он пал в защиту церкви и ее принципов, а отдельное «Житие святого Станислава» это мнение широко развило. После нападения татар в 1243 году в Риме были предприняты усилия по его канонизации, которые, однако, и там натолкнулись на большие препятствия, и поэтому решение об этом вступило в силу только в 1254 году.

Князья династии Пястов, лично приехав на канонизацию епископа, который некогда принял смерть по приговору их предка, показали тем самым свое смирение перед церковью и окончательный отказ от прежних семейных самодержавных традиций. Только тогда они, каждый в своем уделе, начали предоставлять епископствам и отдельным монастырям особые привилегии.

В этих привилегиях много места отводилось освобождению имущества епископов и их подданных от уплаты княжеских налогов. В конечном итоге оставались только денежные выплаты с каждого двора и некоторые повинности по защите страны. Менее щедрыми оказались князья в отношении монастырского имущества, и поэтому каждый монастырь добивался уступок с их стороны шаг за шагом. Однако количество монастырей увеличивалось.

Теперь польская церковь стала организовываться на новых основаниях – на своем собственном каноническом праве, а ее судебная компетенция начала распространяться не только на духовенство, но и на население, проживавшее в церковных угодьях, а во многих случаях и на все католическое общество. При этом на страже обязательного исполнения церковных постановлений стоял интердикт¹⁷⁷. В случае же нужды церковь прибегала и к помощи светской силы. В результате церковь и духовенство образовали особое политическое сословие, наделенное полным самоуправлением.

Князья утратили всякое влияние на замещение высших духовных должностей – исходя из канонических постановлений, право выбора епископов отныне получили соборные капитулы. Но и это еще не все. В зависимых отношениях от князя перестали находиться не только епископы, но и низшее духовенство. Оно перестало наперегонки добиваться княжеской милости, зная, что теперь в сфере церкви можно получить и назначение, и более высший сан, только оставаясь верным ее духу и интересам.

Самым главным законодательным учреждением католической церкви в Польше были синоды, на которые съезжались делегаты от отдельных капитулов и все епископы. Они проходили под председательством архиепископа Гнезненского или папских легатов и систематически издавали обширные, точно сформулированные постановления, называвшиеся «Синодоидальными статутами», которые как по форме, так и по содержанию послужили образцом для нашего светского законодательства.

Заботясь о самостоятельности церкви, эти синоды прилагали все усилия, чтобы утвердить и обеспечить за ней большее влияние на общество, чем прежде, а поэтому с огромной заботой занимались вопросами просвещения и организации школ. В результате вследствие тщательного отбора учителей и расширения числа изучаемых предметов заметно улучшилось преподавание в соборных школах, занимавшихся образованием духовенства. Благодаря стараниям синодов начали появляться также начальные приходские школы, которые основывались при приходских костелах и вверялись попечению и контролю пробстов¹⁷⁸.

В Польшу прибыли не только иностранцы, как когда-то Галл, но за перо взялись и поляки. Так, епископ Краковский Викентий (Винцентий) Кадлубек, позже инок цистерцианского монастыря в Енджеювском монастыре (умер в 1223 г.), написал хронику истории первобытной Польши, доведя ее до 1205 года. Эта хроника, читаемая и комментируемая в школах, не только по своему содержанию, но и в принятом для того времени латинском стиле показала нам состояние общественных наук, а также в лояльном и порой даже пышном слоге восхвалила медлительного в церковных делах Казимира Справедливого и безжалостно осудила выдающегося представителя традиций династии Пястов Мешко Старого.

Общий политический и экономический переворот не мог, конечно, не отразиться и на рыцарстве. Те рыцари, которые еще оставались на содержании князей, после монгольских нашествий окончательно осели на земле. Теперь раздача земель стала осуществляться в неслыханных до той поры размерах, и в связи с этим начало шириться понимание того, что рыцарская служба не является особенной обязанностью, а означает повинность, соединенную с обладанием поместьями, основанными на «рыцарском праве», то есть освобожденными от всяких податей и повинностей.

Рыцарство, ставшее оседлым («посесьенаты», то есть поселенцы), образовало класс землевладельцев и стало пользоваться его правами, а также нести соответствующие обязанности. Отсюда и страстная привязанность рыцарей к своей вотчине, породившая многочисленные юридические проблемы, связанные с ее продажей (необходимо было получить согласие родственников), переходом рыцарских поместий по наследству к отдаленным родственникам мужского пола при отсутствии на них права наследования у женщин, в том числе и дочерей, оставшихся после умершего. Ведь тот, кто не имел земли, становился «голытьбой» («непосесьенатем») и, не имея по отношению к государству ни рыцарских прав, ни обязанностей, переходил в услужение к частному лицу или поселялся в городе. Однако, чем бы такой человек ни занимался, пусть даже отправляя государственную должность, он рано или поздно все равно утрачивал свое рыцарское звание.

К тому же класс землевладельцев не был однородным. В нем четко выделялись два слоя, кардинально отличавшиеся друг от друга. Первый слой составляли рыцари, обладавшие поместьями. Они вели свое хозяйство с помощью управляющих, организовывавших труд подневольных крестьян. Второй же слой образовывали те, кто владел только единичными ланами и вынужден был лично заниматься земледельческим трудом.

При этом представители первого слоя вполне могли нести военную службу без ущерба для своего хозяйства и выступали на войну с отрядом, соответствовавшим величине их поместий. А вот для рыцарей второго слоя военная повинность являлась бременем, превосходившим их силы. Ведь они не могли добыть средств для приобретения тяжелого вооружения, а также боевого коня и, бросив пашню, содержать себя на войне. Поэтому рыцарское поселение было вынуждено отряжать на войну только нескольких человек, и то часто только пеших. Причем разница между ними и богатыми рыцарями в вооружении и воинской выправке резко бросалась в глаза.

Рыцарские обычаи, которые возникли на Западе под влиянием крестовых походов, дошли и до Польши, но проникли только в высшую, более знатную часть рыцарства. Причем даже само слово «рыцарь» употреблялось лишь применительно к высшему рыцарскому слою, тогда как представители низшего его слоя носили старинное название «владыка». При этом в высшем слое землевладельцев все еще были представители семей, которые, сохранив традиции своего знатного происхождения, продолжили и традиции рыцарства. Поэтому, когда владыки присвоили себе название рыцарей, высший рыцарский слой стал называть себя шляхтой и юридически разграничился с низшим.

Таким образом, к шляхте начали относить представителей высшего слоя землевладельцев, которые, имея поместья, либо сами занимали княжеские, придворные или городские должности, либо эти должности отправляли их родственники или предки. А на такие должности в прежнюю эпоху милость монархов вознесла не одного простолюдина или иностранного рыцаря. Причем княжеская должность в Польше, как и на Западе в Средних веках, уже сама по себе возвышала достоинство человека – вира¹⁷⁹ за убитого чиновника в три раза превосходила сумму, взыскивавшуюся за простого человека.

Теперь же это индивидуальное право было перенесено на все шляхетское сословие, стало наследственным и отделило шляхту от владык. К исключительному праву шляхты стали относиться и другие привилегии, которыми пользовались высшие королевские чиновники, что нашло свое отражение во внешних отличиях – эмблемах (гербах) и девизах (кличах). Причем в качестве гербов в XIV веке по заграничному образцу стали использоваться изображения топоров, грифов, подков, месяцев, копий и так далее.

Обособленность шляхты не могла бы сохраниться без определенной ее организации, и подобная организация появилась в XIII веке в виде шляхетских родов. Все шляхтичи, относившиеся к одному роду, имели общий герб и девиз и сражались на войне под одним знаменем, а в мирное время соблюдали полную солидарность, поддерживая тех из своей среды, которые достигли высших должностей, и образуя некое подобие политических партий.

При этом если род настолько разрастался, что не мог уже сохранять солидарность, то от главного рода отпочковывались новые, принимавшие другие гербы и девизы. Так, от Старжов-Топорчиков произошли Запшанцы и Окши, с которыми потом объединились Палуки. От Свебодзинов (Грифитов) – Побенджи и Костеши, от Лабендзей – Гоздавы и Радваны, от Одробондов (Одровонжей) – Повалы (Огончики), Кживосонды (Несоби) и Дрогославы и так далее. Причем члены одного и того же рода отличались друг от друга только фамилией, которую они заимствовали от названия своего поместья (например, в роде Одровонжей от Шидловца – Шидловецкие, от Спровы – Спровские), а иногда фамилии происходили от постоянного родового прозвища (как, например, в том же роде Пененжки). Однако каждый представитель шляхетского рода при смене поместья менял и фамилию, что при разделе наследства приводило к появлению нового прозвища.

Наиболее явным доказательством обособления шляхты являлись, кроме того, так называемые «нобилитации» (возведение в шляхетское достоинство), возникшие во второй половине XIII столетия. Отныне для пожалования человеку нешляхетского происхождения шляхетства и соединенных с этим герба и девиза стал требоваться особый монарший акт. При этом шляхетские роды сохранили за собой право принимать к себе посторонних людей нешляхетского происхождения путем усыновления и возводить их тем самым в шляхетское достоинство. Вероятно, именно таким путем многие члены знатных рыцарских семей, продолжавших преуспевать на государственной службе, и вошли в состав древних дворянских родов¹⁸⁰.

Между тем перед шляхтой стояла еще одна задача, но и ее она во второй половине XIII века успешно разрешила. Дело заключалось в том, что до того времени шляхта в своих поместьях имела подневольное население, закрепленное за ней как в юридическом, так и в экономическом отношении. Теперь же, стремясь по общему примеру улучшать свое хозяйство и повысить величину получаемого от него дохода, она не могла ограничиться только этими крепостными и вынуждена была привлекать свободных людей на пустующие земли, поселяя их на них на основании договора, составленного на основе так называемого немецкого права.

Однако такое выходило за рамки компетенции шляхты, так как власть над свободными людьми принадлежала государю и его чиновникам и такой порядок вещей самовольно нарушать не разрешалось. Поэтому отдельные паны добились для себя целого ряда особых привилегий, в силу которых они получили власть и над свободным населением, проживавшим в их поместьях, а также право организации на своих землях немецких гмин, освобожденных если не ото всех, то, по крайней мере, от многих общественных повинностей.

Тем не менее в новой организации общества уже не было места для владык. Одним из них удалось войти в состав шляхетских родов, другие же поселились в городах, а третьи – в сельской местности, заняв место солтысов.

Таким образом, кроме духовенства, сложилось три сословия – шляхта, горожане (мещане) и холопы. Последние, однако, хотя и много чего получили, остались подданными своих панов. В результате самоуправления добились только духовенство, шляхта и города.

Над всеми этими сословиями возвышался правитель, опиравшийся в своей власти на необозримые земельные угодья, остававшиеся у него после выделения наделов церкви и шляхте, а также передачи земли городам. Эта собственность (патримоний), лучше благоустроенная и увеличенная за счет колонизации, приносила ему значительный доход в виде налогов с сельского населения и в немалой степени с городов. Данные доходы возрастали за счет торговых пошлин, а также за счет соляных копей в Величке и Бохне и свинцовых рудников в Славкуве, открытых в Краковской земле как раз в середине XIII века. Их продукция шла даже за границу и составляла крупный и важный источник доходов казны. Эти доходы шли на удовлетворение нужд королевского двора и на общественные расходы, а во время войны позволяли князю призывать на военную службу подчиненных ему рыцарей и солтысов.

Важным фактором увеличения доходов княжеской казны была также та часть населения, которая от случая к случаю прибывала на территорию Польши уже с самых давних времен, но теперь начала приезжать в более массовом порядке и оседать на постоянной основе в княжеских поместьях. Такими переселенцами были евреи. Преследуемые тогда на Западе, они нашли у нас убежище, гарантию безопасности их жизни, имущества и веры, которую впервые официально дал им калишский князь Болеслав в привилегии 1257 года.

Евреи всецело зависели от князя и находились под его покровительством и юридической защитой, а взамен вносили многочисленные подати в его казну.

Если сейчас попытаться охватить все те изменения, которые произошли тогда в общественных и политических отношениях, то необходимо будет признать, что в конце XIII века сущность первоначального польского государства с его патриархальным характером себя исчерпала и на его месте появилось новое, которое отличалось тем, что:

1) народ состоял уже из трех совершенно обособленных и самоуправляющихся сословий – духовенства, рыцарства и горожан, тогда как прежде он представлял собой единое целое;

2) князья опирались главным образом на доходы от своих земель, не вмешиваясь во внутренние дела сословий, и только защищали их от внешних врагов, заботясь о сохранении между ними равновесия и согласия, тогда как прежде они прямо и непосредственно ведали всеми делами своего народа;

3) отношения между князем и сословиями основывались на многочисленных привилегиях, в которых правитель брал на себя различные обязательства, тогда как прежде эти отношения строились на патриархальных связях и признании правителя главой большого семейства, который правил без всяких ограничений.

Следует подчеркнуть, что привилегии являются внешним признаком средневекового периода развития польского государства. Их даровал правитель, но на основе предварительного соглашения с частным лицом, городом, церковью, епархией или областью. Причем их договорный характер со временем становился все более выраженным. Кроме того, они являются нашим самым древним письменным законодательством политического содержания.

Это новое средневековое устройство называется патримониальным государством по имуществу князя, которое именовалось патримонием и играло в нем главенствующую роль. Его можно также назвать сословным государством, то есть государством, основанным на нескольких самоуправляющихся сословиях.

К тому времени патриархальное правление уже себя исчерпало, образовав из находившихся в хаотическом состоянии элементов народ и государство. Теперь встала задача пробудить общество к самостоятельному экономическому и цивилизаторскому труду, а такое без облегчения бремени княжеского права, без самоуправления и привилегий было просто невозможно. И хотя при этом правители потеряли часть своей власти, но зато общество выиграло вдвое и народ приобрел необходимые условия для дальнейшего плодотворного развития.

Однако эту цель невозможно было достичь, пока страна подвергалась постоянным набегам врагов, с которыми разобщенные князья не могли справиться, пока эти князья, жестоко сражаясь между собой, грабили и опустошали польскую землю хуже, чем внешние недруги. В результате плоды нескольких или даже десятков лет усердной экономической работы шли прахом после одного такого нападения, а уничтожаемые и возобновляемые труды в социальной области походили на работу Данаид¹⁸¹.

Никогда еще, как во второй половине XIII века, династические распри разрозненных Пястов, набеги бранденбуржцев, померанцев, пруссов, ятвягов, литовцев и русских, не говоря уже о татарах, не производили в Польше столь огромных разрушений. Ведь одной из главных целей этих боев являлось уничтожение имущества противника, но воюющее войско не щадило и свое, прежде всего наиболее благоустроенные церковные владения.

При этом привилегии не соблюдались, а правящие князья, лишенные ресурсов для борьбы, не могли или не хотели их защищать. За это церковь, чтобы сохранить свои доходы, часто злоупотребляя своими правами, подвергала анафеме даже самых набожных и праведных князей. Споры между епископами и князьями о причиненном вреде подданным церкви были на повестке дня на протяжении всего XIII века.

Обществу, уже научившемуся ценить плоды своего труда, тоже приходилось испытывать результаты слабости князей, которые не могли дать отпор врагам. Оно было вынуждено терпеть их взаимную вражду и претензии. В таких условиях все отчетливее становилось понимание того, что стране нужен один сильный хозяин, под чьим крылом можно было бы успешно укрыться.

Однако со смертью Генриха Благочестивого в битве под Легницей умерла и надежда на верховную монаршую власть, связанную с Краковом. Вместе с тем ощущение того, что все районы, вместе взятые, образуют единую Польшу, которую в номенклатуре стали делить на Великую и Малую, осталось. Польша перестала быть единым государством, но не распалась на независимые страны, а образовала целостное множество княжеств, находившихся в более тесных связях друг с другом, чем земли в Германском рейхе.

Одним из таких связующих элементов для Польши была общая династия Пястов, в рамках которой происходили все разделения и слияния уделов. Кроме того, польские князья часто проводили время вместе на совместных съездах и встречах. Организация уделов тоже была одинаковой, и временные их разделы или слияния ничего в этой организации не меняли, за исключением разве того, что создавался новый княжеский двор или исчезал один из старых дворов. Точно так же разделялись или объединялись и собрания клерикалов.

Раскол государства не коснулся и организации церкви, которая под руководством митрополита Гнезненского составляла единое целое и называлась Польской церковью. Ведь Рим считал Польшу, как таковую, за свою провинцию, а представители престола Святого Петра, оплачиваемые польским народом, напоминали ему, что он образует одно целое. В глазах папы и императора Священной Римской империи все польские уделы всегда составляли Польшу, их князья были польскими князьями, а жители – поляками.

И все же во второй половине XIII века польские внутренние отношения сложились такими, что трудно было предсказать, возможно ли вообще объединение этого народа в одном государстве или нет, а если да, то кто это сделает.

На охваченной битвами и набегами польской земле все заметнее стало сказываться немецкое влияние, причем не только экономическое, но и культурное, а также языковое, что несло в себе серьезную угрозу. Очагами этого влияния стали в первую очередь дворы силезских князей, которые часто воспитывались в Германии, женились на немках и привлекали к себе немецких рыцарей и священников, отдавая в их руки бразды правления в своих дворах, воспитание детей, а также предоставляя им высокие церковные должности. Так, внук Генриха Бородатого Пробус оказался настолько онемеченным, что в сочинении немецких песен мог составить конкуренцию миннезингерам¹⁸².

Из силезских дворов немцы быстро распространились во дворах других Пястов. Их привечали, в частности, Земомысл Куявский и Лешек Черный. Привлечение же немецких колонистов и основание ими городов и местечек вообще создало германским придворным сильную поддержку и многочисленные убежища.

Однако наибольшая опасность для польской идентичности государства пришла со стороны церкви. Польский епископат, занятый многолетней борьбой с самодержавием, из которой он вышел победителем только в середине XIII века, слишком мало обращал внимания на жизнь и задачи духовенства и даже не основывал новые монастыри. Имевшиеся же многочисленные монастыри, созданные не только для отправления богослужений, но и в целях поднятия экономики, захватили приезжие немцы и так в них обосновались, что допускали в свои ряды поляков весьма неохотно и редко. В результате германизация церкви зашла так далеко, что даже часть епископских капитулов составляли немцы.

Только в самый последний момент епископы поняли, какая опасность угрожает Польской церкви с этой стороны. Первый синод 1248 года выступил против наплыва священников немецкой национальности, а синод 1257 года запретил принимать в школы немцев, не говорящих по-польски, в качестве преподавателей. В польском духовенстве, а затем и в польском рыцарстве начало расти неприятие засилья немцев при княжеских дворах, вылившееся в мощное политическое и в то же время национальное движение в защиту Польши от германизации. И это движение нашло себе выдающегося лидера в лице архиепископа Гнезненского Якова Свинки.

Под его председательством синод 1285 года потребовал допуска поляков в монастыри, а пастырские должности зарезервировал для священников, родившихся в Польше и говорящих по-польски. Тот же синод направил в Рим жалобу относительно притеснения и нанесения вреда народу со стороны немецкого рыцарства и поселенцев, угрожавших ему гибелью.

Такое новое направление мыслей и чувств нашло в то время отражение в первой пережившей века религиозно-национальной песне «Богородица». Содержание же других, более ранних светских песен, доживших до Болеславов, передала нам на латыни летопись Галла. Однако они, если действительно существовали на польском языке, затерялись в глубине веков.

В борьбе с германизацией, которой был посвящен синод 1285 года, казалось, что немецкие элементы, сосредоточенные вокруг князя Вроцлавского Генриха Пробуса, возьмут верх. Особенно после того, как Генрих решил осуществить объединение уделов и короноваться. Эта мысль настолько захватила душу данного онемеченного представителя династии Пястов, что он, следуя примеру чешского короля, не колеблясь, признал свое княжество вотчиной германского короля, а себя его вассалом и намеревался войти в состав германской империи.

После смерти Лешека Черного в 1288 году с помощью краковских горожан Генрих Пробус принял во владение краковский удел и начал хлопотать в Риме насчет своей коронации. Однако смерть в 1290 году прервала его усилия. Тем не менее он настолько был увлечен мыслью о польской короне, что перед тем, как умереть, передал свое наследие в краковском уделе князю Великой Польши Пшемыславу, у которого было больше шансов воплотить его мечту в жизнь.

Такой шаг Генриха Пробуса был связан с тем, что Пшемыслав II¹⁸³, будучи сыном Пшемыслава I, после смерти своего дяди Болеслава Благочестивого в 1279 году соединил в своих руках всю Великую Польшу. Постоянно сражаясь с тревожившими его силезскими князьями, он объединился с сыном Святополка Поморского поморским бездетным князем Мшчугом, или Мествином, и с 1282 года стал править с ним в поморских землях совместно, а после смерти последнего в 1284 году овладел Поморьем, давно потерянным Польшей. Поэтому в 1290 году Генрих Пробус и передал ему Краков.

Однако Пшемыслав II не смог сохранить это последнее приобретение, так как его брат князь Серадзский Владислав Локетек, заручившись после смерти Лешека Черного поддержкой части рыцарства, занял Сандомир и начал угрожать Кракову. Появился и новый серьезный претендент на польский престол – чешский король Вацлав II. Поэтому Пшемыслав II, стремясь сохранить за собой хотя бы Великую Польшу, отказался в пользу Вацлава II от своих прав на краковский удел.

Обезопасив себя с этой стороны, он предпринял усилия среди членов Святого Престола, чтобы добиться разрешения на коронацию, а получив его, в 1295 году короновал себя королем Польши. Обряд совершил поддерживавший эту идею архиепископ Гнезненский Яков Свинка. К сожалению, коронация не возымела желанного эффекта, так как уже в следующем году Пшемыслав II пал от рук наемных убийц, подосланных бранденбургскими маркграфами. Это был жестокий удар по династии Пястов, так как польская корона перешла к представителю иностранной династии чешских Пржемысл овичей.

Идея объединения Чехии и Польши под одним скипетром никогда полностью не отбрасывалась. Теперь, когда, казалось бы, наступило время полного упадка Польши, ее захватил король из династии Пржемысловичей Вацлав. Он благоволил немецкому элементу в Чехии и часто полагался на него в борьбе с чешскими панами. Перспектива его владычества в Польше импонировала также польским немецким поселенцам, которые нуждались в реальной защите своей ремесленной и сельскохозяйственной деятельности со стороны королевской власти и которым было все равно, кто сядет на троне – князь из династии Пястов или иностранный монарх.

Немецкие поселения в Малой Польше поспособствовали Вацлаву взойти на престол, а их требования поддержал епископ Краковский Павел Пшеманковский, который долгое время боролся с князьями и усиливал общее смятение. В 1291 году Вацлав издал общую привилегию, в которой торжественно объявил права и свободы землевладельцев, церкви и городов Малой Польши. А затем, отправившись с войском в Силезию, заставил присягнуть себе силезских князей и, несмотря на сопротивление Локетека, занял Краковскую и Сандомирскую землю, захватил Серадз и заставил Локетека вместе с его братом князем Ленчицким Казимиром принести присягу на верность.

Даже польские рыцари, усомнившись в своей силе и мощи своих князей, сдались Вацлаву. Со своей стороны Локетек, тоже потеряв уверенность в себе, в 1297 году за 5000 серебряных гривен признал право Вацлава на Малую Польшу. В Великой же Польше, где после смерти Пшемыслава II в 1296 году рыцари возвели на княжеский трон Локетека, они, видя, что он не может справиться со своими конкурентами Лешеком Куявским и Генрихом Глоговским, отвернулись от него и в 1300 году предложили управлять этим уделом Вацлаву.

В результате Локетек после нескольких бесплодных попыток восстановить свой трон был вынужден покинуть страну, а Вацлав стал хозяином всей Польши, за исключением Мазовии, ожесточенно отстаивавшей свою самостоятельность. Дело объединения страны увенчалось торжественной коронацией Вацлава, хотя он и был представителем иностранной династии. И это казалось столь необходимым, что обряд коронации совершил все тот же архиепископ Яков Свинка, который к тому времени возглавил национальное движение как в церкви, так и в государстве. При этом сам Вацлав затвердил узурпацию власти, женившись на дочери короля Пшемыслава II Эльжбете Рыксе.

Чешское правление оказало благотворное влияние на дальнейшее развитие Польши. Король Вацлав управлял новым государством с помощью своих наместников и старост во главе вооруженных отрядов, посадив их в наиболее важных замках, поручив им распоряжаться во всех уделах, а также нижестоящих чиновников – бургграфов и юстициариев, то есть криминальных судей, называвшихся в народе палачами.

Таким образом, это была сильная власть, которая в зародыше подавляла всякую смуту и двигала сложное из-за множества различных факторов польское общество к единству и согласию. Проводя единую политику, чешские чиновники, добиваясь сплочения разрозненных дотоле уделов, убедили поляков, что, несмотря на полуторавековую раздробленность, они могут с большой пользой для себя создать, в конце концов, целостное государство. И кто знает, смогли бы мы без краткого правления Вацлава II восстановить когда-нибудь единую монархию?

Вместе с тем старосты, которых назначал Вацлав, были немцами или онемеченными силезцами, опиравшимися на немецкое население в Польше и поддерживавшими германизацию. Вскоре польское общество убедилось, что оно находится под чужеземным игом, а также в том, что ему на самом деле угрожает германизация. В результате возникло национальное движение, лидером которого стал Владислав Локетек.

Со дня смерти Лешека Черного его брату Владиславу Локетеку пришлось бороться против всех претендентов на краковский престол – Генриха Пробуса, Пшемыслава и чешского короля Вацлава. Эта борьба окончилась для него неудачей и только вызвала всеобщую смуту. Уступая силе чеха, ему пришлось покинуть страну.

Между тем над головой Вацлава собрались грозные тучи – на него ополчились папа Бонифаций VIII, император Альбрехт и посаженный ими в пику Вацлаву на венгерский престол Карл I Роберт Анжуйский. С этой европейской коалицией соединился также Владислав Локетек, который после изгнания удалился в Рим и готовился во всеоружии встретить приближающуюся решительную минуту.

В 1304 году Локетек с помощью венгров вступил в Польшу и занял Вислицу, но, собрав вокруг себя только горсть недовольных, лишь с большим трудом смог удержаться в этом городе. Тем временем над Польшей нависла угроза вхождения вместе с Чехией в состав германской империи и потеря, таким образом, независимости. Не имея возможности получить от папы разрешение на коронацию, Вацлав обратился к императору с просьбой разрешить оккупировать Польшу и восстановить королевство, пообещав взамен поставить ее в зависимость от Германии. Только смерть Вацлава II в 1305 году и внезапная кончина его бездетного сына Вацлава III в 1306 году уберегли страну от такой участи, открыв для Локетека вследствие освобождения польского трона новые перспективы.

Однако Великая Польша, тяготея к Силезии, призвала князя Глоговского Генриха. Тем не менее, наряду с наследственной Серадзской землей, краковский удел достался Локетеку. Здесь его поддержало польское рыцарство, которому сильно досталось от правления чешских старост. Тем не менее Локетек не встал пока под польские национальные знамена, а принимая во внимание сложившуюся ситуацию, решил воспользоваться рядом важных факторов, определявших обстановку в Кракове. К таковым относились – онемечившиеся силезцы, епископ Краковский Муската и распоряжавшийся в немецком Кракове войт Альберт. Прельщенные щедрыми привилегиями, они открыли для него городские ворота, а тем самым и ко всему краковскому уделу.

В том же году Локетека признало Поморье. Вместе с тем правящий в нем могущественный знатный поморский род Свенцев, недовольный правлением Локетека, поднял мятеж и сдался вместе с городом Гданьском маркграфу Бранденбургскому Вальдемару. Тогда в голову Локетеку, не сумевшему подавить восстание, пришла неразумная мысль позвать на помощь крестоносцев. Они приняли приглашение, укротили вместе с ним мятежников и заняли Поморье, но только для того, чтобы выдворить войско Локетека из Поморья и окончательно захватить в 1309 году эту польскую землю.

Слабость, проявленная Локетеком в этом вопросе, послужила немецким элементам в Малой Польше сигналом для поднятия восстания. Первым начал мутить воду епископ Муската, занявший епископскую резиденцию в Кракове во время чешского владычества. Умиротворенный в 1306 году привилегиями, закрепившими за ним владение епископскими поместьями и предоставившими ему новые, он вскоре все равно поссорился с Локетеком. Захват его владений и епископского города Беч княжеским войском и грозное послание поддерживавшего Локетека папы Бонифация VIII на некоторое время утихомирили епископа. Однако споры разгорелись снова, и тогда Локетек бросил его в тюрьму. Папа освободил Мускату, но при этом унизил и жестоко наказал. Естественно, что в душу епископа закралось горячее желание отомстить, чем и воспользовался войт Кракова Альберт.

Это был могущественный пан, распоряжавшийся в немецком Кракове словно удельный князь и имевший огромное влияние на всех немцев, поселившихся в Малой Польше. Локетек же в своем правлении опирался в основном на поляков, и поэтому такое стало для Альберта невыносимым. Сговорившись с епископом, он решил свергнуть князя.

По его сигналу в 1311 году в Краковской земле вспыхнул грозный бунт, в котором приняли участие все города и богатые монастыри, наполненные немцами. Краков отворил ворота князю □польскому Болеславу и с триумфом ввел его в княжескую столицу. Локетек с вооруженной дружиной едва удержался в краковском замке, а пережив первую опасность, смело бросился в борьбу не на жизнь, а на смерть. Собрав вокруг себя польское рыцарство, мудрый князь искусно вызвал раздоры среди бунтовщиков, спровоцировал междоусобную войну в Сандомире и привлек на свою сторону соперничавший с Краковом Новый Сонч (Новы-Сонч), а также Тынецкое аббатство, стремившееся к увеличению своего материального благосостояния и значения.

Захватив более мелкие взбунтовавшиеся поселения, в 1312 году Локетек подступил под стены самого Кракова. Тогда князь Болеслав вместе с войтом Альбертом бежал из него, а польское войско, ворвавшись в город, устроило страшную резню. Сам же Локетек, учредив суд, в назидание другим наказал бунтовщиков, приговорив их к смертной казни и конфискации имущества, а сам город лишил целого ряда привилегий.

Укрощение немцев в Малой Польше благотворно сказалось и на Великой Польше, где после смерти князя Глоговского Генриха в 1309 году от имени его сыновей правили немецкие старосты. Чувствуя омерзение по отношению к иностранному правлению, польское население решило его сбросить и, найдя поддержку в лице архиепископа Якова Свинки и в познаньском епископе Андрее, в 1312 году призвало Локетека. Немецкие горожане Познани попытались было оказать ему сопротивление, но, не найдя поддержки в других немецких городах, после тяжелой борьбы уступили.

С того времени железная рука Локетека простерлась над немецкими колонистами, которые, вылечившись от гибельных для страны претензий, обратились к мирному труду и нашли в Польше действенную помощь со стороны Локетека. Поляки же, которым так долго угрожали, наконец-то получили решительный перевес, а фигура Владислава Локетека из мелкого князя Серадзского выросла до облика народного богатыря и творца единого государства.

В годы правления Локетека польское рыцарство также окончательно организуется в шляхетское сословие и вместе с тем в сословие землевладельцев. Он покровительствовал этому процессу, так как в польских землевладельцах находил действенный противовес неоднократно угрожавшему ему могуществу двух других сословий и самую прочную опору нового государства.

За этой первой вольностью, основавшейся на многочисленных частных пожалованиях, привилегиях и укоренившихся обычаях, подтвержденной привилегией Вацлава 1291 года, в скором времени появилась и другая. До той поры автономия рыцарства зависела главным образом от родственных связей, то есть основывалась на покровительстве, которое каждый род оказывал своим членам, и на солидарности, с какой он старался выступать в общественной жизни. Впрочем, все должности, занимавшиеся землевладельцами, носили характер придворных должностей и, зависев напрямую от князя, охраняли его интересы. При этом слабость удельных князей приводила к тому, что чиновники, опираясь на свои роды, приобретали все большую самостоятельность. Поэтому король Вацлав, желая иметь управленческие органы, подчиненные своей власти, ввел старост, а Локетек, соединяя уделы, пошел по его стопам.

Объединение разрозненных земель и княжеств под скипетром Локетека дало шляхте возможность организовать собственную самоуправляемую организацию, какую уже раньше приобрели церковь и немецкие города. Объединяющей же их связкой выступала власть монарха, представлявшая государство. Однако эта связка с самого начала носила характер особого союза. Поочередно подчиняясь Локетеку, каждая земля выторговывала себе сохранение своего своеобразия, а также существовавшей в ней дотоле организации и иерархии должностных лиц. В результате в каждом уделе сохранились прежние княжеские чиновники – воевода и кастеляны, командовавшие во время войны, канцлер, подкомории¹⁸⁵, судья, подсудок и судейский писарь, хорунжий, мечник, стольник и чашник.

Вместе с тем там, где сфера деятельности этих должностных лиц ограничивалась пределами только одного удела, правитель не мог обойтись ими в делах, касавшихся всего государства. Другими словами, они оставались на страже интересов своей земли или, вернее сказать, интересов шляхты в той или иной земле. А вследствие этого менялся и характер их должностей – из княжеских чиновников они превращались в автономных земских чиновников. Причем судья, подсудок и писарь переменили даже название и вместо придворных стали называться земскими.

По закону они не могли действовать в отсутствие князя, и поэтому Локетек старался ежегодно объезжать все земли и лично решать дела каждой из них, а когда это было невозможно, заменял себя старостой. Монарх и, соответственно, тот, кто его замещал, решал судебные дела с участием всех земских чиновников на так называемых судебных вечах (коллоквиумах). Земские же судьи, подсудки и писари самостоятельно объезжали свои участки и на так называемых «рочках» решали только мелкие вопросы. Только позднее уже во времена Казимира Великого земские чиновники получили право на проведение судебных веч без присутствия монарха, что еще больше укрепило самоуправляемость земель.

Завершив строительство государства, Локетек решил увенчать это дело своей коронацией и начал хлопотать об этом в столице Святого Престола, которая поставила перед ним ряд условий – ввести инквизицию против еретиков, выплачивать «денарии Св. Петра» не по три денария с семьи, как раньше, а по одному с человека, а также помириться с епископом Мускатой. На вече духовных и светских сановников в Сулеюве в 1318 году требования папы были приняты, а отсутствовавшие на нем сановники из Великой Польши на вече, прошедшем в городе Пыздры, с этим согласились. После этого папа разрешил коронацию.

Она состоялась в 1319 году и имела двойное значение – коронация поставила заслон притязаниям люксембуржцев на польский трон и явилась великим актом объединения польских земель, которое сохранялось и впоследствии. При этом Локетек короновался как польский король независимо от того, какие уделы он уже имел и какими для этого должен был обладать. Ведь за пределами уже объединенных земель оставались еще Мазовия и часть Куявии с городом Добжинь, а также Силезия и Поморье¹⁸⁶.

Король Польши возвысился над всеми удельными князьями, а объединенные им разрозненные земли составили настоящий союз, которому предстояло со временем только крепнуть. В отношении же самоуправляющихся земель и самоуправляющихся сословий Локетек выступил уже как их потомственный король, как единственный представитель абсолютной государственной власти. Причем свою королевскую корону он передал всем своим преемникам.

Еще сильнее, чем самим фактом своей коронации, Локетек объединил польский народ и возвысил значение королевской власти, начав смертельную и поистине всенародную борьбу с Тевтонским орденом.

Естественная граница, которую между Польшей и Чехией образовывали Судетские горы, находилась в чешских руках. На троне же в Чехии после прекращения исконно чешской династии Пржемысловичей восседали представители энергичной немецкой династии Люксембургов, которые полностью подчинили себе страну и вскоре потянулись за императорской короной Священной Римской империи.

Эта династия не только распространила свое подавляющее влияние на силезских князей из династии Пястов, присягнувших ей на верность, но и, предъявив после Вацлава претензии на польскую корону, протянула руку Тевтонскому ордену, готовому выступить вместе с ней против Польши Локетека. Немецкая стихия, потерпевшая поражение внутри страны, угрожающе надвинулась на нее с севера и юга, и польская корона повисла в воздухе.

Ордену сравнительно легко удалось подчинить себе пруссов, но во второй половине XIII века ему предстояли серьезные бои.

Поводом для них послужило поражение, которое ливонский магистр потерпел в 1260 году в походе на Жмудь. Воодушевленные этим пруссы взялись за оружие против своих свирепых угнетателей и в короткий срок уничтожили все плоды их усилий. В огне пожарищ сгорели все их замки, поселения и костелы. Было угнано в рабство прусское и предано мечу христианское население, завезенное в Пруссию тевтонскими рыцарями. В 1263 же году вождь восставших Генрих Монте в кровопролитном сражении разгромил войска ордена, которому удалось удержать всего три прибрежные крепости: Эльблонг, Бальгу и Королевец.

Однако, опираясь на эти замки и Хелминскую землю, тевтонские рыцари начали новое завоевание Пруссии, проводя его с еще большим упорством и беспощадностью. Это завоевание закончилось в 1283 году. При этом силы пруссов были окончательно сломлены, а остатки их войска угнаны в рабство. Поэтому более поздние восстания оказывались лишь ограниченными по месту и легко орденом подавлялись.

Одновременно с покорением пруссов орден начал и свои первые походы на Жмудь и на Литву, но натолкнулся в этих землях на сильное и серьезное сопротивление. Ему не только не удалось осуществить прочного приращения территории, но, наоборот, пришлось потерпеть серьезные убытки – мстительные литвины начали проникать вглубь орденских земель и опустошать их огнем и мечом. Поэтому взоры тевтонов обратились на Поморье, то есть на ту польскую землю, которая отделяла владения ордена от германской империи.

До этого времени, занятые борьбой с пруссами и литовцами, тевтоны были вынуждены оставить в покое последнего из поморских князей Мествина, а после его смерти (в 1284 г.) наблюдать, как Поморье было соединено с польской короной при правлении Пшемыслава II, Вацлава II, Вацлава III и Владислава I Локетека.

Во всей своей наготе политика ордена проявилась в коварном захвате Поморья. Тевтоны, получив от Конрада Мазовецкого в качестве вознаграждения в пользование Хелмнинские и Лобавские земли в таком же порядке, как их давали в Польше множеству других монашеских орденов, обосновавшись на этих землях и завоевав Пруссию, подделали выданные им привилегии. Затем на основании подлога они начали отказываться признавать право на них кого-либо другого и подчиняться кому-либо, за исключением папы и императора, да и тех слушали лишь тогда, когда им это было выгодно. Чувствуя себя полновластными хозяевами в Хелмнинских и Лобавских землях, тевтонские рыцари купили у маркграфа Бранденбургского Вальдемара его мнимое право на Поморье ив 1313 году направили императору прошение о подтверждении этой покупки.

В 1309 году великий магистр ордена переехал в постоянную резиденцию в Пруссии и основал столицу в Мальборке. В результате на севере Польши, контролируя устье Вислы, появилась грозная сила Тевтонского ордена. Исчез и его универсальный церковный характер, который до той поры обеспечивал ему возможность роста, а также помощь всего Запада, в том числе и Польши.

Теперь наружу вылез чисто немецкий характер – орденское государство стало нависать над Польшей как форпост Германии. Причем насколько тогдашняя Германия, раздробленная на множество мелких княжеств и находившаяся почти лишь номинально под общей властью императора, была вследствие беспрерывных внутренних смут, которые еще больше усиливали ее разобщенность, бессильна, настолько умело Тевтонский орден организовывал стекавшееся к нему население и рыцарство.

При этом орденские земли не составляли цельное централизованное общество и государство. Как и во всей средневековой Европе, население здесь было организовано в обособленные от ордена автономные сословия. Да иначе и быть не могло. Ведь без той приманки, какой являлась автономия, орден не смог бы привлекать колонистов в свои владения, чтобы их заселить и в них хозяйничать. Поэтому он наделял широким самоуправлением толпами прибывавших в его земли немцев, поляков и даже до некоторой степени добровольно ему подчинившихся пруссов. Это подтверждалось в многочисленных привилегиях, выдававшихся церковной иерархии, рыцарству, городам и селам в соответствии в каждом случае с существовавшими условиями и нуждами.

В результате население орденского государства представляло собой пеструю мозаику, состоявшую из больших и малых автономных групп, какие существовали в любом государстве того времени. Эта мозаика была, может быть, даже более пестрой, так как составлялась из трех отдельных народов. От прочих современных ему государств орденское государство отличалось только весьма оригинальной формой правления. Здесь не было какой-либо господствующей династии, а всем механизмом средневекового государства заправлял весь орден, присвоив себе все его права.

По этой причине орденское государство не знало тех опасностей, какие угрожали иным государствам вследствие династических разделений территорий, борьбы за трон и сплочения аристократии в ущерб центральной власти. В орденском государстве не нужно было, как это делалось в других государствах, раздавать должности подданным и вследствие этого делить с ними власть, мало-помалу утрачивая ее, так как для образования потребной ордену иерархии должностных лиц вполне было достаточно его членов, заметно выделявшихся из остальной подчиненной массы.

Вступавшие в орден давали торжественные обеты целомудрия, бедности и послушания и делились на рыцарей, священников и служебную братию. При этом важную роль играли священники, ибо они занимали епископские кафедры (за исключением Вармии¹⁸⁷) и председательствовали в соборных капитулах прусских епархий. И хотя эти последние имели широкую (более значительную, чем польские епархии) автономию, епископы – члены ордена, подчиняясь его власти, не злоупотребляли этой автономией по отношению к государству и не возглавляли борьбу других сословий за общественные вольности. Управление же государством находилось в руках немногочисленной группы рыцарей – членов ордена.

Верховная власть пожизненно принадлежала великому магистру, которому непосредственно подчинялись министры (верховные гебитигеры), а именно – «великий комтур», являвшийся заместителем магистра и контролером казны, «орденсмаршал», заведовавший военными делами, «шпиттлер», то есть попечитель госпиталей, «трапир», отвечавший за снабжение, и «тросслер» (казначей). В прямом подчинении у великого магистра находились «ландмейстеры» (провинциальные магистры)¹⁸⁸, а от них, в свою очередь, зависели начальники, поставленные над уездами, составлявшими провинцию. При этом и тем и другим для совета и помощи придавались члены-рыцари.

Послушание, принятое в ордене, придавало всей этой иерархии чрезвычайную энергию и силу, а наиболее важные вопросы, как, например, выбор магистра и других начальников, решал генеральный капитул, который собирался ежегодно в день Воздвижения Креста Господня (14 сентября) и в котором наряду с великим магистром принимали участие ландмейстеры и все пять министров.

Подобная организация имела своим следствием то, что орденское государство не давало автономии его подданных переступать определенные границы. А это позволяло ему не отказываться ни от источников своего дохода, оговоренных в привилегиях, – податей и повинностей, ни от военной службы, ни от верховной судебной компетенции, что приводило к легкости осуществления его планов как на войне, так и в мирное время.

Сила этой организации проявилась также в том, что орденское государство победоносно выдержало все бури, которые проносились над ним на протяжении всего XIII столетия. Закончив покорение пруссов, оно завершило затем колонизацию своей обширной территории, развив на ней земледелие и оживленную мануфактурную деятельность, одновременно прибрав к своим рукам торговлю с Польшей, Новгородом, Швецией, Фландрией и Францией. Эта торговля стала и для самого ордена, и для его подданных источником большого могущества и материального благосостояния.

Когда великий магистр перевел свою резиденцию в Мальборк, то провинции ордена, разбросанные по всему Западу, тоже перенесли туда свой центр тяжести и были готовы защищать орден от всех врагов и содействовать еще большему утверждению его в тех странах, в которых он обосновался. Кроме того, на стороне этих орденских провинций было не только общественное мнение, но и все пылкие рыцари Германии, Франции и Англии, которые в предприятиях тевтонов видели дальнейшее продолжение крестовых походов.

Вот с этой силой и пришлось помериться Польше, которая после стольких переворотов и поражений только-только с большим трудом объединилась. Не решив еще своих внутренних дел, ей пришлось противостоять могущественному противнику.

Поэтому Локетек, когда у него было отнято Поморье, не мог думать о наступательной войне против ордена. Он решил ограничиться переговорами и вынес спор на суд Святого Престола, которому подчинялся не только он, но и, будучи орденом, тевтоны. Дело затянулось вплоть до 1321 года – в Рим съезжались папские комиссары, представлялись документы, допрашивались свидетели, выносились приговоры, на которые затем подавались апелляции. Такая длительная волокита объяснялась тем, что тевтоны пускали в ход все свое влияние и не жалели денег.

Наконец польский уполномоченный, неутомимый епископ Куявский Гервард одержал верх – папа издал буллу, осуждавшую орден, а его комиссары в 1321 году вынесли приговор, по которому орден должен был возвратить Поморье и уплатить Польше 30 000 гривен в качестве компенсации за причиненные убытки и за издержки по процессу. Однако тевтоны, у которых религиозные чувства и данный обет послушания Святому Престолу были вытеснены жаждой наживы, опротестовали приговор. Более того, они удержали предназначавшиеся папе «денарии Святого Петра» и не обращали никакого внимания на угрозы и даже анафему, которую наложил на них в 1328 году папа Иоанн XXII.

Тогда стало ясно, что спор между орденом и Польшей может решить только сила оружия. Обе стороны начали готовиться к войне и подыскивать себе союзников.

Локетек объединился с князьями Западного Поморья, договорился о военной помощи с мужественным венгерским королем Карлом I Робертом, за которого выдал свою дочь Елизавету, и в 1326 году напал на Бранденбург. Страшно опустошив его, он возвратил некогда захваченные у Польши пограничные замки и, обратив внимание на восток, первым пришел к счастливой мысли о необходимости заключения польско-литовского союза против тевтонов. Залогом же такого союза стала женитьба в 1325 году королевича Казимира на дочери великого князя Литовского Гедимина Альдоне. После этого на родину из глубины Литвы возвратились двадцать четыре тысячи польских пленников.

В свою очередь, тевтоны, науськав завидовавших Локетеку силезских и мазовецких князей, объединились с Чехией, от которой в вассальной зависимости находились силезские князья.

Война вспыхнула в 1326 году и вначале была успешной для Локетека. Но потом тевтоны, опомнившись, провозгласили крестовый поход против Литвы и во главе его поставили чешского короля Яна (Иоганна Люксембургского), добивавшегося после смерти Вацлава прав на польский престол.

Отправляясь в эту экспедицию, в 1327 году король Ян заставил присягнуть себе на верность силезских князей, затем победоносно углубился в Литву, а потом повернул войско на Польшу.

Чешский король Ян заставил Плоцк принести ему присягу на верность, захватил Добжиньскую землю¹⁸⁹ и как мнимый польский король продал ее тевтонам вместе с Поморьем. Локетеку же едва удалось отстоять Куявию.

После непродолжительного перемирия в 1331 году война возобновилась с еще большей силой. При этом тевтоны, с необузданным варварством предавая все огню и мечу, продвинулись вплоть до Калита, но при возвращении понесли чувствительное поражение под Пловцами¹⁹⁰. Исход битвы решил известный великопольский староста в городе Шамотулы Викентий, который, будучи изгнанным с должности, сражался в рядах ордена, но потом перешел на сторону поляков.

Чешского же короля Яна, спешившего с юга на помощь тевтонам, жители Познани прогнали от стен своего города, а Локетек сурово отомстил вероломной Силезии. Однако у него не хватило сил, чтобы отразить новый поход тевтонов, которые в 1332 году захватили Брест-Куявский и Куявскую землю. Кампания закончилась перемирием, и дело было передано в новый арбитражный суд чешского и венгерского королей.

Поморье и Добжиньскую землю вернуть не удалось, но благодаря богатырскому напряжению всех своих сил народ под предводительством мужественного короля отстоял свою независимость. При этом совместно пролитая кровь на полях сражений еще прочнее скрепила те слабые связи, которыми до той поры были соединены отдельные уделы, и на место местнической удельной политики пришла политика поистине всенародная. Но в 1333 году Локетек, измученный военными трудами, расхворался и окончил свою полную славы жизнь.

В наследство своему преемнику он оставил дело борьбы с Тевтонским орденом. И это была война народная, которая должна была окончательно решить вопросы, связанные с жизненными интересами Польши.

Поляки, вытесненные с берегов Одера, как уже говорилось выше, перебрались на Вислу, которая являлась дотоле польской восточной границей, и поселились на обоих ее берегах. На протяжении XIII и в первой половине XIV века в широких размерах происходит также колонизация предгорья Карпат, Люблинской земли и Восточной Мазовии, создаются новые жизненные центры, важные для дальнейшего развития народа.

Однако в устье Вислы обосновался неблагоразумно допущенный туда Тевтонский орден, который отлично осознавал свои интересы. Он хорошо понимал, что при владении небольшой полосой у моря его дальнейшее существование всецело зависит от большой страны, простиравшейся за этой полосой, и что только из этой страны тевтоны могут черпать все свои доходы.

Поэтому орден завязал торговые отношения с Польшей и старался их облегчить. Однако, привлекая к Торуни всю внешнюю торговлю, осуществлявшуюся через Вислу, он удерживал этот важный пункт в своих руках и запрещал польским купцам, доставившим свой товар до Торуни, двигаться с ним дальше. Укрепленные замки заперли устье Вислы для выхода в море приплывшим туда из глубины страны баркам и кораблям, и тевтоны взимали с них огромные пошлины, которые способствовали накоплению несметных богатств в кладовых ордена. Поэтому борьба за возвращение устья Вислы и доступ к Балтийскому морю стала насущным вопросом нашего дальнейшего существования.

В сложное время взошел на польский трон молодой (родился в 1310 г.) и полный надежд сын Локетека Казимир. Он был совсем иного склада, чем Локетек, который вырос и воспитывался в смутные времена полного политического расстройства в конце XIII столетия. Локетека со всех сторон окружали примеры поступков полудиких и необузданных в своих страстях князей из династии Пястов, бывших близорукими в политическом отношении и выжидавших удобного случая, чтобы отнять у другого его владения.

Локетек, несмотря на свои бесспорно более высокие духовные качества, тоже в своих первых поступках мало чем отличался от них. И только тяжкие испытания сделали из него совсем иного человека – великого богатыря и предусмотрительного короля. Но эти испытания не смягчили его характер, и он по-прежнему признавал только физическую силу и энергию воли, благодаря которым стал хозяином в своем государстве, сохранив его целостность.

Иное дело Казимир. Он воспитывался уже как наследник престола великого государства и мог не опасаться соперников. Получив хорошее воспитание и пробыв долгое время при венгерском дворе у мужа своей сестры, Казимир имел возможность присмотреться к более высокой цивилизации и искусству управления, которые пришли в Венгрию вместе с Карлом I Робертом Анжуйским с далекого юга – из Неаполя, родового гнезда Анжуйской династии, где на основе неизгладившейся еще древней цивилизации сарацинская¹⁹¹ культура смешалась со свежей силой норманнских завоевателей. Ведь именно там, в силу этого, уже в XIV столетии появился первый проблеск Возрождения.

Резкий контраст этой цивилизации с тем, что творилось в одичалой от продолжительных нападений и междоусобной борьбы Польше, произвел на Казимира сильное впечатление. А это, в свою очередь, способствовало выработке из него такой личности, какую Польша еще не знала, и расширению его умственного кругозора далеко за пределы тесной сферы обязанностей средневекового монарха. Получив после смерти отца бразды правления, он решил во что бы то ни стало положить конец эпохе борьбы и поднять страну, все польское общество на тот уровень материального благосостояния, на каком в то время уже находилась Западная и Южная Европа.

В этом намерении его все сильнее укреплял трезвый взгляд на сложившиеся политические отношения Польши с ее соседями. Победа в сражении под Пловцами не сокрушила могущества ордена, и Добжиньская земля, а также часть Куявии остались в его руках. Он по-прежнему обладал громадными средствами для ведения войны, и перевес тевтонов над уменьшенной до последних пределов Польшей являлся очевидным.

Поляки благодаря своему неустрашимому мужеству могли, конечно, выиграть одну или две битвы, но потом поражение было неизбежно. Ведь чешские короли не перестали величать себя польскими королями, и Силезия все еще находилась от них в вассальной зависимости. Что же касалось Мазовии, то она вообще состояла в союзе с тевтонами. И то обстоятельство, что Польша находилась между орденом и Чехией словно между молотом и наковальней, являлось в думах Казимира настоящим кошмаром.

Требовалось в обязательном порядке разрушить столь грозную коалицию, но сделать это можно было только при опоре на сильного союзника. К счастью, Казимир нашел его в лице короля Венгрии Карла I Роберта, мужа своей сестры Елизаветы.

Этот союз, которому Казимир оставался верен до конца своего правления, он укрепил, обеспечив сыновьям Карла Роберта и своим племянникам преемственность на своем троне в случае отсутствия у него потомков мужского пола, а затем при посредничестве венгерского короля приступил к предотвращению опасностей, нависших над Польшей со стороны Чехии и ордена. При этом Казимиру Великому предстояло вытащить страну из той пропасти, в которую ее ввергла раздробленность государства и выросший на почве династической борьбы эгоизм церковных и светских вельмож. И для достижения такой цели ни одна жертва не казалась слишком большой.

Нельзя было терять ни минуты. Пользуясь перемирием и посредничеством Карла Роберта, Казимир в 1336 году заключил в Вышеграде¹⁹² вечный мир с Люксембургами, по которому за отказ от притязаний чешских королей на польскую корону уступил им свои верховные права на Силезию и Полоцкое княжество. Увидев это, тевтоны стали более сговорчивыми и пошли на переговоры, по результатам которых взамен признания за ними Поморья они должны были возвратить Казимиру Куявию и Добжиньскую землю.

С глубокой печалью в сердце Казимир был вынужден согласиться на столь большие жертвы – уступку Силезии и Поморья. Однако, борясь в душе сам с собою, он не захотел брать на себя полную ответственность за такой шаг и настоял на том, чтобы в трактате была помещена оговорка о том, что договор должны подтвердить папа от имени ордена и польская шляхта от имени народа.

Эта оговорка дала повод для семилетних судебных тяжб и переговоров. Против такого «мира» возмутились обладавшие большим гонором духовные и светские польские паны, созванные на совещание по этому вопросу Казимиром, и на их сторону стал папа. Однако новый приговор папских легатов, вынесенный в 1339 году и обязывавший орден возвратить все отнятые у Польши владения, натолкнулся на непоколебимый отказ со стороны орденской братии. Поэтому поляки скрепя сердце вынуждены были приступить в 1343 году в городе Калиш к подтверждению Вышеградского договора и заключению окончательного мира с орденом.

В тот момент это сделать оказалось намного проще, чем раньше, так как Казимир уже научился разворачивать мысли и деятельность народа в нужную ему сторону. Обезопасив свои западные и северные границы, а также заручившись поддержкой Венгрии, он смог открыть путь Польше на восток.

На востоке Польша граничила с Русью, о судьбе которой мы уже имели возможность неоднократно упомянуть в ходе нашего повествования. Состоявшая из множества мелких славянских племен, объединившихся для отпора набегам варягов, приведенная в порядок завоевателями, окрещенная и устроенная трудами великих князей из рода Рюрика Русь так и не смогла сохранить свое единство.

На Руси точно так же, как и в Польше, господствовал принцип деления государства между всеми сыновьями умершего князя. Поэтому сразу же после смерти Владимира Великого в 1015 году между его преемниками началась кровавая борьба за власть. Причем эти распри носили на Руси более гибельный характер, чем в Польше, так как династия Рюриковичей разрослась в огромных размерах и претендентов на престол всегда было очень много, а обширность страны облегчала разделы.

Сын Владимира Ярослав Великий¹⁹³ (1015–1054 годы правления) совершил на Руси то же самое, что у нас сделал Болеслав Храбрый, – одолев братьев и разделавшись с ними, он создал громадное государство. Однако после его смерти в конце XI века Русь окончательно распалась на две части – северную во главе с Новгородом и южную, главным городом которой остался Киев. При этом каждая из данных частей развивалась под воздействием различных влияний и вырабатывала свой особый характер.

Северная половина была ограждена недоступными лесами и расширяла свое влияние на соседние чудские и финские племена. В ней укреплялась самодержавная власть князей, но она не имела доступа к цивилизации. Южная же половина, раскинувшись по необозримым степям, сохраняла более прочные связи с Царьградом, а опосредованно и с отдаленным Западом.

И та и другая половины распадались на более мелкие княжества. В частности, в южной половине существовали отдельные владения черниговских, волынских, теребовльских и перемышленских князей, над которыми в качестве верховного князя стоял старший в роде великий князь Киевский. Узаконил такое разделение договор, заключенный между князьями в 1097 году в городе Любеч¹⁹⁴.

С тех пор началось обособленное развитие приднепровской Руси, то есть княжества Волынского, получившего название от своего главного города Владимира-Волынского, а также отдельной части, находившейся у отрогов Карпат и называвшейся Червонной Русью. Раздробленная таким образом Русь так и не дождалась возможности спокойного развития – ее князья ни на минуту не прекращали кровавых распрей. Причем в каждом княжестве боролись между собой еще и претенденты, а тот, кто удерживался на княжеском престоле, сразу же начинал думать о том, как бы захватить удел своего соседа. При этом все они одновременно добивались великокняжеского трона в Киеве, на котором с трудом смогли удержаться мужественные Святополк (в 1093–1113 гг.)¹⁹⁵ и Владимир Мономах (в 1113–1125 гг.)¹⁹⁶.

После смерти Мономаха возникла страшная смута и начались такие ужасные междоусобные войны, что великокняжеская власть сильно пошатнулась. А после взятия Киева приступом в 1169 году и его опустошения князем Суздальским (Северной Руси) Андреем¹⁹⁷ этот город, окруженный пробивавшимися с юга дикими ордами печенегов и половцев, вообще перестал быть жизненным центром Южной Руси. С упадком Киева прекратились и связи, еще соединявшие Северную Русь с остатками Южной Руси, сконцентрировавшимися у отрогов Карпат возле Припяти и Днестра и называвшимися также Червонной Русью, которая с того времени начала самостоятельную жизнь.

Политическое оформление Червонной Руси придал еще князь Владимир Володаревич¹⁹⁸, соединив в 1141 году Теребовльское княжество с Перемышльским и основав столицу в Галиче. Однако причина самостоятельности Червонной Руси по отношению к остальной Руси лежала глубже. Ее население имело много особенностей, постоянно жило с оглядкой на Польшу, по ее образцу в ней сформировались магнаты, в чьих жилах текло больше польской, нежели русской крови и которые еще долго носили польские фамилии. Причем этот слой магнатов с самого начала галицкой истории играл в ней важную роль и придавал ей особенный, нерусский характер.

После мирного правления сына Владимира Ярослава Осмомысла (1153–1187 гг. правления) в Галиче поднялось страшное возмущение против его жестокого преемника Владимира. Воспользовавшись этим и стремясь оградить себя от его нападений, Казимир Справедливый посадил на галицкий трон Романа. Тогда Владимир призвал на помощь венгров, но венгерский король Бела, заняв Галич, посадил Владимира в тюрьму, а правителем поставил своего сына Андраша.

С того времени венгры начали претендовать на Галич, и только польское оружие и влияние сдерживало время от времени их домогательства. В 1188 году, изгнав венгров, поляки посадили на его трон бежавшего из тюрьмы Владимира и вплоть до смерти Владимира в 1198 году оказывали ему поддержку.

После его смерти на троне Галицкого княжества с помощью Лешека Белого утвердился сын дочери Болеслава Кривоустого Юдиты мужественный князь Волынский Роман. Защищая Червонную Русь от набегов половцев и валахов¹⁹⁹, он смог заметно поднять материальное благосостояние края и, не останавливаясь перед жестокими мерами, удержать в разумных рамках непокорных магнатов.

О его гибели в 1205 году в сражении возле города Завихост мы уже говорили в изложении княжения Лешека Белого. Здесь же следует отметить, что вследствие смерти Романа в Галицко-Волынском княжестве началась страшная смута, а освободившийся княжеский трон стали стремиться занять силою оружия различные русские князья. При этом польский князь Лешек Белый и венгерский король Андраш II, поддерживая сына Романа малолетнего Даниила и постоянно ссорясь между собой, под видом опеки поочередно владели его наследством, а галицкие бояре перебегали то на одну, то на другую сторону. Причем один из них, по имени Владислав, даже провозгласил себя князем Галицким и некоторое время княжил сам до тех пор, пока Лешек Белый не одолел его и не лишил княжеской власти.

На протяжении нескольких лет Галич и Владимир-Волынский непрерывно переходили от одного пана к другому – Даниилу, Игоревичам, а также сыну венгерского короля Андраша Коломану, который, женившись на дочери Лешека Белого Саломее, в 1214 году короновался галицким королем. Среди этих панов следует упомянуть и князя Новгородского Мстислава, боярина Владислава и Андраша – второго сына венгерского короля Андраша.

Отдельные же города, как, например, Перемышль, Белз, Любачев и другие, то временно переходили к Польше, то имели своих независимых князей. И такой неразберихе, казалось, не будет конца, как вдруг на Русь внезапно обрушилось монгольское нашествие. Битва на реке Калка в 1224 году решила ее судьбу, а страшная гроза в 1241 году, устремляясь через Польшу на Венгрию, в первую очередь обрушилась на земли Червонной Руси. В ней на долгие годы утвердилось монгольское иго, которое уничтожало все ее силы и средства, лишая край населения и отнимая у него необходимые условия для развития и жизни.

В такой ситуации ставший уже совершеннолетним и отличавшийся личным мужеством Даниил видел единственный способ спасения края в подчинении монголам. Сговорившись со своим братом Васильком, владевшим Волынью, он вместе с ним отправился в татарскую орду, где в 1250 году оба князя признали зависимость от хана и обязались платить ему дань со своих владений.

При этом Даниил не оставил попыток освободиться от татарского ига. Для этого он вступил в более близкие отношения с Венгрией и Польшей и даже обратился за помощью к Святому Престолу. А в 1253 году для того, чтобы обеспечить себе поддержку со стороны западных государств и вызвать общий крестовый поход против татар, перешел в католицизм и короновался королем. Однако такие его усилия оказались напрасными из-за несогласия Венгрии и бессилия тогдашней Польши. Поэтому Даниил, обманувшись в своих надеждах, прервал переговоры с Римом и вынужден был снова подчиниться татарам. Более того, его сын Лев и брат Василько приняли участие в их походе на Польшу в 1260 году.

Тем не менее грозная власть татар, тяготевшая преимущественно над Киевом, окончательно оторвала от Руси Галич и Волынь, то есть два княжества, находившиеся западнее всех остальных русских земель и опиравшиеся на Польшу и Литву. Но эта же власть одновременно обеспечила и утверждение на троне династии Даниила.

После его смерти в 1264 году на престол в Галиче взошел его сын Лев (умер в 1301 г.), а другой сын Мстислав в 1289 году добился трона во Владимире-Волынском. Сын же Льва Юрий в 1301–1316 годах правил уже обоими княжествами.

Это были мужественные и умелые правители. Отражая нашествия врагов, они всецело заботились о повышении материального благосостояния края, основывали новые города (в частности, город Львов был основан Даниилом в середине XIII в.), завязывали торговые отношения с Западом, Польшей и Германией и даже начали привлекать в свои города немецких колонистов. А в начале XIV столетия была основана особая Галицко-Волынская митрополия²⁰⁰. Однако до тех пор, пока над всею Русью владычествовали дикие татары, все эти труды не могли привести к желанной цели. Ведь татаро-монголы отрывали ее от остальной цивилизации и подвергали самым горьким унижениям. Поэтому освобождение от их ига сделалось жизненно важным вопросом для Руси, но сил на это у галицко-волынских князей не хватало.

Сыновья Юрия I Андрей и Лев сблизились с могущественным великим князем Литовским Гедимином. Этому способствовала выдача замуж Андреем своей дочери²⁰¹ за сына Гедимина Любарта, которая принесла ему в приданое Луцк. В результате литовцы, ступив твердой ногой на русскую землю, вступили в упорную борьбу с татарами. В 1319–1333 годах Гедимин взял Киев с прилегающими областями, но, вытеснив оттуда Рюриковичей, захватил завоеванное себе и присоединил к Литве.

После же внезапной смерти последних представителей династии Романовичей Андрея и Льва для Гедимина открылась также перспектива присоединения к себе и Галицкой Руси. Однако на троне в ней некоторое время еще держался сын мазовецкого князя Тройдена, перешедший в православие и принявший при крещении имя Юрий II Болеслав – внук Юрия I от его дочери Марии. Княжение Юрия II было очень трудным, так как галицкие бояре, поддавшись влиянию татар, предпочитали платить им дань и самостоятельно вершить все дела, чем подчиняться самодержавной власти князя. В результате в 1340 году его отравили.

Тогда для Галицкой Руси, называвшейся также Червонной, наступила решительная минута. С одной стороны над ней нависало татарское иго, которое ее обезлюдило, лишило цивилизационного развития, оторвало от созидательного труда и заставило полностью сомневаться в своих силах. С юга к Галицкой Руси тянули руки венгры, не забывшие коронацию в качестве царя Руси чуждого им по происхождению, нравам и языку Коломана. А с севера к ней приближалась вооруженная сила языческой Литвы, которая могла заслонить ее от татар, но не обеспечила бы ее развития и открытия доступа к западной цивилизации.

В таких условиях ближе всех для Червонной Руси оказалась Польша. Ведь с польским народом ее соединяло самое близкое родство по происхождению и языку, и он мог поэтому поделиться с ней плодами западноевропейской цивилизации. Наряду с этим у Червонной Руси с Польшей были установлены самые тесные экономические связи, так как с незапамятных времен их соединял единый большой торговый путь, проходивший через Краков и Владимир-Волынский. Только Польша, уже объединенная под скипетром великих королей Локетека и Казимира, могла дать верное ручательство в успешной защите Червонной Руси от Востока.

Со своей стороны еще со времен Болеслава I Храброго поляки с вожделением смотрели на эту плодородную и богатую природой землю. Кроме того, обладание ей не только позволило бы им компенсировать потери, которые они постоянно несли на западной границе и расшириться на восток, когда Запад был для них уже закрыт, но и открыло бы им отличный торговый путь к берегам Черного моря.

Однако в долгую эпоху феодальной раздробленности князья из Малой Польши имели только возможность вмешиваться в династические распри на Руси, особенно в ближайшем к ним Галицком княжестве. Они могли сражаться с князьями Галицкими или вступать с ними в кратковременные выгодные союзы. Однако о расширении своего постоянного влияния и установлении господства над Червонной Русью даже не мечтали. Этот момент настал только после объединения Польши и достижения ее защиты от Запада во времена правления Казимира III Великого.

В 1340 году сразу же после отравления Болеслава (Юрия II) Казимир вторгся в Галицкую Русь и занял ее, но князь Литовский Любарт захватил Волынь. В результате между ними началась затяжная война, которую польский король вел почти до самой своей смерти. Причем война велась на два фронта – с татарами, у которых были помощники в лице русских бояр, и с Литвой, находившейся на пике своих военных усилий и преподносившей дело так, будто бы речь шла о защите католической церкви и западной цивилизации, носившей признаки крестового похода. Так ее борьбу понимал и Запад, а папы в ее пользу отказались даже от взимания с нее «денариев Святого Петра».

Война заключалась не только в организации крупных экспедиций, но и в строительстве и укомплектовании гарнизонами укрепленных замков. Она требовала наемных войск и стоила больших денег. Вел ее Казимир с помощью венгерских войск и при личном участии короля Людовика I²⁰². Однако за эту помощь ему пришлось дорого заплатить. Не исключено, что, не имея сына, он назначил своего племянника Людовика преемником польского трона еще в 1339 году. В ходе же борьбы за Русь в 1350 году он заключил насчет нее отдельный договор, по которому Казимир должен был править ею до своей смерти, а после его кончины Венгрия могла купить на нее права у его наследника по мужской линии за 100 000 флоринов. При этом в случае, если у него не останется потомка, Людовик, в соответствии с предыдущими договоренностями, мог стать королем и Польши, и Руси.

Многолетняя борьба за Русь, прерывавшаяся договорами о перемирии, велась собственно за Волынское княжество, так как Галицкую Русь защитил и удержал в своих руках Казимир. Эти бои в 1366 году также закончились договором, по которому он получил только Хелм и Владимир-Волынский, тогда как остальная часть Волыни досталась Литве. Правившие же на Подолье литовские князья Корятовичи были вынуждены бежать за помощью в обустройстве своей разоренной страны в Польшу и, таким образом, все больше и больше подпадали под польское влияние.

Червонная Русь соединилась с польской короной только лишь посредством династической унии²⁰³. При этом Казимир III Великий оставил за ней полное самоуправление, а представителем его верховной власти в данном крае был особый староста. Тем не менее залогом прочного сохранения нового приобретения являлась та общественная и политическая обособленность, которая веками создавалась в Червонной Руси, отделяя ее от остальных русских земель и сближая с Западом и Польшей.

Предоставление и колонизация пустошей, которые Казимир передал во владение заслужившим этого в ходе приобретения и удержания Червонной Руси полякам и русским для их возделывания, основание Львова и ряда других городов на основе Магдебургского права, обнесение их стенами, а также привлечение в край немцев, поляков, русских и армян приблизили Русь к Польше и Западу.

Обособленность Червонной Руси от других русских земель великий король сумел усилить, выхлопотав для галицких епископов у константинопольского патриарха разрешение на образование собственной митрополии. Тем самым православная церковь в Червонной Руси освободилась от подчинения киевским митрополитам, которые уже с 1308 года имели резиденцию в Москве. Для католиков же (поляков и немцев) была создана отдельная иерархия с епископами в Перемышле, Владимире-Волынском и Холме, после чего король начал хлопотать об образовании архиепископства с месторасположением во Львове или Галиче.

Конечно, приобретение Червонной Руси имело огромные последствия и для Польши. Благодаря этому она окончательно утвердилась над всем верхним течением Вислы, Сана и Буга, вследствие чего Висла сделалась внутренней польской рекой и главной артерией экономической жизни в Польше. Тем самым поляки приобрели себе крепкую опору, основываясь на которой могли уже смело бороться за обладание дальнейшим течением Вислы, а встретившись в ее устье с Тевтонским орденом, вступить с ним в борьбу при иных, нежели прежде, условиях.

Внешняя политика Казимира свидетельствует о его чрезвычайном благоразумии, знании дела, понимании складывавшихся международных отношений и мудром использовании собственных сил. Ведь просто так он не получил бы прозвище Великий, которым наградило его уже непосредственно следовавшее за ним поколение. Казимир сделался великим только потому, что, щадя народные силы и избегая бесполезных, истреблявших население войн, умел объединить народ в дружной работе внутри страны и, благодаря блеску своего гения и непоколебимой энергии, руководить им.

Такое руководство сильно возвышает его в наших глазах, потому что в то время польский монарх вовсе не был обязан заниматься организацией народного труда. Ведь государственное устройство было таково, что общество, разделенное на сословия, трудилось само по себе и не могло требовать помощи от государя, который должен был только оберегать границы государства и сохранять равновесие внутри страны. Однако Казимир Великий умел возвыситься над своими обязанностями и стать выше понятий, принятых тогда в обществе. Благодаря своей проницательности он заметил, что помощь, оказанная общественному труду, увеличивает силы народа, а следовательно, и государства. Великому королю не требовалось изменять основы и средства, на которых строился этот труд уже с середины XIII века, но его всеохватывающий ум успел в каждой области открыть новые сферы для народного труда и при помощи новых стимулов сделать его еще напряженнее.

В первую очередь Казимир Великий покровительствовал процветавшим в городах ремесленному производству и торговле. Причем транзитная торговля веками развивалась по двум великим путям, шедшим по Польше и пересекавшимся в Кракове. Однако ее культивировали иностранные купцы, так называемые «гости», которые следовали через Польшу со своими товарами.

С момента основания в середине XIII века города недалеко от крепости Краков эта торговля и все доходы от нее были перехвачены краковскими купцами. Они сами на телегах караванами следовали через города Сонч и Кошице в Венгрию для закупки в большом количестве меди и железа, а затем двигались с этим товаром из Кракова в Торунь, откуда на своих кораблях по Висле и морю шли во Фландрию и Англию. Там они закупали и ввозили в Польшу уже в основном сукно всех видов, южные вина и фрукты.

Таким же путем они отправлялись и в русские земли, сначала во Владимир-Волынский, а затем во Львов и генуэзские фактории на черноморском побережье, откуда привозили восточные изделия из шелка и пряности, доставляя их во Фландрию и Вроцлав, а уже из этого города в Нюрнберг. В свою очередь, из Нюрнберга шли изделия из металла и кожи.

С этой транзитной торговлей был тесно связан вообще весь польский импорт и экспорт. Причем самым важным товаром здесь выступал свинец из рудников Олькуша, который направлялся во Фландрию и Венгрию, соль из Велички и Бохни, шедшая в Венгрию и Силезию, дерево, особенно тис, сплавлявшийся по рекам Дунаец и Висла в Торунь. В свою очередь, в Польшу из Силезии и через Силезию завозилась сельдь, силезские ткани и пиво, а из Венгрии – ткани и меха.

Правители получали от торговли большой доход за счет пошлин на товары. Однако большим препятствием на пути ее развития была конкуренция между городами. Краков, Торунь, Львов и Вроцлав стремились к получению так называемого «складского права», заключавшегося в том, что привезший товар иностранный купец, прибывший с ним в город, не мог двигаться дальше, а был обязан продать его местным торговцам, которые затем перепродавали его с произвольной наценкой.

Стремление получить такое право всеми правдами и неправдами мешало торговле и приводило к тому, что купцы начинали окольными путями обходить имевшие «складское право» города. Кроме того, такое вызывало многочисленные жалобы и споры, с которыми торговцы обращались к правителю. К тому же от торговли во многом зависела и внешняя политика. При этом, благодаря имевшемуся опыту и капиталу, а также поддержке короля, в торговле доминировал Краков. Однако он не смог помешать Вроцлаву перехватить торговый путь, шедший через Люблин на Русь и Литву.

Основываясь на этой процветающей торговле и богатея на ней, расширяя круг своих отношений и предприятий, горожане, правда в основном немцы, представляли собой экономический, а также культурный и политический фактор, конкурировавший со шляхтой и составлявший серьезную опору трона на протяжении всего Средневековья.

Особое внимание Казимир Великий уделял добыче полезных ископаемых. Соляные копи в Величке и Бохне, открытые в середине XIII века с привлечением немецких профессиональных горняков, получили специальное оборудование, выделенное им в 1368 году по отдельному статуту по солеварению, что позволило наладить продажу соли. Помимо этих соляных копий во времена Казимира в Олькуше и Хенцинах были созданы свинцовые рудники, организована в различных местах добыча полезных ископаемых и налажена переплавка железных руд.

Однако, прежде всего, правление Казимира Великого характеризовалось проведением в больших масштабах колонизации. Причем не только немцами, но и поляками по германскому праву. В Червонной Руси тем временем появились очень одаренные в торговых делах с Востоком армяне. Они были приняты очень гостеприимно и наделены широкими привилегиями, что быстро привлекло их собратьев в Польшу и способствовало ее развитию.

А вот о евреях того же сказать нельзя. Желая привлечь в страну капиталы и через это развить промышленность для увеличения королевских доходов, король покровительствовал все более усиливавшейся колонизации страны со стороны евреев, которые, подвергаясь преследованиям за границей, массово переселялись в Польшу. Он урегулировал условия их пребывания в стране в особых привилегиях и взял евреев под личную опеку. Однако, соблазнившись сиюминутной выгодой от наплыва евреев, Казимир и представить себе не мог, насколько прочно они сохранят свою обособленность, оставаясь чуждым нашему обществу элементом по вере, языку и характеру, и какое губительное воздействие этот элемент будет оказывать на народ.

Шляхта стала теперь более эффективно, чем при помощи оружия, захватывать новые наделы. Ей не хватало земли, особенно в Великой Польше и Мазовии, и поэтому она в массовом порядке устремилась на восток, беря в аренду недавно занятые Казимиром земли. В результате благодаря этому колонизационному движению шляхты и крестьян в годы правления Казимира Великого были окончательно возделаны и заселены земли не только Красной Руси и Люблина, но и все западные прикарпатские взгорья (теперешняя Западная Галиция). Причем в еще больших масштабах делали это богатые паны, имевшие в своем распоряжении более значительные капиталы. Они устремились с запада на восток и начали основывать там громадные поместья, стоимость которых с каждым днем только возрастала.

Среди шляхетского сословия, члены которого, вследствие разделов наследственных земель на протяжении XIII века уравнялись между собой в имущественном отношении, в первой половине XIV столетия снова создаются огромные состояния, характерные для магнатов. Но они уже не стали доставаться в удел тем родам, которые до того времени играли первостепенную роль. Главенствовавшие ранее Грифиты и Лабендзи отошли на второй план. При этом еще прочно держались Одровонжи. Однако всех их затмили Топорчики, которые после долгого перерыва возвратили себе свою былую славу времен Сецеха, имея родовое поместье в замке Тенчин. Правда, еще при Локетеке в Тарнове и Мелыптыне появились Леливиты. Как бы в доказательство того, что новые времена требуют новых людей, в Великой Польше начинают играть большую роль Зарембы и Борковы, прибывшие в Польшу в середине XIII века.

Вместе с расширением немецкой колонизации развились также и стали красоваться в полном своем блеске искусства, занесенные ею в Польшу, – живопись, скульптура, архитектура и ювелирное дело. Их животворное влияние отчетливо просматривается в великолепных королевских печатях, миниатюрах, сохранившихся в рукописных кодексах, и в церковных памятниках. Мнение о том, что Казимир Великий «застал Польшу деревянной, а оставил ее каменной», – совершенная правда. Только при Казимире и по его деятельной инициативе в Польше начали воздвигать из камня укрепленные замки, королевские и рыцарские дворцы, башни, ворота, ратуши, гостиные дворы и даже частные дома в городах. Старинные же костелы стали превращаться в огромные храмы, а романский стиль уступил первенство готическому.

Заботясь об общем благосостоянии, Казимир обращал также внимание и на духовные нужды народа. Церковь, воплощавшая в себе в то время не только образец нравственности, но и просвещения, нашла в нем ревностного защитника и благодетеля. По всей стране распространились церковно-приходские школы, какие ранее существовали только в стольных городах. В них во всем их объеме преподавались так называемые «свободные науки», подготавливавшие к курсу богословия и права. В стране тогда уже появились светские люди, умевшие говорить и писать на латинском языке, которые могли исполнять обязанности писарей в городских и земских судах. Многие поляки отправлялись на учебу также за границу. Одни – чтобы при иностранных дворах набраться рыцарской благовоспитанности и присмотреться к чужому искусству управления. Другие – чтобы в заграничных университетах, а именно в Парижском, Болонском или Пражском, познать тайны тогдашней правовой и богословской науки, а затем, вернувшись на родину, блистать своими знаниями.

Впрочем, наука, которой покровительствовал Казимир Великий, отличалась ярко выраженной практической направленностью. Она не создала каких-либо произведений литературы, и от всего XIV века до нас дошла только одна хроника, написанная, правда, с большим политическим смыслом и охватывающая правление Казимира, а также его преемника Людовика до 1384 года, автором которой является гнезненский архидиакон и коронный подканцлер (заместитель канцлера) Янко из Чарикова²⁰⁴.

Зато тогдашние доктора и магистры римского и канонического права занимали самые почетные места в польской церковной иерархии, находились подле короля и наполняли его канцелярию. Им приходилось вести трудные дипломатические переговоры и процессы с орденом, а также устраивать внутренние дела, но они всегда выручали короля с честью для себя и родины. Стремясь расширить в стране столь благотворное влияние науки, главным образом правоведческой, Казимир с разрешения папы Урбана V по образцу Болонского университета основал наконец в 1364 году университет в Кракове. Богословие в нем еще не преподавалось, но зато на первый план была выдвинута юриспруденция. Ее преподавали семь профессоров, очевидно сперва вызванных из-за границы.

Для открытия же философского факультета тоже имелась хорошая основа в виде городской приходской школы, в которой преподавание находилось на весьма высоком уровне. Поэтому требовалось всего лишь реорганизовать ее и придать ей университетский характер, что не составляло особого труда.

В результате в Средней Европе возник источник знания, значение которого еще более усиливалось вследствие того, что, кроме основанного в 1347 году Пражского университета, других подобных учреждений не было даже у немцев.

Эта животворная деятельность продолжалась около сорока лет, и вскоре обнаружились ее плоды. Несмотря на оскорбительный Вышеградский мир, Польша немедленно заняла почетное положение в Европе, а папы, короли и императоры наперебой начали стараться обрести дружбу польского короля, и голос Казимира Великого приобрел огромное значение в любом политическом вопросе, волновавшем тогдашний мир. Чужеземцы почувствовали, что имеют дело с народом, который мог не только выдержать одно или два сражения, но и вести войну с такой же энергией и неутомимостью, какой до этого отличался в своем мирном труде.

При этом лучше всего жизненная сила Польши и ее цивилизующее значение обнаружились в ходе присоединения Червонной Руси. Когда-то поляки умели только сражаться, делать набеги и опустошать, но теперь они научились прочно присоединять к себе добытые земли. Вместо грабежей и насилий Казимир окружил приобретенный край самой тщательной заботой. Он оставил ему его законы и учреждения и только посадил в нем своих наместников – старост, а польский народ, помогая королю, переселялся на Русь, поднимал в ней пустоши, распространяя польские обычаи, неся с собой польский язык и просвещение.

Казимир, конечно, не смирился с мыслью о потере Мазовии и Силезии, но он все же добился того, чтобы чешский король отступился от своих верховных прав на Мазовию. В 1356 году князь Мазовецкий Земовит торжественно присягнул Казимиру на верность, и в результате эта древняя польская земля укрепила свои связи, неразрывно соединявшие ее с Польшей. В 1365 году в Польшу добровольно вернулись захваченные бранденбургскими маркграфами Санток и Дрезденко.

Однако сильнее всего проявилось значение личности Казимира в 1363 году на конгрессе, прошедшем в Кракове и имевшем цель примирить императора Карла IV с могущественным сыном Карла I Роберта венгерским королем Людовиком. Кроме императора и Людовика, в Краков приехали датский и кипрский короли, баварский герцог, почти все князья из династии Пястов из Силезии, мазовецкий князь и, наконец, князь Щецинский Богуслав, на дочери которого Елизавете там же в Кракове женился император Карл IV, закатив пир по этому случаю.

При этом Польша потратила такие огромные средства, с какими, без всякого сомнения, не могли сравниться затраты на прием, организованный некогда Болеславом Храбрым императору Оттону. Ведь тогда только государь блистал пышностью. Теперь же во всей своей красе мог показать себя весь народ во всех его слоях. Пир, данный гостившим у Казимира монархам краковским горожанином Вежинком, своим великолепием и розданными на нем подарками намного превосходил королевские приемы.

Вот к каким выдающимся результатам привела внутренняя политика Казимира Великого, следовавшая хорошему анжуйскому примеру, вдохновленная его необычайным талантом, приспособленная к местным условиям и твердо придерживавшаяся раз и навсегда избранного курса. Ее целью и лозунгом было пробуждение общества к самостоятельному труду. Поэтому вся экономическая и цивилизаторская деятельность великого короля и проводилась в границах существовавшей общественной организации. Он не только не уничтожал деление общества на сословия, а, наоборот, старался извлечь из него пользу и для этого еще больше укрепить его.

Однако, уважая самоуправление сословий, церкви, иностранных колонистов, шляхты, епархий, городов, земель и самых мелких общественных групп, такой проницательный в политическом отношении монарх, каким был Казимир Великий, не мог не видеть, что Польше недостает сильной и хорошо продуманной общегосударственной организации, которая могла бы обеспечить результативность народного труда и гарантировать единство нового государства. Поэтому, пользуясь учреждениями, введенными уже отчасти Локетеком, Казимир Великий создал над сословным самоуправлением иерархию государственных чиновников, на которую он мог вполне положиться и с чьей помощью ему было легче осуществлять свои планы.

Прежде всего, были учреждены новые придворные должности: подскарбия, который должен был заведовать поместьями и доходами короля;

канцлера и подканцлера (заместителя), заведовавших королевской административной, судебной и дипломатической канцелярией;

маршалка, заботившегося о порядке в королевском дворце, что прежде было обязанностью воеводы.

Эти должности заняли самые знаменитые люди, отличавшиеся образованностью и талантом и являвшиеся правой рукой короля. В результате при дворе Казимира Великого появилась настоящая школа общественной жизни, традиции которой пережили великого короля и были унаследованы нашими политическими деятелями XV столетия.

Затем Казимир Великий последовал примеру короля Вацлава и в каждом уделе ввел должности старост, отдав под их начало вооруженные дружины. Эти старосты, полностью зависевшие от короля и слепо повиновавшиеся его приказам, стали представлять собой самую сильную, всегда надежную основу королевской власти и служили залогом государственного единства. Они преследовали разбойников, судили преступников, схваченных на месте преступления, и в подобных случаях немедленно выносили безапелляционные приговоры. Кроме того, старосты использовали вверенные им вооруженные дружины для обуздания властолюбивых поползновений со стороны городов или могущественных духовных и светских панов, укрощали мятежи, которые время от времени поднимали земские должностные лица, недовольные твердым правлением короля.

Крепкая королевская рука справилась даже с таким могущественным лицом, каким являлся познаньский воевода Мацей Борковиц²⁰⁵. Когда в 1360 году он поднял мятеж, то Казимир Великий приказал схватить его и уморить голодом в темнице.

Старосты, поставленные в больших и самых отдаленных от королевской столицы, каковой в то время являлся Краков, уделах, например в Великой Польше, имели под своим началом бургграфов, размещавшихся в главных городах отдельных повятов²⁰⁶. Они, обходясь этими бургграфами в более мелких делах, назывались наместниками и исполняли функции королевской власти.

Эти старосты или наместники, подобно королю, располагали правом чинить безотлагательный суд, свободный от проволочек и формализма, которые были присущи обычным процессам, что являлось необходимым для обеспечения общественного порядка и избавления Польши от бед, характерных для Средневековья, – разбоя рыцарства и так называемого «кулачного права».

В Малой же Польше, где король бывал чаще всего, не было необходимости в назначении такого старосты-наместника. Тем не менее в главных городах для их обороны имелись бургграфы, а также чиновники, занимавшиеся расследованием преступлений и называвшиеся палачами. Только при правлении Людовика, который не мог находиться в крае, в Малой Польше тоже в главных городах для поддержания общественного порядка и наказания преступников были введены должности старост.

Старосты в Великой Польше, помимо государственной власти, получили в свои руки большие доходы от королевской собственности, а в краковских землях этим занимались особые прокураторы, управляющие и руководивший ими наместник. При этом в статуте от 1368 года король постановил, что все доходы, выплачиваемые натурой, староста может использовать в личных целях и для поддержания своей должности, а доходы в денежной форме должны передаваться в казну монарха. Тогда же появился также обычай, по которому король мог сдавать некоторые поместья в аренду или закладывать их, если в том появлялась необходимость.

Двойная иерархия должностных лиц, сохранявшаяся вплоть до конца XV века, показывала отличные результаты. И такое было обусловлено тем, что если королевские чиновники обеспечивали исполнение королевских приказов, то независимые церковные, земские и городские чиновники заботились об интересах церкви, крестьян и горожан.

При этом обе иерархии отлично дополняли друг друга. Причем самоуправление, предоставленное уделам, послужило основной причиной, побуждавшей все соседние земли к соединению с Польшей. И блестящим примером в этом деле объединения являлась Червонная Русь, которой были оставлены все права и которая со стороны поляков не претерпела никакого притеснения. Впрочем, Казимир не оставил самоуправление земель и городов без своего надзора и влияния.

Король был верховным судьей и как таковой разрешал споры между сословиями. Объезжая страну, он не раз заседал на судебных вече, а если таковых не было, то призывал ко двору судью, помощника судьи, а также писаря и с их помощью на так называемом «придворном суде» решал важнейшие судебные и административные дела земли, в которой находился. Вердикт земского суда, вынесенный на «рочках», можно было обжаловать на вече или «придворном суде» и потребовать нового приговора.

Наряду с этим король созывал еще в данных уделах, как, впрочем, и во всех землях, епископов, земских сановников, воевод, кастелянов, а иногда и чиновников более низкого ранга на собрания, на которых выслушивал их мнения по политическим вопросам, стараясь приблизить к себе, сплотить их и заставить мыслить в одном направлении. И если на таких вечах и собраниях Локетек уже издавал свои постановления, то Казимир в 1347 году задумался о необходимости введения достойного законодательства.

Право, которым до той поры руководствовались крестьяне, издавна вырабатывалось под влиянием церковных уставов и княжеских распоряжений. Однако оно оставалось традиционным, то есть неписаным, и поддерживалось единственно устной традицией и постоянной судебной практикой. При этом оно вполне соответствовало правовому сознанию и существовавшим отношениям, и поэтому население упорно его придерживалось, видя в нем часть своего самоуправления и бесценное наследие предков.

Вместе с тем земское право, именно потому, что оно было традиционным и неписаным, постоянно давало поводы к многочисленным разночтениям и злоупотреблениям. Кроме того, оно не несло в себе задатков дальнейших реформ и в каждой земле вырабатывалось в некоторой степени по-разному.

Склонить крестьян к принятию писаных законов, к одобрению хотя бы осторожной и несмелой реформы оказалось чрезвычайно трудной задачей. Однако, опираясь на таких известных законников, как архиепископ Гнезненский Ярослав Скотницкий, который был когда-то студентом, а потом ректором Болонского университета, а также на доктора права и краковского канцлера Януша Стржелецкого, прозванного Суховолком, Казимиру все же удалось ее решить.

И эта задача была поистине великой, если принять во внимание, что в уделах существовали довольно разные правовые обычаи.

Сначала он стал издавать на специально созванных для этого веча духовных и светских сановников обширные статуты, которые предназначались отдельно для Великой Польши и отдельно для Малой Польши, а также обязательные для исполнения во всей Польше постановления. Приближая друг к другу законы этих двух огромных уделов, он осуществлял это под лозунгом, который сводился к тому, что коли государством правит один государь, то в нем должно быть единое право и одна общая денежная система²⁰⁷.

При этом внешняя форма статутов Казимира Великого соответствовала многочисленным и более давним статутам синодов, от которых и были заимствованы латинский стиль, юридическая терминология, порядок и расположение предписаний. Однако, основываясь на существовавшем в то время обычном праве, эти предписания реформировали его, устраняя почву для многочисленных злоупотреблений и лихоимства со стороны судебных должностных лиц, что достигалось более суровыми наказаниями за причиненное насилие и за иные преступления.

Эти предписания стремились искоренить также практиковавшиеся тогда произвол и самоуправство со стороны споривших сторон, обычай решать тяжбы силой и заменить все это основанным на конкретных правовых положениях судебным разбирательством.

Короля неоднократно упрекали в нарушении земского права и самоуправления. Причем часть великопольской шляхты, заразившись примером соседней Германии, в 1352 году организовала первую в Польше конфедерацию под предводительством познаньского воеводы Мацея Борковица. И этот союз, насколько мы можем предполагать, стремился во что бы то ни стало воспрепятствовать проведению законодательных реформ, которые начал осуществлять королевский староста Вежбента.

Однако Казимир сумел убедить в своей правоте несогласных и мирно поладить с ними. Наиболее же упертых, как уже отмечалось выше, он усмирил. Пользуясь своей властью над шляхтичами, король пошел даже на то, чтобы отобрать у них в той или иной степени незаконно приобретенные владения во время частой смены правителей в конце XIII – начале XIV века.

Следует отметить, что статуты Казимира Великого явились симптомом фундаментальных изменений, произошедших в положении сельских жителей. К тому времени многочисленный некогда слой личных рабов уже почти исчез. В монарших владениях они легко слились с остальным подданным населением, поскольку оба этих слоя подчинялись одним и тем же чиновникам, а бремя их податей практически сравнялось. В церковных же и шляхетских владениях подобный процесс происходил в основном под влиянием колонизации.

Дело заключалось в том, что в новые поселения, где были гарантированы свобода и строго определенные повинности, в массовом порядке начало убегать крестьянство. А это заставляло духовенство и светских панов регулировать крепостные отношения. Ситуация обострялась, однако Казимир Великий разрешил вопрос. В своих статутах он запретил своим подданным убегать из поселений, когда им вздумается, но признал за ними право покидать их в установленный срок и после выполнения своих обязательств по одному или по двое в год. При этом всем дозволялось уйти, если их хозяин был виновен в ограблении, подвергся интердикту или изнасиловал дочь или жену своего крестьянина.

Тем самым статуты предоставили крестьянам, даже живущим на основе польского права, личную свободу и право жаловаться на незаконные притеснения своего пана. Недаром Казимира стали называть «крестьянским королем».

Гораздо сложнее для Казимира оказалось решить вопрос с духовенством, которое, по общему признанию, руководило обществом, но в чьих рядах забота о собственном мирском благополучии была слишком велика. Духовенство хорошо обеспечивалось за счет десятины, получаемой от всех доходов мирских хозяйств, и за счет доходов от церковного имущества. Однако оно стремилось полностью освободить свои угодья от всех повинностей в пользу государства, хотя они и без того были освобождены от многих выплат. А ведь эти средства требовались для организации обороны страны.

Жадность некоторых священнослужителей, особенно захвативших монастыри немцев, пользовавшихся неграмотностью светского общества, зашла так далеко, что для снятия с себя повинностей они стали прибегать к фальсификации привилегий. При этом духовенство открыто стремилось к тому, чтобы полностью восстановить десятину и отменить льготы, которые были введены в виде четко обозначенной меры взимания части урожая зерна и фиксированной суммы денег с деревень, живших по немецкому законодательству. Оно желало также отмены льгот с так называемой «нови» (со свежевыкорчеванных участков) и «вольной десятины», которую шляхта платила со своих фольварков церквям по собственному выбору, то есть своему приходу, нередко только что созданному.

Многие священнослужители поддерживали такие требования и реагировали на причиненный им существенный или предполагаемый ущерб наложением анафемы на своих противников и интердикта на население, проживавшее в их владениях.

Такое испытал и сам король, когда епископ Краковский Ян Грот в споре о величине податей с одного из епископских поместий предал его анафеме. Казимир воспринял такое как оскорбление своего величества и приказал передавшего это клирика Баричку утопить в Висле.

Когда же споры между преемником Грота Бодзантой и светским обществом о десятинах и интердиктах ожесточились, король по примеру своего отца передал дело в арбитражный суд архиепископу Ярославу, которому доверял как лучшему своему советнику. Архиепископ вынес краковской епархии объемный компромиссный приговор, а потом аналогичный своей архиепархии, в которых более подробно изложил некоторые спорные детали и сохранил сложившийся статус-кво, перекрыв тем самым духовенству возможность восстановления повсеместной десятины. При этом отлучение от церкви за захват десятины он сохранил, но интердикты ограничил, «чтобы все благочестивое население не было лишено таинств из-за преступления одного отлученного от церкви».

В городах королю предстояло решить другую задачу. У них было свое Магдебургское право, и суды основывались именно на нем. На этом праве строили свою работу также городские советы, обладавшие законодательной властью и издававшие вил керы²⁰⁸.

Опираясь на них, король не раз вызывал их представителей на королевский совет и старался добиться одобрения от главных городов своих династических договоренностей с Людовиком. Города, однако, не имели общего органа, какой создала себе на вече шляхта, но один раз, в 1353 году, шесть великопольских городов образовали даже конфедерацию – союз для совместной борьбы с грабителями, поскольку великопольский староста не смог решить данный вопрос.

Хуже всего было то, что при отсутствии общего законодательного органа города для выяснения правовых вопросов отправляли своих уполномоченных для консультации в Магдебург, то есть за границу. Желая исправить это, Казимир отдельным законом запретил направлять апелляции в Магдебург и реформировал судебную систему в провинциях, поставив ее выше Магдебургского права. Для этого им был создан верховный суд в замке Кракова, которому были подчинены провинциальные суды, а им, в свою очередь, все солтысы, в том числе и в частных владениях. В результате солтысы вышли из-под влияния своих панов и подпали под власть государственных королевских судов.

Внутренне объединенное и сплоченное польское государство могло уже противопоставить внешнему врагу совершенно иные силы, чем прежде. Тем не менее при стремлении разделаться со своим смертельным врагом – Тевтонским орденом необходимо было прежде всего сравняться с ним и даже превзойти его в военной организации.

Некогда военная служба являлась личной обязанностью рыцарского сословия. Однако уже в XIII веке ее могли исполнять только те, кто владел собственным поместьем и мог поэтому приобрести себе дорого стоившее вооружение и обеспечивать себя во время войны. Впрочем, чем больших издержек требовали походы, тем заметнее уменьшалось число людей, принимавших в них участие. К тому же духовенство, несмотря на свои громадные имения, уклонялось от поставки вооруженных ратников, отговариваясь каноническим правом, а число богатых шляхтичей уменьшилось в результате разрастания родов и раздела имений.

Такое положение Казимир Великий исправил, введя соответствующие положения, которые гласили, что:

1) военная служба соединена не с принадлежностью к шляхетскому сословию, а с обладанием земельным наделом. Согласно этому исполнять военную службу обязан был каждый житель страны, обладающий таким имением, независимо от того, к какому сословию он принадлежал, то есть наряду со шляхтичами теперь ее обязаны были отправлять также духовные лица, горожане и солтысы. При этом духовенство, очевидно, посредством заместителей;

2) всякий более состоятельный должен являться на войну с рыцарским отрядом, соответствующим величине его имения, навербовав в такую дружину людей из числа безземельного рыцарства, вооружив их и взяв на свое содержание во время войны.

На этих принципах и начало основываться всеобщее народное ополчение. Король созывал его приказом, называвшимся «вицем» (призывом рыцарей на войну) и повторявшимся троекратно. При этом после первого объявления каждый военнообязанный должен был приготовиться к войне, а после третьего – садиться на коня и отправляться в назначенный в его повяте сборный пункт.

Там кастелян приводил собиравшихся в порядок и выступал с ними к сборному всего воеводства. Затем над отрядами, прибывшими из повятов, принимал командование воевода и вел их в поход. При этом многочисленные шляхетские роды шли на войну под собственными знаменами и под руководством наиболее знатного рыцаря из своих рядов. Король же от своего имени назначал главных вождей, обычно из числа старост, и сам лично осуществлял главное командование и управление войсками.

Именно такой организации войска, осуществленной неторопливо, спокойно и вместе с тем весьма настойчиво, обязана Польша теми славными триумфами, которые выпали на ее долю в следующем столетии²⁰⁹.

Со смертью Казимира Великого, не оставившего после себя потомков мужского пола, династия Пястов еще не угасла. Ее потомки разделились на пять больших ветвей (см. генеалогическую таблицу). Из них самая старшая (I), то есть силезская, ветвь, происходившая от сына Болеслава Кривоустого Владислава II, еще имела многочисленных представителей. Вторая по порядку (II), великопольская ветвь, происходившая от третьего сына Кривоустого Мешко (Мечислава) Старого, закончилась на короле Пшемыславе II, убитом, как известно, в 1296 году.

Трем младшим ветвям дал начало самый младший сын Кривоустого Казимир II Справедливый. Его сын Лешек Белый и внук Болеслав Стыдливый образовали малопольскую ветвь (III), которая на том же Болеславе и закончилась.

От другого сына Казимира II Справедливого Конрада произошли куявские (IV) и мазовецкие (V) князья. Представителем первых, к которым принадлежал и Казимир Великий, после смерти этого короля был его племянник князь Гневковский (в Куявии) Владислав Белый²¹⁰. Представителем вторых являлся князь Мазовецкий Земовит III²¹¹.

При этом если о силезских Пястах, которые онемечились, находились в вассальной зависимости от чешского короля и были отстранены от польского престола, речь не шла, то предъявить свои права на наследство Казимира Великого могли только два последних князя. Однако Владислав Гневковский не сумел поддержать свое право, так как этот князек, утратив пястовскую традицию, пустился в авантюристические похождения, потерял свой удел и вынужден был скитаться по Европе до тех пор, пока наконец в 1367 году не принял монашество в Дижонском монастыре во Франции.

В отличие от него Земовит, весьма благоразумный пан, во многом подражавший Казимиру Великому в управлении Мазовией, мог справедливо полагать, что польская корона его не минует. Тем не менее уже в 1339 году во время вышеградских переговоров Казимир Великий заключил с Карлом I Робертом договор, на основании которого назначил своим преемником в случае отсутствия у него сыновей сына Карла I Роберта и своего племянника Людовика.

Этот поступок короля не встретил в народе сильного сопротивления. Здесь следует учитывать, что в то время в Польше существовали две политические партии. Одну составляла мелкая шляхта, проживавшая главным образом в Великой Польше. Она была до мозга костей консервативна, по-патриархальному привязана к династии Пястов и, несомненно, благоволила Земовиту. Второй же, более сильной, являлась партия, противоборствовавшая с первой. Она состояла из могущественных малопольских панов, захвативших все должности и реальную власть. Эти паны поняли замысел Казимира и, помогая ему в его осуществлении, преследовали свои личные цели.

Они хорошо чувствовали, что политическое устройство Польши уже давно утратило патриархальный характер, что отношения короля с сословиями основываются на взаимном договоре, и, осознавая это, стремились укрепить такие отношения. А что могло лучше способствовать достижению подобной цели, чем открытый разрыв с династией Пястов и призыв на трон иностранного монарха, которому можно было бы диктовать условия договора по собственной воле?

Эти паны хорошо знали, что если дело дойдет до такого договора, то только они будут его заключать от имени народа, что однозначно приведет к возрастанию их значения и захвату ими кормила власти. Поэтому они с нескрываемой радостью подхватили инициативу Казимира и в 1355 году отправили посольство в Буду, где в торжественной обстановке заключили договор с королем Людовиком, занявшим трон после смерти Карла I Роберта.

Приняв предложенную ему корону, Людовик в формальной привилегии обязался уважать все права сословий, не вводить чрезмерных налогов и вести войны за пределами Польши исключительно за свой счет. Подобного же рода привилегии были выданы и наиболее значимым городам, что привлекло на сторону Людовика этот сильный элемент, бывший заодно с магнатами.

Здесь невольно возникают вопросы: почему Пясты были лишены наследства? Чем руководствовался Казимир Великий, так поступая с ними?

Начав новую политику, рассчитанную на далекую перспективу и родившуюся на основе наблюдений во время весьма длительного пребывания при Анжуйском дворе в Венгрии, Казимир, возможно, не видел у других представителей династии Пястов, воспитанных в тесных рамках атмосферы мелких княжеств, способности в дальнейшем осуществлении начатой им политики по достижению такого состояния, в каком он представлял будущность Польши. Поэтому он и решил искать достойного себе преемника где-нибудь в другом месте. И такого преемника он мог найти только в той династии, с которой породнился, выдав свою сестру Елизавету замуж за Карла I Роберта, и которая для него самого служила образцом, да к тому же оказывала ему действенную помощь.

Однако при более зрелом размышлении такое предположение не может нас удовлетворить, и следует поискать более глубокие причины, склонившие великого короля совершить столь неестественный поступок.

Договор о преемнике Казимир Великий заключил уже в 1336 году, то есть перед подтверждением Калишского мира. Причем заключил его с тем условием, что будущий венгерский и польский король начнет свое правление борьбою с орденом и завоеванием Поморья. А такое наталкивает на вывод, что Казимир хорошо понимал, что без приобретения устья Вислы и победы над тевтонами у Польши просто нет будущего, а одна она, даже укрепившись в ходе продолжительного мира, выполнить такую задачу не в состоянии. Поэтому он искал ей союзника и ради этой высшей задачи без колебания пожертвовал всякими другими соображениями, говорившими в пользу принципа наследственности.

Однако, когда у Людовика Венгерского не оказалось сыновей и потребовалось обеспечить преемственность после него на польском престоле, Казимир Великий обратил внимание на сына своей дочери Елизаветы князя Щецинского Казимира. Он объявил его своим сыном, выделил ему Серадзские и Ленчицкие земли, а по составленному непосредственно перед смертью завещанию еще и Куявы, а также Добжинь, чтобы укрепить его права на престол. В пользу Казимира говорило то, что в случае соединения его княжества Щецинского с Польшей для страны откроется путь к морю. Кроме того, такое позволило бы окружить захваченное тевтонцами Поморье с запада и отрезать орден от Германии.

К сожалению, пассивный по своей природе Казимир Щецинский не нашел поддержки у польских магнатов. Более того, он, не колеблясь, уговорил Людовика аннулировать завещание покойного короля и даже встал на путь передачи польского престола в случае отсутствия у Людовика потомства мужского пола одной из его дочерей.

После смерти Казимира Великого в 1370 году Людовик беспрепятственно получил власть над Польшей. При этом он руководствовался принципом, согласно которому Польшей должны были править поляки, но престол при этом в случае отсутствия у него потомства мужского пола должен был достаться одной из его дочерей. Поэтому регентом государства он сделал свою мать – дочь Владислава Локетека Елизавету – женщину отважную и весьма опытную в анжуйской политике в Венгрии. Вокруг нее сплотилась партия магнатов, которые хотели защитить государство от междуцарствия путем досрочного вступления на престол представителя династии хотя бы по женской линии в надежде, что сами подберут мужа будущей королеве. При этом князей Пястовской династии в качестве кандидатов в мужья магнаты даже не рассматривали.

Против этой партии, состоявшей в основном из малопольских родов во главе с Тенчинскими, Мелыптынскими, Тарновскими, Курозвенскими и семьей Сендзивуй из Шубина из рода Палуков, слившегося с родом Старжов-Топорчиков, выступало много знатных мужей. Среди последних были в том числе и самые близкие духовные советники Казимира Великого – канцлер Януш Суховолк, подканцлеры Янко из Чарикова и архиепископ Гнезненский Ярослав.

Они не хотели выходить за рамки договора Казимира Великого, который обеспечивал преемственность на троне только потомкам Людовика мужского пола, каковых у него не было. При этом данные деятели рассматривали в качестве претендентов на трон то ли Казимира Щецинского, то ли Земовита Мазовецкого, которых таковыми малопольские магнаты, чьи намерения не согласовывались с наследственной политикой Пястов, видеть не хотели. Причем на стороне оппозиции регентше и ее малопольским советникам стояло великопольское рыцарство. Поэтому, когда регентша начала заполнять должности в Великой Польше своими сторонниками, начались волнения. Они призвали из монастыря в Дижоне князя Гневковского Владислава Белого и сражались в Куявах, чтобы защитить его.

Посреди всех этих событий начались новые переговоры с королем по вопросу наследия одной из дочерей Людовика. На них польские паны пошли в 1373 и 1374 годах, и они прошли в городе Кошице, где король со своей стороны даровал памятную привилегию, в которой четко определил отношение королевской власти к рыцарству.

Подтвердив шляхте все ее прежние права и свободы и в особенности самоуправление земель, король освободил шляхтичей от податей и повинностей, за исключением:

1) ежегодной выплаты двух грошей с каждого лана, называвшейся «порадлне»;

2) военной службы за свой счет для отражения нашествий неприятеля;

3) ремонта замков.

Духовенство было обязано выплачивать королю по шесть грошей с лана, а также по бушелю²¹³ ржи и овса, но позже, в 1381 году он согласился на то, чтобы белое духовенство платило с одного лана ежегодно по два гроша и в случае войны необходимые сборы, а монахи – по четыре гроша и по бушелю ржи и овса.

Тогда же новые привилегии получили и города. Самым важным из них являлось «складское право», предоставленное ранее Кракову и обязывавшее иностранных купцов, приехавших с товарами в Краков, продать его в этом городе, что отдавало монополию на торговлю в руки краковских торговцев.

Впрочем, одними привилегиями король не ограничился. Чтобы обеспечить успех своего дела, ему пришлось привлечь на свою сторону шляхту путем реституции имущества, которое Казимир конфисковал у нее как незаконно приобретенное, а более значимых господ – через новые щедрые дарения.

Здесь стоит отметить, что управление Польшей было бы совсем другим, если бы трон Казимира достался его наследнику мужского пола на основании наследственного права пястовских правителей без каких-либо соглашений и уступок со стороны короля. Однако правопреемство Людовика Венгерского не было избранием, поскольку основывалось на законах династии Пястов, предусматривавших возможность назначения преемника по женской линии при отсутствии наследника мужского пола. Договоренности же с сословиями преследовали цель признания и закрепления принятого монархом решения о престолонаследии. А вот попытка передачи престола одной из дочерей Людовика, минуя князей из династии Пястов, больше походила на избрание, так как этому предшествовали торги и уступки со стороны королевской власти в Кошицких привилегиях.

Однако эти привилегии не создали новую систему, а утвердили и развили то, что уже существовало с середины XIII века. Кроме того, они укрепили идею единства государства, защищая его от династических разделов.

Тем не менее чем больше вследствие этих привилегий вырабатывалось и укреплялось самоуправление отдельных сословий, тем явственнее проступала необходимость нахождения у кормила государства жесткой руки. Между тем Людовик постоянно жил в Венгрии, и поэтому споры за обладание властью доходили в Польше до ужасающих размеров. При этом все более стареющая регентша Елизавета уже не могла справиться с возникающими трудностями, и, когда при ее дворе в Кракове произошла кровопролитная стычка между ее венгерской и польской стражей, она сдалась. В результате Людовику на время самому пришлось взять бразды правления в Польше. К тому же такое стало необходимым в связи с событиями в Червонной Руси.

Управление ею в 1372 году Людовик поручил князю Опольскому Владиславу, который оказался хорошим хозяином. Он поддерживал торговлю с Востоком и колонизацию Польши, приглашая немцев в города, а в 1375 году укрепил в ней позиции римско-католической церкви, основав архиепископство в Галиче, которому подчинялись епископства в Перемышле, Хелме и Владимире-Волынском.

Эту цивилизаторскую работу в 1376 году прервало великое нашествие литовцев, которые дошли вплоть до Малой Польши. Поэтому буквально на следующий год Людовик организовал польско-венгерскую экспедицию и, захватив Хелм и Белз, присоединил их к Червонной Руси.

Вернувшись в Венгрию, Людовик посадил регентом в Польше Владислава Опольского, но беспорядки не утихли. И тогда король перевел его на княжение в княжестве Добжиньском на границе с тевтонскими рыцарями, передав в 1381 году власть в Польше Завише Курозвенцкому²¹⁴ в качестве своего заместителя. Он подчинил ему четырех наместников и ожидал, что теперь оппозиция должна была быть разгромлена. Но такая задача была не из легких, потому что во главе ее стоял Бартош из Одоланова²¹⁵.

Видя нарастающее смятение, король еще при жизни решил отдать правление в Польше своей дочери Марии и ее мужу маркграфу Бранденбургскому, сыну императора Священной Римской империи Карла IV Сигизмунду Люксембургскому²¹⁶. Поляки признали ее право на престол. Однако, когда Сигизмунд прибыл в Польшу и начал войну с Бартошем, король Людовик в 1382 году умер.

Таким образом, Людовик Венгерский не выполнил обещаний, данных Казимиру Великому в том, что он вернет захваченные тевтонами земли. И это было связано с тем, что такое находилось слишком далеко от интересов Венгрии. Но он защищал Червонную Русь и торговый путь, шедший через нее на Восток. Считая Червонную Русь отдельным королевством, Людовик в соответствии с соглашением с Казимиром приостановил ее присоединение к Венгрии и отдал под управление князя Опольского Владислава в качестве отдельного феодального владения. А это не позволило Венгрии предотвратить влияние Польши на развитие Червонной Руси.

Людовик Венгерский дал Польше мир и возможность развиваться на других границах, позволив тем самым продолжать дело Казимира Великого. За время его двенадцатилетнего правления Польша, несмотря на внутренние конфликты и распри, окрепла и созрела для того, чтобы вступить в смертельную борьбу с Тевтонским орденом.

Назначение Марии или, скорее, ее мужа на польский престол заключало в себе очень глубокую политическую идею, потому что оно соединяло Польшу с Бранденбургом, где еще жил польский дух, открывало виды на запад и угрожало тевтонам. Однако венгры неожиданно расстроили эти планы, призвав на трон в Венгрии не младшую дочь Людовика Ядвигу, как это было решено, а именно старшую – Марию. К тому же дальнейшее соединение польской короны с венгерской явно не могло понравиться полякам, потому что такое объединение, какое продемонстрировало недавнее правление Людовика, было для них невыгодно. Поэтому сразу же после этого, точнее в 1382 году, в Польше прошли собрания, на которых было принято требование о том, чтобы дочь Людовика, получившая польский трон вместе с мужем, имела постоянную резиденцию в стране.

Тем временем из-за отсутствия управления все отношения оказались порванными, и в Польше вспыхнула настоящая гражданская война, которую вели враждебные друг другу роды Наленчей и поддерживавших бранденбургскую партию Гжималитов. При этом шляхетская партия, найдя себе предводителя в лице самого архиепископа Бодзанты, получила перевес. Выставив кандидатуру на польский трон популярного в народе Земовита Мазовецкого, она созвала в 1383 году в городе Серадз всеобщее собрание, чтобы ее одобрить.

Однако малопольские паны тоже не сидели сложа руки. Ведь они хорошо знали, что допущение Земовита к трону явилось бы победой шляхты, что на долгое время лишило бы их перевеса. Поэтому эти паны отвергли Земовита, напомнив народу о торжественном договоре, заключенном с Людовиком в Кошицах в 1374 году, согласно которому только одна из венгерских королевен могла быть законной польской королевой. При этом им было ясно, что упорно настаивать на кандидатуре Марии и ее муже Сигизмунде нельзя, в чем они уже имели возможность убедиться. Да и сама великопольская политика, толкавшая Польшу на запад, никогда не имела в них сторонников.

Поэтому малопольские паны убедили королеву-мать Елизавету отправить на Серадзский съезд свое посольство, которое, освободив поляков от повиновения Марии, объявило им о скором прибытии в Польшу ее младшей сестры Ядвиги. Несмотря на голоса, выступившие в защиту Земовита Мазовецкого, войницкий кастелян Ясько из Тенчина склонил следующий съезд в Серадзе к тому, чтобы твердо стоять на данном Людовику слове и терпеливо ожидать приезда Ядвиги.

Однако из-за имевшихся у Елизаветы опасений этот приезд затянулся вплоть до осени 1384 года. Поэтому в Польше еще в течение целого года продолжалась страшная гражданская война, в ходе которой Сигизмунд Бранденбургский и Земовит Мазовецкий пытались вооруженной рукой добиться успеха. Прошел также еще один бурный съезд в Радомске, пока наконец приезд Ядвиги и ее торжественная коронация в Кракове не положили конец ужасающей смуте.

В результате малопольские паны одержали славную победу. И одержать ее им помогло существовавшее тогда право, на которое они ссылались, и необыкновенное постоянство в осуществлении своих планов. Однако, чтобы обеспечить себе постоянный перевес в народе и воспользоваться плодами своей победы, им требовалось выказать еще высший политический такт в выборе мужа для юной Ядвиги. Но здесь имелись огромные трудности. Ведь по практиковавшемуся в Средние века обычаю король Людовик выдал Ядвигу, когда она была еще ребенком, за немногим старше ее сына герцога Австрийского Леопольда Вильгельма. Дети заключили между собой формальный церковный брак, который должен был вступить в реальную силу с того момента, когда Ядвига и Вильгельм станут взрослыми и вступят в супружескую жизнь, закрепив тем самым этот брак.

Увидав Ядвигу на троне, Вильгельм приехал в Краков, с первого взгляда покорил сердце юной девушки своей мужской красотой и, пользуясь временной неосмотрительностью панов, зажил вместе с ней в замке как законный супруг. День его появления был торжественно отпразднован в Кракове, потому что, будучи немецким по составу жителей, город был рад видеть на польском троне немецкого князя. Среди общего веселья освободили даже всех узников, содержавшихся в ратуше, о чем имеются соответствующие записи в городских актах.

Польские паны, однако, спохватились, и краковский кастелян Добеслав из Курозвенок принудил Вильгельма покинуть замок и уехать. Таким образом, Ядвига, тщательно охраняемая в Кракове, стала трагической жертвой высшей цели, к которой ее готовили церковные и светские паны.

А целью этой была женитьба на Ядвиге великого князя Литовского Ягелло (Ягайло), христианизация языческой еще тогда Литвы и борьба с Тевтонским орденом. Ведь ученики Казимира Великого не могли поступить иначе, не могли отступить от той задачи, которую завещал им великий король. Поскольку одна попытка не увенчалась успехом и в Венгрии союзницу для борьбы со смертельным врагом найти не удалось, они стали искать союзницу в Литве.

Кроме того, польских панов не могло не беспокоить и то обстоятельство, что после смерти Казимира Великого литовцы захватили Владимир-Волынский и окрестные города, бросая жадные взгляды и на остальную Червонную Русь. Призвание же Ягелло и присоединение Литвы не только устранило бы эти опасения, но и без борьбы открывало Польше доступ к обширным землям Южной Руси, куда малопольские паны издавна стремились направить все усилия государства и общества.

По соглашению с польскими панами Ягелло отправил послов просить руки Ядвиги, а большой съезд панов в Кракове принял это предложение. В свою очередь, Ягелло, получив положительный ответ, 14 сентября 1385 года вместе с остальными литовскими князьями издал в Кревском замке торжественный документ. В нем он обязался возместить все потери Польши за свой счет, заплатить 200 000 дукатов, предусмотренных к выплате в случае расстройства свадьбы Ядвиги с Вильгельмом, освободить польских пленных и «навсегда присоединить свои литовские и русские земли к короне польского королевства». На этом основании великий съезд польских сановников и шляхты в Люблине 2 февраля 1386 года и избрал или, скорее, одобрил Ягелло.

Ядвига, чувствуя отвращение к дикому Ягелло, умоляла о помощи мать, но Елизавета от всего этого отстранилась. Тогда Ядвига обратилась к церкви, однако та расторгла ее брак с Вильгельмом. Когда рухнула и эта последняя надежда, Ядвига была вынуждена подчиниться неизбежному. 15 февраля 1386 года Ягелло вместе с братьями крестился, 18 февраля того же года состоялась его свадьба с Ядвигой, а 4 марта – торжественная коронация в Кракове.

Свое отношение к Польше Ягелло определил в привилегиях 1386 и 1388 годов, в которых повторил и в некоторых деталях развил Кошицкую привилегию Людовика 1374 года.

На бракосочетание Ядвиги и Ягелло поляки не преминули пригласить и великого магистра ордена, давая тем самым понять, что пришло время, когда ему предстоит либо смириться перед объединенной Польшей и Литвой, либо начать борьбу не на жизнь, а на смерть. Великий магистр отклонил приглашение, отговорившись тем, что дорога в Краков для него слишком далека, и тем самым поднял брошенную ему перчатку.

Однако эта борьба началась не сразу. Ей должно было предшествовать сближение Польши с Литвой, а также распространение в последней польского влияния и цивилизации. Это был один из самых важных моментов в истории Польши, и для того, чтобы лучше понять происходившее, следует немного отступить назад в прошлое и познакомиться с тогдашней Литвой, а также с ее развитием до данной минуты.

Близкие по крови к древним пруссам литовцы образовывали вместе с ними хотя и близкое к славянам, но вместе с тем особое племя. Литовцы дольше, чем поляки, жили в своих пущах в бассейне рек Неман и Вилия, погруженные в варварство и скрытые в доисторическом мраке. Только лишь основание на берегах Балтийского моря двух немецких военных орденов – меченосцев в Лифляндии (около 1204 г.) и тевтонов в Пруссии (в 1228 г.) – пробудило их к исторической жизни, соединению в середине XIII века в определенное политическое целое и к началу борьбы с орденами и Русью, подступавшей к Литве с востока.

В этом деле Литве сильно мешал господствовавший и в ней принцип разделения государства между сыновьями умершего князя. Поэтому в ней постоянно отмечались междоусобные распри и не было недостатка в князьях, которые, не желая признавать верховную власть великого князя, переходили на сторону неприятелей – тевтонов и русских. Однако в Литве хватало и великих князей, лишавших наследства своих братьев и племянников и время от времени объединявших все государство в своих руках. Тем не менее история Литвы не имеет никакого сходства с историей соседней с ней Польши, в том числе и в эпоху разделов польского государства после смерти Кривоустого.

Вследствие принятия христианства Польша лишила немцев повода к проведению против нее страшных крестовых походов и истребительных войн. А вот Литва из-за своей упорной приверженности к язычеству, наоборот, обратила против себя все немецкое могущество, сосредоточенное в лице Тевтонского ордена. Конечно, в ходе кровопролитной борьбы, продолжавшейся в течение полутора сотен лет, литовцы выработали у себя воинственный дух, в котором просматривался даже определенный рыцарский лоск, но само государство не смогло создать условий, необходимых для внутреннего развития и мирного труда.

Кроме того, Польша уже давно превратилась в государство, в котором весь народ – и магнаты, и рыцари, и крестьяне, за исключением немногочисленных рабов, – пользовался большей или меньшей личной свободой, трудился сам для себя и подчинялся одной только патриархальной, княжеской и королевской власти. Причем этот принцип свободы развился еще больше вследствие принятых привилегий.

О внутренней организации Литвы нам до сих пор доподлинно известно немногое. Однако на первоначальные патриархальные отношения в ней, судя по всему, влиял пример, подаваемый орденскими землями, а также пришедший из завоеванных русских территорий. В результате основой организации государства стала ленная система.

Князь в качестве вознаграждения за военную службу и повиновение своим приказаниям отдавал известному числу наиболее знаменитых панов, или бояр, всю страну в наследственные владения, не освобождая их, впрочем, от своей личной зависимости и от своей абсолютной власти. Эти паны, в свою очередь, в своих владениях выделяли отдельные поместья рыцарям, обязуя их нести по первому требованию военную службу и облагая различными податями и повинностями. А рыцари, находясь в полном подчинении у бояр, держали остальное население в своих поместьях в крепостной зависимости и нещадно его угнетали.

Таким образом, в Литве никто не имел собственной земли и никто, за исключением сравнительно немногочисленных бояр, не обладал свободой, поскольку не находился под покровительством государства и не зависел непосредственно от правителя. Такие отношения, конечно, усиливали дисциплину и дух повиновения, благоприятствовали созданию сильной военной организации, но вместе с тем, подавляя свободу и самостоятельность, мешали развитию и подлинному прогрессу.

Зато Литву можно считать более счастливой в том отношении, что в эпоху постоянных междоусобиц и династических распрей она обладала целым рядом истинно великих князей. Выше мы уже упоминали о сыне Рингольда Миндовге (1240–1263 годы правления), который начал борьбу с орденом и завоевания на Руси, принял временно даже христианство (в 1251 г.) и королевскую корону (в 1253 г.), чтобы оградить свои земли от хищнической политики Тевтонского ордена.

Однако насильственная языческая реакция и победа над орденом в 1260 году положили конец этому первому обращению в христианство. При этом Миндовг усиленно старался распространить свою власть на местных литовских и русских князей, но в 1263 году был ими убит. Причем в междоусобных распрях, разгоревшихся после его смерти, друг другу противостояли языческая партия, опиравшаяся собственно на Литву, и христианская партия, имевшая сторонников в недавно приобретенных русских владениях, во главе которой стоял сын Миндовга Войшелк (1223–1268).

Верх одержала языческая партия во главе с великим князем Тройденом (1270–1282 годы правления). При этом данный период истории Литвы характеризуют постоянные нападения на мазовецкие и краковские земли литовцев и союзных с ними ятвягов, опустошавших край и угонявших в плен многочисленных жителей.

Новая отважная династия в истории Литвы началась с Литавора (Пукувера Будивида), но только лишь его сыновья – Витень (1292–1315 годы правления) – и Гедимин (1315–1341 годы правления) вознесли Литву на вершину ее языческого могущества. Гедимин отразил все нападения тевтонов, умея найти себе союзников даже в их землях (город Рига), завязал отношения с Локетеком, выдав дочь за его сына Казимира, и даже вел переговоры со Святым Престолом, пока не убедился в том, что папа не в состоянии удержать тевтонов.

Отвернувшись от Запада, у которого он не смог найти действенной защиты, Гедимин обратился на восток и распространил свою власть над Витебском, Полоцком, Минском и Новгородом, а потом овладел Владимиром-Волынским, Луцком и Киевом. Литве нетрудно было утвердиться в этих владениях, поскольку русское население охотно меняло правящую династию ради своего освобождения от татарского ига. В свою очередь, поселявшиеся на Руси литовские князья, оставаясь под верховной властью великого князя Литовского, принимали христианскую веру и русские обычаи, обеспечивая русским землям неизвестное им до той поры спокойствие и безопасность.

Именно при Гедимине создалось то оригинальное литовское государство, какое мы наблюдали впоследствии в нашей истории. Оно было сильным по своей военной организации и объединяло при полном согласии два отдельных элемента: литовский и русский, две религии и цивилизации – языческую и христианскую без ущерба для той и другой. Даже католическая церковь имела в Литве своих представителей в виде францисканских и доминиканских миссий.

Однако союз литовских и русских земель не был прочным. Ведь лишь первые являлись основой собственно литовского государства, а русские земли к нему только прикреплялись, поскольку правившие в них князья из рода Гедимина находились в вассальной зависимости от великого князя Литовского и снабжали его военными и денежными подкреплениями. Но во внутренних отношениях своих княжеств они имели свободные руки.

После смерти Гедимина в 1341 году великокняжескую власть получил его сын Ольгерд, который оставил своим братьям отдельные княжества под своим верховным правлением. Он проводил в жизнь политику отца и воевал на всех границах. С помощью брата Кейстута, княжившего в Жмуди, Ольгерд наступательными действиями отражал постоянные нападения тевтонов и на каждое из них отвечал суровым набегом вглубь Пруссии и Лифляндии. А при опоре на другого своего брата Любарта, княжившего на Волыни, он сражался с Казимиром Великим и помешал ему приобрести Волынь.

Тогда же, то есть в 1362 году, Ольгерд нанес татарам сокрушительное поражение на Синих Водах²¹⁷, занял всю Южную Русь вокруг Киева и с помощью брата Кориата начал устраивать и заселять новую провинцию Подолье. На севере он защищал свои верховные права на Смоленск, Псков и Новгород, ставил заслон расширению владений великих князей Московских и несколько раз проникал вглубь Московии.

Возобновились и старания Рима по обращению Литвы в христианство, но они не увенчались успехом, поскольку этому сильно мешал Тевтонский орден, который видел в литовском язычестве предлог для своих грабительских нападений, облаченных в форму крестовых походов. Тогда, передав своему брату Кейстуту непосредственную власть над собственно литовскими землями, Ольгерд стал опираться преимущественно на русский элемент и направил в эту сторону все свое внимание. Женившись на русской княжне, он принял крещение из рук греческих попов.

Ольгерд умер в 1377 году, оставив после себя двенадцать сыновей, из которых великим князем Литовским и стал наш Ягелло.

В лице Ягелло на трон великого князя в Литве пришел уже новый тип правителя. Не доверяя военной удаче и не любя военного дела, тихий и скрытный, он сблизился с Западом и крестоносцами, соединив в своем характере коварство литовца с беззастенчивостью тевтона, который ради достижения своей цели не гнушался никакими средствами. А вот его дядя Кейстут, княживший, как и прежде, в Жмуди – западном уголке Литвы, где больше всего сохранились старинные литовские обычаи, представлял собой старый, традиционный тип правителя уже исчезавшей воинственной и языческой Литвы.

Тем временем в Литве между Кейстутом, Ягелло и сыном Кейстута Витовтом, самым мужественным из них, начались жестокие и кровавые споры за власть. Тевтоны же искусно раздували эти споры и прекрасно ими пользовались, проникая вплоть до Вильно и Ковно²¹⁸. Тогда Ягелло на погибель Кейстута объединился с тевтонами, но Кейстут, разгадав его замысел, осадил Вильно, лишил Ягелло княжеской власти и стал править сам. Однако его погубила излишняя доверчивость. Положившись на слово племянника, снова завязавшего тайные связи с Тевтонским орденом, он прибыл к нему в лагерь и, схваченный самым коварным образом, в 1382 году был задушен в темнице Ягелло.

Витовт спасся бегством к тевтонам и, дружелюбно принятый ими, стал помогать им в борьбе против Ягелло. Но, раскаявшись в такой двуличной политике и не желая дольше служить врагам своей родины, в 1384 году Витовт помирился с Ягелло и, передав ему вверенные под его командование тевтонские замки, подверг неслыханному опустошению земли ордена и главную твердыню тевтонов Мариенвердер. В тот момент, когда немецкие рыцари готовили страшную месть, Ягелло и бросился в объятия Польши.

Для этого действительно наступал последний срок. Дело заключалось в том, что отголоски литовских войн привлекли в ряды ордена несметные толпы рыцарей-авантюристов со всего Запада, а владычество тевтонов систематически продвигалось все дальше вглубь Литвы. Литовское же племя, и без того немногочисленное, да к тому же сильно поредевшее в ходе многолетних войн, уже напрягало последние силы. Кроме того, ему грозила опасность и с другой стороны.

Небольшая горсть литовцев, завоевав Русь, расстроенную в политическом отношении, но обширную по территории, более населенную, более цветущую и сравнительно цивилизованную, могла навязать ей свое правление, но не была в состоянии лишить ее населения, распространить в нем свою языческую веру, обычаи и язык. Наоборот, это русская цивилизация побеждала литовцев – Ольгердовичи, имея на Руси владения и княжества, приняли христианство и обрусели. Русский язык и русское влияние стали господствовать даже в великокняжеском дворе Ягелло.

Вскоре в нем и вообще в Литве должна была утвердиться и русская вера, то есть православие, поскольку иначе литовским князьям все труднее становилось побуждать своих русских подданных к борьбе с Москвой, становившейся все более и более грозной. Поэтому соединение с Польшей и принятие католического вероисповедания представлялись Литве единственным средством спасения от мстительного ордена и вместе с тем освобождения от русского влияния.

В 1387 году Ягелло отправился в Литву в окружении многочисленных польских панов и представителей духовенства. Это был момент коренного поворота в литовской истории. Путем мирного убеждения, личным примером, а в крайних случаях и насилием было введено христианство, уничтожены все внешние признаки язычества и основана католическая церковная иерархия. При этом польские паны подумывали и об учреждении в Литве светской иерархии, то есть о создании в ней такого элемента, который был бы им обязан своим положением и действовал бы заодно с ними (в данном случае прямо против литовских князей). Привилегией от 1387 года Ягелло уравнял в правах литовских бояр, принявших католичество, с польскими панами и дал им в собственность поместья, освободив их от обременительных податей и повинностей.

Это был первый луч свободы, пробившийся в литовские пущи, первый удар, нанесенный по феодальной системе литовского государства. В то же время, обязавшись в Креве «присоединить» литовские и русские земли к Польскому королевству, Ягелло не обещал их внутреннего переустройства и удаления князей из рода Гедимина, которые хотя и подчинились власти польского короля, но от своих наследственных прав отнюдь не отреклись.

Принимая это во внимание, Ягелло назначил своего брата Скиргайло (1354–1397) своим заместителем в Литве с титулом великого князя, но подчиненного польскому королю. Однако это не предотвратило борьбу между князьями, которую, как и прежде, разжигали тевтонские рыцари.

В 1386 году князь Полоцкий Андрей Ольгердович и князь Смоленский Святослав Иванович встали во главе русского элемента и пошли войной на Литву, но в битве под городом Мстиславль оказались разгромленными. Храбрейший же из всех князей двоюродный брат Ягелло и гордый сын великого Кейстута Витовт, оскорбленный тем, что великое княжение в Литве досталось не ему, а Скиргайло – немощному брату Ягелло, встал на сторону тевтонских рыцарей. Однако два похода, организованные великими магистрами Тевтонского ордена на литовские земли в условиях, когда их защищали уже не только литовцы, но и отважные польские дружины, окончились сокрушительным поражением немецких рыцарей.

Тогда Витовт вновь разорвал позорный союз с тевтонами и, примирившись с Ягелло, в 1392 году занял престол великого князя Литовского. Однако он стремился к полной независимости. Отстранив подвластных ему князей от управления русскими землями, он установил на них свое прямое правление и приказал именитым боярам величать себя королем Литвы и Руси.

Требовалось окончательно отвести от этих земель татарскую угрозу, и эту задачу с помощью польских панов, которые стремились защитить свою колонизацию Южной Руси, взял на себя Витовт – со своими отважными дружинами он ворвался в кыпчацкие земли Золотой Орды. В 1399 году произошло кровопролитное сражение на Ворскле²¹⁹, в котором победил темник Едигей²²⁰. В этой битве погиб цвет польского рыцарства во главе с Мелыптынским²²¹, а сам Витовт едва спасся бегством. В результате берега Черного моря оказались для Польши потерянными, и еще триста лет татары в ходе набегов опустошали плодородные пространства Южной Руси.

Тем не менее татары впервые столкнулись с польско-литовским оружием на своей земле. Они поняли, с кем имеют дело, и, продолжая свои грабительские набеги, уже не помышляли о расширении своей власти в западном направлении.

Наиболее эффектный заслон от татар был создан поляками в Червонной Руси, в которой во время правления Людовика селились венгры, но в 1387 году были оттуда изгнаны. Причем экспедицией, как дочь и наследница Людовика, руководила Ядвига, что не оставляет сомнений в том, что Червонную Русь захватила именно Польша, а не Литва. И именно здесь Ягелло разделил огромные территории между родами Мелыптынских, Горайских, Курозвенцких, Тарлов и Кмитов. Не исключено также, что именно эти роды, привезя в данную разоренную страну капиталы и рабочую силу, смогли развить ее и с помощью укрепленных замков организовать самостоятельную защиту во главе с русским наместником Ясиком Тенчинским от набегов.

Здесь, в Червонной Руси в награду за признание Ягелло получил Бельскую землю Земовит Мазовецкий, в то время как Владислав Опольский, поставленный Людовиком Венгерским управлять Куявами и сопротивлявшийся Ягелло, потерял свои земли. Польское влияние распространилось на восток настолько далеко, что волынские бояре присягнули на верность польской короне и открыли польской торговле дорогу к Черному морю.

Когда после смерти Ядвиги в 1399 году Ягелло, не имевший потомков, сидел на королевском троне один, отношения с Литвой сблизились еще больше. По договору, заключенному в 1401 году на великом конгрессе в Вильно и одобренному польскими панами в Радоме, Витовт получил великокняжескую власть до конца своей жизни, которая после него должна была вернуться к Ягелло. При этом польские и литовские паны согласились углубить династический союз положением, что если Ягелло не оставит наследника мужского пола, то Польша не станет выбирать короля без ведома и совета Витовта и литовских бояр. Кроме того, было принято обязательство поддерживать друг друга в отражении врагов.

Благодаря мудрому правлению Казимира Великого, направленному на усиление польского государства, Польша смогла мирным путем присоединить к себе Червонную Русь и Литву, а объединение этих трех народов в одно гигантское государство определило тогдашнее положение Польши в Европе. На нее с опаской смотрели уже не только тевтонцы, но и оба люксембуржца – чешский король Вацлав и Сигизмунд Венгерский.

В их государствах не было мира среди подданных, а национальные партии в Чехии и Венгрии смотрели на Ягелло как на короля, под чьим крылом можно найти более эффективную опеку. Неуверенные в благонадежности собственных подданных, ни Сигизмунд, ни Вацлав не решились открыто вступить в союз с крестоносцами против Польши и в конце XIV века заключили с Ягелло торжественный мир. Изображая сердечную дружбу, они выступали в роли посредников между поляками и тевтонами. Разыгрывая против ордена комедии, чешские и венгерские правители брали с него немалые деньги и клялись выступить в военный поход против Польши. Однако на деле они заботились лишь о том, чтобы поляки и тевтоны, столкнувшись друг с другом, максимально себя ослабили.

Их спор за обладание устьем Вислы и выходом к Балтийскому морю в любой момент грозил вылиться в вооруженное столкновение. Благодаря привилегиям Людовика от 1372 года и Ягелло от 1387 года Краков получил так называемое «складское право» и взял в результате транзитную торговлю в свои руки. Поэтому ему очень не нравилось, что Торунь постоянно чинит препятствия на пути к Фландрии. Доходило до того, что Краков этот путь через щецинское Поморье временно себе открывал, а король по его просьбе границу с орденом для торговли закрывал. В ответ в 1403 году Торунь тоже получил от великого магистра формальное «складское право», заставлявшее краковских купцов продавать перевозимые товары торуньским купцам, на что Краков отреагировал арестом торуньских товаров, находившихся в городе, и стал направлять товары в обход города Торунь по дороге на Гданьск. Бесконечные споры, жалобы и угрозы не утихали, и дело решили передать на рассмотрение мирового судьи, которым выступил Витовт. Однако никакого результата это не принесло.

Никакой роли не сыграл также мир, заключенный в 1404 году в городе Раченж, по которому орден, удерживая за собой Поморье и Жмудь, за выкуп уступил Польше Добжиньскую землю. Он послужил лишь прелюдией к решающей борьбе, к которой с напряжением всех своих сил готовились и Польша, и Тевтонский орден. Стычки начались уже в следующем году, когда Витовт силой отнял захваченную орденом Жмудь. Тогда в Польше тоже отказались от политики мира, представительницей которой до своей смерти была некогда Ядвига, а после нее – епископ Краковский Петр Выш. В королевском совете верх взяла партия войны во главе с епископом Познаньским Войцехом Ястшембцем, находившимся в тесных отношениях с Витовтом.

В результате 15 июля 1410 года на полях под Грюнвальдом²²² встали друг против друга армии, каких средневековая история не видела ни до, ни после этого сражения. Ни одно из тогдашних европейских государств не было в состоянии вступить в борьбу, имея такую вооруженную силу, так как центробежные силы феодализма ослабляли их военную организацию. Ведь короли зависели от доброй воли своих могущественных вассалов. У них всегда не хватало денег, а если им и удавалось добиться рыцарских дружин от своих ленников и собрать, таким образом, войско, то оно ни по своей численности, ни по дисциплине никуда не годилось для решения более или менее значительной задачи. Из этого общего правила составляли исключение только Польша и Тевтонский орден.

Оба этих государства не были феодальными в полном смысле этого слова и, готовясь в течение ста лет к смертельному бою, организовались так, чтобы в нужный момент поставить на карту все свои силы. К тому же организация обоих государств имела большое сходство. Самоуправление, которым пользовались в Польше отдельные земли и города, ввели у себя и тевтоны, что обеспечивало им материальное благосостояние и являлось неисчерпаемым источником доходов.

С отлично управлявшимися громадными имениями польского короля соперничали казна и имения ордена. Городские старосты, всецело зависевшие от польского короля, имели в ордене аналог в виде комтуров (командоров), подчиненных великому магистру. Да и сама выборная орденским капитулом должность великого магистра разве не соответствовала положению польского короля с окружавшими его магнатами?

В результате требовался только приказ таких монархов, чтобы оторвать оба государства от мирного труда, от мира, уже давно сделавшегося для них невыносимым, чтобы в один момент двинуть в бой огромные и дисциплинированные армии, на жалованье, вооружение и содержание которых во время похода имелись необходимые средства.

На поле битвы под Грюнвальдом должен был решиться великий спор между двумя мирами – германским, организованным Тевтонским орденом, и славянским, в котором Польша занимала первое место. Войсками ордена и великолепным рыцарством, которое стеклось ему на помощь со всего Запада, непосредственно командовал сам великий магистр Ульрих фон Юнгинген. Но и под знамена Ягелло с его шляхетскими отрядами собрались воинственные польские рыцари, которые за пределами Польши при иностранных дворах и на дальних ратных полях выказывали закаленное мужество, пришли чешские подкрепления под предводительством прославившегося впоследствии Жижки, стали литовцы со вспомогательными татарскими отрядами во главе с мужественным Витовтом.

Когда Ягелло с благоговением обращался с молитвой к небу, литовское войско сошлось с тевтонами, но дрогнуло и попятилось назад. Но тут в бой бросились польские хоругви, и битва закипела снова, склоняясь то на одну, то на другую сторону. Казалось бы, что семнадцать свежих отборных тевтонских отрядов уже решили исход сражения в пользу ордена, но не тут-то было. Именно в ту минуту польские резервы, вместо того чтобы защищать короля, находившегося в крайней опасности, с бешеным натиском бросились в самую гущу битвы, сокрушая все на своем ходу. Под их мечами и копьями пало 18 000 крестоносцев, в том числе и высшее руководство ордена во главе с великим магистром, а 14 000 было взято в плен.

Однако поляки не сумели полностью воспользоваться плодами своей победы, позволив ордену оправиться от поражения, привлечь к себе подкрепления и отчаянно защищать Мальборк. В результате война продолжалась. В 1411 году был заключен Торуньский мир, по которому Польше отошла только Добжиньская земля, а Литве – Жмудь. Сигизмунд же Люксембургский заключил с Ягелло и Витовтом союз, и, когда в 1414 году вновь началась война с орденом, было заключено перемирие, по которому споры между поляками и тевтонами были отданы на рассмотрение собора, папы и римского короля.

Первым делом, которое стало возможным благодаря победе под Грюнвальдом, стало обращение в христианство языческой до той поры Жмуди, освобожденной от тевтонского ига. Причем Жмудь по отношению к Литве занимала такое же положение, какое Мазовия занимала по отношению к Польше. В Жмудь не проникли ни русское влияние, ни феодализм, а воинственное население пользовалось свободой. В ней было много старинной, но мелкой шляхты, и княжеская власть носила патриархальный характер. Распространив в Жмуди христианство и основав в 1413 году епископство в Медниках, поляки сохранили за жмудинами их старые учреждения и законы, поставив только во главе провинции старосту, представлявшего князя.

Однако по сравнению с одержанной победой это были весьма малые приобретения, и следовало искать более значительных выгод в чем-то другом. Ведь в Грюнвальдской битве орден утратил свою прежнюю притягательную силу, так как обнаружилось, что его можно победить. После нее рухнуло его моральное преимущество, на котором базировался орден и вся внутренняя организация тевтонов. Между орденской братией начались раздоры и мятежи, от которых преемник фон Юнгингена великий магистр Генрих фон Плауэн, мужественно защищавший Мальборк, вынужден был скрываться при дворе Владислава Ягелло. Стали наблюдаться такие ужасные притеснения, которые отталкивали от ордена даже немецкое население, жившее в его землях. Между тем польская и литовская кровь, пролитая на полях Грюнвальда, принесла обильную жатву.

В 1413 году на съезде Ягелло и Витовта, а также польских и литовских панов в Городло была принята уния, которая урегулировала спорные вопросы между Польшей и Литвой. Судя по всему, их было немало, поскольку текст унии носит черты явного компромисса. Ягелло и Витовт с согласия сановников, шляхтичей и бояр объявили о присоединении литовских земель к короне Польского королевства на вечные времена, называя это воплощением (инкорпорацией). Однако вопреки этим словам одновременно было решено, что после смерти Витовта великим князем Литовским станет только тот, кого назначит польский король по совету польских и литовских панов. А если умрет король, не оставив после себя прямого наследника, то поляки не станут выбирать короля без ведома и совета Витовта и литовских бояр.

Сепаратизм Литвы выразился в унии в том, что в ней сохранялся великий князь, который в то же время должен был назначаться королем и ему подчиняться. Тем не менее союз между Польшей и Литвой был укреплен присоединением к унии литовских и польских панов, а также решением о проведении совместных съездов в Люблине или Парчуве.

Большее и более прочное признание получила Городельская уния через принятие литовских бояр в польскую шляхту. По прошествии двадцати пяти лет со дня провозглашения привилегии 1387 года, уравнявшей литовских бояр с польскими панами, из них образовался сильный, зрелый и способный к самостоятельный политической жизни слой магнатов. Теперь же в Городельской унии был провозглашен принцип полного уравнивания литовских бояр-католиков с польскими панами, которые допустили их до своих гербов и таким образом вступили с ними в самые тесные, можно сказать, братские связи. В Литве, а именно в Вильно и Троках, были учреждены воеводства и кастелянства, что распространило на этот край политические учреждения Польши и создало основы для постепенного взаимного сближения обеих стран и народов в социальном и политическом плане.

Таким образом, призвание на польский трон Ягелло избавило Польшу от гибели, угрожавшей ей со стороны тевтонов, превратило ее в могучую державу, вокруг которой стала вращаться политика всех соседних государств, и сделало возможным осуществление великой миссии по цивилизации Востока, как завещал ей Казимир Великий.

Ягелло восседал на польском троне на основании тех же прав и привилегий, на которые опирался и его предшественник Людовик. Однако он заменил очарование, свойственное наследственной системе династии Пястов, Литвой и своей собственной наследственной властью. При этом единственным, чего он не мог привнести в Польшу, являлось его единоличное правление. Не имея образования и, прежде всего, знания польских отношений, он, как новичок, фактически не мог встать выше духовной и светской иерархии и выступать с самодостаточной инициативой, как Казимир Великий.

Статья Городельской унии, освещающая политические съезды литовских и польских панов, не содержала единого подхода в решении всех литовских и польских вопросов и не убедила литовцев отказаться от своей индивидуальности, своих особых взглядов и стремлений. Однако она оговорила учреждение в Польше и Литве института съездов, которых было два вида. Один, именуемый общим съездом, состоял из епископов, а также всех высших и низших должностных лиц, созывался обычно весной. Другой представлял собой более узкий круг высших сановников и проводился осенью, чтобы подготовить дела для общего съезда.

На польском же троне сидел смирный и тихий король, который, однако, был полон честолюбия и слишком много думал о себе и своем величии. Подозрительный и скрытный, он позволял тем не менее всем более выдающимся личностям влиять на него и высказывать свое мнение в совете, где последнее слово принадлежало королю. Окончательно решая споры, возникавшие между представителями противоположных мнений, Ягелло воображал, что всеми управляет и действует самостоятельно. Однако в королевских решениях не было твердой последовательности, самостоятельности и оригинальной мысли.

По сути, он придерживался того мнения, которое высказывали более серьезные и влиятельные люди и которое отражало сиюминутные политические события. Если же эти события изменялись, если прежняя политика сталкивалась с большими препятствиями, а партии, боровшиеся за власть, группировались по-другому, то Ягелло не сопротивлялся и шел по новому направлению.

В ближайшем королевском окружении и на съездах вельмож также постоянно шла ожесточенная борьба между различными сторонами за определение направления польской политики. И та партия, которой удавалось овладеть помыслами короля, на время захватывала в свои руки управление страной и двигала своих людей на ключевые позиции.

Однако при таком правлении магнаты весьма узко понимали свою внутреннюю задачу или, лучше сказать, задачу и обязанности короля, от имени которого они действовали. Предоставляя полную свободу народному труду, магнаты не заботились о населении и не возвышались до того положения, которое Казимир Великий определил для своей деятельности. О народе не беспокоилось ни духовенство, ни богатые города, ни растущие по числу жителей и все еще множившиеся сельские поселения, перешедшие на немецкое право.

Конечно, могущество государства гарантировало им безопасность, защищало их от нападений неприятелей, обеспечивая свободу труду и расширяя торговые связи, а почти сравнявшиеся по численности и своему положению со шляхтою войты и солтысы защищали народ от всякого угнетения. Но в то же время, когда духовные лица, наделенные богатыми пребендами²²³, жирели от достатка, когда ни один горожанин ни в чем не хотел уступать самым богатым панам, когда даже крестьянин, освобожденный от повинностей и военной службы, барствовал и посылал сыновей на учебу, бремя общественной службы несли на себе одни только шляхтичи, расплачиваясь за благополучие страны собственной кровью и имуществом в непрерывных военных походах. Когда же они возвращались с полей славных битв, то находили свое хозяйство заброшенным, а землю без урожая.

Обиженный каким-нибудь могущественным паном или соседом и даже кичливым и богатым холопом, рядовой шляхтич часто не мог даже добиться справедливости, поскольку благодетельные статуты Казимира уже давно подверглись забвению, а в судопроизводство, о котором новый король совершенно не заботился, проникли злоупотребления и беспримерное лихоимство.

В довершение всего этого к бедному шляхтичу приезжал сборщик установленных панами податей или еще более ненавистный сборщик церковной десятины. При этом один отнимал домашнее имущество, а другой угрожал преданием анафеме.

Положение бедного шляхтича было поистине отчаянным. Ему трудно было выиграть дело о десятине в церковном суде, но еще труднее оказывалось найти справедливость в отношении вельможи в земском суде, где они председательствовали.

Правда, паны не запрещали ни одному шляхтичу принимать участие в различных вечах и съездах, если он туда приезжал. Но это участие являлось чисто номинальным. Зато оно позволяло написать в постановлении, что решение принято с согласия всей шляхетской общественности. Однако эта общественность не забывала, что в съездах во время правления Людовика и в период междуцарствия после его смерти участвовало больше людей, что паны считались с их решениями и что ее право на участие в них действительно необходимо.

Правами, предоставленными Кошицким привилеем, должны были пользоваться не одни паны, а все рыцарство, то есть шляхта. Случилось так, что в 1404 году королю потребовалось ввести чрезвычайный налог для выкупа Добжиньской земли у ордена. Однако согласно этому привилею он не мог сделать этого ни сам, ни даже с согласия чиновничьего съезда. Поэтому в каждой земле были организованы собрания шляхтичей, которые такое разрешение дали. Но больше ничего подобного не повторялось. Правда, земские сеймики (собрания), как орган земского самоуправления, призванный решать местные дела, по постановлениям в области права и судебной системы созывались, но их участия в государственной политике ждать пришлось еще долго.

Труднее всего было урегулировать споры между духовенством и шляхетским сословием – не хватало такого арбитра, каким являлся когда-то Казимир Великий. В то время духовенство не придерживалось положений о взимании десятины. Оно считало, что этот вопрос относился исключительно к церковному праву, и на синодах в одностороннем порядке принимало решения, которые должны были действовать в шляхетских поместьях.

На это шляхтичи ответили конфедерацией. На съезде в Петркуве в 1406 году шляхта разрешила свои споры с духовенством также в одностороннем порядке, не спрашивая короля, хотя и выказала ему послушание. Постановление съезда должно было быть принято во всех землях, но этого не произошло. Немного поостыв, шляхта на следующем съезде 1407 года ограничилась решением, что будет придерживаться компромиссных суждений времен Казимира и что в каждом деле по вопросу взимания десятины она станет прибегать к помощи экспертов, которых определила в каждой земле.

Пришлось ждать удобного случая, и такой случай представился, когда начался очередной военный поход.

Собравшись в 1422 году на полях возле города Червеньск для войны с орденом, шляхта созвала большой лагерный круг и, не помышляя о власти, вольностях и о политике, высказала королю только свои обиды, потребовав от него, чтобы он занялся ее вопросами, и прежде всего возобновил статуты Казимира и улучшил судопроизводство. В противном случае шляхтичи пригрозили все бросить и до единого человека разойтись по домам.

Такому напору магнаты были вынуждены уступить – уже в следующем году в Варте состоялся общий законодательный съезд, возобновлены статуты Казимира, которые были объединены в одно целое, реформированы и дополнены новыми постановлениями. Из них заслуживают особого внимания два. Одно предоставляло воеводам право устанавливать цены на поставляемые в города товары и зерно и было направлено против самоуправства городских властей, а другое разрешало хозяину села смещать солтыса, то есть снимать с должности и отчуждать его имущество по цене, которая определялась двумя экспертами, назначенными земельным судом.

Все паны не раз воспользовались этим решением, но оно поставило заслон на пути развития большого социального процесса, который длился более двухсот лет и привел к появлению значительного социального слоя, выступавшего в качестве посредника между деревенским хозяином и его подданными. Прослойки, члены которой имели несколько десятков акров свободной от податей земли, возделывавшейся с помощью слуг или наемников и поставлявшей большую армию ратников для защиты страны. Вартский же статут приговорил этот социальный слой к экспроприации и исчезновению в ущерб защите государства и в ущерб крестьянству, потерявшему своего проводника и защитника, который из-за статута превращался в бунтаря.

Земля солтыса должна была использоваться в качестве ядра или для расширения приусадебного фольварка, и у ее обладателей рождалось непреодолимое искушение возделывать эту землю трудом господских крепостных. В связи с этим в другом постановлении появилось положение о поимке беглых слуг и рабынь, характерное тем, что оно прямо подводит их под понятие рабов в римском праве.

Согласившись на требования шляхты, магнаты укрепили свою власть. Но их мысли были заняты совсем иным. На первом плане, несомненно, стояло стремление умножить свои родовые имения. Об этом не забывал ни один магнатский род, хотя и без того они обладали уже очень многим. И в этом плане щедрость Ягелло, обязанного им своим крещением, польским троном, защитой от ордена, могуществом, распространявшим блеск на всю Европу, поистине не знала границ. Магнаты выступали сомкнутыми рядами, не допуская никого из мелкой шляхты к должностям, почестям и приобретению имений. Поэтому для шляхтичей оставался единственный свободный доступ к этим щедротам – через епископский сан.

Только в церкви заслуги и талант людей могли открыть им путь наверх. Однако те, кто добивался епископского кресла, усевшись на нем, немедленно начинали помогать своим племянникам и в тяжелой борьбе добывать им имения и почести, давая начало новому магнатскому роду. Тенчинские, Тарновские, Мелыптынские, Курозвенцкие, Кмиты, аристократия XIV века, в больших размерах колонизировавшая Малую Польшу и Червонную Русь, пополняются в XV столетии Олесницкими и Ястржембцами-Рытвянскими.

Стремление к приобретению имений перешло в настоящую горячку, побуждая магнатов к скандальным спорам, борьбе и преступлениям, порождая порчу и дикость нравов, выставляя в невыгодном свете самые знаменитые личности XV века.

Однако польская аристократия XV века боролась за имения не только для личного пользования и ради беспутного сибаритства. Это был единственный путь к достижению политического значения и влияния. К тому же благодаря примерному хозяйствованию увеличивалось не только состояние панов, но и народное богатство. В то же время, когда речь шла об удовлетворении благородного политического честолюбия, о постройке укрепленных замков, выставлении вооруженных отрядов для защиты страны, организации дорогостоящего посольства и решении трудной дипломатической задачи, польские вельможи XV века без колебания ставили на карту все свое состояние.

Благодаря хорошо налаженному хозяйству, на страже которого стояли вооруженные силы, готовые дать отпор нападениям татар, Польша продвигалась вперед и в обширных юго-восточных пустошах создавала свои новые жизненные центры и вместе с тем очаги западной цивилизации. Сочетая в себе огромные ресурсы, исключительную смелость и экономическое чутье, не правительство, а именно польские магнаты, понимая свою задачу, с полной самоотдачей решали там великие народные дела.

Имения являлись только средством. Целью же, к которой стремились тогдашние магнаты, выступала высшая политика. Для тех, кто спас страну от гражданской войны, мирным путем присоединил к Польше Червонную Русь и Литву и силою своего оружия нанес смертельный удар по могуществу ордена, ничто не казалось невозможным. Поэтому нет ничего удивительного в том, что самые славные страницы нашей отечественной истории относятся именно ко времени правления этих людей, которых характеризовали истинно мужественные сердца, широкий взгляд на общеевропейские дела, настоящий государственный ум и опытность, а сверх того возвышенное честолюбие и страстная последовательность в действиях.

Известную обособленную и руководящую партию во всем этом великом лагере магнатов составляла польская церковная иерархия. Прошли те времена, когда польская церковь удовлетворялась тем самоуправлением, какое ей было оставлено государством. Крещение Литвы и обращение Ягелло в христианство поставили ее у кормила государства, а получив доступ к управлению, иерархи церкви уже никому не позволили столкнуть себя с этой позиции. Петр Выш уступил епископство и министерство Войцеху Ястшембецу, а Ястшембец, в свою очередь, передал их Збигневу Олесницкому. В то время никто не мог сравниться с тогдашней церковной иерархией по величине имений, умственному развитию и превосходно поставленной организации.

Все устроение церкви держалось на том, что из народных масс она привлекала в свои ряды самых умных и способных людей, давала им образование, приспосабливала их к известным целям и при дальнейшем служении в зависимости от личных заслуг открывала самое широкое поприще для реализации их талантов и честолюбивых замыслов. Поэтому в ряды духовенства устремлялись способные и амбициозные молодые люди, которым судьба не позволила принадлежать по рождению к сословию магнатов.

До церемонии посвящения с ними занимались пробсты, пребендарии²²⁴, викарии и нередко каноники²²⁵, а бенефиции²²⁶ давали молодым людям достаточные средства для окончания соответствующего учебного заведения. Ведь раньше для получения высшего образования, степеней магистров и докторов нужно было ездить за границу. Университет же, основанный Казимиром в Кракове, имел юридическую направленность, а после смерти великого короля из-за разрухи, вызванной междоусобными распрями, пришел в упадок.

Поэтому церковная иерархия, став у кормила власти, начала думать о его возрождении. Верная своей исторической миссии Ядвига пожелала создать научное учреждение, в котором можно было бы готовить священников для Литвы. Умирая в 1399 году, она завещала свое имущество для основания университета, и Ягелло с душеприказчиками волю покойной добросовестно выполнил. Так с разрешения папы Бонифация IX в 1400 году возник Ягеллонский университет, состоявший из четырех факультетов – богословского, юридического, физического (так назывался медицинский факультет) и свободных наук.

Программа преподавания в университете была довольно обширной. Так называемые свободные науки включали в себя филологию, философию, политологию, естественные науки, математику и астрономию. Эти предметы преподавались по сочинениям Аристотеля, Цицерона, Птолемея и средневековых авторов. На юридическом факультете разъяснялись положения канонического и римского права, на медицинском изучались труды Гиппократа, Галена²²⁷ и Авиценны²²⁸, на богословском – Священное Писание, сочинения Петра Ломбарда²²⁹ и святого Фомы Аквината²³⁰. Причем философский факультет являлся своеобразной подготовительной школой для трех остальных.

При этом образцом для нового учреждения являлась уже не Болонья, а Париж. Вместо студенческой республики, в которой самую важную роль играла наука права и господствовал светский дух, как это было в Болонье, университет получил полумонастырскую организацию, в которой тон всему задавало богословие. Управление же университетом сосредоточилось в руках профессоров, ректора и епископа Краковского, а также канцлера.

Преподавание нередко ограничивалось чтением труда автора, на который профессор опирался. Составленные таким образом конспекты затем штудировались студентами, проживавшими в особых воспитательных учреждениях – так называемых бурсах – при помощи специальных частных прецепторов²³¹. Усвоив элементарные сведения по каждому предмету, они упражнялись в нем затем на диспутах под руководством профессоров, набираясь необходимого искусства и сноровки. Именно через эти диспуты, а не в искусстве преподавания искали себе профессора, а с ними и весь университет пути к известности и славе.

Под покровительством университета как самой высшей научной мысли по всей стране (Пултуске, Познани, Плоцке, Варшаве, Львове и т. д.) возникли низшие школы или так называемые «академические колонии», в которых по образцу философского факультета в Кракове изучались «подготовительные науки».

Таким образом, университет, имевший ярко выраженный космополитический характер, наполненный толпами молодежи не только со всей Польши, но также из Чехии, Венгрии и Германии и притянувший к себе знаменитых заграничных профессоров, во всей полноте и из первых рук сообщал польской молодежи те знания, которые имела в своем распоряжении тогдашняя наука, и сразу же менял ее узкое польское мировоззрение на общеевропейское, представительницей которого в то время была схоластическая наука, развивавшаяся под покровительством церкви.

Эту направленность образования у польской молодежи затем укрепляли путешествия. В результате, когда после продолжительного пребывания за границей поляк возвращался на родину уже зрелым человеком, он не был больше простоватой и близорукой деревенщиной пястовских времен, а представлял собой образованную и благовоспитанную личность, мысли которой устремлялись к задачам общеевропейской политики и цивилизации. Это был уже человек, стремившийся не только служить своей отчизне, но и играть более значительную роль за границей, повышая весомость польского мнения.

Самые способные и честолюбивые выпускники занимали университетские кафедры или работали в качестве секретарей в епископских и королевских канцеляриях, во главе которых тоже стояли епископы. И с этого момента уже ничто не могло помешать им в достижении самых высших почестей. Исполняя секретарские и профессорские обязанности, они получали места кафедральных каноников, а после смерти епископа сами избирали ему преемника из своей среды.

К этому следует добавить, что церковная организация не позволяла этим людям поступать произвольно, но указывала им предводителей, обеспечивала дисциплину и повиновение. Поэтому нетрудно себе представить, что церковная иерархия в Польше XV века легко захватила в свои руки кормило власти и умела им пользоваться.

Между тем свой разгром под Грюнвальдом тевтоны представляли Европе как торжество варварства, ереси и язычества над делом католической церкви и цивилизации. А указывая на себя как на защитников этой церкви и цивилизации, они просили у Запада вооруженной и денежной помощи, которая до той поры им щедро оказывалась и составляла их главную силу. В таких условиях, пока после грюнвальдского поражения орден вынужден был восстанавливать свою мощь, что быстро сделать было просто невозможно, перед Польшей встала задача сорвать с ордена маску, которой он прикрывался, и убедить Запад в том, что поляки лучше и успешнее, чем тевтоны, обращают свои победы на полях сражений в пользу церкви и просвещения.

Отличный случай для этого представился на всеобщем Констанцском соборе, который собрался в 1414 году с целью устранения ереси Гуса²³² и папской схизмы (раскола). Отправленное на собор польское посольство во главе с архиепископом Гнезненским Николаем Тромбой, принимая деятельное участие во всех его совещаниях, лучше всего доказало этим, что Польша тоже обладает людьми, которые по своему образованию смело могли состязаться с известными учеными Запада. В частности, ректор Ягеллонского университета Павел Влодковиц ни в чем не уступал знаменитому ректору Парижского университета Жану Херсону. Он представил на рассмотрение собора утверждение о том, что язычников не следует обращать в веру мечом, отстоял это мнение и, выступая с великолепными речами и трактатами против сторонников ордена, добился принятия собором декрета, осуждавшего доктрину тевтонов.

Тогда же Анджей Ласкарз²³³, усиленно работавший над устранением папского раскола, с разрешения всего собрания торжественно провозгласил принцип верховенства собора над папою и существенно содействовал выбору нового, всеми признанного папы Мартина V. Неизгладимое впечатление произвело также выступление польской миссии против тевтонских рыцарей, поддержанное появлением крещеных жемайтов и киевского митрополита, желавших объединиться со Святым Престолом. В результате собор приказал тевтонским рыцарям реформировать орден и оказывать помощь христианским королям в борьбе с неверующими. Одновременно высокое собрание высказало похвалу Ягелло за распространение католической веры и решило основать епископство в Жмуди.

Не удовлетворившись этим, поляки потребовали осуждения как еретического пасквиля, составленного неким Фалькенбергом против Ягелло в защиту ордена и оскорблявшего достоинство короля. Комиссия, избранная собором, признала этот пасквиль ложным и еретичным. Однако начавшаяся полемика между Павлом Влодковицем и Фалькенбергом не позволила собору прийти к окончательному решению. А когда папа римский, стремясь примирить Польшу с орденом, отказался утвердить решение комиссии по пасквилю, польское посольство в лице Павла Влодковица на заключительной сессии собора подало апелляцию и потребовало вынести вопрос на следующий собор.

Мартин V осудил обжалование решения папы римского, но, считаясь с оскорблением Ягелло в деле веры, все же назначил комиссию для расследования этого вопроса, которая осудила пасквиль, но не признала его еретическим. В 1424 году папа утвердил этот приговор, а Фалькенберг, освобожденный из тюрьмы, его оспорил.

В целом, хотя польская миссия и не достигла всего, чего хотела, ее действия на соборе пошатнули фундаментальные основы и миссию ордена. И для Польши, по мнению Запада, это явилось второй победой над тевтонами, подобной той, которую поляки одержали под Грюнвальдом. Но на этот раз им удалось ее добиться силами своей церковной интеллигенции.

Масса польского народа отнюдь не благосклонно относилась к церковной иерархии. Эти народные массы с завистью смотрели на свободы, которыми обладало духовенство в отношении общественных повинностей, негодовали и протестовали против чрезмерных поборов в виде взимания церковной десятины и против вмешательства церковных судов в светские дела. Причем чем беднее был человек, тем больше он завидовал тому достатку, в котором жило духовенство. Наконец, простые люди просто не понимали церковной политики, которая неоднократно выходила за узкие рамки народных интересов.

Однако оппозиция могла сформироваться только из числа политически зрелых магнатов, где она и зародилась. Сначала оппозиционно мыслящих людей было очень немного, но затем стала формироваться все более многочисленная партия, представители которой открыто порвали с политикой церкви и выступили против ее засилья и космополитической направленности. Поддерживаемые низшими народными слоями, они попытались сформулировать программу, как им казалось, более народной политики и взять власть в свои руки.

Создать такую прогрессивную программу оказалось нелегким делом, так как решению двух великих задач – соединению с Литвой и борьбе с орденом, которые провозгласила церковная иерархия, противопоставить что-либо новое было трудно. Поэтому оппозиции оставалось лишь ждать удобного случая. И такой случай представился благодаря новому историческому и религиозному движению, вышедшему из Чехии и потрясшему всю Европу, – гусизму²³⁴.

Великолепие соседней Польши, соединившейся с Литвой, и ее триумф в Грюнвальдской битве заставили чешский народ еще более болезненно ощутить тяготы немецкого господства. Поэтому в Чехии шла подготовка к борьбе славян против онемечивания. И пламя этой борьбы вспыхнуло со всей силой, так как в ней к национальному элементу примешался религиозный.

Это были времена смутного раздвоения в лоне католической церкви, когда двое пап, один сидя в Риме, а другой в Авиньоне, уже с 1378 года осыпали друг друга взаимными проклятиями, а духовенство, предавшись решению политических вопросов, забывало о своих церковных обязанностях. При этом алчность священников приводила к лихоимству и злоупотреблениям.

Более трезво мыслящие духовные лица с трепетом смотрели на все это, и во всей церкви слышались требования реформы. В результате в Пизе прошел Вселенский собор, но он закончился без результатов, и тогда было объявлено о созыве Констанцского собора²³⁵. Однако более горячие головы не захотели ждать постановлений собора, не веря в их действенность, и начали самовольно провозглашать реформу, разжигая мыслями о ней толпы людей.

Сильнее всего такой голос раздавался в процветавшем тогда Пражском университете из уст Яна Гуса. А когда Гус, обличенный на соборе в ереси, защищая свои требования, умер на костре, то вся Чехия поднялась на восстание, и чешский народ в неудержимом порыве снес вместе со своей церковной иерархией и все влияние немецкой империи, поддерживавшей эту иерархию.

Под гуситскими лозунгами чехи одержали блестящие победы над угнетавшим их до той поры немецким миром, высоко подняли знамя славянской независимости и, не имея отечественной династии, предложили трон победителю в Грюнвальдской битве Ягелло. Все шло к тому, что под его могущественным скипетром должны были улечься не только разъяренные чешские страсти, но и сформироваться новая организация, а два братских народа соединиться в одно славянское государство в самом сердце Европы.

Такая перспектива была слишком важна и увлекательна, чтобы не найти доступа к помыслам и чувствам поляков. Ведь память о близком родстве с чехами жила в сознании польского народа, а чешский язык являлся настолько близким к польскому, что поляки без труда понимали чешских проповедников. К тому же ненависть к немцам объединяла оба народа лучше, чем что-либо другое. Не случайно на полях под Грюнвальдом вместе с польской лилась и чешская кровь.

В результате гусизм делал устрашающие успехи в рядах низшего духовенства и рыцарства. А затем за него ухватились и некоторые не расположенные к церковной иерархии паны, которые под лозунгом соединения Чехии с Польшей образовали особую партию, все более открыто выказывавшую свою приязнь гуситам.

Польская церковь оказалась в трудном положении. Но если для нее и были свойственны колебания и нерешительный образ действий, то ни минуты не колебался новый вождь всей церковной партии Збигнев Олесницкий, который твердо, не отступая ни на шаг, осуществлял намеченную программу. Ягелло, обязанный ему своим спасением во время Грюнвальдской битвы, сделал его своим секретарем и открыл дорогу к почестям. Но честолюбие молодого секретаря простиралось намного дальше – он только и мечтал о том, чтобы уничтожить влияние Витовта, завладеть помыслами короля и самому управлять Польшей.

Достигнуть же этой цели он мог лишь в том случае, если бы ему удалось стать единственным представителем церкви в Польше. Поставив интересы церкви выше интересов государства, он намеревался во имя этого высшего могущества захватить власть и потребовать покорности от панов, князей и самого короля.

Такое смелое предприятие сокрушило бы каждого человека, не имеющего той неумолимой последовательности и беззаветности, того дара овладевать людскими помыслами, какими обладал Олесницкий. Он не побоялся решительно выступить за главенство церкви и тем самым отвратить от себя Ягелло, поскольку хорошо знал честолюбивые устремления и вместе с тем бесхарактерность короля, понимая при этом, что подчинить себе Ягелло сможет лишь тот, кто лучше и решительнее будет внушать ему уважение. А что могло больше импонировать Ягелло, как не могущество церкви?

Ее король станет ненавидеть, начнет на нее жаловаться и сетовать по любому поводу, но он будет ее бояться и слушаться. В результате в ходе тяжелой борьбы Олесницкий смог обойти намерения противного лагеря и, войдя в 1423 году в ближайший круг короля как краковский епископ, уже не выпускал польскую политику из-под своего влияния.

Идея соединения Чехии с Польшей, несомненно, была великой, но требовала от поляков больших жертв. Ведь при переходе на сторону гуситов Польша немедленно утратила бы в католическом мире то важное положение, которое она в нем занимала, потеряла бы свой блеск, что покрывал ее благодаря польским епископам на Констанц – ском соборе, и лишилась бы тем самым самой надежной опоры против Тевтонского ордена. Исполняя доселе просветительскую миссию на Литве, указывая на результаты своей миссии и деятельно возвышая голос по вопросам осуществления легальной реформы церкви, Польша морально уничтожала орден, лишала его помощи со стороны христианского мира и обрекала на медленную смерть.

Однако если бы Польша дала повод заподозрить ее в гуситской ереси, то тем самым она обратила бы на себя крестовые походы Запада и помогла бы возродиться сокрушенному, но до конца еще не побежденному ордену. Более того, вмешиваясь в чешские дела, Польше поневоле пришлось бы отвратить свое внимание от только что обращенной и находившейся в еще слабой связи с ней Литвы. Разве могла бы она в этом случае успешно обуздывать становившиеся все более и более очевидными стремления Витовта к полной самостоятельности?

Польская церковная иерархия отлично понимала все это и имела в данном обстоятельстве важный повод для отстранения от гуситского вопроса. Однако один лишь повод не мог окончательно решить возникший вопрос. Ведь, сознавая свою силу, Польша могла не страшиться войск всей Европы и одновременно не выпускать литовские дела из своих рук. Вместе с тем объединение с чешскими гуситами однозначно подорвало бы ту силу, на которую опиралось польское правительство, – гуситское движение неизбежно сообщилось бы Польше и обратилось бы против церковной иерархии. К тому же Польша не имела достаточно сил, чтобы одолеть ту страшную смуту, ареной которой стала несчастная Чехия, так как среди польского народа тоже существовали самые разрушительные элементы, которые открыто сочувствовали гуситскому движению и только ожидали сигнала для выступления.

Поэтому следовало выждать, пока в Чехии пройдет первое возбуждение, улягутся страсти, исчезнут крайние партии, а когда настал бы момент всеобщего утомления, возвращения к мирному труду и наступила необходимость сделок с Римом, то Польша, сохранив свои силы, могла с успехом выполнить свою роль. Ведь и тогда элементы порядка в Чехии должны были опереться на консервативную и родственную Польшу.

Таковыми являлись важные и благоразумные причины, которые удержали польскую иерархию от участия в гуситском вопросе.

В 1420-м и в следующем году чешские гуситы несколько раз присылали посольство к Ягелло, предлагая ему чешскую корону. Искушение было велико, славянская политика находила отклик в сердцах всего народа, а во главе ее стал сам великий князь Литовский Витовт.

Великий вождь, отличившийся в Грюнвальдской битве, был отличным администратором и искусным дипломатом. Ведь длительное пребывание при дворе тевтонов способствовало развитию природных способностей, расширило его узко литовский кругозор до общеевропейского масштаба и научило ценить силу тогдашней западной цивилизации. Помирившись с Ягелло и будучи поставленным у кормила власти в Литве, Витовт умел не только соблюдать данные заветы и помогать Польше в разгроме общего врага в лице ордена, но и ставить перед собой великие задачи. Эти задачи он видел в том, чтобы вырвать свою страну из объятий Востока и навсегда ввести ее в сообщество цивилизованных европейских государств, в состав так называемой «христианской Речи Посполитой». Причем только один Витовт мог успешно выполнить такие задачи, что он и сделал.

Он стремился создать сильное государство, которое держалось бы на разумном основании, то есть на западной цивилизации, и на достижение этой цели направлял всю свою политику. До того времени Литва складывалась из целого ряда маленьких княжеств, которыми почти независимо владели многочисленные потомки Гедимина. Поэтому, стремясь к успешному осуществлению реформ, Витовт вынужден был начать с объединения страны под одной великокняжеской властью, а для этого или лишить власти всех удельных князей, или подчинить их себе и обязать повиноваться ему в качестве простых чиновников.

Формируя единое государство, Витовт в то же время создавал ему сильную опору в лице литовцев. Но делал он это не для того, чтобы придать ему единообразный литовский характер, и не для поднятия приходившей в упадок литовской народности, чтобы вдохнуть в нее новую жизнь, а по той причине, чтобы литовцам легче было приобщиться к западной цивилизации, которая открывалась для них вместе с принятием христианства. Поэтому Витовт и являлся самым ревностным распространителем католической веры среди литовского племени, помогал в 1387 году Ягелло, а в 1413 году обратил в христианство Жмудь, привлекая тем самым на свою сторону поляков и усердно помогая в осуществлении их политики, которая способствовала возвышению Литвы. Для этого в Городельской унии он добился полного уравнивания литовских бояр-католиков с польскими панами, ввел должности по польскому образцу, начал заселять немцами города и устраивать их на немецкий манер, а также всеми способами поднимать земледелие, торговлю и промышленность.

Более трудную задачу Витовту пришлось решать в отношении русского населения, составлявшего значительную часть его подданных. Ведь оно, хотя и являлось христианским, исповедовало православие, имело свою старинную цивилизацию и еще совсем недавно заправляло всем в Литве, считая столицу государства Вильно одним из своих главных центров.

Притеснять русских Витовт не смел и не мог. Поэтому он стремился примирить их с новым порядком, для чего защищал свои верховные права на Псков и Новгород, занял Смоленск и так ослабил Московию, что его русские подданные перестали на нее оглядываться и начали искать возможности удовлетворения своих стремлений в пределах литовского государства. Витовт же старался облегчить им эту задачу, для чего учредил или, скорее, восстановил особую, независимую от Москвы, митрополию в Киеве. Но это был только первый шаг.

Вторым шагом должна была послужить уния Восточной церкви с Римом, которая направила бы русских в объятия Запада, уравняла бы и тесно связала их с католическим литовским элементом. А это, в свою очередь, позволило бы Литве стать равноправным членом среди католических государств Европы.

Витовт не случайно отдавал унии все свои силы, для чего в 1418 году отправил митрополита Киевского на собор в Констанц. Ради нее он отодвинул даже на второй план борьбу с орденом и сблизился с помогавшим тевтонам императором Сигизмундом Люксембургским, заключив с ним мир и примирив его с Польшей в городе Любло²³⁶ в 1412 году.

Однако это не помешало новой войне Польши с орденом в 1414 году. Но она вскоре прекратилась, и спор между поляками и тевтонами передали на рассмотрение третейского суда собора. В этом деле Витовт тоже принял самое деятельное участие, для чего нашел себе в Польше ревностного помощника в лице честолюбивого епископа Познаньского Войцеха Ястшембца, для которого благодаря своему влиянию у Ягелло он добился сана епископа Краковского и должности канцлера.

Тем не менее политика сближения Польши с Сигизмундом Люксембургским потерпела полное фиаско. Ведь Констанцский собор не провел церковную унию и не решил спор с орденом. А выбранный третейским судьей Сигизмунд, подкупленный тевтонами, в 1420 году во Вроцлаве вынес вердикт в ущерб Польше и Литве, не присудив им ни Поморья, ни Жмуди.

Такое вызвало в Польше страшное негодование в отношении Сигизмунда, а вместе с ним и против проводника тогдашней политики канцлера Ястшембца. Ленчицкий съезд, проходивший в 1420 году, на котором чешское посольство должно было получить ответ Ягелло относительно его призыва на чешский трон, отдал канцлера под суд за то, что тот отдал тяжбу с орденом на рассмотрение Сигизмунда и безропотно согласился с его решением.

Витовту с большим трудом удалось избавить своего выдвиженца от суда, но его гордость оказалась при этом сильно уязвленной. Поэтому он в корне изменил свою политику и из друга императора Сигизмунда, бывшего одновременно королем Чехии, превратился в его заклятого врага.

На вроцлавское решение надлежало ответить – Ягелло согласием на принятие чешской короны, а Витовту – вступлением в истребительную войну с орденом. С этой мыслью Витовт и стал во главе партии, благоволившей в Польше гуситам.

Когда же Ягелло стал медлить с принятием чешской короны, Витовт принял ее сам и отправил в Чехию в качестве своего заместителя князя Сигизмунда Корибутовича²³⁷ с пятью тысячами рыцарей. Ягелло же с канцлером Ястшембцем смотрели на эту экспедицию сквозь пальцы. Из Польши к чехам приходили многочисленные подкрепления, а их посольству в надежде не отказывали. И все это делалось лишь для того, чтобы держать императора Сигизмунда Люксембургского в узде. Ведь Ягелло чешскую корону так и не принял и все силы Польши делу Чехии не посвятил.

После же того, как Сигизмунд Корибутович не сумел удержаться в Чехии, а Витовт утолил жажду мести беспримерным опустошением орденских земель в 1422 и 1423 годах и по Мельницкому миру добился от ордена окончательного отказа от посягательств на Жмудь, а положение Ягелло и Витовта в католическом мире вследствие их двусмысленной политики в отношении Чехии зашаталось и орден благодаря этому начал вновь поднимать голову, Витовт окончательно отступился от Чехии. Ягелло же в 1423 году заключил с императором Сигизмундом сделку, согласно которой Польша должна была порвать связь с Чехией, а взамен этого развязывала себе руки в отношении ордена, которому до той поры Сигизмунд помогал.

Вследствие этого представитель политики Витовта в Польше Ястшембец потерял силу и был перемещен на гнезненскую архиепископскую кафедру, что отдалило его от Ягелло и королевского двора. Его место в качестве епископа Краковского занял Олесницкий, в намерения которого входило оказать помощь Сигизмунду в подавлении чешских еретиков, а взамен этого получить Силезию.

Поэтому Ягелло начал готовиться к великому совместному с Сигизмундом, как королем Чехии, походу на чешских гуситов. Но этому, в конце концов, помешал Сигизмунд, который на уступку Силезии не соглашался, а польской интервенции в Чехии опасался. Зато в самой Польше все симптомы гусизма и его сторонники стали подавляться со свойственной церковникам беспощадностью.

Синод, проведенный под руководством примаса²³⁸ Николая Тромбы²³⁹ в 1420 году в Калише, систематизировал и собрал воедино законы польской церкви, а также ужесточил и укрепил дисциплину всего духовенства. Были приглашены инквизиторы, специализировавшиеся по гуситской ереси, а в 1424 году в городе Велюнь издан указ Ягелло, который рассматривал ересь как оскорбление королевского величества. Еретиков было приказано хватать и наказывать. Полякам, которые вместе с Сигизмундом Корибутовичем отправились в Чехию, приказали вернуться. Причем возвращавшиеся подвергались экзаменации у епископов или инквизиторов. При этом сторонникам гусизма пригрозили конфискацией имущества и лишением шляхетского звания. Прекратили даже экспорт товаров в Чехию. Для осуществления же этих мероприятий была создана своего рода конфедерация, то есть универсальный союз знати и городов во главе с королем и Витовтом.

Однако согласие на все это шляхты, сопротивлявшейся церковной иерархии, требовалось купить, и Олесницкий нашел подходящую цену в вопросе наследования престола после Ягелло. Дело заключалось в том, что в 1385 году Ягелло женился на Ядвиге как избранный польский король с правом передачи наследства своим потомкам. В таком качестве он был коронован и выдавал привилегии. После смерти Ядвиги его королевские династические права были признаны без новой коронации. Поэтому он был настолько убежден в своих правах, что, когда у него от второго брака с внучкой Казимира Великого Анной Цельской родилась дочь Ядвига, решил передать ей престол, выбрав ей в мужья сына маркграфа Бранденбургского Фридриха Гогенцоллерна, выросшего в Польше. Это намерение потеряло смысл, когда от четвертого брака с Софьей Голыпанской у Ягелло родился сын Владислав, право наследования которого не подлежало сомнению.

Тем не менее польские церковные и светские паны, помня о порядке престолонаследования после Казимира Великого и Людовика Венгерского и полученной при этом выгоде, за признание правопреемства сына Ягелло потребовали выплат в виде расширения привилегий, найдя в этом горячую поддержку у Олесницкого.

Королю поставили условия, соединявшие в себе выданные Ягелло при вступлении на престол привилегии шляхте и духовенству, но расширенные в пользу церкви, что свидетельствовало об установлении союза между церковной и светской иерархиями. Взамен этого в 1425 году было согласовано наследование сына Ягелло. Однако его восхождение на престол напрямую зависело от предварительного утверждения привилегий.

Когда же у короля родился второй сын Казимир, то паны стали оговаривать себе право выбора между сыновьями, из-за чего престол из наследственного превращался в выборный. Ягелло сопротивлялся этому с редкой решимостью и хотел сохранить наследственность королевской власти, которая и без того уже была нарушена в Польше. А для этого он решил противопоставить полякам альтернативу, грозя в случае отказа признать наследного литовского правителя королем разрывом унии с Литвой.

Спор между королем и магнатами под предводительством Олесницкого стал настолько острым, что Ягелло согласился на коронацию Витовта как короля Литвы, но с условием, что после его смерти корона перейдет сыну Ягелло.

В 1429 году Витовт пригласил на большой съезд в Луцке императора Сигизмунда, Ягелло и многих других князей, а также панов, где Олесницкий от имени поляков заклеймил предполагаемую коронацию Витовта как нарушение присяги и действие, которого Польша позволить себе не может. Делегаты разошлись в большом раздражении. При этом поляки дошли до того, что предложили Витовту корону Польши, чтобы отговорить его от литовской короны, но тщетно. Тогда они стали охранять границу, чтобы воспрепятствовать передаче короны, которую император Сигизмунд должен был послать Витовту. Ягелло же, попав в весьма трудное положение, пошел с польскими панами на компромисс и 30 марта 1430 года выдал в Вильно желаемую ими привилегию. В ответ паны отказались от требования о том, чтобы приход к власти сына Ягелло напрямую зависел от предварительного утверждения привилегий.

Это не решило вопроса о коронации Витовта, и Ягелло для разрешения этой проблемы направился в Литву, но смерть Витовта оборвала честолюбивые замыслы великого князя. В результате великокняжеская власть вернулась к Ягелло. Однако он не сохранил ее за собой, а сразу передал своему младшему брату Свидригайло. Тот же со всей беспощадностью поддержал идею полной независимости Литвы и с этой целью связал себя союзами с валахами, татарами и готовым всегда воевать с Польшей Тевтонским орденом. И если Витовт, стремясь к литовской короне, опирался в основном на католических литовцев, то Свидригайло, не имея этой опоры, искал ее в русском элементе.

Войдя в состав Литвы, а вместе с ней и Польши, русские на своих землях сохранили полную независимость своей религии, права и национальную идентичность, но потеряли политическое влияние, которым они пользовались при дворе великих князей Литовских, так как возможность оказания такого влияния была дарована только подлинным католикам – литовцам.

Такое их сильно озлобило, а вопросы, возникавшие в Подолье и Волыни, только подливали масла в огонь. Эти районы, где защита от татар и колонизация стали главными задачами поляков, все больше и больше подпадали под польское влияние, и поэтому сразу же после смерти Витовта польские магнаты захватили оставленное ему в пожизненное владение Подолье.

Началась война, в результате которой Волынь осталась при Литве, а Подолье удержали за собой поляки. Этим не замедлили воспользоваться тевтонцы и устроили опустошительный набег на Куявы и Великую Польшу. Тогда младший брат Витовта князь Стародубский Сигизмунд с помощью католических литовцев и с согласия Ягелло в 1432 году сбросил Свидригайло с великокняжеского престола, вынудил его бежать и сам занял этот трон на основании актов, выданных по согласованию с польскими уполномоченными, направленными в Вильно под руководством Олесницкого.

Одним из этих актов являлась новая уния, которая, преодолев недавние споры, признала Сигизмунда великим князем до конца его жизни и под властью польского короля. После же смерти Сигизмунда Литва переходила к королю, его потомкам и короне Польши. Подолье закреплялось за польской короной, а Волынь должна была присоединиться к ней после смерти Сигизмунда.

Другим был акт польских уполномоченных, дающий русским князьям и боярам права литовских бояр и допускавший их к литовско-польским гербам. На его основании Сигизмунд в 1434 году издал привилегию, явившуюся важным шагом на пути к уравниванию в правах русских раскольников. Однако она не предоставила им возможности участия в управлении государством²⁴⁰.

После издания этих актов война Сигизмунда со Свидригайло продолжалась, поскольку за Свидригайло встали русские элементы литовского государства при поддержке тевтонов. Среди этих боев поляки тоже организовали ответный поход на земли ордена. Однако исход войны со Свидригайло определился только в 1435 году, уже после смерти Ягелло.

В кровопролитном сражении на реке Святой Сигизмунд при помощи поляков разгромил Свидригайло и поддерживавших его ливонских рыцарей. Эта победа положила конец русскому сепаратизму в Литве и разрушила опасную для Польши коалицию этого элемента с Тевтонским орденом. Свидригайло отказался от власти в Литве и, принеся в Волыни присягу на верность Польше, обеспечил себе владение этой землей. Орден же заключил в 1435 году в Бресте-Куявском вечный мир и, отказавшись от всех своих заговоров с соседними странами против Польши, перестал быть опасным.

В конце правления уже дряхлого Ягелло Олесницкий зашел так далеко, что потребовал, чтобы в 1433 году король в Кракове издал привилегию. В ней оговаривался принцип, согласно которому церковный суд был компетентен не только в вопросах веры, но и имел право оспаривать вопросы, касавшиеся взимания десятины, движимого и недвижимого церковного имущества, а также дела, связанные с эксцессами против духовенства. При этом оговаривалось, что церковный суд определяет наказание в виде предания анафеме, а казни остаются в ведении старост, которым предписывалось конфисковывать имущество отлученных от церкви, которые это отлучение игнорировали.

Привилегия пошла еще дальше, так как дала духовенству право накладывать анафему даже на старост, которые этой обязанностью пренебрегали. Таким образом, король не только отказался от влияния на эти вопросы, но и подчинил церкви органы своей собственной исполнительной власти.

Возможно, Олесницкий не предполагал, что его политика в вопросе престолонаследия и привилегий для духовенства и знати, ослаблявшая королевскую власть, обернется против него самого, когда после смерти Ягелло согласно последней воле умершего вознамерился захватить опеку над малолетним королем.

Не успел Ягелло в 1434 году скончаться²⁴¹, как элементы, не расположенные к церковной политике, организовались в мощную партию и начали грозную борьбу с этой политикой, главным представителем которой являлся Олесницкий. И если Збигнев на познаньском и краковском съездах выступал за то, чтобы королем был признан восьмилетний Владислав III, то оппозиция, во главе которой стояли такие вельможи, как Спытко из Мелыптына, Дерслав из Рытвян, Ян Страш и Авраам Збонский, собралась на съезд в городе Опатув и выставила кандидатуру Земовита Мазовецкого.

По отношению к недавно заключенным с умершим королем трактатам это являлось незаконным и аполитичным предложением, которое поэтому немедленно провалилось и только способствовало дальнейшему возвышению Олесницкого. А вот сторонники гуситов в вопросе коронации Владислава проявили большее искусство.

Предлагая вместо Олесницкого в регенты Земовита, они нашли в последнем такую поддержку, что Олесницкий, не желая допустить Земовита, сам отказался от регентства. На время малолетства короля для каждой земли из числа шляхтичей и горожан были определены «провизоры». При этом Олесницкий рассчитывал, что управлять множеством этих «провизоров» ему будет легче, чем ранее контролировать недальновидного Ягелло.

Однако необходимо было разоружить оппозицию, сильнейшим оружием которой являлся вопрос о взимании десятины, угнетавший в целом все шляхетство. Поэтому Олесницкий не пошел навстречу требованиям духовенства, которое с редким ожесточением отстаивало свои права на десятину, а встал на путь компромисса.

На съезде духовенства и шляхты 6 декабря 1434 года его проект договора был фактически реализован. Но приняла его только Малая Польша, то есть Краковская епархия самого Збигнева, а Великая Польша – нет, так как местная шляхта в ней твердо придерживалась постановлений, некогда принятых архиепископом Ярославом, а духовенство провозгласило, что этот акт был навязан архиепископу и поэтому является недействительным. В результате договор не охватил всю территорию Польши, чем не замедлили воспользоваться подрывные элементы из числа сторонников гусизма.

Не успели одолеть Свидригайло и заключить мир с орденом, о чем уже говорилось выше, как чешский вопрос вновь поднялся, причем с невиданной до той поры силой. В 1437 году умер последний из дома Люксембургов законный король Венгерский и Чешский Сигизмунд, после смерти которого династия Габсбургов в лице его зятя Альбрехта²⁴² впервые предъявила притязания на обе короны. Однако чехи, опасаясь онемечивания, стали усиленно просить прислать им второго сына Ягелло Казимира.

К тому времени внутренние чешские отношения уже изменились – умеренная партия после страшных потрясений все-таки одержала верх над крайними еретиками и, заключив с открывшимся в 1431 году Базельским Вселенским собором компромиссное соглашение (так называемые «компактаты», от латинского «договариваться»), смогла согнать с себя признаки ереси и укрепить свое положение. Поэтому перед Польшей встали вопросы: должны ли поляки при столь выгодных условиях отступиться от чешского дела? Не следовало ли бросить на весы все могущество Польши и осуществить великую идею славянского единства?

Однако, несмотря на то что весь народ с жаром проникся этой мыслью, церковная иерархия во главе с Олесницким стала железною стеною, преграждая любое соединение с чехами. Ведь переход на сторону чешского дела вел к победе гуситской партии в Польше и неизбежно подорвал бы главенствующее положение церковной иерархии, которое она ни за какую цену не хотела из своих рук выпускать.

Олесницкий не мог помешать походу Казимира Ягеллончика за чешской короной, но, лишив его основательной поддержки, не допустил, чтобы этот поход достиг своей цели. В результате Альбрехт удержался в Чехии, а Казимир вынужден был уступить. Тогда в Польше грозным пламенем вспыхнуло раздражение против иерархии и Збигнева Олесницкого.

В 1438 и 1439 годах возникли две конфедерации – одна под предводительством Збигнева, а другая под знаменами Спитека из Мельштына²⁴³. Однако счастье улыбнулось лучше организованной иерархии. В кровопролитном сражении при Гротниках гуситско-чешская партия была разбита, а сам Спитек из Мельштына геройски погиб на поле боя. Замки гуситских панов брались штурмом, имения отнимались, а гуситское духовенство, как еретическое, сжигалось на кострах. Таким образом, хозяином положения стал Збигнев Олесницкий.

Теперь, после полного поражения соперников, Олесницкий мог подумать об осуществлении своих обширных замыслов и планов. При этом они опирались не на использование той народной и племенной силы, какую давало Польше ее близкое родство с соседними славянскими народами, а на цивилизаторскую мощь католической церкви. Принятие славянской идеи, несомненно, отдалило бы Польшу от римской церкви, охватывавшей тогда германо-романские народы, и принудило бы ее или сблизиться с православной церковью, или заняться поиском какого-нибудь среднего вероисповедания. Однако от подобной перспективы Олесницкого бросало в дрожь. Причем не только по религиозным, но и политическим соображениям. Ведь он считал, и в этом ему трудно отказать в справедливости, что только власть католической церкви может стать настоящей школой политической жизни для этого славянского, а следовательно, слабого и непокорного народа.

Поэтому первым и основным пунктом в великой программе краковского епископа являлось установление самой тесной, насколько это было возможно, связи с церковным движением на западе и юге Европы. Ради этого Олесницкий, не колеблясь, лично возглавил великое посольство, которое в 1434 году отправилось на Вселенский собор, созванный в Базеле. Когда же смерть Ягелло, сделавшая необходимым его присутствие в Польше, внезапно заставила Олесницкого вернуться, то он передал председательство познаньскому епископу Станиславу Целеку, не переставая, хотя и издали, руководить посольством.

На Базельском соборе польская интеллигенция еще теснее, чем на Констанцском, установила непосредственные отношения со всем собравшимся на нем цветом западной науки и просвещения, после чего начался живой обмен мыслями и завязалась почтовая переписка. При этом вместе с вернувшимися с собора поляками у нас появилось множество ранее неизвестных в Польше научных сочинений. Причем не только схоластического содержания, но и в области классической литературы, уже возрождавшейся на юге.

Таким образом, связь с церковным движением Запада явилась важным культурным фактором, благодаря которому в Польше XV столетия появилась своя первая и сравнительно высокоразвитая письменность. Этой письменностью она была обязана известным правоведам Станиславу из Скальбмежа²⁴⁴, Павлу Влодковицу²⁴⁵, Яну Эльготу²⁴⁶, Бенедикту Гессу, Фоме из Стшенпина²⁴⁷ и целому ряду богословов, в том числе Яну Канту²⁴⁸, святому Исае Бонеру, Матвею Краковскому²⁴⁹ и Николаю из Блоньи, философам-схоластикам Яну из Глотова²⁵⁰ и Михалу из Вроцлава, математику и астроному Войцеху Брудзевскому²⁵¹ и, наконец, великому статистику и историку Длугошу.

«Благотворительные книги», написанные Длугошем со статистикой краковской епархии, не только делают честь самому автору, но и тогдашней церковной администрации, а его «История Польши», изложенная в восьми томах, не имела себе равной во всей Европе того времени. Страдая недостатком точной критики (еще неизвестной в XV в.) в первой своей части, этот труд отличается, однако, всесторонним использованием источников.

Во второй же части Длугош повествует о тех временах, в которых жил сам, или о событиях, услышанных им от очевидцев, и прежде всего от своего высокого покровителя Олесницкого (до 1480 г.). Несмотря на апологетику политики Олесницкого, его «История Польши» возвышается над другими трудами не только по своему исполнению, но и по пониманию тех явлений, которые представляют собой развитие нации и существенное содержание ее истории.

Побуждая поляков принимать деятельное участие в общем движении католической церкви, Збигнев Олесницкий прежде всего старался обеспечить за Польшей ту самостоятельность, какая допускалась принципами церкви, а затем приобрести для нее влиятельный голос в решении самых важных для него интересов. Причем этому способствовали обстоятельства, крайне печальные в иных отношениях. Так, Базельский собор, энергично приступив к насущной в то время внутренней реформе церкви, натолкнулся на решительное сопротивление со стороны папы Евгения IV.

Тогда возобновилась борьба между двумя принципами. Один из них признавал верховную власть за самим папой и низводил Вселенский собор до роли ближайшего папского совета, а другой признавал эту власть за собором, на котором папа должен был только председательствовать.

Это была принципиальная борьба, потому что от ее исхода зависело, станет ли католическая церковь в своей организации и обрядности учитывать особенности и нужды различных народов или же введет полное однообразие даже в самых мелких частностях по образцу, составленному итальянцами. Так как на соборе, заседавшем в Базеле, итальянское духовенство, стоявшее за церковную централизацию, находилось в меньшинстве, то папа старался расположить собор поближе к себе и подчинить своему влиянию, а затем перенести его в Феррару, а потом во Флоренцию.

Впрочем, за этим призывом пошла только часть прелатов. Громадное же их большинство, оставшись в Базеле, высказалось за главенство собора над папой и, низвергнув Евгения IV со Святого Престола, в 1439 году возвело на него Феликса V и продолжило заседания. Тогда часть католических стран стала на сторону одного папы, а другая – на сторону другого. Олесницкий же, приняв первоначально сторону Евгения, впоследствии перешел в ряды сторонников собора, начав поддерживать избранного им Феликса. По его поручению профессоры Краковского университета изготовили трактат о главенстве собора над папой и о законности власти Феликса V. Олесницкий прислал его вместе с торжественным заявлением о подчинении собору и Феликсу V, и этот трактат был признан самым лучшим и наиболее основательным из всех, предложенных собору.

Однако немного спустя, уже в 1444 году, Олесницкий пошел дальше. Видя, что Евгений IV не теряет своих сторонников и наряду с Феликсом V добивается его благосклонности, он вместе со всей Польшей принял так называемую «нейтральную систему», то есть, признавая Базельский собор, не встал на сторону ни одного из враждебных друг другу пап, ожидая момента, когда собор положит конец папской схизме. Тем самым ему удалось добиться того, что польская церковь стала вполне самостоятельной и сама решала свои дела в последней инстанции. При этом Польша и в особенности Краковский университет дольше всех отстаивали принцип главенства собора над папами, противившимися этому.

Кроме того, с помощью католической церкви перед Польшей открылась возможность на церковной почве продолжать свою миссию на Востоке. Но насколько легко удалось Польше сблизиться с католической Литвой, настолько же трудным оказалось продвижение ее влияния на восток, где в православной Руси, опасавшейся распространения католицизма, она встречала огромное сопротивление. Вместе с тем подходящую политику по отношению к русским продемонстрировал еще великий администратор Витовт. Только организация православной церкви на Руси в одно самостоятельное целое и дарование ей в Польше и Литве полного равноправия с католической могли уничтожить опасения русских, создать для них внутри государства центр свободного развития и по-настоящему привлечь их умы и сердца.

Между тем вследствие опасности, грозившей православной церкви в Константинополе со стороны турок, между Римом и Константинополем уже давно начались переговоры о церковной унии, которую Витовт деятельно, но безрезультатно поддерживал на Констанцском соборе. Теперь же нашелся ревностный проповедник унии в лице киевского митрополита Исидора.

В результате в 1439 году во Флоренции была утверждена уния, по которой православная церковь признала верховную власть папы, но сохранила всю свою обрядность. Однако, когда Исидор, как папский легат, приехал в Литву, чтобы претворить унию в жизнь, Русь разделилась на два лагеря. Причем один из них нашел опору в Москве, а другой тщетно стал искать поддержку в католическом духовенстве и литовском правительстве. При этом вильновский епископ Мацей, выступавший на стороне Базельского собора против папы Евгения IV, заключившего унию на соборе во Флоренции, вместе с правившими от имени малолетнего Казимира литовскими панами не признавал преимуществ унии, при которой за православием сохранялась своя церковная иерархия и отдельный обряд. Наоборот, он видел в ней лишь источник внутреннего раздора, которым могла воспользоваться Москва для защиты православного вероисповедания.

Посреди этих событий пришло время для решения другой задачи, для которой Олесницкий готовил Польшу и накапливал все ее силы на протяжении двадцати лет. Оставив в покое орден и отложив чешские дела, он помирился с Литвой, чтобы обеспечить с ее стороны свой тыл и обратить все польские силы на великую и предназначенную самой историей борьбу с полумесяцем.

Уже в течение ста лет на юго-востоке Европы собиралась сильная гроза. Дикое племя турок заняло место арабов и, приняв их веру, во второй половине XIV века обосновалось на Балканском полуострове. Сокрушив в страшной битве на Косовом поле в 1389 году²⁵² южное славянство, оно под предводительством султанов готовилось нанести смертельный удар по Константинополю и захватить всю христианскую Европу.

Византийские императоры умоляли о помощи, и папа Евгений IV ускорил принятие флорентийской унии, а также призвал к крестовому походу. Тем не менее турецкий шторм обрушился на стены соседней с Польшей Венгрии, но до самой Польши еще не дошел. Поэтому Олесницкий решил его предупредить и одолеть турок в их собственном гнезде.

Юный, но уже геройский Владислав во главе польских и венгерских войск должен был выполнить такую же задачу, какую восемь веков тому назад на полях Пуатье и Тура²⁵³ победоносно выполнил Карл Мартелл со своими франками в отношении арабов. Польша должна была стать передовым оплотом христианства. И не подлежало сомнению, что если она выполнит эту задачу, то ее народ займет положение франков, а Ягеллоны – Каролингов.

В 1440 году умер немецкий император и одновременно венгерский король Альбрехт, и когда в Краков прибыло венгерское посольство с просьбой принять венгерскую корону, то Владислав ее принял и воодушевил весь народ великой миссией защиты христианства. Это был поистине славный момент в истории Польши, когда за мужественным Владиславом в Венгрию отправилось славное и блестяще вооруженное польское рыцарство.

Громкие победы, одержанные над турками в 1443 году, принесли венграм Боснии и Сербии мир, но опасности, грозившей Константинополю, не устранили. Поэтому папский легат Чезарини, которому было поручено организовать крестовый поход, призвал Владислава нарушить мир, пообещав ему помощь всего христианского Запада. Эта помощь полностью провалилась. Однако, несмотря на это, польско-венгерские войска двинулись вперед и дошли до Варны, а затем, не обращая внимания на грозного врага, 10 ноября 1444 года атаковали турок, но были вынуждены уступить численному превосходству противника.

При этом для Польши и всего христианства настоящим несчастьем явилась геройская смерть Владислава²⁵⁴. Погиб король, который мог поквитаться за проигранную битву и являвшийся рупором идеи наступательной борьбы с магометанским миром. Расстроилась уния с венграми, которые должны были теперь думать о защите собственных границ, а всей Польшей овладел ужас. Еще долго, в течение целых трех лет, поляки не хотели верить в гибель народного любимца и не теряли надежды на его возвращение, хотя сомнение в этом все возрастало. Даже Казимир, находившийся в Литве, отказывался от принятия осиротевшей королевской короны, словно не смея и не чувствуя себя достойным занять трон своего великого брата.

Достигнутое во Флоренции соглашение об унии католической и православной церквей, на которое греки пошли только в надежде получить помощь, развалилось. От него осталось только воспоминание в виде привилегии короля Владислава, которую он издал в 1443 году, за год до экспедиции на Варну, дававшую полную свободу православному обряду и его приверженцам. Дело закончилось тем, что в 1451 году возведенный с согласия митрополита Исидора в сан епископа руководитель православной епархии в Литве переметнулся к учрежденному Москвой митрополиту Ионе²⁵⁵.

Однако самый суровый удар постиг Збигнева Олесницкого. Завистливая судьба в один миг опрокинула и разрушила так долго возводимое им здание, над которым он трудился с таким искусством. На него взвалили вину за все несчастья, но более беспристрастные историки сняли с него незаслуженные обвинения. Конечно, политику Збигнева можно критиковать и предполагать, что союз с Чехией был более насущной задачей, чем борьба с турками. Но подобно тому, как никто не мог предвидеть поражение под Варной, точно так же никто не имеет права утверждать, что отдание приоритета славянской идее было бы успешным и продолжительным.

Данную идею Збигнев только обозначил и завещал будущим поколениям вместе с другой задачей – необходимостью отражения турецкой угрозы. В этом плане не приходится сомневаться, что народ, один раз ставший на путь смелых предприятий и деяний, после временного поражения скоро поднимется снова и с новым жаром устремится к великим целям.

Однако Олесницкий не понял, что поражение под Варной положило конец его политической роли. Привычка к власти, непомерное честолюбие не позволили ему уступить место стихиям, которые в новых условиях управляли государством иначе, чем он. При этом чем больше Збигнев выпускал из своих рук бразды правления, тем лучше действовали его преемники и в какой-то степени ученики. Но чем больше жалел себя опытный и тем не менее побежденный лидер, тем больше он стремился к власти. Не имея возможности состязаться в положительном смысле этого слова с более молодыми силами, Олесницкий все же находил достаточно средств, чтобы парализовать их намерения и до самой своей смерти пресекать их великие дела, создавая тем самым первый тип анархии магнатов.

Потерпев поражение на Западе, польская политика с еще большей остротой повернула свой естественный ход в сторону Востока, точнее, в сторону Литвы. Пока на великокняжеском троне там сидел Сигизмунд Кейстутович, который победил Свидригайло с помощью поляков и только в союзе с Польшей мог удерживать свой престол, Литва не доставляла Польше хлопот. Однако в 1440 году Сигизмунд пал под ударами русских заговорщиков²⁵⁶.

На великокняжеский престол литовские паны, не спросив мнения поляков, призвали не польского короля Владислава, а его младшего брата Казимира Ягеллончика, разорвав тем самым узел, связывавший Польшу с Литвой. Ведь великих князей в Литве к тому времени назначал уже король Польши, и те правили в ней от его имени. В результате в рамках унии остались только общая династия Ягеллонов и союз против внешних врагов.

Польские паны, добившиеся под руководством Олесницкого свободного избрания своих королей, нашли в лице чересчур умных литовских панов достойных учеников. Избрав Казимира, Литва, не исключая возможности вооруженного столкновения, попыталась добиться полной независимости от Польши. Свидригайло же, находившийся до той поры на Волыни, порвал с Польшей и поспешил принести присягу на верность Казимиру, а литовцы обратили свои похотливые взоры на Подолье, занятое после смерти Витовта поляками.

Все это происходило именно тогда, когда поляки потерпели поражение под Варной и потеряли своего короля Владислава. А ведь на власть в Литве, как старший брат Казимира, мог претендовать лишь один Владислав. Теперь же Казимир выступал как удельный и наследственный литовский владыка. Поэтому свои прежние связи и отношения с Литвой поляки могли сохранить, только призвав его на польский престол. В результате на съезде в Серадзе в 1445 году польские паны, убежденные, что в этом случае они смогут диктовать королю любые условия и, в частности, воплотить в жизнь свои заветные стремления по официальному признанию Волыни и Подолья в качестве провинций польской короны, единогласно избрали Казимира преемником Владислава III Варненчика.

Однако они полностью ошиблись в своих расчетах. Ведь Казимир Ягеллончик в силу своего зрелого возраста, мужественного характера, блестящего образования и хорошего понимания литовских и польских вопросов был первым из Ягеллонов, не нуждавшимся ни в каком опекуне. Полностью осознавая самостоятельность монаршей власти, Казимир и управлять хотел самостоятельно. А потому решил воспользоваться своим высоким положением прежде всего для того, чтобы еще больше укрепить польско-литовскую унию, которую возникший спор о Подолье и Волыни грозил полностью разрушить.

План Казимира был хорошо продуман и заключался в том, чтобы, приняв польскую корону, не допустить на Литве выборов отдельного великого князя и, объединив под собой оба трона и все более и более организуя Литву по польскому образцу, отойти от формального решения вопроса об обладании Подольем и Волынью, создав тем самым условия для свободной конкуренции в деле заселения и обработки этих плодородных, но пустынных пространств.

Подолье, как продолжение Красной Руси за Днестром, после смерти Витовта в 1430 году заняли поляки, и оно уже было настолько охвачено польской колонизацией, что они могли вместе с Червонной Русью ввести в нем польское право, то есть создать польские учреждения и гарантировать свободы, какими пользовались польские шляхтичи. Но поляки хотели большего и жаждали заполучить также Волынь, которую не смог захватить Казимир Великий и которая, оставаясь в руках литовских князей, соединяла Литву с Киевом. При этом, однако, поляки не понимали, что их притязания на Волынь являются камнем преткновения в их союзе с Литвой. Поэтому ошибка и вина Олесницкого состояла в том, что он, не желая выпускать из своих рук руль управления государственными делами, стал во главе оппозиции королю и в течение шести лет руководил ожесточенным сопротивлением его действиям.

Со своей стороны Казимир всячески затягивал с принятием предложенной ему короны под тем предлогом, что известие о смерти брата Владислава III Варненчика еще недостоверно, одновременно угрожая полякам принятием самых жестких мер, если они осмелятся думать о другом кандидате на трон. А польские паны об этом действительно подумывали, так как Олесницкий высказался за избрание маркграфа Бранденбургского Фридриха Гогенцоллерна, а оппозиция выбрала условно Болеслава Мазовецкого на тот случай, если Казимир откажется принять корону.

В конце концов, Казимир до такой степени извел польских панов, что в 1447 году они позволили ему стать королем Польши без предварительного признания им выставленных ему требований и условий. Тем не менее после коронации паны во главе с Олесницким все настойчивее стали требовать, чтобы король торжественно признал за короной Подолье и Волынь, а до той поры отказывались его признавать и повиноваться, отвергая самые благодетельные его проекты по упорядочению внутренних дел страны – съезды один за другим оканчивались ничем.

Однако Казимир, твердо придерживаясь своего плана, не отступал ни на шаг и выдвигал прямо противоположные требования литовцев. Он созывал совместные съезды литовцев и поляков, угрожал призраком междоусобной войны и, вооружившись величайшим терпением, обходил молчанием неприличные речи, с которыми выступала против него оппозиция, а в 1452 году после смерти Свидригайло удержал Волынь за Литвой.

В отместку за провокации оппозиции король обрушился на спесивого краковского епископа, настроив против него церковную и светскую великопольскую знать, у которой в Подолье и Волыни не было прямого интереса. Когда же Олесницкий в силу своего кардинальского достоинства потребовал в королевском совете первенства перед примасом, против Збигнева в защиту примаса поднялись паны из Великой Польши. И тогда король в 1451 году решил дело в их пользу, запретив кому-либо принимать кардинальское достоинство и постановив, что он по своему усмотрению будет призывать в совет один раз примаса, а другой – кардинала.

Униженный этим Олесницкий, не зная меры в своем раздражении, начал прибегать к средствам, носящим все более анархический характер, а в 1452 году после дерзкой речи вместе со своими наиболее ревностными сторонниками покинул зал совещаний, впервые подав пример их срыва. Однако вследствие этого Збигнев только потерял поддержку со стороны политически мыслящих магнатов.

Тогда Олесницкий стал привлекать к совещаниям и съездам все более и более обширные группы рыцарства и приучать их поднимать крики против короля. В результате на съезде в Петркуве в 1453 году низшие чиновники и рыцарство совещались уже отдельно от высших сановников. Борьба же с королем, которому грозили лишением престола, достигла своей высшей точки. Но она окончилась блестящей победой Казимира. Преграждая оппозиции путь к почетному отступлению, король с общего согласия съезда в ничего не значащей формуле подтвердил выданные ранее привилегии, чем, как того и хотел Казимир, и завершился спор о Подолье и Волыни между короной и Литвой²⁵⁷, который так и повис в воздухе.

После такой неудачи Олесницкий потерял политический вес. Когда же в 1454 году пруссы призвали Польшу освободить их от тевтонского ига, а Збигнев наперекор королю отважился воспротивиться и этой, самой жизненной задаче Польши, то его голос вообще ни у кого не нашел отклика. Окончательно уничтоженный, Олесницкий, слишком многое переживший за свои последние десять лет, в 1455 году умер.

Почти в тот самый момент, когда Казимир Ягеллончик одержал полную победу в борьбе с анархией, на нашей исторической сцене возник тевтонский вопрос, но уже в новом виде. Потребовалось сорок четыре года, чтобы победа, одержанная под Грюнвальдом, принесла свои плоды. На протяжении всего этого времени орден, лишенный своего обаяния и потерявший общую помощь Европы, разлагался сам по себе, утрачивая прежний дух и расстраивая некогда примерную организацию. Он превратился в гнездо воинственных монахов, которые, забыв о своем призвании, на обломках своего прежнего величия решили до последней минуты пользоваться своим положением и начали неслыханный грабеж подвластных им земель и населения.

Как и в любом средневековом государстве, у тевтонов тоже существовало три автономных сословия – церковь с епископами во главе, рыцарство (светское), проживавшее в своих имениях, и, наконец, города. Верховной властью обладал орден, и первоначально это было выгодно для подчиненных ему сословий. Так продолжалось до тех пор, пока он, опираясь на собственные силы, выполнял великую задачу обороны страны и совершал новые завоевания. Но когда эта задача была исчерпана, то содержание многочисленного орденского правительства стало стоить дороже, чем любого иного органа монархического правления, и превратилось в непосильное бремя для всего населения.

Не приносившее более выгоды, разорительное правление ордена показалось прусскому населению еще более тяжелым ярмом, так как оно видело за пределами своего края цветущие польские земли, наделенные свободой и широким самоуправлением. Оно видело также славный трон Ягеллонов, который своим могуществом приносил всей стране не грабительское и жестокое управление, а покровительство закона и щедрые милости. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в светском рыцарстве, поселившемся в орденских землях и которое тевтоны еще не успели полностью онемечить, тогдашняя слава и величие Польши пробудили воспоминания о тех временах, когда они входили в ее состав, а права и вольности польской шляхты породили зависть.

Не приходится удивляться и тому, что прусские города, обязанные своим цветущим положением торговле с Польшей, старались устранить те препятствия и чрезмерные повинности, которые орден наложил на эту торговлю в интересах своей казны.

Вот эти два сословия (светское рыцарство и города) и вступили в первую очередь в борьбу, добиваясь права участия в управлении орденским государством, а когда они это право приобрели, то начали стремиться к полной самостоятельности и перевесу над орденом. С этой целью ими была образована достаточно мощная конфедерация для оказания взаимной помощи и борьбы с орденом. Когда же орден, склонив на свою сторону папу и императора, разрушил этот союз и готовился силой уничтожить его окончательно, то прусское население без всякого колебания в 1454 году отправило к Казимиру Ягеллончику торжественное посольство. Это посольство высказало просьбу освободить народ от ига ордена и включить прусские земли в состав великого государства, уважавшего обычаи и права каждой из своих составных частей и народностей. Потом за прусским рыцарством и городами последовали и епископы, которые менее, чем кто-либо другой, сносили орденское правление и издавна вели с ним борьбу.

В результате была составлена и подписана привилегия относительно присоединения Пруссии и Поморья к Польше и началась последняя, тринадцатилетняя война с орденом.

Однако времена и условия этого противоборства изменились. Орден, который полагался на поддержку со стороны немцев, оказался изолированным. Тогда он обратился за помощью к своим защитникам – папе и императору, которые осудили Прусскую конфедерацию. При этом папа Каликст III предал ее анафеме, а император Фридрих III объявил конфедерацию вне закона. Но падение веса этих до недавнего времени высших политических властей Средневековья было уже настолько велико, что союз прусских сословий это осуждение просто проигнорировал.

В Германии же никто даже и не подумал выступить с оружием в руках в интересах ордена, и тогда король Казимир в 1462 году в городе Глогув демонстративно заключил союз с Йиржи из Подебрад²⁵⁸, признав его чешским королем и парализовав тем самым действия, предпринятые против него папой. А когда папа Павел II, благосклонно относившийся к ордену, под лозунгом крестового похода против турок стал убеждать короля заключить мир до разгрома тевтонов, а в булле, которой накладывалась анафема, написал слова, из которых вытекало, что Казимир, поддерживая Прусскую конфедерацию, нарушает порядок ее наложения и сам подпадает под отлучение, то король запретил папскому легату Иерониму въезд в Польшу.

Между тем прусская война носила иной характер, чем предыдущие. Дело заключалось в том, что к тому времени система ведения войны во всей Европе изменилась. Выяснилось, что вывод в поле огромного рыцарского войска перестал достигать цели, так как рыцари, вынужденные содержаться за свой счет, не могли находиться в строю дольше нескольких месяцев и, исчерпав свои запасы, не раз в решительную минуту возвращались домой, от чего их удержать не могла никакая сила. А вот от наемных войск можно было ожидать гораздо лучших результатов. Они, хотя и уступали по численности, оказывались лучше обученными воинскому искусству и стойко оставались на своих постах до тех пор, пока получали жалованье и имели возможность пользоваться приобретенными выгодами.

За такой способ ведения войны прежде всего ухватились тевтоны. Ведь он был для них самым лучшим и единственно возможным. Лучшим потому, что задачи ордена свелись уже к обороне в укрепленных замках и выматыванию, таким образом, поляков. А единственно возможным – из-за того, что взбунтовавшееся население Поморья и Пруссии не позволяло склонить себя к военной службе для защиты ордена. Поэтому привлечь воинов и вывести чужих защитников в поле могла только его огромная казна. А тому, кто имел деньги, найти наемных солдат было нетрудно. Ведь постоянные войны в XV веке оторвали значительную часть населения во всей Европе от производительного труда и создали профессиональных солдат, которые без какой-либо высокой идеи искали службы и хлеба у того, кто лучше платил.

Поляки долго и безуспешно пытались одолеть орден крупными походами всего рыцарства. Первый такой поход из-за отсутствия должной дисциплины быстро закончился в 1454 году чувствительным поражением под Хойницами²⁵⁹. Более же поздние, возобновлявшиеся ежегодно с большей осторожностью и силой, служили лишь для того, чтобы придать бодрости прусским городам и населению и на несколько месяцев оградить их от ордена. Однако о систематической и продолжительной осаде укрепленных мест, в которых прятались предусмотрительные тевтоны, не могло быть и речи.

Постепенно поляки тоже обратились к наемным солдатам, которых, впрочем, использовали и раньше, например под Грюнвальдом. В результате исход войны стал зависеть от того, какая сторона сможет изыскать больше денежных средств и продержаться дольше другой. Мы продержались и победили. Так, главный предводитель навербованных орденом по преимуществу чешских войск Ульрих Червонка, когда тевтоны стали неисправно платить жалованье, за большую сумму золотых червонцев перешел со своим войском на сторону более любезных ему поляков и передал в их руки столицу ордена Мальборк. Новые же отряды, прибывшие на помощь ордену, были полностью истреблены под Пуцком, а другим доступ был прегражден и с суши, и с моря.

Орден еще старался помочь себе через посредничество благоволивших к нему императора и папы, но, когда в 1466 году поляки взяли главную его твердыню Хойницу, тевтоны признали себя побежденными и запросили мира, который и был заключен 19 октября 1466 года в Торуни. Посредником же при подписании мирного договора выступил папский легат Рудольф, который изо всех сил старался настроить польского короля против чешского короля Йиржи.

После многолетней истребительной войны Польша наконец возвратила свои земли – Поморскую, Хелминскую и Михаловскую, приобрела Мальборк, Эльблонг, Штум и Вармию. Орден же, во владении которого осталась только восточная часть Пруссии, где во время войны он смог удержаться, признал себя в вассальной зависимости от Польши. Теперь великий магистр в течение шести месяцев после принятия должности обязан был принести торжественную присягу на верность польскому королю, доставлять ему воинские отряды, а за это получал почетное право сидеть по левую руку короля в польском сенате.

Возвращенным землям было оставлено полное самоуправление в области законодательства, судопроизводства и администрирования, а выражением его стал прусский сеймик, в состав которого вошли представители трех сословий – духовенства, шляхты и городов. Сам же край поделили на три воеводства – Поморское, Хелминское и Мальборкское, в которых ввели особую иерархию должностных лиц в лице воевод и кастелянов. Наряду с ними, как и в других провинциях государства, существовали также учреждения представителей королевской власти – генерального старосты прусских земель и городские старосты. При этом хелминский епископ был подчинен власти гнезненского примаса. А вот вармийский епископ, соединявший духовную власть со светской в своей епархии и добровольно подчинившийся Польше, занял несколько особое положение, сохранив свою княжескую власть над Вармией.

Прусская война прервала транзитную торговлю, которая шла с Востока и из Венгрии через Краков и Торунь во Фландрию. Зато развился другой путь через Вроцлав, ожесточенно конкурировавший с Краковом, из-за чего властям приходилось даже временами закрывать границы. Однако в результате Торуньского мира Польша приобрела устье Вислы и получила выход к морю, снова претворив в жизнь великую идею Болеслава Храброго, а затем и Кривоустого, что поставило под польский контроль вывоз товаров, заложив тем самым прочную основу экономического развития и процветания Польши.

Торговля через Вислу тоже получила самое широкое развитие, но во главе ее стал теперь не Торунь, а Гданьск. Главными предметами этой торговли являлся лес и во все возрастающем масштабе хлеб. Зерно собиралось со всего того пространства, над которым господствовала Висла и ее многочисленные притоки. По Дунайцу, Сану и Бугу оно доставлялось из Малой Польши и Червонной Руси, по реке Нарев – из восточных окраин Мазовии, по Пилице – с плодородных полей Сандомира, по Варте и затем сухопутным путем на Торунь – из Великой Польши. Все это зерно собиралось на Висле, чтобы, следуя по ее течению, попасть в амбары Гданьска, а оттуда – на корабли, ожидавшие его в гданьской гавани.

Дрова и строительный лес, необработанная и обработанная древесина шли преимущественно из Мазовии, а более дорогие древесные породы доставлялись из Прикарпатья. Древесная же продукция – деготь, смола и зола, а также полезные ископаемые, такие как медь, олово, железо и свинец, равно как и другие важные предметы торговли – мед, воск, меха и шкуры, как более удобные для перевозки, прибывали из самых отдаленных местностей.

Все это сплавлялось на различных судах. Лес шел связанный в плоты, остальная продукция – преимущественно на плоскодонных барках, а в нижнем течении реки – на имеющих большую осадку и вместительных дубасах²⁶⁰ и баржах. При этом суда, прибывавшие в Гданьск, сразу же разбирались и затем продавались как простой лес, а матросы возвращались домой сухопутным путем.

В самой торговле различалось три главных вида. Первый из них заключался в том, что польские производители вели торговлю за свой счет. Собрав более или менее значительные запасы, они сплавляли их сами или при помощи собственных матросов в Пруссию, вплоть до самого Гданьска, где напрямую продавали эти товары уже поджидавшим их купцам. Второй вид торговли состоял в том, что роль посредников в ней брали на себя польские купцы, которые заключали с прусскими торговцами договоры по поставке товаров, закупали у польских производителей их продукцию и к обговоренному сроку доставляли ее в Пруссию, откуда возвращались, везя с собой заграничные товары, приобретенные в Гданьске. Существовал, наконец, и третий вид торговли, когда прусские купцы сами вступали в непосредственные товарные отношения с производителями прямо на месте. Эти торговцы лично объезжали страну, заказывали нужную им продукцию, изучали доставленные образцы, делали частичную предоплату в счет обговоренной цены, страховали товары за счет поставщика и, заключив массу подрядов, возвращались в Гданьск, где и ожидали доставку. Вот как выглядела эта торговля, которая ворочала громадными капиталами и держала в своих руках хозяйство и благосостояние всей страны.

Таким образом, присоединение Пруссии явилось самой блестящей победой, которую Польша одержала уже не над языческой и варварской Литвой, а над цивилизованным и во многих отношениях стоявшим выше ее самой немецким элементом. И этим триумфом она была обязана не удаче и своему военному превосходству, а своему политическому устройству. Именно это устройство, обеспечивая государству его силу и значение, оставляло в то же время личности и обществу необходимую свободу для развития и не позволяло ни деспотизму правителей, ни своеволию феодальных панов, ни разбойному рыцарству подавлять эту свободу или злоупотреблять ею, как это делалось на Западе.

Польша не одержала бы эту победу и без решительной поддержки со стороны подданных ордена, и прежде всего немецкого Гданьска, который, выбрав для себя Польшу, ни на секунду не колебался более на протяжении всей многолетней войны и оказывал полякам значительную помощь деньгами и оружием.

Во что же обратились те похвальбы германских императоров, которые, навязывая себя в качестве господ целому свету, требовали некогда от Польши подчинения и дани, а позже посмели ее вместе с Литвой пожаловать ордену? Они не смогли защитить орден, это излюбленное детище всего немецкого народа и государства. И в результате тот же великий магистр ордена стал приносить торжественную присягу на верность уже не императору, а польскому королю.

В XV веке ничто не обладало столь притягательной силой, какую имела прекрасная Польша. Под сень польской короны начали возвращаться различные земли после вымирания правивших в них представителей династии Пястов. В 1462 году так поступили Равская и Гостынская земли, части Западной Мазовии, а также находившаяся под управлением мазовецких князей Бельзская земля Червонной Руси, а несколько позже после многих споров (Тухачевская (в 1476 г.) и Плоцкая (в 1496 г.) земли. Таким образом, удельных князей, находившихся в вассальной зависимости от Польши, сохранила только восточная часть Мазовии. Население в государстве увеличивалось, причем за счет поляков, не имевших никаких сепаратистских поползновений.

Под власть польской короны вошли земли, отделявшие Польшу до того времени от Пруссии и Литвы. В Силезии она тоже делала выгодные приобретения – еще Олесницкий в 1444 году купил Северское княжество²⁶¹, свою вассальную зависимость признали князья Освенцима и Затора, а несколько позже (в 1457 и 1494 гг.) они совсем продали польскому королю свои княжеские права. И если в то время Польша не вернула всей Силезии, то это следует приписать только тому обстоятельству, что Ягеллоны, стремясь к обладанию чешской короной, не хотели вступать в открытые распри с Чехией, бывшей тогда верховной властительницей Силезии.

Поэтому не успела Польша устроить свои дела по торуньскому миру с орденом, как возникли отложенный на время чешский и находившийся в тесной связи с ним венгерский вопросы, которые практически заняли собой все оставшееся время правления Казимира Ягеллончика. Мы уже не раз упоминали о них, но теперь, чтобы окончательно разобраться в них и понять ход их решения, нам потребуется еще раз углубиться в историю.

Начало чешскому, равно как и венгерскому, вопросам было положено прекращением правивших в Чехии и Венгрии династий. Так, в Чехии с 1306 года правила Люксембургская династия, а в Венгрии с 1308 года – Анжуйская. После смерти бездетного Людовика Венгерского в 1382 году на венгерский трон вступил его зять – известный уже нам Сигизмунд Люксембургский, впервые объединив венгерскую и чешскую короны. Причем такое объединение не было делом случая, так как обе этих соседних страны нуждались во взаимопомощи – одной грозило истребление со стороны Германии, а другой – со стороны турок. Однако, поскольку Люксембургская династия тогда занимала и германский императорский престол, эту задачу она выполнить не могла. И действительно. Мы видели, что Чехия, благодаря своему гуситскому движению, фактически освободилась от зависимости от Сигизмунда и Германии, а смерть Сигизмунда в 1437 году уничтожила и последнюю тень этой зависимости, осиротив оба трона – чешский и венгерский.

В это время в лице герцога Австрийского Альбрехта как неутомимая соперница Ягеллонов в борьбе за венгерскую и чешскую короны выступила династия Габсбургов. Но Габсбурги после Люксембургов получили также во владение и немецкую империю, и поэтому Венгрия и Чехия, не надеясь выработать из них народную династию и опасаясь их немецкого влияния, отвернулись от них.

После смерти Альбрехта в 1439 году его сын Ладислав Постум (Погробовец) удержался только в Чехии, а трон в Венгрии занял Владислав Варненчик. После же гибели Варненчика под Варной венгры обратили свои взоры на Ладислава Постума, но этот малолетний король был только мнимым государем. В Чехии реальная власть принадлежала Йиржи из Подебрад, а в Венгрии – Яну Гуниаду²⁶². Эти оба храбрых вождя были регентами, а короны получили после смерти Ладислава в 1457 году. При этом в Чехии трон занял сам Йиржи из Подебрад, а в Венгрии – сын Яна Гуниада Матьяш по прозвищу Корвин.

Правление их было блестящим, но оно основывалось только на их личном таланте и энергичном характере. Им недоставало царственного величия, и поэтому ни тот ни другой не сумел основать новую национальную династию, а после их смерти оба народа опять были вынуждены искать себе нового государя, выбирая между Габсбургами и Ягеллонами. Причем чехам пришлось позаботиться об этом еще при жизни Йиржи из Подебрад.

В то время Чехия была расколота на две партии – гуситскую, во главе которой стоял Йиржи, и усиливавшуюся, враждебную Йиржи, католическую. Поэтому она была обречена на незатихающую внутреннюю борьбу и находилась под угрозой обрушения на нее бедствий крестового похода, беспрестанно проповедовавшегося папой Павлом II. Вследствие этого Чехия видела спасение лишь в одной Польше.

Для Польши тоже настала решительная минута. Ведь если она действительно хотела воспользоваться плодами разгрома Тевтонского ордена и возвести славян на по праву принадлежавший им уровень вровень с германским и романским элементом как в политике, так и в общем развитии цивилизации, то ей надлежало занять Чехию и через это, проникнув в самое сердце Европы, поднять славянское знамя.

Эта идея, глубоко укоренившаяся в умах всего польского народа, представляла собой самый сильный рычаг его могущества и являлась грозной инициативой для всех его соседей. И Казимир Ягеллончик старался своей благоразумной политикой претворить в жизнь эту идею без больших жертв. Не случайно он отвечал решительным отказом на все предложения принять участие в крестовом походе против «еретика» Йиржи, исходившие из Рима, равно как и от польского духовенства. Защищая Йиржи из Подебрад успешным дипломатическим покровительством, склоняя католическую партию в Чехии к прекращению борьбы и умеряя излишнюю ретивость Святого Престола, он смог пробудить к себе большую симпатию у чешского народа.

Поэтому католическая партия в Чехии, не прекращая борьбы с Йиржи из Подебрад и не будучи в состоянии привлечь Казимира на свою сторону, обратилась к властителю Венгрии Матьяшу Корвину и провозгласила его чешским королем, создав тем самым нового и грозного соперника в борьбе за чешскую корону. Казалось, что в таких условиях спор мог быть решен только силой оружия.

Тогда Казимир Ягеллончик как муж сестры Ладислава Постума Елизаветы Габсбургской заявил свои права не только на чешскую, но и на венгерскую корону, поколебав тем самым позиции Матьяша Корвина. Он настроил против него соседей и начал готовиться к решительной войне.

В такую критическую минуту внезапно умер Йиржи из Подебрад, всегда считавшийся за еретика-гусита, и чешский народ обратился к Польше. В ответ в 1471 году Казимир послал в Чехию своего достигшего уже совершеннолетия старшего сына Владислава, а в Венгрию другого сына Казимира со значительным вооруженным отрядом. К несчастью, такое великое предприятие увенчалось успехом лишь наполовину. Владислав короновался в Праге и смог удержаться на чешском троне, а вот Казимир не нашел в Венгрии обещанной поддержки и вынужден был с позором удалиться.

В результате отношения между польским королем и Матьяшем Корвином резко ухудшились, и на границах стали наблюдаться разбойничьи нападения. Наконец, в 1474 году дело дошло до того, что Польша и Чехия предприняли большой совместный военный поход против Силезии, которая держалась за Матьяша Корвина. Однако из-за слишком большого числа войск, неумелого руководства Яна Ритвянского²⁶³, а также недостатка в съестных припасах это предприятие не достигло своей цели, так как поляки не смогли заставить Матьяша вступить в битву, которой тот избегал, и все окончилось долголетним перемирием.

Впрочем, Казимир Ягеллончик не переставал и дальше работать над осуществлением своего плана, который он начертал для польской внешней политики. Это был самый великий и самый смелый план, какой только вообще имела Польша за все время своего существования.

Намереваясь тесно связать с Польшей и присоединить к ней не только Литву и Пруссию, но также Чехию, Венгрию и даже Валахию²⁶⁴, Казимир полагал, что один монарх не сможет успешно управлять столькими и столь различными государствами и удержать их под своей властью. Имея шестерых сыновей, он решил воспользоваться этим и, возводя на трон каждого из этих государств того или другого из сыновей, объединить всех братьев в тесный союз под предводительством польского короля и тем самым создать из Польши центр одной великой федерации народов под ягеллонским скипетром. Этот план был настолько обстоятельно продуман, что один из сыновей Казимира, а именно Фредерик, прошел обряд посвящения в духовный сан, чтобы получить вармийскую епископскую кафедру и вместе с ней княжеский трон и стать во главе Пруссии.

Однако намерения Казимира не осуществились. Кандидатура Фредерика Ягеллона на пост вармийского епископа, чья кафедра в 1489 году опустела после смерти Николая Тунгена, встретила решительный отпор не только со стороны вармийского капитула и прусских сословий, но и папы. Разрушились также планы относительно Венгрии.

Казалось бы, что смерть Матьяша Корвина в 1490 году открыла простор для осуществления этих планов. Второй по порядку (после смерти королевича Казимира) сын Казимира Ягеллончика Ольбрахт по приказанию отца направился с войском в Венгрию, чтобы реализовать права Ягеллонов на венгерский трон. Однако у венгров образовалась партия, которая хотела видеть на троне не Ольбрахта, а чешского короля Владислава, и Владислав, разрушая отцовские планы, ее предложение принял. В результате в 1491 году между двумя братьями и их сторонниками дело дошло до битвы под Кошицами, после которой Ольбрахт был вынужден покинуть Венгрию, а Владислав объединил в своих руках чешский и венгерский скипетры. Однако династическая политика Казимира, от которой в конечном итоге зависело будущее Польши и Ягеллонов, дала решающую трещину.

Ведь по плану Казимира Чехия и Венгрия, поделенные между его сыновьями, должны были следовать в фарватере политики Польши и в ней иметь свой центр тяжести. Теперь же, объединенные под одним скипетром, хотя и в руках Ягеллона, эти государства могли существовать самостоятельно и направлять свою политику по особому пути. В связке с Венгрией Чехия отдалялась от тесного соприкосновения с Польшей, от которой должна была окончательно зависеть будущность обеих стран. Однако эта первая неудача династической политики Ягеллонов была очевидной скорее внутри самой династии, чем со стороны.

Это были уже последние результаты, которых Польша смогла и успела достигнуть при помощи все еще сохранявшегося средневекового устройства. Теперь ее, как и все современное ей человечество, ожидали гораздо более сложные задачи. Ведь во второй половине XV века уже были видны проблески новых времен, в которых человеческая деятельность должна была приобрести гораздо большие масштабы, а человеческая мысль выйти за естественные пределы, предначертанные ей Провидением.

Конечно, средневековые привилегии были необходимы и хороши для своего времени, поскольку они пробуждали в людях и обществе самостоятельность и защищали народный труд. Но теперь они отжили свое и утратили первоначальное назначение. Пользуясь предоставленным самоуправлением, отдельные сословия превратились в такую большую силу, что правитель уже не мог поддерживать между ними необходимое равновесие. При этом некоторые из них, и в особенности церковь, расширив свои привилегии до вредных размеров, угрожали либо полностью разрушить государство, либо поглотить его. Польше явно грозила теократия²⁶⁵.

Затейливая машина средневекового устройства не на шутку скрипела не только у нас, но и на всем Западе. Ведь дух сословного эгоизма подавлял мысль об общественном благе, а посреди всевозможных привилегий исчезало само понятие о государстве и праве. И хотя в Польше дело не дошло до полной анархии и кулачного права, как это имело место в Германии, однако пример разбоев и насилий, проникая из-за границы, а именно из Силезии, начал приносить все более обильные всходы.

В рамках сословного самоуправления развилось земледелие, стали процветать торговля и промышленность. Однако достигнутый экономический прогресс заставлял государства в их отношениях с другими странами искать для себя более выгодных условий развития. При этом европейские государства сближались друг с другом гораздо теснее, чем прежде. Но одновременно между ними возникло соперничество, столкновение их жизненных интересов. Причем разрешение споров оказалось возможным только в систематически возникавших войнах. В таких условиях Польша, очутившись перед лицом прежних и новых соперников, вынуждена была тоже с большею, чем когда бы то ни было, силою вести оборонительную и наступательную борьбу, захватывать крупные торговые пути, занимать прочное положение на Балтийском и Черном морях.

Однако имевшиеся у нее военные средства, не говоря уже о существовавшей в то время организации общества, такой задаче явно не соответствовали. Народы, а с ними и наша Польша, могли приступить к новому труду, к новому соперничеству с надеждой на победу, только объединяя все свои общественные силы в единый монолит.

Конечно, еще никто не мог отгадать, каким будет новый строй, к которому устремятся народы. Но одно было несомненно – в общем сознании уже утвердилось понимание того, что привилегии должны быть разрушены, а все народные силы необходимо сосредоточить в руках государя. С таким понятием рождались равно как те люди, которым предназначено было занимать трон, так и те, которые должны были повиноваться данным приказаниям или ожидать их.

При этом более трудную задачу предстояло решать западным народам, средневековое устройство которых основывалось на феодализме. Ведь там у монарха почти не было никакой власти – до такой степени присвоили ее себе могущественные вассалы, по сути раздробившие великие нации и страны на множество крохотных государств. Тем не менее нашлись высокоталантливые государи, обладавшие беспримерной энергией, которые коварством и силой одолели сопротивление вассалов, уничтожили привилегии церкви и знати и сосредоточили всю власть в своих руках.

Наиболее блестяще это исполнил Людовик XI, и поэтому именно Франция, без всякого сомнения, заправляла событиями новой истории. В Германии же и Италии раздробленное государство объединить в одно целое не удалось, но более могущественные люди из числа прежних вассалов, усилившись, ввели в пределах своих обширных княжеств новый порядок вещей.

В отличие от них Польше предстояло решить более легкую задачу. Конечно, в ней церковь, могущественные паны и города, ограждаясь привилегиями, тоже оберегали свою обособленность. Но зато в ней, за исключением Червонной Руси и Литвы, не было феодализма, отсутствовали, кроме части Мазовии, независимые удельные князья и паны. Всей страной владел один господин, один король, который в любое время мог пресечь своенравное сопротивление.

Однако если в силу изменившихся условий должна была измениться также политическая средневековая организация, возродиться разлагавшееся общество и государство, то такому нисколько не могли способствовать ни тогдашняя цивилизация, ни форма, ни содержание, ни направленность научной мысли того времени. Ведь это было известное нам схоластическое²⁶⁶ направление. Основывая Ягеллонский университет, Польша не могла сразу сделать что-либо иное, кроме усвоения современной западной науки. В результате мы ввели у себя схоластику, и это в тот момент, когда на Западе она начала уже приходить в упадок. Поляки же привлекли к ней массу свежих сил и создали, о чем уже говорилось, эпоху ее последнего, запоздалого расцвета.

Конечно, схоластика сблизила нас с тогдашним Западом, впервые создала условия для появления польской литературы, поспособствовала занятию Польшей более прочного положения среди христианских государств, но вместе с тем она, как у нас, так и на Западе, несла в себе зародыши близкого упадка. Молодое средневековое общество, пустившись в область самых запутанных исследований, не доверяло своим силам и искало себе руководителей, на которых бы оно могло всецело положиться.

Такими авторитетами сделались Священное Писание, творения Отцов Церкви, кодексы канонического и римского права, а также уцелевшие сочинения Аристотеля в искаженном латинском переводе. Причем столь разнообразный материал, возникший в иные времена и при иных условиях, старались соединить в одно целое и на его основании построить философскую систему, которая отвечала бы на все вопросы и удовлетворяла бы всем запросам человека. Такого же можно было достичь, только создавая особенную систему понимания, пропуская при этом существенное значение и дух тех сочинений и людей, за которыми признавалось достоинство научных авторитетов.

Такая наука, естественно, отомстила своим адептам – каждое последующее поколение оказывалось более слабым, чем предшествовавшее. Для ученых XV века их предшественники XIV столетия были уже непоколебимыми авторитетами. Вместо того чтобы самим доходить до истины и проводить самостоятельные исследования, они цитировали целый ряд авторитетов, высказывавшихся за или против известного положения, затем останавливались на том, на чьей стороне находились наиболее почитаемые авторитеты, и таким образом решали вопросы. Вместо того чтобы развивать науку, расширять объем познаний и искать способы их практического применения, эти ученые все более и более погружались в бесплодные умствования, в диспуты, которые с полным пренебрежением к предмету обсуждения становились самоцелью. Форма подавляла содержание, а эрудиция – науку.

При этом на первом плане стояли философские, богословские и астрологические утонченности, а медицина и даже право подвергались все большему пренебрежению. А поскольку такая схоластическая наука составляла основу средневековых политических понятий, то нет ничего удивительного в том, что и эти понятия вскоре подверглись такой же участи. В результате привилегия, которая сначала была только средством или формой организации, неизмеримо разросшись, превратилась в самоцель. Политический же авторитет, каким обладали в Средние века папа и император, теория об их верховной власти вследствие усиленно развивавшейся самостоятельности государств и народов превращались в пустую формулу, но, господствуя в научной области, препятствовали образованию новых, соответствующих духу времени институтов.

Не лучше, впрочем, обстояли дела и в самой церкви. Борьба за политические привилегии отвлекла духовенство во всей Европе от его действительных задач и перевела деятельность священников в плоскость светских интересов. Вследствие этого упадок религиозного духа был очевиден, а расстройство дисциплины в церкви и деморализация во всем христианском обществе – беспримерными. И такое гибельное движение схоластическая наука на Констанцском и Базельском соборах сдержать не смогла.

Таким образом, для смены политических средневековых учреждений человечество нуждалось в новом стимуле, что и было фактически обеспечено возрождением античной классической науки и литературы. Так называемый гуманизм предоставил новые образцы и содержание, новый метод и форму и, постепенно вырываясь из оков одностороннего авторитета, начал пробуждать свободу человеческой мысли, делая ее плодотворной и творческой во всех областях знания и помогая прежде всего созданию политической организации Нового времени. Этот очень важный факт во всеобщей истории хорошо известен, и нам не требуется разъяснять его в данном труде. Необходимо лишь тщательно отследить, каковы были его проявления в истории Польши.

Схоластическая наука еще официально господствовала в Ягеллонском университете, но частые поездки поляков в Италию, равно как и дипломатические и научные путешествия на Базельский собор и в итальянские университеты для научных занятий послужили причиной того, что возродившиеся в Италии классические науки стали во второй половине XV века все сильнее проникать в Польшу. И касалось это прежде всего очевидно избранного круга интеллигенции, людей, стоявших на вершине тогдашнего просвещения. В частности, Збигнев Олесницкий и Длугош ввели в научный оборот неизвестных ранее в Польше римских классиков. Так, Длугош в своей истории в качестве образца взял труды Ливия²⁶⁷, а Григорий из Санока²⁶⁸ с большим успехом излагал в университете произведения античных авторов, называя схоластические мудрствования мечтаниями. Тогда же в Польше объявился известный и бывший в то время в моде итальянский гуманист Филиппо Буонаккорси, прозванный Филиппом Каллимахом.

Были отброшены формулы средневековых рассуждений, начали заботиться о чистоте и изяществе разговорного и письменного латинского языка, получили больший простор не связанные схоластическими догмами мысли, и, что самое важное, наука стала распространяться за пределами духовного сословия в высших кругах общества.

Вскоре короля начали окружать представители нового поколения. Но это были не простые шляхтичи, а потомки именитых фамилий – Рытвянские и Остророги, представлявшие собой первое магнатское поколение в Польше, которое, не вступая в духовное сословие, усвоило в итальянских университетах во всем объеме тогдашнюю науку и стремилось воспользоваться полученными знаниями на благо народа.

Однако гуманисты не были моралистами. Ведь языческая античная литература не могла возвысить их в этом отношении. Напротив, она пробуждала в них известную легкость нравов, свободу и отсутствие моральных принципов в выборе средств для достижения цели. Тем не менее небольшой избранный круг людей, тесно связанных друг с другом общим направлением своего образования, солидарно выступавших во имя известной идеи и с искренним жаром стремившихся к ее осуществлению, являлся великой моральной силой в средневековом обществе. Причем ресурс взглядов и мыслей, изложенных в литературе античного мира, оказался настолько велик, что постепенно он начал оказывать на общество не только положительное, но и отрицательное влияние. Поэтому в дальнейшем мы еще не раз вернемся к этому обстоятельству.

Наши первые светские гуманисты были политиками-правоведами, которые в ходе долгих и утомительных занятий по прославленному римскому праву почерпнули новую идею античного государства, возвысившегося до величайшей гармонии и могущества в области общественной свободы. Но главный их урок заключался в том, что они осознали необходимость сильной власти государя, беспрекословного исполнения его распоряжений и полной последовательности в образе действий.

Подобным людям средневековое государство, опиравшееся на сословные привилегии, не могло представляться идеалом. Им было тесно и душно в рамках схоластики, обосновывавшей автономию сословий, а политическая система Средних веков с верховной властью папы и императора казалась им невыносимой. Ведь они были уверены, что «над польским королем никого нет выше, кроме Бога». Собравшись вокруг короля, они ревностно помогали ему во всем, что имело целью уничтожение привилегий и возвышение правительственной власти. Один из этих новых людей, Ян Остророг, в докладной записке даже представил план нового развития, содержавший всю программу реформ. По своей беспристрастной оценке идеи государства этот документ, без сомнения, является одним из самых выдающихся памятников нашей политической литературы, которая о нем так часто забывает.

На эту обуреваемую новым духом молодежь с редкой беспощадностью и чувством своего превосходства обрушивались старые отцы, не желавшие считаться с необходимостью полного изменения существовавших отношений. Возмущалось духовенство, обзывая их врагами церкви и опасными подстрекателями толпы. Однако Казимир Ягеллончик именно из числа этой молодежи одних людей назначал городскими старостами, чтобы обеспечить беспрекословное выполнение своей воли, а других приглашал к своему двору и в совет. Но самое интересное заключалось в том, что Казимир находил людей нового склада даже в рядах духовенства, например Яна Грущинского²⁶⁹, который, возведенный в высшие церковные саны, во имя нового принципа осмеливался бороться со всей церковной иерархией.

Бороться приходилось и самому королю. Ведь если даже Олесницкий для защиты своего личного положения, едва для него возникла опасность, приготовил Казимиру столь тяжелые испытания, то можно только представить, какие готовились перевороты, когда король отважился обрушиться на правовое положение всего магнатского класса.

Непосредственный повод для этого дала прусская война. Поэтому она имеет исключительно большое значение для истории нашего внутреннего развития. Мы уже говорили о том, что данная война велась при помощи наемных войск, и знаем, что ее исход был обусловлен теми миллионами гривен, которые Польша сумела выставить против орденской казны. Но откуда же взялись эти деньги?

Прежде всего из большого источника дохода, являвшегося когда-то королевским достоянием и из которого благородные правители черпали средства до тех пор, пока он не иссяк. Ведь одни земли король раздал вельможам за их заслуги или для того, чтобы завоевать их расположение, а другие поместья были заложены за значительные суммы денег. Появления же людей, которые с самоотдачей осуществляли бы государственную службу, как в нашей стране, так и за ее пределами, ждать пришлось бы очень долго.

Ведь тогда считалось естественным, что тот, кто достиг более высокого положения в церкви или государстве, получал от этого личную выгоду и наживал состояние для себя и своего рода. После истощения же королевских владений правителю ничего другого не оставалось, как прибегать к налогам. Но от их уплаты и духовенство, и вельможи, и города прикрывались привилегиями.

И именно в то время среди молодежи, окружавшей короля, родилось новое правило. Согласно этому правилу там, где речь шла об общественном благе и о спасении отечества, привилегии утрачивали свою силу, а король в случае опасности получал право вводить и взыскивать новые налоги, отбирать у каждого его имение, конфисковывать церковную казну, изымать принадлежавшую церкви утварь и пожертвования и обращать все это в деньги. Это был принцип добровольного пожертвования ради общественного блага, принцип, основывавшийся на любви к родине.

Однако когда он был применен впервые, то встретил самое упорное сопротивление. Паны, заседавшие в королевском совете, расценили его как опасный революционный шаг, а церковники начали кричать о нарушении Божьего права и грозить Божьей карой. Тем не менее Казимир, видя, что все эти крики и угрозы пустой казны не пополняют, не устрашился и пошел на крайние меры. В 1456 году в городе Грудзендз он удалил из королевского совета упиравшихся панов, а на их место пригласил молодых людей, являвшихся приверженцами нового принципа. Король составил перечень податей и опубликовал их во всех общественных местах, грозя за уклонение от них конфискацией всего имущества, а сам сбор средств доверил надежным и проверенным старостам. Это произвело необходимый эффект. Прежние советники возвратились и, поворчав, предпочли уже сами подумать о высоте налога и способе его доставки по требованию короля.

Никто не умел лучше энергичного Казимира смирять высокомерие своих вельмож и низводить их с присвоенной ими роли представителей народа и контролеров короля до скромного положения советников и чиновников.

Со светскими сановниками королю справиться было проще, так как он сам их назначал и знал, кого подобрать. Он умел постращать их грозной речью и снять с должности, когда такое оказывалось необходимым. В случае же упорного сопротивления, как это имело место с гордым накельским кастеляном Влодко из Домабожа, голова дерзновенного без всякой жалости падала под топором палача.

А вот с духовенством справиться было сложнее. Особенно с епископами, избиравшимися капитулами и которым поэтому не требовалось страшиться короля и добиваться его благосклонности. Их выходки переносить мог Ягелло, но не Казимир Ягеллончик, считавший, что если епископ заседает в королевском совете, то и назначать его должен король, чтобы дурной человек или изменник, добравшийся до епископской кафедры, не наделал бед стране. Так думали король и королевская канцелярия, а также его сторонники при дворе, предводителем которых являлся великий маршал коронный Ян Ритвянский.

Первым шагом по достижению этой цели со стороны короля послужил отказ от нейтралитета в делах Святого Престола и признание в качестве преемника папы Евгения IV в 1447 году папой римским Николая V, а не Феликса V²⁷⁰. В результате этого польские епископы утрачивали независимость, но, несмотря на все свое нерасположение и громкие протесты со стороны Краковского университета, противиться воле короля и правительства не могли. Между тем Казимир Ягеллончик в признании папы преследовал свои собственные цели и, надеясь при его помощи взять верх над польскими епископами, потребовал от Николая V признания за ним права раздавать бенефиции, то есть церковные должности, а также уступки части взимаемой десятины и денария святого Петра на нужды страны.

Когда же папа согласился только с частью этих требований, обманув короля в его надеждах приобрести законное влияние на польскую церковь, то Казимир прибегнул к силе. Всякий раз, когда епископская кафедра становилась вакантной и капитул собирался для избрания нового епископа, перед ним появлялось королевское посольство с приказом избрать конкретного кандидата. Капитулы повиновались, но в 1460 году один из них, а именно краковский, оказал решительное сопротивление и вместо указанного ему Яна Грущинского выбрал королевского подканцлера Лютека из Бжезе²⁷¹, думая, что король отступится от своего распоряжения ради любезного ему лица.

Король разгадал задуманное капитулом коварство и принудил Лютека отказаться от поста. Между тем папа, пользуясь предоставленным ему правом и не дожидаясь выбора капитула, назначил епископом третьего кандидата – Якуба Сиенского, а капитул, довольный тем, что может сослаться на папу, поддержал его. Дело было передано на рассмотрение съезда, но король поклялся, что он предпочтет потерять королевство, чем допустить Якуба до епископства.

Однако Сиенский оказал сопротивление, и тогда краковский и сандомирский городские старосты Шафранец и Пененжек взяли штурмом Пинчовский замок, в котором тот укрепился, конфисковали епископские поместья, отдав их Грущинскому, разогнали капитул и разграбили его имущество. В ответ же на папскую анафему появился королевский указ, грозивший смертной казнью всякому, кто осмелится поддерживать Сиенского. Перед такой решимостью короля духовенство, Сиенский и даже папа вынуждены были смириться, и с тех пор польские короли сами стали назначать епископов.

Такое не пошло на благо церкви, потому что священнослужители для своего назначения на должность стали обращаться к королю, а тот часто назначал епископами людей слабых и мало на что способных. К тому же поскольку епископы, не довольствуясь своим церковным положением, начали в ущерб своему духовному предназначению видеть цель в назначении в состав королевского совета, то и король не мог отказаться от практики заполнения епископских должностей.

Править Польшей мог теперь только тот, кто умел указать на новый источник дохода и смело ввести новые государственные налоги, несмотря на имевшиеся привилегии. Однако церковная иерархия ни в коем случае не хотела такого допустить и предпочла выйти из состава правительства, а также организовать устами Олесницкого протесты против прусской войны, чтобы уберечь свою огромную собственность от государственного налогообложения. Даже один из самых достойных людей среди тогдашнего духовенства Длугош, искренне радуясь возвращению прусских земель, не смог освободиться из пут узкого понимания значения церковных привилегий и стал словом и делом выступать против обложения налогом церковных поместий для нужд прусской войны. Однако патриотические тирады Длугоша не пополнили пустой казны, и стало очевидно, что в неравной борьбе с потребностями государства привилегии церкви неизбежно рухнут, а вместе с ними будет уничтожена и та политическая самостоятельность, которой осмелилась злоупотреблять церковная иерархия ради своих анархических целей.

Слом церковных привилегий повлек за собой отмену и светских привилегий, что являлось необходимым условием проведения налоговой реформы, которая заняла все время правления Казимира Ягеллончика.

Вопрос о налоговой реформе не ограничился обсуждением в духовном и светском королевском совете. Ведь поднятием ставки на «порадлне» с двух до двенадцати грошей с крестьянского лана (надела), то есть перекладыванием налога на крестьянские плечи, ограничиться было невозможно, так как грош из-за потери качества монеты заметно упал в цене. Распространение же этого чисто крестьянского налога на усадьбы и еще небольшие фольварки, принадлежавшие церкви и шляхте, тоже не гарантировало королевской казне больших доходов. Необходимо было обложить налогом все доходы знати и духовенства, состоявшие из уплаты ренты крестьянами, доходов от мельниц, таверн и так далее, а также из доходов духовенства от взимания десятины и иных церковных сборов.

Государству требовалось дотянуться до закромов привилегированных сословий, а эти сословия – шляхта и духовенство – не желали оставлять данный вопрос в руках королевского совета, воевод, кастелянов и епископов. Им не нравилось, что различные земские чиновники и даже безземельные шляхтичи допускались до участия в королевском совете и имели возможность выступать в нем. Ведь они считали, что только представители всего сословия имеют право регулировать самые важные вопросы, и в частности налогообложение.

Подражая примеру, поданному предыдущим поколением в 1422 году под Червенском, во время военного похода в 1454 году на границе Пруссии, а именно на полях Цереквицы и Опоки, а затем Нешавы, шляхтичи отдельных воеводств, находясь в тыловом лагере, предъявили королю общие требования и под угрозой разойтись по домам получили их одобрение и торжественное обещание их исполнения. В результате каждое воеводство получило отдельную привилегию, составленную по единой схеме, но с некоторыми изменениями.

Шляхта требовала кодификации давно забытых прав, регулирования деятельности судов, устранения злоупотреблений и беспорядков, а также настаивала на том, чтобы чиновники постоянно пребывали в своих учреждениях и исполняли предписанные им обязанности. Она желала также, чтобы в первую очередь были отменены существовавшие тогда в промышленности и торговле ограничения в пользу городов, что приводило к завышению стоимости необходимых товаров и услуг. Наряду с этим привилегия, утвердившая требования великопольской шляхты, была дополнена постановлением о том, что король не будет изменять существующие права и не станет объявлять военные походы без одобрения шляхты, созванной на специальный сеймик. Это решение воплотилось в жизнь и со временем распространилось не только на Великую Польшу, но и на все малопольские и русинские земли.

Однако это осуществилось не сразу – пришлось довольно долго искать форму, в которую такое можно было бы облачить. Ведь исключить из этого вопроса королевский совет и передать все дело в руки многочисленных сеймиков представлялось невозможным. Требовалось хотя бы оставить за советом подготовку заявок на сеймики. Сеймики же не желали принимать эти ходатайства целиком за всю страну. При этом каждый из них был готов принять налог, но только при условии, что другие сеймики на него согласятся. В результате решения королевского совета стали направляться в сеймики, а из них, когда между ними не было согласия, обратно в совет.

Разногласия случались часто, и тогда королю не оставалось ничего другого, как лично, один за другим, посещать эти сеймики и своим авторитетом влиять на их решения. Однако продолжительные поездки на сеймики для короля были неудобны, и он ввел новый порядок.

Шляхта нескольких соседних земель, собравшись на свои сеймики, по требованию короля избирала на них своих уполномоченных и направляла их в указанное правителем место – великопольская шляхта обычно в город Коло, малопольская – в Новы-Корчин, а русины – в населенный пункт Сондова Вишня.

На такие генеральные сеймики, на которые, кроме избранных полномочных представителей, добровольно приезжало много дворян, прибывал только король и вместе с ними принимал решение о налогах и военном походе. Затем Казимир Ягеллончик попытался созвать этих шляхетских послов на генеральные сеймики к себе в одно место, обычно в Петркув, и уже там прийти с ними к согласию.

Первый пример такого избрания послов сеймиками был зафиксирован Длугошем в 1468 году. В результате возникла посольская изба (палата депутатов) и вместе с королем, а также его старым учреждением – магнатским советом, называвшимся к тому времени сенатом, образовала общий сейм королевства. Но всякий раз, когда шляхетские депутаты, собранные на такой сейм, оказывались недостаточно покорными или позволяли панам разводить среди себя интриги, король тотчас же обращался непосредственно к сеймикам и уже с их помощью претворял свои планы в жизнь, ведь тогда общий сейм еще не главенствовал над сеймиками.

Не смог добиться король единства и по вопросу налогообложения духовенства. Епископы, заседавшие в королевском совете и созванные королем, наталкивались на сопротивление соборных капитулов, которые, опираясь на каноническое право, выдвинули положение о том, что епископ не имеет права без капитула обременять церковное имущество и тем самым соглашаться на налоги. Примеру капитулов последовало нижестоящее духовенство, точнее, пресвитерии²⁷². Они были далеки от слепого подчинения епископам и по вопросу десятин обращались вплоть до Базельского собора.

Пресвитерии тоже выдвинули требование о том, что епископ может соглашаться на налоги только с согласия епархиального синода. Однако, поскольку достижение соглашения между епархиальными синодами было затруднено, дело кончилось тем, что решение по принятию налогов сделали зависимым от постановления провинциального синода, на котором присутствовали все польские епископы, аббаты и делегаты соборных капитулов. При этом духовенство уперлось так сильно, что рассматривало налоговые постановления сейма лишь в качестве просьбы, с которой синод мог согласиться, а мог и не согласиться.

При этом речь шла не столько об авторитете церковной власти, сколько о материальных интересах духовенства. Синоды соглашались на взимание подоходного налога с духовенства, а иногда и на его ставку, но оставляли за собой исключительное право на оценку доходов. Однако эта оценка, основанная на старых подходах, не показывала и половины их фактического размера. Сбор налогов также оставался внутренней прерогативой церкви.

По сравнению с нежеланием духовенства платить налоги требование шляхты, чтобы священнослужители отряжали со своих земельных угодий солдат на войну, оказалось еще менее удачным. Так, несмотря на принципиальное противодействие духовенства, король по просьбе шляхты в 1477 году издал военный указ, в котором, определяя обязанности военной службы, изложил принцип, согласно которому каждый обладатель собственности, независимо от того, является ли этот собственник священнослужителем или мирянином, безотносительно от того, обладает ли он правом собственности по наследству или по церковной бенефиции, обязан послать на войну рыцарский отряд, соответствующий фактическому доходу от его имущества, а города – пехоту и повозки. И хотя этот указ действовал применительно к конкретной военной кампании, из-за сопротивления духовенства он так и не был претворен в жизнь и прецедента не создал.

Тем не менее, несмотря на все эти переговоры, стычки и споры, Казимир Ягеллончик на протяжении нескольких лет не раз получал значительные поступления в казну от чрезвычайных налогов с дворянства и духовенства и смог в результате справиться с большими военными расходами. Кроме того, появились и стали предметом обсуждения проекты по введению постоянных налогов, чтобы при опоре на них обеспечивать оборону страны.

Когда в государственном устройстве наряду с королевским советом возникла палата депутатов и провинциальный синод, немаловажным вопросом стал ответ на то, какую позицию займет третий, значимый тогда в государстве фактор – города?

Пользуясь широким самоуправлением, немецкие города в Польше на протяжении XIV и XV веков достигли блестящего положения. В их руках находились вся торговля и промышленность. О торговле мы говорили уже неоднократно. Окруженная опекой могущественного государства, она приняла к тому времени поистине космополитические размеры. Такое не могло не отразиться на купеческих фамилиях, которые захватили в больших городах торговлю в свои руки. Этот городской патрициат²⁷³, который по материальному благосостоянию равнялся со шляхетскими магнатами, а по роскоши даже превосходил их, соединялся родственными связями с патрициатом Германии, Чехии и Венгрии и с помощью этих связей расширял и укреплял свои торговые и денежные отношения. Наряду с прежними городскими фамилиями появились новые, которые в XV веке помогли Польше установить и поддерживать торговлю даже с дальними странами.

Ниже патрициата находилось сословие ремесленников, уже наполовину польское. Цеховая организация исключала среди них конкуренцию и не позволяла отдельным личностям возвышаться над прочими. Однако такое соответствовало тогдашним экономическим условиям и ничем не препятствовало развитию промышленности. А какова была эта промышленность, о том свидетельствует число цехов, доходившее в наиболее крупных городах до нескольких десятков.

Вся продукция нашей страны обрабатывалась на месте, и в целом промышленность удовлетворяла всем потребностям населения, за исключением немногих предметов роскоши, для которых в Польше недоставало материала. В результате в ремесленном сословии господствовали деятельная и оживленная жизнь, интересный досуг и материальное благосостояние, что приближало тот момент, когда этот элемент начнет борьбу за участие в городском управлении, когда цехи выступят против купеческого городского совета, а плебеи против патрициев.

В то же время необычайно расширялось городское самоуправление, а в наиболее значимых городах исчезали наследственные королевские войты. Их должности за большие деньги городской совет приобретал либо у самих войтов, или, как в Кракове, у короля. Сосредотачивая, таким образом, в своих руках не только административную, но и судебную власть, этот совет становился полным властелином города. Войт же, сменяемый и назначаемый советом, творил суд от имени последнего и в указанных им границах. Но наиболее важные вопросы совет рассматривал сам.

Во всем этом королевские города в Польше ничем не отличались от подобных им городов на Западе. В их автономии и то собственно в Кракове, который в качестве столицы шел впереди всех других городов, существовал только один пробел. Этот пробел брал свое начало в 1312 году, то есть со времени бунта Альберта. Усмирив этот бунт, Локетек отнял у города право выбора членов магистрата и их назначение предоставил воеводе.

Это поставило городской патрициат в известную зависимость от воеводы. Ведь те, кто старался получить должность члена магистрата, с того момента должны были добиваться его благосклонности. Однако поскольку воевода мог назначать членов магистрата только из числа жителей Кракова и не имел официального влияния на деятельность совета, то поэтому его вмешательство не причиняло городской автономии очевидного ущерба. Верховную же государственную власть над Краковом, как и над прочими королевскими городами, осуществлял лично сам король, но с многочисленными ограничениями, оговоренными в привилегиях. Так, например, желая разобрать какую-либо жалобу на краковских горожан, он должен был приехать в город и производить суд в его стенах.

Не надо было обладать особенным даром, чтобы предвидеть, что эти привилегии, а именно многочисленные освобождения от уплаты государственных налогов, не могли сохраняться вечно. Вопрос заключался только в том, приобретут ли города взамен ограничения привилегий участие в государственной и общественной жизни наравне со шляхтой?

Большим препятствием в этом направлении являлся немецкий характер этого элемента, который господствовал в городах и заправлял в них всеми делами. Конечно, это обстоятельство уже не носило, как некогда при Локетеке, враждебную и опасную направленность по отношению к польскому государству. Ведь оно доросло до такого могущества и обеспечивало такую защиту и покровительство городам на своей территории, что немецкие города стали переходить из-под владычества ордена под польское управление. А о тех горожанах, немцев по национальности, со времени поселения которых в Польше сменилось уже несколько поколений и которые испокон веков не знали иного подданства, и говорить не приходится.

Тем не менее до верноподданничества, до польского патриотизма и понимания национальной идеи они были еще далеки. Этим и объясняется то обстоятельство, что немецкие города в Польше, довольствуясь своим самоуправлением, не принимали постоянного и деятельного участия в политической жизни страны. Они замыкались в границах своих привилегий, защищали себя, насколько могли, от налогов, которых добивался от них король, и вовсе не стремились принимать участия в съездах и сеймиках, опасаясь подпасть благодаря этому под новые и чрезвычайные повинности.

Такая политика являлась не только вредной, но и опасной. При этом единственным, кто мог отвести угрозы от горожан, был король. Ведь как шляхта устремлялась к нему в поисках защиты от магнатов, так и города жаждали подпасть под его покровительство из-за боязни перед шляхтой. И такая боязнь имела свои причины – прежние законы создавали городам благоприятные условия экономической деятельности, ущемляя интересы землевладельцев.

«Складское право» отдавало в руки горожан всю заграничную торговлю, исключая свободную конкуренцию. К тому же города налагали произвольную наценку на свои и чужие товары. А вот крестьяне относительно своей продукции, которую они привозили в города, подобным образом поступать не могли. Поэтому между шляхтой и городами уже давно велась ожесточенная борьба. При этом шляхта требовала отмены законов, ограничивавших свободу торговли, и выдвигала требование, чтобы таксу на товары назначали не города, а воеводы. И эти требования были так сильны и возобновлялись с такой настойчивостью, что города могли рассчитывать только на одного союзника – на самого короля.

В результате король, беря под свое покровительство существенные интересы городов, мог приобрести в их лице верную и значительную опору, что уже тогда происходило за границей. А такое позволило бы постепенно вовлекать их в общественную жизнь, приспособлять к ней и тем самым готовить почву для будущего неизбежного их ополячивания.

Понимал ли это Казимир Ягеллончик, предпринял ли что-нибудь в этом направлении – на подобный вопрос история до сих пор не дала нам ответа. Единственный же факт, который стал для нас известным, свидетельствует против короля.

В 1461 году родной брат краковского кастеляна Анджей Тенчинский спровоцировал в Кракове уличные волнения, которые послужили проявлением давней неприязни горожан к шляхте. В городе вспыхнул мятеж, и простонародье, преследуя Тенчинского, безжалостно убило его в костеле Святого Франциска Ассизского, в котором он спрятался. Городские члены магистрата не сумели, а может быть, не захотели предотвратить столь печальное событие. Вскоре известие об этом факте дошло до Пруссии, точнее, до шляхты, которая там воевала с тевтонами, и вызвало настолько бурное возмущение в ее лагере, что король с трудом погасил его обещанием сурово покарать виновных.

Кара, несомненно, должна была последовать. И если городское правление не наказало подлинных виновников, то те, кто составлял это правление, по справедливости должны были ответить за это. Однако наказание, определенное королем, по своей строгости совсем не соответствовало тяжести совершенного преступления, и королевский суд прошел с нарушением существовавшего тогда закона.

Король нарушил привилегии города и произвел суд не в Кракове, а в городе Новы-Корчин, вызвав на съезд шляхты представителей Кракова. Когда же Краков, прикрываясь привилегией, отказался направить их на суд для своей защиты, то король вынес решение, заочно приговорив город к уплате 80 000 гривен, а наиболее виновных – к смертной казни. На них под присягой указал обвинитель в лице брата убитого. И действительно, шестеро именитых горожан, в том числе три члена магистрата, были казнены в краковском замке.

Это явилось акцией устрашения. Однако король не приложил необходимых усилий, чтобы создать твердую преграду чувству шляхетской мести и возвести в правовые рамки отношения между городами и шляхтой. В результате драгоценная городская привилегия рухнула не во имя интересов государства, а ради удовлетворения шляхетских страстей.

Конечно, в результате таких действий значение городов и горожан в Польше не было потеряно. Но сам этот факт послужил им зловещим знамением на будущее.

Казимир сдерживал стремления поляков, направленные на простое слияние, так называемую инкорпорацию Литвы с польской короной. И делал он это для того, чтобы сильнее объединить их и оказать на Литву более широкое мирное влияние польской цивилизации. Поэтому в XV веке Литва даже при Казимире Ягеллончике, когда у нее не было отдельного великого князя, являлась самостоятельным государством, ревностно охранявшим свою автономию, но все более развивавшимся по польскому образцу и с помощью Польши становившемуся на нее похожим.

Политическая организация Польши (воеводства и кастелянства), ограниченная вначале исконной территорией Литвы (Вильно, Троки²⁷⁴), постепенно стала распространяться на ее восточные русские земли. Литва ввела у себя судебную систему, организованную по польскому образцу, а ее города по примеру Польши стали принимать немецких колонистов и вводить в них немецкие муниципальные учреждения, а с ними перенимать западные приемы ведения экономики и торговли. В результате в Литве стал наблюдаться прирост населения, расти достаток, шириться образование, а дух свободы, шедший из Польши, потрясать феодализм, проникая в нижние слои народа.

Большим шагом прогресса на этом пути стала для Литвы земельная привилегия Казимира Ягеллончика от 1447 года, которая освободила все рыцарство от самых обременительных выплат, предоставила ему личную свободу в семейных и имущественных отношениях, оградила рыцарство от произвола правителя и дала рыцарям власть над крестьянским населением.

Литовцы, несмотря на принятие католицизма и политические права своих магнатов, во многих отношениях находились под влиянием русского народа, чей устный и письменный язык господствовал в государственных учреждениях и даже при великокняжеском дворе. Причем центром этого влияния был Вильно. Однако это относилось только к Белой Руси²⁷⁵, так как Южная Русь, ниже Припяти, развивалась совершенно обособленно.

Она состояла из двух крупных районов, одним из которых являлась Волынь, а другим – Червонная Русь. Последняя вместе с Белзской землей (присоединенной в 1462 г.) и Подольем (занятым в 1430 г.) была неотъемлемой частью польского государства и привилегиями Казимира Ягеллончика от 1456 года была приравнена с правовой и организационной точки зрения к другим землям Речи Посполитой.

Вторая половина XV века для Червонной Руси и Подолья тоже явилась решающим временем. Кропотливая экономическая работа, подкрепленная постоянной польской колонизацией и заселением немцами городов, создала из русских пустошей богатый молоком и медом край, населенный многочисленным и счастливым народом.

Большое количество польских семей, переселившихся в эти места, – Одровонжи, Ходецкие, Ярославсцы, Бучацкие, занимая ключевые позиции в Белой Руси и сколотив там огромные состояния, полностью вписались в существовавшие в ней общественные отношения. Они стали, можно сказать, ее полноправными гражданами, завязали многочисленные связи с русскими боярами и способствовали распространению в Белой Руси католицизма, а также ее ополячиванию.

В те времена католическая иерархия благодаря мудрому хозяйствованию архиепископа Львовского Григория из Санока, как никогда ранее, расширяется в Червонной Руси. Она приобретает прочную материальную основу и не только захватывает главенство над русскими иерархами, но и получает определенное влияние и власть. С конца XV века Червонная Русь и Подолье до такой степени превратились в польскую провинцию, что их знать вместе с остальной частью польской шляхты начала рваться к участию в общественной жизни – в сейме и сеймиках, что означало уже не унию, а единство с Польшей.

Иную позицию занимала Волынь, которая до 1452 года в лице Свидригайло имела своего отдельного князя. После его смерти она сохранилась во владении Литвы. Великий князь Литовский назначал в ней чиновников, на Волыни действовали литовские законы, а доходы от нее поступали в литовскую казну. Однако Литва, видя отношение к этому поляков и их постоянные притязания на Волынь, вынуждена была предоставить ей самоуправление в самом широком смысле слова. Знатные же роды, поселившиеся на Волыни – Сангушки, Острожские, Чарторыйские, происходившие от Ольгерда, но захиревшие, не видя перспектив получения отдельных удельных княжеств, перешли в разряд волынских магнатов, держа судьбу Волыни в своих руках.

При этом, работая над развитием своего края, волынские русины при наличии выбора между польской и литовской цивилизацией обратились, конечно, к сильнейшей, то есть к первой. Черпая полными горстями все, что можно было у нее перенять, – политическое и судебное устройство, законы и обычаи, и одновременно принимая в большей степени от Литвы польские свободы, они создали средний шляхетский слой, которого в Литве практически не было. В результате, будучи политически связанной с Литвой, Волынь в конце XV века по своему развитию и быту стала естественным посредником между Польшей и Литвой.

И все же при столь сильном развитии Литвы и Руси, а также расширении цивилизаторской миссии Польши на восток в течение XV века произошла новая, неизмеримая по своему значению катастрофа. Поражение Витовта на Ворскле в 1399 году не позволило Польше и литовской части Руси устремиться на восток и достичь своих естественных границ, каковыми являлись Черное море и Великая степь, отделявшая Европу от Азии.

На этих границах сразу же появились и стали быстро развиваться политические организации, которые поставили заслон дальнейшему продвижению Польши и Червонной Руси на восток. Вскоре они начали даже всерьез угрожать их границам на наиболее важных участках. И этими политическими организациями явились Москва, Крым и Валахия.

Великий князь Литовский Гедимин распространил свою власть не на всю Русь. На севере оставались еще два торговых города, опиравшиеся на Литву и управлявшиеся как республики, – Новгород и Псков. Сохранилось также дальше к востоку еще несколько княжеств – Рязанское, Суздальское, Тверское и Московское. Эти княжества находились под страшным игом монголов, которые своим диким, варварским влиянием тормозили их естественное развитие и разрывали связи с цивилизованным миром. Однако татаро-монгольское иго укрепило у этой части русского народа силу молчаливого сопротивления и упорства, которые стали самой выдающейся чертой и рычагом его последующего величия.

Татарские ханы, стремясь обеспечить порядок на окраинах своего громадного государства, регулярные выплаты дани и поставку военных подкреплений, поддерживали власть князей над подчиненным им народом. Кроме того, они помогали расширению их территорий путем завоевания соседних чудских²⁷⁶ и финских племен, в соединении свободных княжеств в руках одного правителя до тех пор, пока этот правитель не начинал казаться им самим слишком мощным и опасным. Тогда хан вызывал к себе этого князя и суровым приговором устранял его или посылал на ослушника грозную карательную экспедицию, укрощал мятеж и ставил на княжеский престол другого претендента.

Вот в каких страшных условиях развивалась история Северной Руси в XIII и XIV столетиях. Однако именно в то время московские князья взяли верх над соседними князьями, создали в Москве очаг всей политической и религиозной жизни этой части Руси и, наконец, выдвинули идею освобождения от монгольского ига. Уже великий князь Московский Дмитрий Донской в победоносной Куликовской битве 1380 года показал, что непобедимых ранее татар можно разбить. Однако одно сражение не могло решить все дело.

В то же время объединение Литвы с Польшей придало Москве новые силы, создав в ней опору для тех соседних русинов, которые с неприязнью переносили правление Литвы и опасались растущего влияния Польши и ее католической церкви. К тому же Флорентийская церковная уния, которая многим не нравилась, усилила влияние московского митрополита, выступавшего за чистоту православной церкви. Наконец, в 1462 году на великокняжеский престол взошел Иван III²⁷⁷, называемый Великим, который открыл новую эру в истории Северной Руси.

Разгромив в кровавых битвах своих недругов, он присоединил к Московскому княжеству Новгород, Тверь, Ростов и Ярославль и, укрепив, таким образом, свои силы, обратил их против татар. В 1480 году Иван Великий окончательно сбросил татаро-монгольское иго, а в 1484 году, после того как он помог касимовскому царевичу Мухаммед-Амину занять ханский престол в Казани, согласно договору о «вечном мире» Москва перестала платить дань и Казани.

Чуть раньше Иван III выдвинул очень смелую идею объединения под своим скипетром всей Руси. С этой целью для повышения своего влияния в 1472 году он женился на дочери последнего византийского императора из династии Палеологов Софии и объявил себя наследником Византийской империи. Иван Великий призвал к своему двору греков и даже итальянцев и с их помощью стал усиленно работать над развитием своей страны, реформируя ее военное и политическое устройство, экономику и цивилизацию. Он завязал контакты с Западом, установив со всеми государствами дипломатические отношения.

В результате возникло противоборство двух сил, которые стремились к одной цели – объединению Руси, но шли к ней разными путями. Великий князь Московский создавал из русских земель самостоятельное, обособленное и православное единое целое, а Литва с поддерживавшей ее Польшей приближала занятые русские владения к католическому Западу, расширяя в них ассимиляционное влияние польской цивилизации.

Между такими двумя прямо противоположными направлениями неизбежно должна была вспыхнуть вековая борьба, исход которой могло решить только решительное поражение одной из сторон. Бои начались уже при Казимире Ягеллончике, когда Иван отобрал у Литвы верховную власть над Новгородом и Псковом, которую некогда установил Витовт. Покончив с прусскими и чешскими делами, Казимир в 1479 году надолго уехал в Литву, чтобы удержать в узде склонявшуюся к Москве русскую часть населения. Он удалил из Киева еще остававшихся в нем князей, в первую очередь из рода Олельковичей, и, поставив там своего воеводу, раскрыл и ликвидировал заговор, который замыслили эти князья, чтобы его убить. Однако до решительной схватки с Москвой дело не дошло, поскольку черноморский вопрос вынудил его стянуть все силы к югу. Казимир Ягеллончик решил заключить с Иваном III мир, чему должен был способствовать брак дочери Ивана Елены с сыном Казимира Александром.

В то время более грозным врагом для Польши стали Крым и Турция. Дело заключалось в том, что часть монгольской Большой Орды, прежде называвшаяся Золотой, заняла Перекоп в Крыму и в XV веке образовала отдельную Орду под руководством династии Гиреев. Сначала ввиду угрозы, постоянно исходившей от Большой Орды, располагавшейся вдоль Волги, то есть от заволжских татар, крымские татары искали помощи у Литвы. Однако когда в 1469 году во главе их стал Менгли-Гирей, то он нашел лучшего союзника в лице Москвы, которая решила сбросить иго заволжских татар, и в результате стал врагом Польши и Литвы, воевавших с Москвой.

К тому времени отношения сложились таким образом, что Москва, соединившись с Крымом, стала выступать против Польши и Литвы, находившихся в союзе с заволжской Ордой. Поэтому всю поселенческую и хозяйственную деятельность в Подолье и Волыни пришлось подчинить вопросам организации мощной обороны южнорусских земель. В результате возникла специальная оборонительная система – там, где кончалась дикая степь, отделявшая русские поселения от татарских кочевий, возник ряд оборонительных замков на линии Киев – Винница – Брацлав – Бар. Позади нее шла вторая оборонительная линия вплоть до Луцка, Львова и Каменца.

При оповещении о набеге в этих замках сосредотачивалось окружающее их население со своими пожитками, которое оборонялось в них до подхода своих войск, отбрасывавших татар. Однако одной этой системы защиты было недостаточно. Пока в тылу собирались вооруженные отряды, окрестности для предотвращения грабежа и захвата пленных превращались в сплошные пепелища, на которых разбить нападавшую татарскую орду было проще.

В то же время решение оборонительных вопросов на восточной границе затрудняло тогдашнее наступление Турции, от которой Польшу защищали валахские воеводы, видевшие свои интересы в союзе с Польшей и признававшие себя ее вассалами еще со времен Владислава Ягелло. Они искали в связях с Польшей ограждения своего существования от враждебных соседей – венгров, татар и турок, а также возможности развития цивилизации и торговли.

Между тем турецкое наступление после победы под Варной и захвата в 1453 году Царьграда (Константинополя), отвернутое от Венгрии силой оружия Хуньяди, обратилось к Черному морю. Турки завладели его берегами, захватив последние генуэзские фактории в Крыму, а также Килию и Белый город (Аккерман), то есть два города, которые охраняли устья Дуная и Днестра.

В то время союзником господаря Валахии Влада Цепеша являлся господарь Молдавского княжества Стефан III Великий, человек дикого нрава, но обладавший огромной хитростью и настойчивостью, который защищал свои интересы, сея раздор между соседями – Польшей, Венгрией и Турцией. Как только турки начали свое нашествие, он сразу обратился к Польше и получил от нее подкрепления, которые помогли ему отразить турецкое нашествие. Однако для возвращения Килии и Белого города сил не хватило.

Тогда же отряд Большой Орды вторгся в Подолье, и посланный на помощь королевский сын Ян Ольбрахт должен был идти туда от города Покутье. В ходе кровопролитного сражения под Заславом в 1491 году татары потерпели сокрушительное поражение и вернулись за Днепр, откуда пришли.

Занятый же осуществлением своих грандиозных внешнеполитических планов и великим преображением внутреннего устройства Польши, в 1492 году Казимир Ягеллончик²⁷⁸ умер.

Казимир Ягеллончик так и не завершил дела, над которым с такой настойчивостью трудился всю свою жизнь. К моменту его смерти (7 июня 1492 г.) земли, подчиненные скипетру Ягеллонов, – Польша, Литва, Пруссия, Чехия, Венгрия и Валахия²⁸⁰ – еще не были соединены между собой настолько тесно, как об этом мечтал величайший представитель династии Ягеллонов.

Ему так и не удалось создать новую внутреннюю организацию, которая в будущем могла бы обеспечить здоровое развитие государства и его мощную внешнюю силу. Однако никто до него не оставлял своим потомкам столь большого и богатого наследства.

Заняв престол после поражения поляков под Варной, он еще крепче сплотил Польшу с Литвой, вернул Пруссию, заставил присягнуть ему в вассальной верности Валахию, а также распространил господство династии над Чехией и Венгрией. Взяв бразды правления в государстве, наводненном магнатами, Казимир Ягеллончик вернул авторитет монаршей власти, уничтожил привилегии и вместо сословного эгоизма выдвинул идею первенства общественного блага.

После него остались два политических принципа, которые он старательно вкладывал в сердца и умы народа, – смелая инициатива во внешней политике и союз короля с массой шляхты во внутренней политике. Однако самым дорогим наследством после Казимира Ягеллончика для народа оказались его пятеро сыновей (шестой сын святой Казимир преждевременно умер в 1483 г.²⁸¹), которым он вместе со своей женой и их матерью Элжбетой Австрийской – женщиной редкого ума и силы воли – дал прекрасное воспитание и завещал свою династическую политику. Суть ее заключалась в том, что, невзирая на оставшийся после Ягелло принцип свободного избрания на трон, сам древний престол должен был сохраняться вечно.

Королевские сыновья постигали науки под руководством таких маститых учителей, как историк Длугош и признанный во всей Европе итальянский гуманист Филиппо Буонаккорси по прозвищу Каллимах. В тайны же ведения государственных дел их посвящал сам отец, давая им возможность принимать в них непосредственное участие. Однако это не сгладило заметных различий в характере мальчиков, которые просматривались уже тогда. Так, Фредерик, любивший весело пожить, по своей слабохарактерности больше всего походил на самого старшего брата – ни к чему не способного короля Чехии и Венгрии Владислава. Сигизмунд отличался храбростью, ласковой манерой общения и нравственностью, Александра же характеризовало чисто литовское упорство, соединявшееся с наружным спокойствием и равнодушием. Один только Ян Ольбрахт проникся самодержавной политикой отца и, казалось, во всем превосходил своих братьев. Он же и стал во главе их и первым взял в свои руки дело отца.

С момента смерти Казимира о привилегиях унии, о совместном избрании короля и вместе с ним великого князя не могло быть и речи. Литовские паны, не спрашивая согласия Польши, провозгласили своим великим князем Александра и заставили его заплатить за это избрание привилегией, в которой великий князь поклялся, что самовольно не изменит решений, принятых вместе с советом панов, и допустил тем самым магнатов до легального участия в работе правительства. Польские же паны собрались на выборы короля в Петркуве и, выдвигая различных кандидатов, а именно мазовецких князей, намеревались добиться того же. Видя это, Ольбрахт отправил в Петркув вооруженный отряд и, пользуясь огромной поддержкой со стороны большинства шляхты и городов, организовал свое избрание и коронацию.

Тогда еще нельзя было резче возобновить отцовскую традицию и открыто бросить вызов магнатам, во главе которых стоял племянник Збигнева Олесницкого, также называвшийся Збигневом и также являвшийся архиепископом Гнезненским. Поэтому на случай возможного сопротивления со стороны вельмож Ольбрахт немедленно в 1492 году в Буде обезопасил себя договором с братом Владиславом, согласно которому оба брата заключили между собой союз и обещали друг другу помощь в борьбе с нарушителями внутреннего порядка. Но более надежную опору молодой король нашел в традиционном союзе со шляхтой. Не случайно первые годы своего правления он посвятил удовлетворению ее интересов, которыми столь долго пренебрегали.

На двух великих сеймах, прошедших в 1493 и 1496 годах в Петркуве, была обговорена правовая защита шляхты, наведен порядок и упорядочены земские и городские суды, ограничена компетенция церковных судов, обузданы строгими постановлениями разбой и насилие, а также отменены законы, стеснявшие рост шляхетского благосостояния. При этом в данном вопросе Ольбрахт зашел так далеко, что позволил шляхте захватить все церковные должности в ущерб интеллигенции, вышедшей из рядов низших сословий, забыв о том, что города и крестьяне когда-нибудь тоже могли стать необходимой опорой государства. Не помешал он шляхте и встать на путь, который вел к упадку городов и закабалению простых людей, позволив ей эксплуатировать весь народ, о чем более подробно будет сказано ниже.

Ольбрахт освободил шляхту от уплаты пошлины на соль, ввозимую для личного использования, а также от налогов, взимавшихся с продукции шляхетских хозяйств, отправлявшейся на рынки, и от пошлин с товаров, ввозившихся для личного пользования шляхты. Однако и шляхта не забыла о короле. Огромные налоги, обговоренные на сеймах и наложенные без всякого исключения и поголовно на шляхту, панов, духовенство и города, наполнили казну, что позволило направить необходимые средства на охрану границ и даже на выкуп заложенных королевских поместий.

Поддержка шляхты принудила магнатов к невиданному до той поры повиновению и покорности. К тому же две высшие должности, которые до того времени в борьбе с королем занимали предводители магнатов, возглавляя епископство Краковское и архиепископство Гнезненское, с 1493 года объединил под своим руководством искренне преданный королю его брат Фредерик.

После магнатов настала очередь и коронных вассалов. В 1494 году король купил княжество Заторское²⁸² и как интегральную часть присоединил его к польскому государству. Княжество же Плоцкое²⁸³ после смерти не оставившего потомков князя Януша II Плоцкого в 1495 году вернулось к короне, а последний из мазовецких князей из династии Пястов Конрад III, остававшийся в Восточной Мазовии, был вынужден признать полную зависимость от польского короля. Над Тевтонским же орденом нависла перспектива переноса его в Подолье для борьбы с татарами и турками, что нашло влиятельного поборника в лице епископа Вармийского и советника Ольбрахта Лукаша Ватцельроде. Поэтому магистр ордена Иоганн фон Тифен не только прекратил всякие враждебные действия против Польши, но даже по призыву короля лично в 1497 году отправился в военный поход со своими рыцарями²⁸⁴.

Вся эта внешняя политика и завоевания, осуществленные при помощи шляхты, проводились под лозунгом великих начинаний, на которые нацелил и воодушевил народ шедший курсом своего отца Ольбрахт. Где и как следовало в первую очередь нанести удар – об этом король всегда советовался со своим доверенным лицом Филиппо Буонаккорси. О том же он провел совещание и со своими братьями в 1494 году на съезде в городе Левоча²⁸⁵, а затем еще и с братом Александром в 1496 году в населенном пункте Парчув.

Обсуждавшиеся на них проекты и планы разгадать тогда никто не мог, да и сегодня нам многое удается домысливать с великим трудом. Фактом лишь является то, что они старались уладить споры с Москвой и в первую очередь отсрочить назревавший конфликт. Не случайно уже в 1494 году великий князь Литовский Александр заключил мир²⁸⁶ с русским князем Иваном III Васильевичем, а взяв в жены его дочь Елену, постарался этот мир упрочить. Успокоив одну сторону значительными уступками, братья высвободили серьезные силы, чтобы крепче ударить в другом направлении, что было в жизненных интересах как Польши, так и Литвы. Ведь значительную долю в поступлении средств в их казну составляли доходы, получаемые от двух великих торговых путей, тянувшихся с Запада на Восток и соединявших между собой Балтийское и Черное моря.

Один из этих путей выходил из Крыма, а затем через Киев и Вильно доходил до королевства и Риги. Другой же торговый путь начинался в Белгороде и этапами шел в Сучаву²⁸⁷ (столицу Молдавии), Львов и Краков, где этот путь разветвлялся на запад в сторону Вроцлава и на север до Гданьска.

Оба этих торговых пути в результате занятия Крыма и Белгорода татарами и турками оказались перерезанными, что перекрыло жизненные артерии благосостояния и развития Польши и Литвы. Поэтому для защиты торговли необходимо было их отвоевать вплоть до берегов Черного моря и захватить Крым для одного пути и Белгород для другого. Для начала же следовало сосредоточиться на Белгороде.

Однако путь на Белгород шел через Валахию, которую турки могли занять каждую минуту и оттуда получить доступ для организации нападений на всю Русь и Польшу. Поэтому вопрос завоевания Валахии и встал на повестку дня совещания братьев Ягеллончиков в Левоче. При этом на трон там планировалось посадить Сигизмунда, не имевшего тогда еще никакой короны²⁸⁸.

Большой военный поход, который был организован в молдавские земли в 1497 году под личным руководством Ольбрахта, являлся поистине всенародным предприятием. Однако, к сожалению, своей задачи он не решил. Проводимые совещания к тесному сплочению с венграми не приводили, и нетерпеливый Ольбрахт, так и не дождавшись уговора с ними, решился идти в поход один. Александр выслал ему в помощь вооруженный отряд, а сам с основными литовскими силами стал у Брацлава²⁸⁹, держа татар в узде и не отводя глаз от Москвы. А вот несчастный Владислав Венгерский не только не оказал никакой помощи, если ее обещал, но даже не удержал венгров от поддержки Валахии, которую они всегда ревниво охраняли от поляков. Польские войска осадили столицу Молдавии Сучаву. Однако осада затягивалась, а болезнь Ольбрахта и недостаток продовольствия, а также постоянные нападения на обозы, осуществлявшиеся господарем Молдавии Стефаном III при помощи турок и венгров, вызвали волнения в лагере. В результате было принято решение возвращаться домой по кратчайшей, но очень трудной дороге через буковинские леса.

В ходе печального отступления погибла значительная часть польского рыцарства, так как мстительные жители Валахии убивали всех в отдельно шагавших отрядах. Конечно, после возвращения король наградил отличившихся на воинской службе, но и покарал многих шляхтичей конфискацией имущества за то, что они уклонились от выставления положенных сил для ведения войны. Однако данное запоздалое лекарство лишь доказало, что ополченческая система построения армии себя уже изжила.

Вслед за этой неудачей непосредственно на Польшу обрушились две большие военные экспедиции турок, которых подбил на подобное воевода Валахии. В 1498 году их отряды, сокрушая все на своем пути, дошли вплоть до Сандомира. Они жгли и грабили до тех пор, пока суровая зима не заставила их отступить. Народное же ополчение собиралось медленно и неохотно и поэтому не смогло предотвратить неслыханного опустошения страны, угона в плен огромного числа населения и захвата богатых трофеев. Но еще хуже было то, что пропало уважение к польскому оружию, которым оно до той поры пользовалось в этих краях. В результате участились яростные набеги татар и над Волынью, Червонной Русью и Подольем навис демон разрушения, грозя свести на нет всю вековую работу по развитию в них культуры и осуществлению колонизации. Поэтому пришлось вновь прибегнуть к сбору налогов и организовывать оборону страны наемными солдатами.

В такой ситуации главной задачей короля стало предотвращение угрозы наступления турок. С этой целью для переговоров были направлены многочисленные дипломаты в Венгрию, Рим, Венецию, Германию и даже во Францию, с которой Ягеллоны в 1500 году подписали мирный договор. Обезопасив себя с востока заключением мира с венграми и воеводой Стефаном, а также перемирия с Турцией, Ольбрахт все свое внимание обратил на решение вопросов, связанных с Тевтонским орденом, новый великий магистр которого саксонский князь Фридрих отказался приносить присягу на верность польскому королю.

О том, с какой решимостью Ольбрахт взялся за это дело, окончательной целью которого должно было стать присоединение орденских земель к польской короне, и какой поддержкой шляхты, несмотря на предшествовавшие неудачи, пользовалась королевская политика, лучше всего говорят результаты сейма, прошедшего в 1501 году. Это был единственный сейм, ограничивший в пользу короля собственные полномочия и признавший за королем право созывать народное ополчение без разрешения сейма.

Тем временем после неудачи Польши еще более серьезное поражение потерпела Литва. Женитьба Александра на московской княжне Елене и подписанный в 1494 году с Иваном III мирный договор ценой потери нескольких пограничных городов не предотвратили новой войны, которую Иван вновь начал в 1500 году. Она закончилась для литовцев сокрушительным разгромом на реке Ведроша²⁹⁰, после которого начались опустошительные набеги татар.

В результате стало окончательно ясно, что союз, который заключили между собой Ольбрахт и Александр, не может заменить тесную унию, объединения усилий во внешней политике и вообще сил Польши и Литвы. Осознание этого пришло перед лицом общей внешней угрозы и прошло нелегкий путь начиная с 1496 года, когда была достигнута договоренность о необходимости заключения обновленной унии. В 1499 году они даже сделали это, когда в Петркуве и Вильно пришли к согласованию ее проекта. При этом литовцы внесли в него положение о равноправии польского и литовского государств, а поляки – принцип свободного избрания короля, а вместе с ним и великого князя Литовского на общем съезде поляков и литовцев. Однако данный проект, определявший наследственное право Ягеллонов даже в Литве, ни Ольбрахт, ни Александр не приняли, а смерть Ольбрахта в 1501 году вообще прервала эти планы.

Важные и трудные задачи ожидали Александра и в самой Польше. Его предшественник Ян Ольбрахт сломал значение магнатов и низвел прежние съезды сановников, которые во всем, даже во внутренней политике, стесняли короля, до значения своего приближенного совета (сената), каковой он созывал, когда хотел, и к чьему мнению прислушивался настолько, насколько ему это было нужно.

И сделал это король с помощью сеймиков и посольской избы (палаты депутатов), то есть при помощи шляхты, силой которой он пользовался столь искусно. Не случайно Ольбрахт подтвердил ей Нешавские привилегии, в том числе и постановление, санкционировавшее существование сеймиков.

Добившись желаемого, то есть фактической власти, и получая от шляхты то, чего ему было нужно – подати и солдат, Ольбрахт не позаботился о юридическом оформлении нового порядка вещей, а ввязался в большую войну, будучи уверенным, что, вернувшись победителем, он укрепит свой монарший авторитет и сможет установить почти неограниченную власть. И такой расчет был вполне верным, но только в случае победы. Однако поражение в Буковине и большие долги, образовавшиеся в результате военного похода, а также, прежде всего, смерть самого Ольбрахта пошатнули так и не оформленную в юридическом отношении королевскую власть, создав благоприятные условия для нападок на нее со стороны магнатов. Чем те и могли воспользоваться при первом удобном случае.

Избрание великого князя Литовского Александра польским королем было жизненной необходимостью для обоих государств, каждое из которых потерпело серьезное поражение в войне. Правда, существовал еще один Ягеллончик, а именно Сигизмунд, который постоянно требовал своей доли отцовского наследства, не довольствуясь тем, что Владислав, как король Чехии, отдал ему в пожизненное владение Глоговское и Опавское княжества в Силезии. Теперь же, поддавшись настойчивым уговорам Владислава, Сигизмунд поддержал его кандидатуру.

Воспользовавшись этим, магнаты постановили упрочить свою власть и обезопасить себя от возможных прихотей короля. Тогда, чтобы предотвратить угрозу срыва предстоящего своего избрания, Александр с большим для Литвы ущербом прекратил войну с Московским княжеством и поспешил в Польшу. Однако уже на границе, а именно в населенном пункте Мельник, польские паны выдвинули перед ним в качестве условия его избрания требование издать две привилегии, на что Александр согласился и пообещал их официально огласить после коронации.

Одной из них являлась привилегия относительно польско-литовской унии, основанная на положениях, изложенных в 1499 году, которые провозглашали объединение обоих государств в одно неразрывное целое с тем, чтобы создать единый братский народ с совместными радами (советами). Во главе такой объединенной страны должен был стоять один король, избираемый совместным голосованием членов польского сената и литовской рады, епископов, воевод и кастелянов. Впрочем, порядок создания совместных рад не был определен, и литовская рада так и оставалась магнатской. С подобным текстом унии депутаты литовской рады, которые должны были его формально утвердить, согласились.

Вторая привилегия, выдвинутая в Мельнике в 1501 году в качестве условия избрания Александра, определяла положение короля и польского правительства. По сути, власть в Польше оставалась королевской только по названию, а реально всем заправлять должна была аристократия. Королю оставлялось лишь председательство в сенате в качестве его президента. Сенат должен был сам судить своих членов, сам принимать решения по всем вопросам, причем не только относительно новых законов, но и по деятельности всей администрации. Отныне чиновники должны были подниматься на высшие должности в строгой очередности, а старосты исполнять приказы не короля, а сенаторов. При этом сеймики и их депутаты не упразднялись, но окончательное решение оставалось за старшими панами рады, то есть за сенаторами. Для них также была оговорена возможность освобождения подданных от повиновения королю, если тот нарушит законы²⁹¹.

В то же время ни один из этих актов не отменял силу действовавшего тогда законодательства и не претендовал на сборник правовых документов. К тому же против нарушения права наследования Ягеллонами литовского трона выступили венгерский король Владислав и Сигизмунд, а литовская рада такую унию не приняла. Что же до Александра, то он согласился на принятие привилегии в отношении королевской власти лишь при условии возможности ее изменить, а после коронации и вовсе отказался от ее одобрения.

Удалившись в Литву, Александр оставил сенаторам совершенно свободные руки, а своим заместителем назначил брата Фредерика. В результате сразу же обнаружилось, что сенаторы умели только давать советы, критиковать и жаловаться, но не могли энергично управлять, будучи не в состоянии выйти за рамки привилегий и своих частных интересов. Они хотели править, но скупились на средства, то есть на налоги, с помощью которых это управление можно было осуществлять. Таким образом, как никогда ранее, выяснилось, что аристократия в Польше себя изжила и могла проявляться только в виде магнатской анархии.

Среди общего беспорядка наемные солдаты, стоявшие на страже в Червонной Руси, не получая жалованья, стали расходиться по домам и грабить окрестности, тогда как жестокие набеги татар опустошали восточные области страны. Тогда весь народ начал звать обратно короля, без которого все пришло в расстройство. В таких условиях не помогли и постановления сейма, прошедшего в 1503 году, которыми магнаты пытались умилостивить шляхту наделением ее в большей степени, чем это делали короли, поселками и крестьянами. Поэтому сенаторы сами были вынуждены умолять Александра скорее возвратиться из Литвы.

Александр вернулся и, пользуясь общей нелюбовью к магнатам, по примеру своего брата Ольбрахта вступил в союз со шляхтой. В 1504 и 1505 годах он созвал два великих сейма и настоял на законодательном принятии новой формы правления. Причем душой и автором этих реформ был Ян Лаский²⁹² – человек весьма энергичный и честолюбивый, которого Александр возвысил до должности канцлера.

Начали с финансовой реформы, и прежде всего со спасения остатков королевских имений, погрязших в растратах. Закон от 1504 года положил предел щедрости королей, которой до того времени пользовались вельможные паны, и постановил считать недействительным любое отчуждение или обложение королевских имений, произведенное без согласия сейма.

В тех условиях было трудно и даже невозможно помыслить об абсолютном правлении, опирающемся на многочисленную шляхту. Поэтому Александру приходилось считаться со светскими и церковными магнатами, и он был вынужден удовлетвориться тем, что шляхта допускалась к правлению как третий, но не последний фактор, и тем, что ему приходилось искать противовес сенату в лице палаты депутатов. Ведь основной закон, принятый в 1505 году, начинался со слов «ничего нового» и объявлял, что король не примет никаких новых решений «без общего согласия панов рады (сенаторов) и земских депутатов, чтобы не нанести ущерба и ненужного обременения Речи Посполитой (государству), частному, а также общему праву и общественной свободе». Зато у короля оставалась вся исполнительная и судебная власть, которую он высвободил из-под влияния сената и которой поэтому пользовался безраздельно.

Конечно, польские паны так или иначе пытались оторвать Александра от его законотворческой и реформаторской деятельности и, пользуясь своим влиянием на католических литовских панов, организовать в Литве беспорядки, направленные против доверенного лица и опоры Александра в Литве князя Михаила Глинского. Однако Александр не дал увести себя с избранного им пути.

Он внезапно приехал в Литву, снял с должности Троцкого воеводы предводителя возмутителей спокойствия Яна Заберезинского, удалил из своей рады других недовольных и, вернувшись в Польшу, с сильным раздражением против панов завершил намеченную реформу. Для полного же ее окончания Александр поручил канцлеру Яну Ласкому собрать и свести воедино все сохранившиеся в немногих рукописях старые законы и опубликовать их в печатном виде. Созданный Ласким свод законов был напечатан в 1506 году, что в значительной степени способствовало ознакомлению народа с польским законодательством и послужило основой для дальнейшей деятельности судов, сеймов, короля и его чиновников, придавая ей однообразный характер.

В свою очередь, и Глинский отблагодарил короля за оказанную ему поддержку, нанеся сокрушительное поражение татарам в 1506 году под Клецком. Однако Александр получил известие о победе, уже лежа на смертном одре, и вскоре умер.

Короткое правление Ольбрахта и Александра ознаменовалось для Польши серьезными последствиями, поскольку эти короли осуществили великое преобразование прежнего политического устроения польского народа. Развиваясь не на основе угрюмой схоластической науки, а руководствуясь блестящими положениями, выдвинутыми эпохой Возрождения, Польша начала собирать все свои силы, чтобы участвовать в борьбе за высшие устремления человечества. При этом центром такого сосредоточения сил стал новый организм – общий сейм королевства, состоявший из трех факторов – короля, сената и представителей народа.

Король выступал в нем в окружении своего совета (рады), называвшегося сенатом. По сути, сенатом являлся все тот же съезд чиновников, какой с давних пор созывали короли, но только в более узком составе. От него отпали низшие чиновники, и остались лишь епископы, воеводы, кастеляны, канцлер, подканцлеры (заместители канцлера), маршалок²⁹³, а также коронные и надворные подскарбии²⁹⁴. Сенат этот составлял приближенный совет короля и часто так и назывался (совет его королевского величества). Он созывался каждый раз по распоряжению короля либо во время работы сейма, либо вне его и заседал под личным председательством короля, совещаясь о том, относительно чего король хотел узнать его мнение, будь то вопросы законодательства, внутреннего управления страной или ведения войны и дипломатических переговоров. В то же время мнение сената согласно закону от 1505 года ограничивало короля только в тех вопросах, которые выносились на решение сейма.

Народ, точнее шляхта, был представлен в сейме в лице своих представителей, уполномоченных и делегатов, избранных на сеймиках и заседавших в особой посольской избе (палате депутатов) под председательством выбранного из их числа посольского маршалка. Здесь принимались решения, которые приобретали силу закона только в том случае, если на них соглашался король, справившись с мнением сената.

Это происходило на общих заседаниях сейма, когда депутаты посольской избы приходили к королю, окруженному сенатом. На таких заседаниях король устами канцлера или подканцлера, а в наиболее важных случаях сам лично, излагал посольской избе свою волю и указывал ей на вопросы, которые надлежало решить (так называемые пропозиции). Затем он заслушивал выступление, которое от имени депутатов и по их совету делал посольский маршалок или иной депутат-оратор, уполномоченный на это посольской избой.

По наиболее важным вопросам король приказывал сенаторам провести открытое голосование, то есть в порядке старшинства довести свое мнение до присутствовавших на заседании депутатов. При этом в сферу деятельности сейма входили только вопросы:

1) принятия чрезвычайных налогов;

2) изменения существующего законодательства.

Сейм собирался по призыву короля на короткое время обычно ежегодно и притом зимой.

Возникает вопрос – не был ли польский парламентаризм, санкционированный подобным образом, преждевременным явлением для той поры, когда все средневековые народы еще нуждались в твердой школе абсолютистского правления, гарантировавшего силу их внешних устремлений, приучавшего их к дисциплине и обеспечившего проведение смелых и прогрессивных внутренних реформ? Несомненно, был. Но при всем этом конституцию 1505 года нельзя считать фактом исключительно отрицательным.

Ведь ее выгода заключалась, прежде всего, в том, что в борьбе с испорченными магнатами она давала в руки короля противовес в лице шляхты, элемента еще себя не изжившего и свежего, который должен был поддерживать короля. И шляхта это делала, поскольку не могла и не умела выступать самостоятельно и только от короля ожидала поддержки и защиты своих жизненных интересов. Правда, основной закон от 1505 года, содержавший слишком общие фразы, да к тому же неясно сформулированные, давал королю возможность использовать его в своих интересах и усиливать свою власть при помощи шляхты. К тому же для энергичных королей, если они действительно замышляли абсолютистское правление, даже при противодействии шляхты, духовенства и магнатов, эта конституция вовсе такому не препятствовала. Ведь право разъяснения и дополнения существовавших законов являлось могучим средством в руках короля, хотя он и не мог изменять их без одобрения сейма.

Однако переход от Средневековья к Новому времени заключался отнюдь не в новой форме правления. Тогда происходили более важные изменения.

Конституция с ее принципом «ничего нового» поставила сейм выше множества местных сеймиков и нанесла жестокий удар по существовавшей тогда самостоятельности земель и воеводств. Она, правда, не определила взаимоотношений между сеймом и сеймиками, однако, несмотря на ту власть, каковую эти сеймики получили на основании выданных еще Казимиром Ягеллончиком местных привилегий, проложила дорогу для усиления сейма.

На первые сеймы избранные сеймиками депутаты прибывали с неограниченными полномочиями и без каких-либо сковывающих их действия инструкций. И если в дальнейшем развитие пошло в сторону преобладания мнения сеймиков и выработки указующих депутатских инструкций, то это произошло вопреки основному закону 1505 года и не без борьбы.

Все это проходило еще без участия представителей Пруссии и Литвы, но уже можно было наблюдать, как раз утвердившееся неотвратимое стремление к централизации сообщилось и Литве, вырвало ее из прежней обособленности и неразрывно соединило с короной. Создалась самая прекрасная идея образования новой Польши, идея не только династической унии, как это было в Средние века, но и государственной.

Слабой стороной конституции 1505 года, несомненно, было то, что она не признала права участия в посольской избе депутатов от городов, которые заседали в ней до того времени, и то, что ею безраздельно завладела шляхта. За такое право боролся только Краков. Однако вследствие этого шляхта не могла ограничиться лишь защитой только своих сословных интересов и привилегий, а вынуждена была на сеймах отстаивать интересы всего народа и государства. Если при этом вспомнить, что в польском средневековом государстве отношения короля с сословиями определялись привилегиями, которые король не мог произвольно изменять, что король не имел права требовать сверхнормативных податей и вмешиваться во внутренние дела какого-либо сословия, то стоит признать, что сейм не только не ограничил прежней королевской власти, а, наоборот, ее укрепил, так как предоставил королю возможность осуществлять любые, в том числе и коренные, изменения общественного и политического строя.

Теперь ни одно сословие, ни один человек не мог отгородиться привилегиями от решений сейма, выражавших общую волю короля, сената и депутатов, представлявших весь народ. А сейм имел право нарушить или изменить любую привилегию или закон, если это шло на благо государства. Он устанавливал подати, которые должен был выплачивать каждый, невзирая на прежние льготы. Благодаря этому преодолевалась старая сословная обособленность в налоговом и правовом отношении и стало вырабатываться понятие государственного гражданства, так как отныне сейм и государство начали предоставлять высшую защиту и оказывать помощь каждому гражданину независимо от того, являлся ли он горожанином, духовным лицом или шляхтичем.

В результате польское государство перестало быть средневековым и превратилось в современное и на этой новой основе начало развиваться в новом периоде своей жизни.

Организация этого государства могла быть еще незаконченной (в Западной Европе этот процесс завершила только Великая французская революция), и в нем сохранялось достаточно много средневековых пережитков, так как в истории ничто не делается сразу. Но все внутренние и внешние условия изменились уже настолько, что дальнейшее существование и развитие Польши могло обеспечить только современное государство. К тому же народ или, по крайней мере, политически образованные его слои уже впитали в себя осознание того, что энергично и успешно они могут трудиться только на измененной государственной основе. Уже тогда, как, впрочем, и теперь, с иной точки зрения стало оцениваться и любое проявление общественной жизни. То, что могло годиться в XV веке, что согласовывалось с тогдашними условиями, что тогда считалось легальной защитой сословных прав и интересов, в XVI столетии стало представляться уже преступлением, направленным против отечества, политическим заблуждением и проявлением анархии. Поэтому, имея в виду столь радикально изменившуюся точку зрения, мы и начинаем отсчет нового периода в истории Польши с начала XVI века. Теперь все, несомненно, зависело от быстрого окончания перестройки государственного устройства. И реформу в этом направлении сеймы начали уже в первом десятилетии своего существования.

Так, на сейме 1504 года Александр четко и подробно определил обязанности своих чиновников, а также сферу их деятельности и взаимные отношения. В особенности это относилось к королевским министрам – так называемым великим коронным и надворным сановникам. В частности, коронный маршалок, а в его отсутствие надворный маршалок заведовал всем королевским двором, командовал дворовой стражей, своего рода гвардией, и в знак уважения к королевской особе отправлял в том месте, где находился король, уголовное судопроизводство с немедленным исполнением приговора.

Коронный или замещающий его надворный подскарбий вместе с приданной ему ревизионной комиссией заведовал королевскими поместьями, часто называвшимися теперь коронными, собирал все постоянные доходы и одобренные сеймом чрезвычайные налоги, обеспечивая из них потребности короля и государства.

Наконец, королевская канцелярия, во главе с коронным канцлером, которому подчинялись подканцлеры, главный секретарь и множество чиновников более низкого ранга, выполняла всю административную работу и ведала дипломатическими вопросами. В ее ведении находилось также военное дело, пока Сигизмунд I не ввел должности гетманов, поручив им этот объем работы.

Однако наиболее важной и самой широкой реформой была та, которая проводилась под лозунгом «финансы и войско» уже с конца XV века и как жизненно необходимая не сходила с повестки дня вплоть до упадка Речи Посполитой. При этом большой шаг вперед в данном направлении совершили Ольбрахт и Александр, приняв соответствующие постановления сейма относительно налогов (так называемых «универсалов поборовых»).

Так, Ян Ольбрахт установил два вида податей:

1) «генеральную цизу» – так называли подати, взимавшиеся с купли-продажи с самых разнообразных предметов и товаров – хлеба, сыра, перца, льна, конопли, пива, меда, вина, соли, свинца, сукна, шелковых тканей, шкур, мехов, рыбы, смолы, золы, скота, коней и тому подобного – в зависимости от их количества и стоимости;

2) «личную подать» (подушевой налог). Владелец имения с каждой деревни платил по гривне, а члены его семьи, как и все жители деревень, – по грошу с человека. В городах взималось по два гроша с городского главы в силу оценки его имущества и по грошу со всех остальных горожан. Евреи платили по золотому с каждого главы семьи и по 12 грошей с остальных членов его семьи и прислуги. Мельники, пивовары, а также владельцы солеварен, овцеводы и ростовщики платили особо.

Александр же расписал эти подати подробно, разделив их следующим образом:

1) «лановый» (земельный) налог, уплачивавшийся в конкретном, каждый раз определявшемся размере с каждого обработанного лана (участка) земли. Его взимали с кметов (зависимых крестьян) независимо от того, проживали ли они в королевских, церковных или шляхетских поместьях. Таким образом, были ликвидированы привилегии, которыми раньше пользовались церковные владения, и поставлены под налогообложение королевские поместья. Приусадебных же земель, обрабатывавшихся челядью или рабочими, этот налог не касался. Но тогда их было еще не так много, а причиной освобождения от него являлась военная служба, нести которую надлежало шляхте. Взамен этого мелкая шляхта, не имевшая кметов, солтысы, мельники, корчмари и пивовары облагались податью с лана земли, мельничного круга, котла и тому подобного;

2) «шос» – прямой налог с горожан, налагавшийся на их движимое и недвижимое имущество;

3) арендный налог, который платили все, получавшие доход от собственности, будь то оброк с крестьян, проценты с капиталов или доходы с церковных бенефиций. Эти подати налагались, прежде всего, на короля, духовенство и шляхту;

4) пробочный налог, взимавшийся с горячительных напитков, то есть пива, медовухи и вина, поскольку водка стала употребляться только с середины XVI века и тогда же подверглась налогообложению. Его платили как с производства, так и с продажи;

5) ввозные и вывозные пошлины, при взимании которых были ликвидированы все льготы.

Все эти подати взаимно дополняли друг друга и составляли по тому времени неплохую систему, распределявшую налоговое бремя на всех жителей страны без исключения. Отрицательной же ее стороной было то обстоятельство, что подати носили чрезвычайный, одноразовый характер. В остальное же время налоги поступали только от королевских имений, что для короля и государства являлось недостаточным. Однако хороший пример был подан, и теперь главное состояло в том, чтобы сохранить ликвидацию налоговых привилегий, а наложение податей все чаще проводить через сеймы и постепенно придать им постоянный характер. Именно от этого теперь зависело будущее Речи Посполитой.

Самый младший сын Казимира Ягеллончика в годы правления своих старших братьев Ольбрахта и Александра также играл заметную роль, настойчиво требуя участия в дележе наследства отца. Даже получив от старшего брата короля Чехии Владислава в управление Глоговское и Опавское княжества, он продолжал домогаться должности губернатора в королевской Пруссии, а когда прусские сословия этому воспротивились, то стал настаивать на передаче ему Литвы.

Когда Ольбрахт и Александр пали жертвами заразной болезни, вспыхнувшей в то время в Европе, то Сигизмунд приблизился к цели своих мечтаний. И хотя среди членов династии Ягеллонов, кроме него, не было претендентов на трон, он не без основания опасался, что польские паны, видевшие в законе о свободных выборах поле для извлечения личной прибыли, слишком дорого запросят за его избрание. Поэтому Сигизмунд сначала обеспечил себе занятие великокняжеского трона в Литве, чем принудил сенат избрать его и в Польше.

Еще до этого за ним закрепилась слава благоразумного, справедливого и хозяйственного правителя, каковым он показал себя в Силезии. Казалось бы, что именно в таком правителе и нуждалась Польша, которая в прошлые годы создала уже из различных народов и государств единую могучую силу и, опираясь на династический союз с чехами и венграми, поднялась под влиянием гуманизма на высокий уровень развития культуры. Вместе с тем она еще полностью не закончила своего внутреннего преобразования и не преодолела связанных с таким преображением потрясений, не залечила полученных при этом ран и, естественно, своих великих задач во внешней политике осуществить просто не могла.

Тем не менее в законах Александра уже были намечены основы будущего государства, и теперь предстояло их осуществить. Законодательство было уже упорядочено, но хромала исполнительная власть, признанная исключительно за королем, поскольку не хватало трех наиважнейших организованных по-новому движителей – финансов, войска и бюрократии.

Военная реформа не могла быть отделена от финансовой и зависела от нее. К тому времени не подлежало сомнению, что народное ополчение, сильное своей численностью и пригодное для отражения какого-либо большого набега, но слабо дисциплинированное, тяжелое на подъем и неустойчивое на поле битвы, не годилось ни для защиты границ страны, ни для ведения длительной наступательной войны, ни для прочного удержания завоеванных земель. Это наглядно продемонстрировала тринадцатилетняя война с Пруссией при Казимире Ягеллончике, а буковинское поражение при Ольбрахте окончательно показало его непригодность в новых условиях. Поэтому уже при Александре начали постоянно использовать наемных солдат преимущественно для обороны Красной Руси от постоянных набегов татар.

При этом финансовое ведомство согласовывало с командующими численность наемников, величину их жалованья и срок службы, а затем эти командующие, люди, известные своим мужеством, занимались уже вербовкой, вооружением и руководством солдат. Однако с каждым разом командующие предлагали все более выгодные условия службы, а в случае задержки с выплатой обговоренного денежного содержания уже не могли удержать в повиновении солдат, которые начинали без разбору грабить королевские, церковные и частные имения.

И все же если Польша хотела исполнить свое высшее предназначение, то есть обеспечить поход на восток, овладеть берегами Черного моря и открыть через свою территорию торговый путь с Востоком, то ей требовалось поставить на границах с Русью пусть менее многочисленную, но хорошо обученную и постоянную наемную армию. Другими словами, такую армию, которая могла бы не только отражать нападения татар, но и продвигать все дальше в Дикое поле²⁹⁶ линию укрепленных замков, чтобы окружить и запереть, в конце концов, мощными крепостями устья Днепра, Буга и Днестра.

Таким образом, создание постоянной армии стало для Польши вопросом жизни и смерти. Однако для формирования и содержания такой армии доходов от принадлежавших королю коронных имений не хватало, поскольку большая часть этих доходов уходила на покрытие взятых ранее кредитов, а сами земли были отданы в залог. Требовалось введение постоянных и распределенных на все сословия налогов. И сейм, несомненно, имел право это сделать. Вопрос заключался лишь в том, захочет ли он такое осуществить и выполнить то, к чему призывала его конституция 1505 года.

В первые годы правления Сигизмунда такую задачу и пытался претворить в жизнь творец данной конституции, человек, возвысившийся до понимания создавшегося положения, канцлер, а с 1510 года примас Польши Ян Лаский, доставшийся в наследство Сигизмунду от Александра. Верный традициям Ягеллонов, он выступал со смелыми планами проведения внешней политики и советовал при этом опираться на шляхту.

У него было немало врагов среди магнатов, но самыми главными являлись Томицкий²⁹⁷ и Кжицкий²⁹⁸, которые ненавидели его за то, что он создавал будущее для своего рода, а им мешал в скором достижении должностей – одному канцлера, а другому епископа. Эти гуманисты без глубоких убеждений, но готовые на все и умевшие изящно излагать свои мысли, как никто, подходили под характер Сигизмунда и эффективно отговаривали его от принятия политики Лаского.

Подробности финансовых проектов Лаского до сих пор не известны. Мы знаем только, что он пропагандировал идею создания устойчивой казны и введения постоянных налогов. Однако такие его предложения не были услышаны, а самая важная, самая необходимая реформа не осуществлена.

Ощутимым результатом тех усилий явился лишь проект закона 1512 года о новой военной организации. Согласно ему вся страна (без Пруссии и Литвы) была поделена на пять округов, в которых проживавшие в них шляхтичи поочередно в течение пяти лет должны были нести военную службу на восточных границах. Предполагалось установить общее для всех положение о том, с каким количеством людей обязан был являться на службу шляхтич в зависимости от его доходов.

При этом каждый должен был оценивать свое имущество самостоятельно, а контроль над правильностью такой оценки осуществлять специальная комиссия. Предполагалось, что тот, кто лично сам не служил, должен был платить твердо установленный налог, а уклонявшегося от военной службы предусматривалось наказывать конфискацией его поместья. Оговаривалось также, что в случае опасности король созовет народное ополчение и произведет оценку вооружения шляхты и ее готовности явиться на призыв.

Когда от принятия этого проекта реорганизации армии депутаты от Великой Польши под предлогом отсутствия у них соответствующих полномочий уклонились, король созвал генеральные сеймики в Великой и Малой Польше, которые проект с небольшими изменениями приняли. Тогда король, посчитав вопрос решенным, приступил к его исполнению, но, наткнувшись на сопротивление, вынес в 1514 году проект на обсуждение сейма, который его тоже одобрил, правда с большими изменениями. Дело заключалось в том, что духовенство, воспользовавшись отсутствием Лаского, уехавшего в Рим на Латеранский собор²⁹⁹, добилось отмены предусматривавшегося документом налогообложения церкви, создав тем самым опасный для шляхты прецедент.

Светские же паны, привыкшие к освобождению от государственных налогов, со все возрастающей неприязнью взирали на мероприятия, усиливавшие позиции короля, поэтому тоже дали отпор попыткам обложить их налоговыми повинностями, потянув за собой своим примером шляхту. Так, собравшиеся в городе Войнич краковские шляхтичи выступили против уже одобренных решений, ссылаясь на то, что депутаты, его принявшие, превысили свои полномочия. Вслед за этим выступлением последовали и другие, в том числе даже в Русском воеводстве, больше всего потребовавшем привычный способ обороны.

В результате начатая и наполовину осуществленная реформа захлебнулась.

Для Сигизмунда наступила решительная минута. Однако, имея на руках обязательную для всех конституцию, он не смог для достижения цели, от которой зависело будущее страны, выступить против панов, на которых опирался при своем правлении, и в еще меньшей степени против шляхты, каковую он оттолкнул от себя, а паны подстрекали. У него, ни в чем не походившего на своего отца и братьев, не хватило энергии и решительности, чтобы настоять на своем. А ведь без этих качеств даже самое разумное правительство превращается в несчастье для своего народа.

Дело закончилось тем, что король при помощи краковского банкира Яна Бонара начал выкупать заложенные коронные поместья и путем хорошего хозяйствования увеличивать поступавшие от них доходы. Когда же возникала опасность, он обращался к сейму с просьбой принять чрезвычайные налоги по старой системе.

Более того, даже в этих податях произошло одно коренное и невыгодное для государства изменение – был исключен налог на арендную плату, что привело к освобождению от уплаты государственных податей наиболее богатой части населения. Шляхта же уклонялась от уплаты налогов под предлогом несения службы в народном ополчении, а духовенство откупалось в случае возникновения реальной опасности добровольными пожертвованиями, так называемыми subsidium charitativum.

Проигрыш в борьбе за новую финансовую систему и военную организацию привел к еще одному негативному последствию – отказу от сейма и его палаты депутатов и возврату к сеймикам. В свою очередь, и сеймики перестали наделять своих депутатов неограниченными полномочиями. Оппоненты же на сеймах, если они созывались, начали отговариваться отсутствием у них необходимых полномочий и требовать отсылки вопроса на сеймики. Считаясь с этим, король обращался к генеральным сеймикам Великой и Малой Польши, чтобы по отдельности добиться от них нужного ему решения. Отпали также и сеймики, руководствовавшиеся своими частными интересами. А за всем этим терялись общие интересы государства и шла наперекосяк хорошая сторона конституции 1505 года.

Сигизмунд принадлежал к числу таких людей, которые ясно видят зло, умно обдумывают средства для его уничтожения, но, когда дело доходит до решительной борьбы, всегда отступают и оправдываются перед своей совестью тем, что они сделали все от них зависящее.

Была также и другая причина, мешавшая королю выступить против панов. Склонный к излишествам, Сигизмунд чувствовал отвращение к союзу со шляхтой, которая представлялась ему ненадежным элементом, а ее представители – людьми незрелыми и легко поддающимися чужому влиянию³⁰⁰. Однако, опасаясь шляхты, он оперся на еще более ненадежный элемент – магнатов. При этом Сигизмунду казалось, что путем мудрого подбора людей и хорошим примером ему удастся сформировать просвещенный, опытный и патриотический сенат. К сожалению, его ожидания оправдались только в отношении отдельных личностей. Большинство же членов сената преследовало лишь свой фамильный интерес, питало взаимную зависть друг к другу и всегда объединялось против короля.

Конечно, старая аристократия уже исчезла, но новые люди, каких Сигизмунд вводил в ее состав с тем, чтобы ее освежить, перенимали ее недостатки, а не добродетели, сама память о которых совершенно стерлась. Плохое и испорченное учреждение просто портило людей. Задумка образовать сенат из чиновников, обязанных слушать и исполнять приказы короля, оказалась неразумной, поскольку это учреждение вместо того, чтобы давать ему дельные советы, стало, по сути, стремиться к тому, чтобы короля ограничивать и контролировать. Ведь чиновник, становясь сенатором, переставал быть таковым, а для подкрепления проявляемого им в сенате оппозиционного мнения начинал злоупотреблять своим положением. К тому же сенаторские должности воевод, кастелянов и министров были пожизненными. И король не мог, за исключением случаев совершения явных преступлений, снять сенатора с должности даже за откровенное сопротивление королевской политике.

В то время в Польше существовал еще один разряд чиновников, которые непосредственно зависели от короля и осуществляли полицейские и военные функции. Таковыми являлись городские старосты, подчинявшиеся в каждом уделе главному генерал-старосте. Именно на них опиралась сильная королевская власть в XIV и XV столетиях. Причем круг задач этих старост постоянно расширялся, превращая их в противовес сенаторской иерархии. Уже с 1454 года в Польше существовал мудрый закон о несовместимости должностей, так называемый Incompatibilitas, запрещавший любому сенатору являться одновременно старостой, что позволило отсечь старост от произвола вельмож.

Строго придерживаясь этого закона, в чем не было никаких затруднений, король мог создать в Польше цельную и сильную чиновничью машину – бюрократию, без которой не может существовать ни одно современное государство и без которой самые мудрые законы и реформы, принятые на сеймах, так и остались бы мертвой буквой.

Однако Сигизмунд вместо того, чтобы усилить старост или, по крайней мере, оставить их в прежнем положении, начал раздавать должности старост сенаторам и, возвышая авторитет сената, довел дело до того, что старосты утратили свое значение, начав с тех пор больше слушаться панов, чем короля. При этом еще хуже оказалось его нововведение, заключавшееся в том, что должности старост, ранее назначавшихся по воле короля, превратились в пожизненные.

Мертвой буквой остались также многочисленные законы, грозившие чиновникам наказанием за проявленную нерадивость, лень и непослушание. Удивительная и непонятная милость, точнее, слабость Сигизмунда доходила в этом отношении до того, что он прощал чиновникам практически любую, даже большую провинность, что привело к практическому разрушению дисциплины. Поэтому не в парламенте и не в конституции 1505 года, а в этой распущенности исполнительной власти просматривается руководящая нить, объясняющая все правление Сигизмунда.

До того времени властью над наемными солдатами, оборонявшими Речь Посполитую, обладали генерал-старосты, и в случае войны король обычно поручал верховное командование одному из них. Теперь такой порядок был изменен и во главе всех вооруженных сил стал новый чиновник – гетман.

Первым постоянным гетманом во второй половине правления Сигизмунда стал великий вождь Ян Тарновский. Пользуясь неограниченной властью над наемным войском, он сумел придать ему образцовую организацию военного времени, вдохнуть в него отвагу и укрепить дисциплину. Ему также принадлежит заслуга внедрения в Польше тактики ведения боя, какую некогда разработали гуситы и которая еще много лет спустя давала полякам перевес над всяким противником, нападавшим с востока.

Суть этой тактики заключалась в том, что сравнительно небольшое войско окружало себя рядами возов из обоза и защищалось из-за них с помощью огнестрельного оружия – артиллерия уже тогда играла определенную роль. В удобную же минуту тяжеловооруженная конница выскакивала через оставленные в обозе ворота и опрокидывала отряды неприятеля.

Однако и самая лучшая военная тактика оказывалась недостаточной там, где не хватало войск, и в первую очередь тогда, когда в случае нужды это войско набиралось и содержалось лишь короткое время.

Провал великой реформы в финансовой и военной области, а также победа произвола магнатов чувствительным образом отразились на отношениях Польши со всеми ее соседями.

После поражения под Варной и в Буковине, а также опустошительного нападения турок в 1498 году в Польше пришли к пониманию, что при осуществлении внешней политики борьба с Турцией, стоявшей на пике своего могущества, только отвлекает поляков от правильных целей, находившихся на севере, то есть в Пруссии и Москве. Поэтому достижение мира с Турцией являлось главным заветом последних трех Ягеллонов, что осуществить и поддерживать было достаточно легко, поскольку турецкие амбиции направлялись против венгров и венецианцев и даже угрожали итальянцам.

Этот мир, однако, не предотвратил набегов валахов и татар, которые находились с турками лишь в свободном союзе. Тем не менее Польша организовала против них только систему обороны, чтобы не спровоцировать войну с Турцией. Николай Каменецкий³⁰¹, Константин Острожский³⁰² и Ян Тарновский успешно отражали все набеги татар и валахов благодаря преимуществу новой военной тактики и мужеству солдат, а в 1531 году Тарновский одержал блестящую победу в сражении под Обертином³⁰³, наголову разгромив войска молдавского господаря Петра IV Рареша. Однако дальнейших нападений он предотвратить так и не смог.

Благодаря этим победам снова возвысились Подолье и Волынь, а польская граница продвинулась вглубь степей. Однако о прочном обеспечении данного колонизаторского похода, о занятии берегов Черного моря не могло быть и речи. Польша даже неоднократно платила татарам дань, чтобы избежать их набегов.

Существенная угроза исходила от великого князя Московского Василия³⁰⁴. При этом если прежние войны Москвы с Червонной Русью велись преимущественно между русскими, проживавшими в Литве, и русскими из Москвы и если дело в них шло о том, кто станет центром тяжести для Руси – Вильно или Москва, то теперь характер борьбы изменился. Она свелась к обороне от натиска Москвы Литвы, к которой постоянно подходили польские подкрепления. К сожалению, Сигизмунд не умел держать в узде литовских вельмож, которые разделились на враждебные лагери, соперничавшие между собой за влияние на великого князя и его милости.

В свое время Александр опирался на Михаила Глинского, чей род происходил от татар и который прославился победой под Клецком. Сигизмунд же воспользовался его поддержкой при занятии литовского трона, но, поддавшись оговорам его противников, отдалил от своей милости, лишил всех чинов и привилегий и, отказав ему в справедливом разбирательстве, подтолкнул к тому, что тот, напав на предводителя своих противников воеводу Троцкого Забжезинского, убил его.

Когда же в 1508 году началась война Литвы с Москвой, Глинский поднял мятеж, перешел на сторону Василия, помог ему взять Смоленск и поддерживал его своей отвагой, а еще больше мудрыми советами. При этом преимущество в вооружении, военном искусстве и таланте полководца, каким обладал Константин Острожский, было на стороне литовцев и поляков, однако русские превосходили их по воинской дисциплине, численности и по неутомимой настойчивости. Причем Москва вела наступательную войну, а Литва могла только обороняться. И хотя Острожский в 1508 и 1514 годах одержал под Оршей блистательные победы и спас Литву, на месте одних разбитых отрядов Василия появлялись другие, и вернуть Смоленск, взятый русскими в 1513 году, ему не удалось.

Длительный мир заключить было невозможно, поскольку русские цари не хотели отступать от однажды намеченного ими плана овладения всей территорией Руси. Поэтому долговременного перемирия удалось достичь только в 1523 году, когда обе стороны выдохлись. При этом Смоленск, замыкавший великие ворота между верховьями Днепра и Двиной, остался за Москвой, открыв ей путь для последующего наступления на Литву.

Впрочем, война с Москвой не являлась обособленным фактором. Она входила в систему международных отношений всех европейских государств, сложившихся в начале XVI века, и определяла новое направление в их дипломатии. К тому времени уже окончательно исчезло влияние средневековой папской и императорской власти, которая в качестве верховного посредника и арбитра между государствами, образовывавшими так называемую «христианскую республику», оберегала их братство и согласие. Зато вследствие общего развития отношений выросли сила и стремления отдельных стран, которые, столкнувшись на одном и том же поприще, вступали в смертельную борьбу.

Причем в этой борьбе ни одно государство не могло удержать свои позиции в одиночку. Намереваясь выйти из нее победителем, оно вынуждено было искать себе союзников. В результате против каждого излишне возраставшего могущества для поддержания равновесия образовывались прочные и естественные союзы государств, которым это угрожало, и они начинали объединенными силами вести вооруженную и дипломатическую борьбу. Поэтому данную новую систему справедливо называли системой европейского равновесия.

При Сигизмунде I Польша должна была занять в ней главенствующее, определяющее ее будущее положение. Все ее важнейшие внешние вопросы – война с Москвой, окончательное покорение Тевтонского ордена и овладение берегами Балтийского моря, отражение нападений татар и валахов, а также закрепление на Черном море и, наконец, дела, касавшиеся чешского и венгерского наследства Ягеллонов, могли быть решены только в рамках и при помощи этой системы равновесия.

Взойдя на трон, Сигизмунд как при проведении внутренних реформ, так и во внешней политике первоначально придерживался рекомендаций Лаского, обрушившись на Тевтонский орден, который поддерживали германские императоры, и замыслил удержать перевес позиции Ягеллонов в Чехии и Венгрии, чему угрожали непомерно выросшие притязания Габсбургов. Ведь на троне этих государств сидел тогда дряхлый и слабый Владислав II Ягеллон. Его сын, еще совсем ребенок, был такого хилого и хрупкого телосложения, что ему не прочили долгую жизнь и тем более потомства. Поэтому наследственное право, по всей вероятности, должно было перейти к дочери Владислава Анне, на которой император Максимилиан I³⁰⁵ решил женить одного из своих внуков и стать, таким образом, по крайней мере, одной ногой на ступени венгерского и чешского трона, уничтожив основы выбора на них королей.

К тому времени Габсбурги путем счастливых браков уже упрочились на престолах Бургундии и Испании и намеревались таким же способом прибрать к рукам Чехию и Венгрию, что неизбежно привело бы к усилению их мощи, которая стала бы угрожать всей Европе, и прежде всего располагавшейся поблизости Польше. Лаский разглядел такую опасность и, стремясь разрушить планы Габсбургов, организовал свадьбу Сигизмунда с сестрой одного из самых могущественных венгерских магнатов Яноша Запольяи прекрасной Барбарой. Этот Янош Запольяи, который сам стремился занять венгерский трон, являлся смертельным врагом Габсбургов, и поэтому началась прелюбопытнейшая дипломатическая борьба.

Видя союз Польши с Запольяи, император Максимилиан принялся ловко стращать Сигизмунда, склонил к войне с ним московского князя и начал подговаривать магистра Тевтонского ордена отказаться от присяги на верность Польше. При этом он явно кичился созданием антипольской коалиции.

Чтобы ликвидировать эти происки, Лаский, будучи уже с 1510 года примасом Польши, отправился в Рим на Латеранский собор. Однако прежде, чем он добился своего, Сигизмунд, несмотря на одержанные победы под Оршей, испугался угроз Максимилиана, и польская политика неожиданно развернулась к дружественным отношениям с Австрией.

В 1515 году состоялся Венский конгресс, на котором император Максимилиан выдал свою внучку Марию замуж за сына Владислава II Ягеллона Людовика, а своего внука Фердинанда женил на дочери Владислава Анне и обеспечил, таким образом, в случае беспотомственной смерти Людовика гарантированный успех Габсбургам при занятии чешского и венгерского трона. При этом Сигизмунд I не только согласился на все это, но и сам приехал на Венский конгресс и своим присутствием осветил триумф Максимилиана и Габсбургов над династией Ягеллонов.

Если бы он сделал это для того, чтобы обратить все польские силы на Москву, если бы за такое решительное отречение от прав Ягеллонов и от славянского единства с Чехией Сигизмунд получил бы от Максимилиана решительную поддержку в решении прусских вопросов, то такое еще можно было бы понять и этим объяснить его участие в Венском конгрессе. Ведь при отстаивании своих законных прав в Чехии и Венгрии Сигизмунд должен был не только считаться с противодействием Габсбургов, но и с возможностью поставить под угрозу достигнутое перемирие с Турцией, которая выступала против Венгрии. Передав же эти права Габсбургам, он возлагал на них и всю тяжесть обороны Венгрии и развязывал себе руки для действий против Пруссии и Москвы. Но Сигизмунд продал права Ягеллонов за миску чечевичной похлебки.

Император, обещая нейтралитет и посредничество в войне с Москвой, а также поддержку в деле принесения присяги на верность Пруссией, не отказался тем не менее от влияния на тевтонов и от верховенства над орденом, а сделавшись посредником в польско-орденских отношениях, и в дальнейшем старался удерживать Польшу в зависимости от себя.

Тем временем с Латеранского собора вернулся Ян Лаский и стал прилагать максимум усилий, чтобы ликвидировать пагубные последствия Венского конгресса. В результате в тайном королевском совете между ним и подканцлером Томицким, а также канцлером Шидловецким³⁰⁶ закипела ожесточенная борьба. Причем Сигизмунд склонялся на сторону Томицкого, но временами слушал и Лаского, позволяя им обоим проводить свою политику – одному официальную, а другому – неофициальную. Поэтому польская дипломатия в последующие годы, несмотря на наличие целого ряда выдающихся дипломатов, среди которых были Эразм Чолек³⁰⁷, Кжицкий³⁰⁸ и Дантышек³⁰⁹, демонстрировала полное отсутствие последовательности, решительности и единого руководящего подхода.

Под влиянием Томицкого овдовевший король в 1518 году женился на родственнице императора Боне Сфорце. Эта итальянская княгиня принесла Сигизмунду в приданое княжество Бари, находившееся в Италии и из-за которого велись постоянные споры. А так как эти споры могли решиться в пользу Сигизмунда только при помощи императоров, то король подпал в еще большую зависимость от Габсбургов.

При этом слабость Сигизмунда нанесла наибольший вред Польше именно в прусском вопросе. И хотя оставленные после 1466 года в Восточной Пруссии крестоносцы уже не обладали реальной силой, но забыть своего былого могущества они никак не могли и из чувства немецкой гордости постоянно оглядывались на Германию, императора и папу, отказываясь приносить Польше присягу на верность и доставляя ей немало хлопот. Но это были уже последние порывы, предвестники неминуемого падения, и при Сигизмунде внутреннее расстройство ордена приняло уже такие размеры, а население стало так громко заявлять о своем желании жить под польским владычеством, что Польше оставалось только сорвать с дерева созревший плод.

В 1510 году умер великий магистр Тевтонского ордена Фридрих Саксонский и его преемником был избран племянник Сигизмунда Альбрехт, родившийся от сестры Сигизмунда Софии и маркграфа Бранденбург-Ансбаха Фридриха I Гогенцоллерна. Это был опасный выбор, который, с одной стороны, обеспечивал ордену помощь соседнего и всегда враждебно относившегося к Польше Бранденбурга, а с другой – усиливал значение последнего. Однако Сигизмунд после некоторого колебания пропустил Альбрехта с войском в Пруссию, который затем демонстративно отказался приносить присягу на верность польскому королю, начал вербовать подкрепления в Германии и даже стал завязывать связи с Москвой против Польши.

В результате после долгих споров в 1520 году с орденом началась война, давно ожидаемая как в Польше, так и в Пруссии. Причем эта война была настолько популярной, что сеймы, один за другим, принимали решения об установлении новых налогов для ее ведения. Поэтому уже в первый военный год польские войска оказались у ворот новой столицы ордена – Королевица³¹⁰, а прибывшие к тевтонам из Бранденбурга подкрепления были уничтожены под Гданьском.

Несмотря на это, в 1521 году король согласился на четырехлетнее перемирие и передачу дела на рассмотрение императора Карла V и венгерского короля Людовика. Когда же до судебного разбирательства оно так и не дошло, Альбрехт, заручившись поддержкой папы Адриана VI, голландца по происхождению, попытался добиться, чтобы вопрос был передан на рассмотрение суда Германской империи. Это было уже слишком даже для Сигизмунда.

Тем временем положение Альбрехта стало совсем отчаянным. Поморский и мекленбургский князья, а также король Дании заключили в 1524 году с Сигизмундом примирение, поляки со всех сторон плотно окружили Альбрехта, а сейм в 1524 году принял невиданные до того времени налоги на войну. Нужно было продержаться еще немного, и опасное тевтонское гнездо пало бы само собой. Для достижения этой цели, для решения самого важного для Польши вопроса нужно было всего лишь следовать памятному примеру Локетека, Ягелло и Казимира Ягеллончика. История простила бы Сигизмунду и потерю Смоленска, и уступки Габсбургам, если бы оказалось, что плодом этих утрат стало бы присоединение к Польше Пруссии и окончательное уничтожение ордена, а с ним и того германского могущества, знамя которого тевтоны поднимали в самом сердце Польши и Литвы.

Впрочем, покорение Пруссии не являлось для Польши делом мщения или чести. С того важного момента, когда Ягеллоны отказались на юге в Чехии и Венгрии от своей политики в пользу Габсбургов и позволили образоваться новой австрийской монархии, Польша должна была озаботиться приобретением естественной границы на севере и завоеванием берегов Балтийского моря на всей их протяженности. Ей требовалось уже тогда предвидеть, что вокруг этого моря сконцентрируется вся политика Северной Европы, к которой, вытесненная из Чехии и Венгрии, принадлежала теперь и Польша. Ведь с тех пор, когда на западе Европы вследствие открытия новых миров возникли новые торговые пути через океаны и благодаря этому пробудились новые замыслы и экономические интересы, Балтийское море приобрело для Северной Европы небывалое до той поры значение, сделавшись единственной большой дорогой, соединявшей ее с Западом и его цивилизацией. Поэтому не вызывало сомнения то, что завладеть этим морем попытаются все соседствующие с ним страны – Швеция, Дания, Германия и Русь, которые вступят в смертельную борьбу за обладание балтийскими берегами.

Естественно возникает вопрос – не должна ли была Польша приготовиться к этой борьбе, занять устье Немана и тем самым навсегда оставить за собой устье Вислы? Или она должна была отдать их немцам и упрочить их власть над морем, лишив себя воздуха, света и движения? На деле же произошло именно последнее.

Поляки начали придерживаться смелой политики в отношении ордена как раз тогда, когда против грозного могущества Габсбургов вступила в борьбу Франция, которая, всюду отыскивая себе союзников, в первый раз постаралась завязать более тесные отношения с Польшей. В свою очередь, Сигизмунд, так и не получив ожидаемых выгод от союза с Габсбургами в прусском вопросе, временно подчинился влиянию их упорного врага Яна Лаского и в 1524 году заключил союз с Францией. Однако вскоре, испугавшись Габсбургов и возможности возникновения их союза с Москвой, он отступил перед смелостью своего намерения.

Глядя на своего племянника Людовика, сидевшего на венгерском престоле, которому угрожала турецкая держава, Сигизмунд жаждал прийти к нему на помощь, которую ему Фердинанд I Габсбург так и не оказал. Поэтому, несмотря на сопротивление Лаского и большей части сената, довольствуясь лишь одобрением таких людей, как Томицкий, которые ему поддакивали, Сигизмунд помирился с побежденным уже Альбрехтом, вернул ему занятые поляками города, позволив сбросить орденскую одежду, принять протестантизм и провозгласить себя наследственным герцогом Пруссии под верховенством Польши. В результате на месте ненавидимого населением деградировавшего ордена возникло наследственное герцогство во главе с герцогом, который вскоре смог приобрести расположение этого населения и сделаться признанным представителем самостоятельности Пруссии.

В 1525 году на краковском рынке Альбрехт принес торжественную присягу на верность Сигизмунду, а три его брата – Георгий, Казимир и Иоганн Бранденбургские – получили право наследования прусского трона в случае прекращения линии непосредственных потомков Альбрехта. Теперь полякам оставалось только надеяться, что эта многочисленная династия польских вассалов когда-нибудь вымрет, и тогда Польша завладеет герцогством Пруссия и присоединит его к себе. Вот так ради минутной выгоды и милого сердцу Сигизмунда мира был подписан позорный трактат, ставший своеобразным признанием того, что Польша была уже не в состоянии предпринять и осуществить какое-либо важное дело.

В политике Польши наблюдалось такое угасание национальных принципов и религиозного чувства, что даже польские епископы, оппозиция которых сорвала в сенате столько проектов, не только не использовали это в борьбе против обращения государством церковных земель в светские, а, наоборот, защищали ее пером своих гуманистов. Дело дошло до того, что прусский герцог Альбрехт создал при своем дворе центр пропаганды лютеранства, которое Сигизмунд в Польше запрещал суровыми указами. Когда же эта пропаганда вызвала религиозный и политический переворот в Гданьске, то Сигизмунд в 1525 году прибыл туда и, насаждая католицизм, начал мечом карать организаторов переворота, что, однако, не помешало ему одновременно принять прибывшего в Гданьск великого магистра-отступника.

Тем временем бесплодные усилия по созданию лиги христианских государств против Турции привели лишь к тому, что в 1526 году по примеру Владислава Варненчика в битве с турками у Мохача³¹¹ геройски погиб Людовик Венгерский, куда по настоянию папского легата он отправился с небольшим войском. Тогда Фердинанд Австрийский, пользуясь решениями Венского конгресса 1515 года, занял оба трона – и венгерский, и чешский. Однако в Венгрии противники Фердинанда избрали королем Яноша Запольяи, и между двумя противниками началась ожесточенная борьба. Теперь Сигизмунду представилась возможность совершенно парализовать действия Австрии и, оказав поддержку Запольяи, привлечь его на свою сторону. Но взамен этого польский король стал играть роль пассивного и нерешительного посредника между противоборствовавшими сторонами. В результате разбитый под Токаем Запольяи нашел убежище у Яна Тарновского в Тернополе и уже там вместе с Ласкими составил план возвращения трона.

Видя безрезультативность всех своих усилий в Польше и при других европейских дворах, брат архиепископа Яна Лаского Иероним (Ярослав) Лаский³¹² обратился за помощью к султану Сулейману³¹³, который и вернул в 1529 году венгерский трон Запольяи под своим покровительством. При этом Лаские вели свою политику не без ведома короля, хотя, конечно, и зашли в ней слишком далеко. Сигизмунд же, навлекши из-за этого на себя гнев императора, постарался умилостивить его полной покорностью и отречением от Ласких. Причем благодаря превосходству, которого император Карл V добился над папой Климентом VII, император инспирировал над примасом Ласким процесс, где Святой Престол выступил против него, обвинив в «союзничестве с султаном». Глубоко оскорбленный этим, в 1531 году Лаский умер, так и оставшись единственным выдающимся государственным деятелем за все правление Сигизмунда. Однако его способности не принесли никакой пользы из-за мягкости характера короля³¹⁴.

Большая дружба с австрийским двором, увенчавшаяся женитьбой в 1543 году молодого Сигизмунда Августа на дочери Фердинанда Елизавете Австрийской, не помешала Сигизмунду I, например, выдать в 1539 году собственную дочь Изабеллу за Яноша Запольяи. Вот так вырабатывалась внешняя политика Польши, которая впоследствии переросла в традицию. В результате никто не мог на нее рассчитывать и доверять ей, что, в конце концов, привело к тому, что с ней перестали считаться.

В то время, когда грохот орудий сотрясал всю Европу, когда поднимались и рушились троны, а новейшая дипломатия опутывала весь мир сетью обманов и интриг, один только Сигизмунд подавал европейским монархам пример нравственности. Он рассылал письма с увещеваниями сохранять мир и отвечал молившему о поддержке Запольяи, что Польша привыкла помогать христианству в сохранении мира, а не в разжигании войны.

Эти прекрасные слова, если бы они опирались на военное могущество, конечно, могли бы усмирить человека, нарушающего мир. Но в устах монарха, который в течение всего своего сорокалетнего правления отстранялся от решения великих задач, поставленных его же предками, и частично их даже безвозвратно упустил, они звучали как пустая фраза, так как этот король могущественного в то время государства никому не внушал страха.

Казимир I Великий купил мир для Польши путем огромных уступок, но тогда это было необходимо, так как небольшое по своим размерам, истощенное и изнуренное государство его времени нуждалось в спокойствии. Теперь же, после приобретения Поморья и присоединения Литвы, после столетней работы над внутренним устройством, народ достиг высшей точки своего развития и мог страдать скорее от избытка, чем от недостатка сил. И если эти силы оказались не организованы и их не собрали под знамена для решения великих и привлекательных задач, то они неизбежно должны были найти выход внутри страны и тратиться в бесполезных раздорах.

Казимир Великий, заключая мир с орденом и Чехией, знал, с какой целью он это совершает, умел направить всю свою энергию на решение внутренних проблем и достиг в этом внушительных результатов. Сигизмунд же, отстраняя народ от великих свершений и от проведения внутренней реформы, точно так же отступал перед всяким смелым шагом и жертвовал всем ради милого ему спокойствия.

Относясь недоброжелательно к шляхте и не доверяя ей в решении политических вопросов, король в то же время не обладал необходимой силой, чтобы сдерживать ее пагубные стремления подчинить себе другие слои общества, сохранявшие некоторую самостоятельность. Так, не встречая сопротивления со стороны королей, шляхта уже в конце XV века смогла ликвидировать самостоятельность духовенства. В частности, закон 1496 года, подтвержденный в 1504 году, запретил принимать в члены кафедральных капитулов не шляхтичей, за исключением пяти канонов³¹⁵, касавшихся докторов богословия, права и медицины, каковыми могли стать и плебеи. Закон же 1505 года вообще исключил возможность занятия епископских кафедр и прелатур³¹⁶ не шляхтичами. Обратив, таким образом, церковные должности в хлебные места для своих сыновей, шляхта сделала церковь отголоском своих стремлений и желаний. В результате храбрейшие священнослужители, такие как Хозий и Кромер, блиставшие своими знаниями и твердым характером, но происходившие из мещан, должны были искать место епископов в Вармии, в которой закон, направленный против плебеев, не действовал. Затем настала очередь крестьян и горожан.

В то время города, населенные по большей части немцами, не отличались любовью к отчизне. Опираясь на свои средневековые привилегии, они отстранялись от новой политической жизни страны и от возникавших проблем, от несения воинской повинности и уплаты налогов. Даже тогда, когда Александр призвал их высылать делегатов на сеймы, они предпочли держаться в стороне и довели дело до того, что не имели на сеймах своих представителей, отказавшись от принадлежавшего им на них права голоса.

В годы правления Сигизмунда пробил наконец час ополячивания немецких городов. Под влиянием постоянно развивавшихся мирных связей с окрестным польским населением, королевского двора, при котором толклись более зажиточные горожане, и, наконец, возродившегося классического Просвещения, поднявшего уровень польской цивилизации и сделавшего ее по сравнению со средневековой немецкой культурой более привлекательной и модной, города отказались сначала от немецкого языка как официального, заместив его латинским, а затем начали постепенно учиться говорить по-польски, вводя польский язык в свою церковную и административную жизнь, а также делая его средством общения горожан.

Однако этот польский патриотизм пробудился в городах слишком поздно и не мог уже помочь им приобрести политическое влияние. Шляхта же, уже завладев к тому времени сеймами, дала городам почувствовать свое превосходство и начала ради своей выгоды вмешиваться в их внутренние дела, в экономику и торговлю. Конечно, горожане еще имели за стенами своих городов немалое влияние, владели множеством имений и держали в своих руках массу солтысов. Но они не умели пользоваться этой огромной силой, а уклоняясь от военной службы, сами вынесли себе смертный приговор.

В 1496 году шляхта выдвинула принцип, согласно которому тот, кто не несет военной службы, не имеет права владеть земельными угодьями, и после нескольких лет упорной борьбы в 1538 году принудила одних горожан продать свои имения, а другим перекрыла к ним доступ. При этом шляхта применила очень ловкое средство. Сознавая могущество краковских горожан, считаясь с их огромными богатствами и влиянием при дворе и видя, что Краков, ставши во главе других городов, сможет оспорить ее преимущество, шляхта сделала для краковских горожан исключение, позволив им владеть земельными наделами и направлять делегатов на сейм.

Такое ничего не значившее исключение охладило интерес Кракова в отношении других городов и сделало его сторонником шляхты. При этом краковские патриции – Морштынские, Бонарские, Бетманские и Пипанские, а затем и Шембековские – на этой скользкой почве даже совсем оторвались от города. Приобретя по обыкновению за границей дворянское достоинство, идентичность которого шляхта не могла толком проверить, они, вместо того чтобы стоять во главе горожан и энергично руководить ими в борьбе со шляхтой, начинали занимать места сенаторов, переходя в сословие магнатов.

Тем временем шляхта, исключая города из политической жизни страны, начала штурм их экономического положения. Многие законы были направлены на то, чтобы покончить с городским самоуправлением и окончательно передать контроль над всеми ремеслами и торговлей в руки воевод. Пали цеховые и купеческие привилегии, иностранным торговцам открыли доступ в страну, чтобы снизить цены на заграничные товары, а в 1504 году шляхта добилась права беспошлинного вывоза своей продукции. Сельскому населению начали запрещать перебираться в города. В 1505 же году отношение горожан к шляхте было определено таким образом, что если шляхтич будет заниматься городскими делами, то он потеряет шляхетское достоинство. Но для претворения в жизнь этой намеченной в законах программы требовалось гораздо больше времени, чем предполагалось изначально. И объясняется это тем, что города, не обращая внимания на постановления сеймов, сохраняли свои права внутри городских стен и, реформируя эти права в новом духе, умели добиваться их подтверждения у короля, готовясь к тяжелой борьбе со шляхтой.

К тому времени значение польских городов в великой транзитной торговле вследствие падения Константинополя и занятия берегов Черного моря татарскими ордами уже ушло в прошлое. Эта торговля открыла для себя новые пути и миры, но сильно развились и другие виды торговли. К тому же польская экономика была развита уже настолько хорошо, что могла представить себя самостоятельно. Излишки ее продукции вывозились в соседние страны, а то, что требовалось, завозилось. Повысилось также значение торгового пути на Восток, так как его обеспечивал длительный мир с Турцией, а верткий армянский элемент взял дело в свои руки.

Другим важнейшим экономическим фактором, наряду с торговлей, стали ремесла, которые в цеховой организации городов нашли великолепную защиту и, охватив все виды производства, а также используя водяные моторы, стали походить на настоящие фабрики. Их изделия начали достигать столь высокого уровня, что превращались в настоящие произведения искусства, чему в немалой степени способствовал приезд и расселение итальянцев. Вот на какие очаги жизни и экономического развития пыталась замахнуться шляхта, но пока безрезультатно. Решения, принятые ею на сеймах, так и остались на бумаге, и первая половина XVI века была эпохой величайшего развития городов. Тем не менее, к несчастью, борьбу со шляхтой прекратили Бончевские и им подобные, которые прельстились открытой им шляхтой перспективой занятия сенаторских кресел, а также высокой должности краковского кастеляна.

Еще труднее давалось шляхте подчинение себе сельского населения. Оно имело в бессрочной аренде земельные наделы, с которых платило незначительную арендную плату и подати, обладало своим судопроизводством и собственной организацией, охранявшимися наследственными солтысами, стоявшими во главе каждого сельского поселения. По сравнению с этими густонаселенными и цветущими поселениями шляхетские фольварки выглядели весьма скромно. Ведь в них хозяйство велось при помощи дворовой челяди или кметов, поселенных в деревнях и работавших по контракту, и где, когда шляхтич отправлялся в военный поход, часто прекращалась даже запашка полей.

Такой резкий контраст, как уже упоминалось выше, вызывал у шляхты чувство жгучей зависти в отношении крестьян и желание в полной мере подчинить их себе. И чем большего влияния она достигала, тем рьянее стремилась к осуществлению этого желания.

Поэтому, приобретя решающий голос в сейме, шляхта охотно предоставляла королю возможность заниматься политическими делами, а сама концентрировалась на социальных вопросах, имевших для нее наиболее жизненное значение. Такое вызывалось и общим для всей Европы переворотом в экономических отношениях.

В XV веке, о чем говорилось ранее, сильно развилась торговля, возрос сбыт за границу хлеба и вообще сырья, что позволило превращать в деньги излишки продукции собственного производства. В результате у шляхтича-рыцаря появилось искушение бросить оружие и взяться за плуг, а сама военная служба утратила свою привлекательность и значение, за исключением, пожалуй, тех случаев, когда ее несли за особое жалованье. Занятие же земледелием приобрело особую важность и сделалось для шляхты главным, если не единственным, призванием.

Однако для осуществления этого желания требовалось кардинально изменить средневековую деревню. Поэтому на основании закона о скупке хозяйств солтысов, который шляхте удалось протащить в Вартском статуте 1423 года³¹⁷, шляхта взялась прежде всего за солтысов, этих естественных стражей крестьянской свободы, и начала скупать их земли, то есть принуждать солтысов за известное вознаграждение слагать с себя свою должность. Присоединение их земель проводило к значительному увеличению площадей шляхетских фольварков. Причем их территория расширялась еще больше за счет сгона или вытеснения с наделов кметов, а также разработки пустошей и корчевания лесов.

Но для обработки земли требовалась рабочая сила, что приводило к усилению стремлений ограничить свободу крестьян. И с тех пор как шляхтич, будучи владельцем деревни, сам делался солтысом, у крестьянского населения исчезала самая прочная гарантия его самоуправления, поскольку не оставалось человека, который решился бы и мог бы защищать его права, некогда обговоренные с помещиком. Помещик же навязывал свою волю судебным лавникам³¹⁸ и облагал крестьян все более тяжелыми повинностями и податями.

Тогда крестьяне ударились в бегство и толпами устремились за границу, прежде всего в орденские, а затем герцогские земли Пруссии, находившиеся ближе всех, а также в Красную Русь, где благодаря непрекращавшейся колонизации они могли найти более приемлемые условия жизни. Это, естественно, вызвало негодование шляхты, и сеймы 1496, 1503, 1510 и 1520 годов стали поочередно принимать все более строгие постановления, запрещавшие крестьянам оставлять места своего проживания и предоставлявшие шляхтичам право преследовать и возвращать беглецов. В результате, не имея защиты в лице закона, крестьяне теряли самое драгоценное свое право – право на личную свободу.

После долгой и тихой, но тяжелой социальной борьбы шляхта при Сигизмунде I окончательно прикрепила крестьянина к земле. Во время подготовки войны с Пруссией она вытребовала у короля на сеймах, прошедших в 1520 году в Торуне ив 1521 году в Быдгоще, позорные законы, согласно которым каждый крестьянин, независимо от его прежних прав и привилегий, обязан был в знак подданства работать на панской земле не менее одного раза в неделю. Так была создана система принудительного труда, которая с тех пор постоянно развивалась и привела сельское население к неволе. Кметы обращались с жалобами к королю, но Сигизмунд Старый признал себя некомпетентным разрешать их и тем самым передал всю полноту судебной власти над крестьянами в руки их хозяев – духовенству и шляхте.

По этому поводу в Польше, в отличие от Германии, не произошло, правда, кровавых крестьянских восстаний, но в различных поселениях, полагавшихся на свои привилегии, дело все же доходило до активного сопротивления, которое заканчивалось трагически.

Шляхтой овладела жажда расширения панских фольварков и увеличения своих доходов, и она всеми средствами стала приобретать наделы у держателей церковных земель. В результате крестьяне пользовались защитой власти монарха только в имениях, принадлежавших польской короне. В конце концов, господский суд, принудительный труд, усиление предписаний о преследовании бежавших кметов и возобновлявшиеся запрещения приема их в города привели к полной крепостной зависимости крестьян, и теперь умерить и смягчить ее могли только обычаи и религия.

В качестве оправдания польской шляхты здесь следует отметить, что подобный переворот происходил тогда на всем Западе, и Польша в этом плане не явилась исключением. При этом крепостная зависимость крестьян не мешала сохранять Польше свое политическое существование, как не мешала она в этом Германии или Франции. Была только одна разница – на Западе дворянин, поработивший крестьян, одновременно сам находился под ярмом своего монарха. В Польше же шляхтич провозглашал себя полновластным господином в своей деревне, но в то же время громко протестовал против абсолютной власти короля. И в этом заключалось определенное противоречие – свобода наверху не имела естественной основы внизу и служила лишь предлогом, средством для прочного установления абсолютной власти над крестьянством.

Теперь благодаря тяжелому труду крепостных крестьян панские фольварки поднялись и расширились, увеличились доходы, появились пышные усадьбы, и в результате наряду с магнатами появился многочисленный слой зажиточной шляхты, которая, освободившись от забот обыденной жизни, могла уже дать волю своему честолюбию и, прежде всего, позаботиться о своем более серьезном образовании.

До того времени высшее образование получали только представители духовенства и аристократической молодежи. Теперь же необходимые средства для отправки своих сыновей на учебу в вузах в Кракове или за границей, преимущественно в Италии, заимела практически вся шляхта, и свет знаний, доступный ранее лишь небольшому кругу лиц, разлился среди всего народа. И это не была уже заскорузлая схоластическая средневековая наука, к которой стремилось большинство, а возродившаяся древняя литература, изображавшая мир греков и римлян, полный чарующей прелести, свободы и поэзии, целиком построенный на ощущении законченной классической красоты.

Утонченное цицероновское красноречие, свободная, не знающая никаких оков философия, истинная, проникающая в глубочайшие тайники общественной и политической жизни история, бессмертные поэтические произведения, недосягаемые ранее творения древней скульптуры и архитектуры – все это, вынутое из забвения, отряхнутое от пыли веков и распространяемое путем книгопечатания, проникнувшего в Польшу уже в последние десятилетия XV столетия стало входить в сознание и чувства людей, воздействовать на их воображение, привлекать и ослеплять умы.

В академию, равно как и в ее многочисленные филиалы, в высшие школы, содержавшиеся некоторыми епископами и городами, из-за границы на профессорские должности прибывали гуманисты, поляки и чужеземцы, у которых не было недостатка в энтузиазме и знаниях для борьбы со схоластическим невежеством.

Наряду с высшими школами в Познани, которая по сравнению с другими особенно расцвела стараниями епископа Любранского, в Пултуске, Львове, Торуне, Эльблонге и Гданьске возникло множество монастырских и приходских высших учебных заведений. Стало печататься множество учебников, составленных в духе Нового времени, что привело к распространению просвещения и в низших слоях народа.

Люди, занимавшие видное общественное положение (подканцлер Томицкий, епископ Познаньский Любранский³¹⁹, воевода краковский Кмита³²⁰), стали выступать меценатами возрождавшейся науки и литературы. Многие сановники начали переписываться с заграницей. При этом считалось очень важным, чтобы их письма своим изысканным латинским стилем свидетельствовали о высоком гуманитарном образовании отправителя, а посвящаемые им литературные произведения и стихи распространяли их славу. Поэтому они начали подыскивать себе способных и образованных частных секретарей, поэтов и писателей, не забывая и об учителях-гуманистах для своих детей.

В результате в течение первых десятилетий XVI века польский народ изменился до неузнаваемости. Исчезла грубая мужиковатость в обычаях, а в свете стали придавать громадное значение светскому лоску. При этом в публичных выступлениях и в письмах люди начали соревноваться в умении применять прекрасный латинский классический стиль. Ушел в прошлое средневековый мистицизм, а вместо него пробудилось художественное чувство, свобода мысли и слова.

Связи с центром этой новой культуры – Италией, издавна являвшиеся оживленными, укрепились еще больше благодаря женитьбе Сигизмунда в 1518 году на миланской принцессе Боне Сфорце. Тогда королевский двор превратился в подлинный очаг и школу гуманизма, а в качестве модного языка в нем, наряду с латинским, стал и итальянский. В Польшу же буквально хлынул поток итальянских ученых, художников, купцов и ремесленников.

В результате расцвела промышленность и торговля, стали строиться и переделываться в стиле Возрождения великолепные храмы и здания, начиная с королевского замка и часовни Сигизмунда в предместье Кракова – Вавеле. Само же правление Сигизмунда прославили три поэта, писавшие на латыни, – Анджей Крыцкий, отличавшийся едким юмором, Ян Дантышек (оба этих поэта использовались для решения дипломатических вопросов и заняли, в конце концов, епископские кафедры), а также самый выдающийся из них, известный во всей Европе своим поэтическим талантом и художественной формой произведений, отмеченный в Риме, но, к сожалению, слишком рано умерший Клеменс Яницкий. Издавна процветавшая в Польше математическая наука тогда же высветила гений Николая Коперника, который в своем труде о движении небесных тел (в 1543 г.) открыл перед человеческой мыслью новые пути и показал неизвестные ранее пространства.

Таким образом, гуманизм, когда он в полной мере развился в Польше, принес с собой неисчислимые выгоды. Поднимая в культурном отношении общество и придавая ему яркий блеск, он приблизил нас к Западу, от которого, благодаря слишком долго господствовавшей в Польше схоластике, она начала уже было отдаляться. Неразрывно связывая поляков с Западом, гуманизм передал им сверх того светоч знания, с которым они смело могли идти на Русь и в Литву. Ведь прежняя схоластическая наука только с трудом могла бороться с господствовавшей в Литве русской цивилизацией.

Правда, Краковская академия имела особую коллегию для литовцев и высылала в принявшую католицизм Литву известное число ксендзов, но этим польское влияние на нее в XV веке и ограничивалось. Только гуманизм начал отвращать литовских панов от русской культуры и сближать их с польским обществом, его языком и цивилизацией. В Литву поехало и стало в ней проживать множество польских ученых, а литовский двор Сигизмунда превратился в очаг гуманизма и польской культуры. Начали также возникать в ней и высшие школы гуманистического направления. Кроме того, под влиянием гуманистической науки римского права была произведена кодификация литовских законов, которую Сигизмунд I утвердил в 1530 году. А Литовский статут³²¹, явившийся громадным прогрессивным шагом в развитии Литвы, перенес в нее множество польских учреждений и был написан уже не только на русском и латинском, но и на польском языке.

Однако наряду с хорошими результатами гуманизм имел в Польше и негативные последствия. Действуя главным образом через возрождение древней литературы, он поневоле способствовал ее рабскому почитанию и приводил к такому образованию, для которого самостоятельная работа была слишком трудной. Этот недостаток могло устранить указание, исходящее сверху от научного учреждения, которое предприняло бы научную работу на новой основе, причем организовало бы ее серьезно. Но для этого нужны были университеты, преобразованные в духе Нового времени. А такому мешал сам Краковский университет – его магистры, защищая свой кусок хлеба и авторитет, отстаивали как схоластику, так и свою признанную их привилегией монополию на всю польскую науку.

Тем не менее уже в конце XV века гуманизм под влиянием Каллимаха³²² начал яростный штурм стен университета и на время обрел в нем влияние, но, вызвав против себя сильную реакцию, вынужден был отступить. Приглашенный из-за границы в качестве реформатора университета известный гуманист Цельтис³²³ оставил Польшу и уехал исполнять столь великую задачу в Вену.

При Сигизмунде I эта борьба возобновилась. Причем на стороне реформ стояли сам король и приглашенные им гуманисты – Якобус Сильвиус³²⁴ и испанец Гарсиа, просвещенный епископ Краковский, канцлер университета Конарский. Однако университет под предводительством печально известного схоластика Николая из Быстжикова стал апеллировать к синодам, папе и победил³²⁵. При этом Сигизмунд I забыл, что он сын Казимира Ягеллончика. В бесполезной борьбе, которую можно было пресечь всего одним королевским словом и которую мог прекратить всего лишь один городской староста, растрачивались лучшие силы университета, и он, парализуя все, сам быстро приближался к полному упадку.

Этот упадок ярче всего проявился в отстранении от университета шляхты, то есть того общественного слоя, который занимал главенствующее положение в народе. Большинство профессоров и студентов, являвшихся, за редким исключением, сыновьями мелких мещан и крестьян, как и сам университет, замкнулось в мещанской сфере и вне ее не оказывало решительного влияния.

В результате научный уровень преподавания в университете начал снижаться, а истинная наука не находила в нем опеки и поддержки. А это повлекло за собой то, что гуманистическое образование в Польше становилось все более бесплодным и энциклопедическим, что ярко проявилось на поприще литературы.

Конечно, произведения заграничных авторов пользовались у нас широким спросом, а польские ученые поддерживали близкие контакты и переписку с самыми видными представителями иностранной науки. В Польше издавались труды древних авторов и имелось немало искусных подражателей классической поэзии. Однако вместе с тем такие жалкие историки, как Ваповский³²⁶ или Деций³²⁷, и близко не приблизились к Длугошу, а вместо могучих по своим политическим взглядам творений, таких как «Мемориал» Остророга³²⁸, политическая литература была представлена лишь бесчисленным рядом сатирических стихотворений и насмешливых пасквилей. Только королевский шут Станьчик, не давший ослепить себя наружным блеском и бросавший прямо в лицо королю и ясновельможным панам горькую правду, приобрел большую славу и стал народным преданием.

Из всех гуманистических наук у польской шляхты наибольшей популярностью пользовалось право, знания которого могли пригодиться в судопроизводстве и подготовить ее к занятию различных должностей и политической жизни. При этом родное польское право еще не было научно обработано, и поэтому, как и прежде, изучалось римское и каноническое право. Но эта наука уже была возродившейся, отбросившей схоластическую форму. Поэтому при использовании ее методов и с ее помощью правоведы уже начали изучать давнишние польские законы, изложенные в правовом сборнике Лаского, объяснять их, реформировать и кодифицировать эти законы на сеймах. В результате шляхетские умы приобрели то юридическое направление и такую юридическую изюминку, какие сохранялись в качестве их отличительной черты до конца существования Речи Посполитой³²⁹.

К сожалению, юридическая подкованность не означает наличие подлинного политического мышления, позволяющего ясно видеть сложившееся положение, отыскивать спасительные средства и не останавливаться перед личными жертвами. Если бы люди осознали истинный смысл науки римского права и поняли ее основной принцип, заключавшийся в том, что правитель стоит выше закона, то это могло бы спасительно повлиять на умы шляхты. Однако большинство ее, довольствуясь энциклопедическим образованием, не вникало, как это делала аристократическая молодежь XV века, столь глубоко в науку римского права, чтобы прийти к пониманию, что главной опорой древнего права и государства являлась именно сила правительства.

Гораздо легче, чем понятия обязанностей по отношению к власти и необходимости послушания ей, из греческой и римской литературы усваивались понятия и фразы о губительных последствиях «тирании», о свободе и гражданском равенстве. Выбиралось только то, что могло служить оправданием тогдашних устремлений шляхты, – существованием в Древней Греции и Риме рабства обосновывалось закабаление польского крестьянства, а гражданским равенством в Спарте, Афинах и Риме объяснялась зависть к магнатам. При этом если и появлялась мысль о том, что свобода может легко переродиться в своеволие, то на помощь извлекался аргумент из Цицерона, звучавший в виде вопроса: «Откуда же берутся в таком случае гражданские добродетели?» И такому удивляться не приходится, ведь за время правления Сигизмунда I у нас ни разу не были напечатаны сборники римского права, но зато два раза издавалась книга Цицерона о гражданских добродетелях «Об обязанностях»³³⁰ и четыре раза подобная же книга Сенеки.

Другим, несомненно, вредным последствием гуманизма было ослабление у народа религиозности и последовавшая затем порча нравственности. Ведь из возродившейся древней литературы средневековое общество черпало не только прекрасное и возвышенное, но и брало все дурное и уродливое.

Жизнь гуманистов была распутной. Но если на Западе правители пользовались отсутствием твердых нравственных убеждений для усиления своей власти, а их политика воспитывала людей испорченных, но ловких и смелых, то в Польше при недостатке подобного направления сверху проявлялись только недостатки такой испорченности без ее временных удобств. Духовные и светские магнаты начали все больше гоняться за богатством, не питая уже широкого политического честолюбия и без оглядки, идет ли это на благо отечества или нет. Среди политических деятелей расцвели беспардонное взяточничество и беспринципность, а их самих стало характеризовать отсутствие истинных политических амбиций. И ярким примером в этом служили Шидловецкий и Томицкий, хотя из всех воспитанных Сигизмундом политиков они и являлись, пожалуй, самыми выдающимися.

Ни новые экономические условия, ни изменившееся под влиянием гуманизма направление в образовании и образе мыслей шляхтичей не могли подтолкнуть шляхту на тот фатальный путь, по которому она пошла в следующие три столетия. Для этого требовалось совершить крупную ошибку, полностью порвав со здравой традицией прошлого. И именно такую ошибку сделал Сигизмунд.

Придав своей внешней политике исключительно пассивный характер, отказавшись от Чехии и Венгрии, пойдя на позорные уступки в Пруссии и отступив перед угрозой возникновения новых войн с Турцией и Москвой, он уничтожил саму мысль о каких бы то ни было наступательных действиях государства, отняв у народа и шляхты те великие цели, к которым, невзирая на большие жертвы, Польша всегда стремилась, на которых воспитывался ее народ и благодаря которым страна сохраняла свое непоколебимое единство и прочность.

Обрекая страну на бездеятельность, Сигизмунд порвал и с другой традицией своих предшественников, оттолкнув от себя шляхту. Он перестал руководить ей и сделал ее добычей магнатов. Поэтому нет ничего удивительного в том, что незрелая в политическом отношении шляхта покупалась на приманку хитрых и испорченных панов и поддерживала вельмож как во взаимных их столкновениях, так и в оппозиции королю, которую паны сумели ловко раздуть.

Нет ничего удивительного и в том, что когда король, наученный горьким опытом последних лет, в 1527 году вторично приступил к проведению внутренних реформ, то он не нашел уже в лице шляхты такого же покорного и доброжелательного орудия, как при проведении первых преобразований.

Легче всего ему удалось склонить шляхту к одобрению новой военно-финансовой реформы, которая, регулируя эти вопросы, равномерно перераспределила налоговую нагрузку. Поэтому сейм 1527 года принял ее без всяких возражений. Согласно его решениям специальные комиссии в составе воеводы, кастеляна и двух представителей шляхты в каждой должны были добросовестно определить доходы всех имений, городов и местечек, и эту оценку предполагалось положить в основу справедливого распределения взимаемых государственных податей. При этом действия сборщиков податей подлежали строжайшему контролю, а им самим было положено постоянное жалованье, чтобы раз и навсегда положить конец вопиющему казнокрадству. Кроме этого, король вместе с гетманом назначал в каждом повяте³³¹ поручика, который из числа шляхтичей набирал под свои знамена рыцарей, отводил их на специально оборудованные места, отвечал за дисциплину и регулярно выплачивал им жалованье.

Однако и эта реформа, призванная создать постоянную армию и гарантировавшая, что определенные сеймом подати будут действительно собраны со всех без исключения и станут направляться на достижение поставленной задачи, снова провалилась из-за сопротивления магнатов, уклонявшихся от уплаты государственных податей. Сигизмунд же опять-таки в силу отсутствия у него должной энергии и настойчивости не смог сломить упорство вельмож и завершить наполовину проведенную оценку доходов. Позднее, когда в 1544 году над страной вновь нависла угроза со стороны турок, дело закончилось введением более подробного описания порядка созыва народного ополчения, но опять-таки на бумаге, поскольку об исполнении законов уже никто всерьез не думал.

Требовалось также провести широкие реформы в области кодификации законов. Ведь созданный Ласким их сборник (в 1505 г.), составленный в хронологическом порядке, хотя и давал возможность ознакомиться с ними, но далеко не удовлетворял существовавшей тогда потребности – включенные в него законы, возникшие на протяжении почти двухсот лет, заключали в себе множество пробелов и противоречий. Эти пробелы нужно было заполнить, а противоречия – устранить. Требовалось выяснить сомнительные места и слить все законы в одно систематическое целое.

О проведении такой кодификации некоторые правоведы задумывались уже в первую половину правления Сигизмунда. Под влиянием пробудившегося интереса к изучению римского права были исправлены многие принципы польского законодательства, а в 1523 году на рассмотрение сейма представлен знаменитый польский процессуальный кодекс. Но за проведение коренной правовой реформы взялся только сейм 1532 года.

Назначенная им комиссия разработала проект так называемой «корректуры законов», то есть общего кодекса. Однако, хотя в работе этой комиссии принимал участие известный польский юрист, краковский земский судья и предводитель шляхты Николай Ташицкий, проект закона был составлен в духе «ничего нового». Это понятие, закрепленное в конституции 1505 года, подразумевало запрет принятия новых законов без общего согласия сенаторов и так называемого procerum (под этим неясным термином понимались земские депутаты). В таком проекте явно проявилось стремление магнатов снизить политическое влияние шляхты, но хватило и того, что депутаты на сейме 1534 года высказались против представленного им на рассмотрение документа.

Вред от этого был безмерным, поскольку кодекс был основательно проработан, отличался деловым, а также систематическим подходом и мог ликвидировать имевшиеся злоупотребления и прежнюю путаницу. Однако Сигизмунд уже при первом проявлении оппозиционных взглядов отказался от практически выигранного дела по вопросу кодификации.

В свое время Томицкий и Шидловецкий постоянно пытались оказать воздействие на замыслы Лаского, и их борьба за влияние на короля часто увенчивалась успехом, когда в нее вмешивалась молодая женщина – дочь герцога Миланского из Барри Джана Галеаццо Сфорца Бона, вышедшая замуж за Сигизмунда в 1518 году. Она принесла с собой очарование молодости, великую культуру Возрождения, сильную, основанную на итальянском искусстве управления, волю, большое приданое наличными деньгами и перспективы овладения великим наследством после смерти ее родителей. Бона прибыла к королевскому двору в сопровождении многочисленной свиты итальянцев и артистов, превратив его в очаг культуры и искусства Возрождения, излучавший свет на всю Польшу. При ней продолжилось строительство великолепного дворца, возводилась часовня Сигизмунда.

Когда у молодой королевы в 1520 году родился сын Сигизмунд Август, то ее жизненной целью стало обеспечение ему возможностей занятия трона в Польше и Литве. Под лозунгом этой династической политики она стала вначале фактором, а затем и центром общественной жизни в государстве. При этом шестидесятилетний и преждевременно постаревший король все больше подпадал под ее влияние, правда, до известных границ. Она не была в состоянии изменить основы, на которые в своей политике опирался Сигизмунд, его союза с магнатами против шляхты, так как все взгляды короля строились преимущественно на его привычках. Поэтому, пользуясь возникавшими вакансиями среди церковных и светских сановников, она начала вводить в сенат преданных ей людей, прежде всего епископов во главе с активно поддерживавшим ее примасом Гамратом³³³.

Обеспечив себе поддержку сената, Бона замахнулась на решение неслыханной до той поры задачи – порвать с традициями свободного избрания короля и сделать своего сына наследником трона еще при жизни его отца. При этом она пошла по пути, по которому прошли Сигизмунд и его предшественники, и в 1522 году добилась в литовском сенате признания права двухлетнего Сигизмунда Августа на великокняжеский престол.

Когда же в 1526 году умер сильно мешавший ей в вопросе престол онасл ед ования последний из князей Мазовецких князь Януш³³⁴, а многочисленные претенденты на княжеский престол намеревались завладеть им через женитьбу на оставшейся после князя молодой вдове Анне, Бона решила передать мазовецкий трон сыну и тем самым обеспечить ему занятие и польского престола. Но ей это не удалось, потому что король, опасаясь сопротивления, передал Мазовию короне как одно из воеводств с сохранением в нем своего придворного устройства, что было записано в отдельном статуте. В то же время, идя навстречу пожеланиям Боны, в 1529 году король согласился на то, чтобы литовский сенат провозгласил десятилетнего Сигизмунда Августа великим князем Литовским.

Это вызвало ожидаемую смуту. Тогда польский сенат, опасаясь разрыва унии с Литвой и стремясь извлечь собственную выгоду, поспешил с организацией выборов Сигизмунда Августа королем Польши. Этого ему удалось добиться на сейме 1529 года. При этом выборы не были оглашены и шляхетскому сообществу не дали возможности прибыть на сейм и по старому обычаю путем аккламации³³⁵ выразить свое отношение к внесенному сенатом предложению по проведению выборов. В ответ же на прозвучавшую в 1530 году критику таких действий была издана привилегия, в которой король клялся, что в будущем после смерти короля сенаторы станут предлагать проведение выборов перед лицом всех избранных депутатов сейма и осуществлять их на нем по старому обычаю.

Между тем у шляхты, отстраненной от управления страной Сигизмундом, накапливалась обида, что все сильнее проявлялось на сеймах в возникшем оппозиционном движении, в котором под лозунгами необходимости реформирования Речи Посполитой происходило смешение справедливых требований по устранению злоупотреблений с призывами, продиктованными шляхетским эгоизмом и своеволием. Прикрываясь обязанностью участвовать в народном ополчении, шляхта уклонялась от уплаты податей на содержание наемных солдат, заявляя, что так будет продолжаться до тех пор, пока король не исполнит ее требования. Причем это противостояние продолжалось и тогда, когда на границах с Валахией и Московией вспыхнула война.

Валахия, покорившись Турции, захватила Покутье и, хотя была разбита в 1531 году гетманом Тарновским под Обертыном³³⁶, возвращать его не собиралась. В Москве же после смерти Василия³³⁷, оставившего после себя малолетнего сына, начались беспорядки. Воспользовавшись этим, Литва решилась закончить войну, прерывавшуюся до того времени перемириями. В 1535 году, заполучив в качестве полководца Тарновского и польские подкрепления, она захватила крепости Стародуб и Гомель и намеревалась пойти дальше на Смоленск. Но до этого не дошло, так как у нее не хватало средств для содержания наемников. В результате боевые действия снова закончились перемирием, но зато в Польше началась так называемая «куриная война»³³⁸.

Созванные в 1537 году в народное ополчение шляхтичи, по примеру своих отцов в Червеньске и Нешаве, стоя лагерем под Львовом, не захотели идти дальше, отговариваясь тем, что их собрали только для того, чтобы заставить согласиться на уплату податей, что, возможно, и являлось правдой. Под бурные одобрительные крики шляхтичи критиковали сенат, короля и королеву и выдвигали свои требования.

Начались торги. Причем король под влиянием Боны пошел лишь на небольшие уступки, и то не сразу. При этом рассчитанные на успокоение шляхты заверения Сигизмунда в том, что народное ополчение будет созываться только после зрелого размышления и в случае настоятельной необходимости, лишь подрывали авторитет его величества. В результате противостояние перенеслось на сеймы.

Настал решающий момент. Под влиянием Боны король вызвал предводителей «куриной войны» на свой суд, но в итоге шляхетская оппозиция не успокоилась, и король был вынужден уступить требованиям депутатов по снижению величины налогов со шляхты. Но наиболее вредной для государства уступкой впоследствии оказалась привилегия, представленная на рассмотрение сейма в 1538 году. Она расширила привилегию от 1530 года и определила, что «выборы короля должны быть свободны настолько, что новый король будет избираться прибывшими со всего королевства на сейм и принявшими в нем участие сенаторами, панами, советниками и прелатами, а также должностными лицами, представителями рыцарства и шляхты, которые согласятся с кандидатурой нового короля и огласят это решение».

Когда король, таким образом, капитулировал перед шляхтой, которой он сопротивляться отнюдь не собирался, между шляхтой и сенатом наступило перемирие, обусловленное практически близкой, как казалось, смертью дряхлого короля. Однако королева Бона не успокоилась. Прибыв много лет назад в Польшу, она обратила свое приданое на выкуп заложенных коронных владений и, имея их в своем распоряжении, превратила их в образцовые хозяйства, добившись получения от них больших доходов. Следуя примеру итальянских дворов, она ни секунды не сомневалась в том, чтобы их увеличить, используя менее чистый источник, то есть за счет продажи высоких духовных и светских должностей, в чем король ее совершенно не ограничивал.

Бона велела платить ей за каждую номинацию, и кандидаты делали это с удовольствием, потому что с высокими должностями было связано получение больших поместий, приносивших от труда крепостных крестьян и в результате колонизации немалые доходы. Такое было бы оправдано и полезно, если бы от указов о назначении в пользу государственной казны отчислялись установленные постоянные гонорары по примеру аннат³³⁹, которые прелаты при своем назначении платили в пользу Святого Престола. Но это происходило совсем иначе. Сборы имели все черты возраставшей коррупции, так как королева не производила отбор лучших кандидатов и использовала их для создания огромного личного состояния своему сыну, на которого возлагала свои надежды вся нация. Однако старый король умер только в 1548 году.

Современники уважали Сигизмунда как человека, который никакими страстями не запятнал своего высокого положения и с лучшими намерениями работал на благо народа. Уважая тоже человеческие достоинства Сигизмунда, мы тем не менее должны осудить его как монарха, который из-за слабости своего характера растратил все ценное наследство, полученное от своих предшественников. Поэтому, рассматривая правление Сигизмунда на фоне всеобщей истории и видя, что другие народы всем своим развитием обязаны только сильной инициативе и предприимчивости их тогдашних монархов, мы должны переложить значительную часть ответственности за все, что случилось, с нашего народа на плечи добродетельного, но немощного Сигизмунда.

В минуту общей слабости, овладевшей обществом и государством при Сигизмунде Старом, появилось новое историческое движение, до основания потрясшее весь народ, вырвавшее его из состояния прострации, поставившее перед ним великие трудные задачи и воодушевившее его к их достижению. Такую роль сыграла в тогдашней Польше Реформация – религиозное движение, уже давно назревавшее во всей Европе и к выступлению которого подал сигнал Мартин Лютер в 1517 году в Германии³⁴⁰.

Мы уже говорили о том сильном религиозном, нравственном и умственном разложении, которое проявилось в Польше в конце Средних веков как неизбежное следствие схоластической системы. Пизанский, Констанцский и Базельский Вселенские соборы, прошедшие в XV веке, наглядно показали, что в рамках имевшейся тогда системы и при помощи ее средств невозможно было осуществить не только дальнейшее прогрессивное развитие человечества, но и крайне необходимую реформу церкви.

Нами уже были рассмотрены последствия гуманизма, который принес с собой свободу человеческой мысли, открыл ей иные перспективы и предоставил новые средства. Однако при этом он принес с собой отвращение человечества от христианства, потряс основы его нравственного здоровья, вызвал распущенность в мыслях и бесплодность в действиях. При этом наихудшие проявления всего этого средневекового разложения и испорченности оказались свойственны учреждению, в котором до той поры концентрировались высшие культурные задачи человечества, то есть церкви. Причем Латеранский Вселенский собор, проходивший в момент наибольшего расцвета гуманизма в 1512 году, показал полное бессилие осуществить ее реформу.

Однако непомерно разросшиеся соблазны и проявления зла вызвали естественную и спасительную реакцию – стремление вернуться к христианству, к религии и Богу. При этом возвращение к христианству от языческого гуманизма составляло положительную сторону Реформации в самом широком смысле этого слова. Великое движение стремилось исправить на христианской основе то, что давно уже испортилось, поднять упавшее и, выделяя в гуманизме все, что было в нем прекрасного и хорошего, связать это с христианской культурой и использовать для дальнейшего ее развития. Это движение являлось общечеловеческим общественным явлением того времени для тех обществ, которые были воспитаны на традициях римской церкви и затронуты гуманизмом. Явлением тем более великим потому, что оно, в конце концов, достигло своей цели. Оно разбудило уснувшие уже религиозные чувства, а вместе с ними и другие высокие и благородные порывы, придало им энергию воли к действиям и вернуло обществу здоровье.

Здесь следует заметить, что все великие задачи решаются только после долгой борьбы и совершения многих ошибок. Однако без борьбы никогда не бывает прогресса, а дорога к истине чаще всего проходит через ошибки. При этом междоусобная борьба, нередко разрушительная и кровавая, являлась проявлением более глубокой мысли, возвышавшейся до фанатизма убеждения, доходившей до величайшего самопожертвования и напряжения энергии.

Ошибки объяснить нетрудно – слишком долго человечество ожидало легальной, исходившей сверху реформы. Но, потеряв терпение, оно взялось за ее осуществление само, причем смело и дерзко. Отдельные народы, провинции, гмины и даже личности пытались на свой лад исправить церковь, ее учение и организацию. И это происходило достаточно просто, поскольку гуманизм создал условия для свободы мысли и проявления чувств.

Причем под влиянием этого пробудилась к новой деятельности и католическая церковь, когда ее легальные представители уже не с помощью заплесневелых схоластических догм, а применяя новое оружие гуманизма и Реформации провели на Тридентском соборе великую внутреннюю реформу церкви и сняли те вопросы, без решения которых христианское общество уже не могло далее успешно развиваться. Однако эта легальная реформа началась отчасти слишком поздно, так как многие народы и государства, осуществив ее самостоятельно, не захотели признать решения центральных церковных органов и надолго порвали единство с католической церковью³⁴¹.

Реформация помимо религиозной и культурной стороны имела также и политические последствия. В Средние века католическая церковь стояла на страже прав и свобод как отдельных личностей, так и целых народов, защищая их от произвола монархов. Она постоянно отстаивала тот принцип, что папа, как наместник Христа, обрел свою власть на Земле непосредственно от Бога, тогда как монархи были наделены этой властью, и то только светской, лишь отчасти, получив ее из вторых рук, то есть от папы. Поэтому церковь всегда и везде стояла в первых рядах в борьбе сословий с правителями за самоуправление и привилегии.

Теперь же протестанты, видя, что сила церкви не сломлена, и сознавая, что сами они с ней справиться не могут, выставили иной принцип. Этот принцип выражался в утверждении, что каждый правитель обретает власть непосредственно от Бога, а следовательно, может в своей стране сам решать вопросы веры (cujus regio, illius religio – чья земля, того и вера). Стремясь к разрыву с Римом, протестанты ставили королей и князей во главе народных церквей. И в этом заключался мудрый расчет на то, что те, кто издавна мечтал освободиться от власти Рима и своего духовенства, не станут сопротивляться искушению самим решать вопросы веры, что они не замедлят воспользоваться возможностью столь легкого усиления своей власти и поэтому введут народные церкви, в которых им предоставлялось первое место.

Перед лицом такой опасности католическая церковь тоже изменила свою прежнюю точку зрения и стала охотно жертвовать своими привилегиями, а также политическим значением, лишь бы монархи поддержали ее и защитили от полного поражения.

В таких условиях религиозные вопросы вышли на первый план, надолго отодвинув в сторону другие устремления. В результате у всех народов образовались две партии – католическая и протестантская, а религиозная ревность доходила до такой степени, что каждая из этих партий предоставляла правителю безусловную поддержку и абсолютную власть, лишь бы он за такую цену сломил и унизил противоборствующую партию.

Наступило время страшных религиозных войн, в огне которых безвозвратно сгорели все индивидуальные и сословные привилегии. Правитель же, который после кровавой борьбы одерживал победу вместе со своей партией, делался абсолютным владыкой и мог легко употребить свою власть на ликвидацию возможного сопротивления собственной партии. Ведь тому, кто решал вопросы веры своего народа, никто не смел отказать в праве решения земных дел и задач и уж тем более помешать в построении сильной правительственной власти.

В результате на дымящихся развалинах религиозных войн и в ходе преследований строилась сильная администрация современного государства, которая, сосредоточив в своих руках все силы народа, обращала их на поддержку дальнейшего всестороннего его развития. В частности, для создания сильной правительственной власти Реформацией воспользовались бранденбургские и саксонские князья, а также датский король Кристиан³⁴², Густав Ваза³⁴³ в Швеции, Генрих VIII³⁴⁴ и Елизавета³⁴⁵ в Англии.

Однако точно так же Реформация способствовала созданию сильной правительственной власти и тем, кто решительно воспротивился разрыву с Римом и кровью залил протестантизм. Среди таких следует назвать Филиппа II в Испании и Фердинанда II³⁴⁶ в Чехии, Венгрии и Австрии. К этому необходимо добавить, что абсолютизм французских монархов окончательно укрепили именно смертоносные войны с гугенотами. Точно такую же задачу предстояло выполнить Реформации и в Польше.

Испокон веков соединенная с католической церковью и западной культурой, переживавшая все движения, путем которых развивалась цивилизация Запада, Польша не могла остаться в стороне и оградиться от религиозного потрясения, заключавшегося в Реформации. Она должна была пройти через него, пережить его и извлечь для себя выгоды для дальнейшего своего развития. В противном же случае ее ожидал полный разрыв всех связей с Западом и сближение с Востоком, точнее, попадание в его объятия. Вопрос, следовательно, заключался в том, воспользуется ли Польша Реформацией и если воспользуется, то каким именно образом?

Реформация появилась у нас в годы правления Сигизмунда Старого вскоре после ее первой вспышки в Германии и нашла для себя у нас благоприятные условия, крывшиеся и в сильной испорченности духовенства, особенно епископов, и в немцах, густо расселившихся в польской Пруссии и наших городах, и в памяти о симпатии к гуситам, которую церковной иерархии в шляхетском сословии удалось с большим трудом подавить лишь незадолго до этого. Однако больше всего способствовали успеху нового движения бесконечные споры по вопросам взимания церковной десятины и юрисдикции церкви, которые велись в Польше между шляхтой и духовенством уже с XIII века и в которых представители церкви не хотели и не умели умерить своих притязаний и вовремя отступить.

Однако одного этого, чтобы вызвать грозный общественный взрыв или переворот, было недостаточно. К концу второго десятилетия XVI века гуманизм еще не охватил большинство шляхты, не проник глубоко в ее умы и не подготовил почву для Реформации. Поэтому несомненной заслугой Сигизмунда Старого следует считать то, что, решительно выступив против разрозненных реформационных попыток, он оградил страну от беспорядков. Впрочем, ему нетрудно было справиться и с различными «новшествами», проникавшими из-за границы. Он просто издал (без сейма) строгие указы в отношении иноверцев, не нуждаясь при этом в их исполнении, поскольку зло не принимало сколь-либо серьезных размеров. Только раз, а именно в 1525 году, король применил суровое наказание против Гданьска. Но и в этом случае вопрос заключался скорее в подавлении социальных и политических выступлений, чем религиозного бунта.

Реформация начала воздействовать на воображение шляхты только во второй половине правления Сигизмунда, когда гуманизм уже распространился среди шляхтичей и пробудил у них более живое движение мысли. К тому же тогда молодежь, несмотря на имевшиеся запреты, начала все чаще и чаще выезжать на учебу в заграничные университеты, в первую очередь немецкие, которые уже были заражены протестантским духом. В результате протестантские книги стали появляться и в Польше. Их нарасхват продавали во дворах Краковского университета, и не прошло и нескольких лет, как вся польская шляхта, мещане и даже значительная часть духовенства начали склоняться к новому направлению.

Однако и тогда не было повода для сурового обуздания нового движения, которое проявилось на поприще убеждений и чувств и, за редким исключением, не переходило в область действий, то есть насильственного изменения существовавших церковных учреждений. К тому же это движение во многих отношениях оказывало благотворное влияние, обращало польское общество от гуманистического язычества к христианству, от испорченности к исправлению нравственности, от неверия и отсутствия принципов к религии и глубоким убеждениям. Оживленное великим и трудным делом, новое поколение пробуждалось от деревенской сонливости к осуществлению реформы церкви. При этом большинство шляхтичей не касалось основ католической веры, не пылало свойственной немцам ненавистью к духовенству и желало сохранить прежнюю церковную иерархию в лице епископов и, прежде всего, такой поэтический и отвечавший их чувствам католический обряд.

Однако это большинство издавна привыкло считать Святой Престол чужой и тяжелой для него властью, находившейся в руках итальянцев, и поэтому, как и во времена Збигнева Олесницкого, желало известной независимости польской церкви, легко представляя себе в качестве высшей церковной власти в государстве польский церковный собор под председательством короля. Выдвигалась также идея ликвидации различий между католическим и православным обрядами. Причем средством достижения этой цели считалась отмена безбрачия священников и осуществление в польской народной церкви обрядов и в целом литургии на польском языке.

Таким образом, в польском реформаторском движении не было первоначально буйных анархических элементов. Никто не думал о свободе вероисповедания и терпимости. Все желали и впредь иметь единую и, безусловно, господствующую церковь, поддерживаемую государством и карающую отступников рукой светской власти.

Много рассуждали и о догматах веры, так как накануне начала работы Тридентского собора, собравшегося в 1545 году, и вплоть до его окончания в 1563 году не было никого, кто бы не говорил и не думал об этом. Однако задумывавшуюся реформу в Польше представляли только как легальную, которую должно было осуществить само польское духовенство при помощи правительства с согласия и при участии, насколько это возможно, Святого Престола.

К тому же в лоне самой церкви на Вселенском соборе еще не был решен вопрос, пойдет ли ее дальнейшее развитие путем предоставления автономии народным церквям или же через безусловную централизацию. Поэтому высказывавшиеся в Польше требования проведения реформы представлялись не только не противными католической вере, но и легко осуществимыми в пределах католицизма и организации католической церкви.

Такое религиозное стремление шляхты могло смело развиваться в Польше, так как к нему довольно благосклонно относилось и само духовенство. Конечно, наибольшего сопротивления таким взглядам можно было ожидать от епископских капитулов, которые, постоянно ссорясь с епископами, искали против них защиту в Риме и поэтому стремились усилить его власть. Однако низшее духовенство выступало заодно со шляхтой, а поставленные Боной епископы, не имевшие никакого духовного признания, смотрели на идею народной церкви с точки зрения своей выгоды. Ведь такая церковь высвобождала их из-под строгого контроля со стороны Рима, давала им в руки почти самостоятельную власть и обещала извлечение больших доходов, и поэтому они, естественно, ее поддерживали.

Поддерживали движение Реформации и магнаты, такие как Гурко и Фирлей, Тарновский и Кмита, Радзивиллы и Ходкевичи. При этом они действовали так отчасти по убеждению, а отчасти для того, чтобы приобрести популярность в народе³⁴⁷.

В задуманной церковной реформе, как и в стремлении к проведению реформы Речи Посполитой, шляхта оглядывалась, однако, только на короля, хотя не раз выступала и против него, теряясь в постулатах, продиктованных шляхецкими интересами, но не отступая от них. Ведь речь шла в конечном итоге о принудительном взыскании коронных земель, которые, несмотря на запрещающее постановление сейма 1504 года, Сигизмунд I во второй половине своего правления неслыханно уменьшил. Склоняя на свою сторону сильных панов, одни имения он самовольно раздарил, а другие, когда установленных сеймом податей не хватало, прозакладывал на военные нужды.

Сигизмунд уже сам, правда безуспешно, высказывал намерение вернуть раздаренные незаконным путем имения. Но теперь настаивать на этом начала уже шляхта, требуя исполнения решений сейма 1504 года и проведения так называемой «экзекуции» коронных поместий, невзирая на крики и жалобы их владельцев. Это была настоящая социальная революция, разорявшая состояния многих магнатов, но такое соображение только распаляло шляхту. При этом ее нельзя обвинять в том, что она делала это только ради собственного освобождения от налогов, так как возврат коронных поместий к их надлежащему использованию имел первостепенное значение для государства.

Коронные земли, хотя и являлись уже жалкими остатками огромного наследства Пястов, при условии хорошего управления ими и поступления получаемых от них доходов в казну вполне могли перекрыть потребности как короля и его двора, так и обеспечения обороноспособности страны. При этом ресурсы, получаемые от податей, взимавшихся с общества, могли быть сбережены для решения большого круга задач. Однако правители это не всегда понимали и, отдавая предпочтение непомерным расходам своего двора, почти ничего не оставляли от доходов истощенных коронных владений на защиту границ. В годы правления Сигизмунда Старого они шли на покрытие расходов даже четырех дворов – короля, королевы, Сигизмунда Августа и его жены Елизаветы Австрийской, которые вели роскошную жизнь, ослепляя всех своим великолепием. Поэтому призывы короля к сбору дополнительных податей для отпора врагам не производили должного впечатления.

Тем не менее доходы от коронных владений шли на содержание короля. При этом, что трудно простить, подавляющая часть этих имений являлась кормушкой относительно немногочисленного слоя магнатов. Этот слой, не довольствуясь доходами от своих наследственных поместий, не гнушался также доходами от имений, связанных с занятием должностей воевод и кастелянов. Причем доходы эти в результате роста числа крепостных крестьян и отбываемой ими панщины необыкновенно возросли. Поэтому магнаты стремились заполучить также коронные земли, беря их в залог за сравнительно небольшие кредиты и удерживая их у себя годами, когда казна не была в состоянии их выкупить, или арендуя их на длительный, а то и пожизненный срок за низкую арендную плату. И если при требовании возврата этих поместий паны подняли столь великий шум, то это было лучшим доказательством того, какой громадный ущерб наносили казне подобные дарения и залоги.

С возвращением коронных поместий была связана необходимость проведения реформы казначейства, армии и администрации, а также устранения целого ряда требований и жалоб на царивший в них до той поры беспорядок, что объединялось под одним названием – «наладка государства или Речи Посполитой». При этом среди этих требований было немало преувеличений и несообразностей, но встречались также удачные и справедливые. Причем всю шляхетскую реформу Речи Посполитой оживляло одно требование, без которого не могла увенчаться успехом никакая реформа, – ликвидации королем магнатской анархии.

Шляхта желала, чтобы король рассмотрел ее программу, сформулировал и осуществил ее требования. И это было самым лучшим пунктом шляхетской программы, который в руках энергичного правителя мог привести к самым благотворным последствиям. Правда, сначала шляхта много рассуждала о вольности и считала, что беспорядков можно избежать внесением соответствующего закона, а также путем кодификации имеющихся норм политического права. И в этом сказывалось влияние философии Платона, завезенной к нам Реформацией вместе с греческой литературой, хотя о неизбежной необходимости применения силы принуждения при проведении реформ даже в ущерб свободе шляхта имела весьма слабое понятие. Правда, позднее, по мере роста препятствий, политические устремления шляхты развивались и приобретали более глубокое содержание.

Шляхта убедилась, что осуществление идеи создания народной церкви не является простой задачей. Ее предводители поняли, что в решающую минуту Рим соберет все свои силы и что найдутся люди, которые его поддержат – одни из принципа и по убеждению, а другие из-за шаткости мнений и страха, что приведет к сопротивлению, которое, безусловно, потребуется подавлять. Но чтобы сломить это сопротивление, как и для победы над магнатами, потребуется сила, которую следует предоставить королю, а следовательно, необходимо помочь ему в создании сильной правительственной власти. При этом религиозное движение пускало в шляхте все более глубокие корни и увлекало ее. А такое, в свою очередь, приводило к ослаблению среди шляхтичей позиций теории о вольностях и в предвидении приближавшейся борьбы к осознанию необходимости сильного и монолитного руководства.

Таким образом, в Польше церковная реформа тоже вызвала политическую реформу и неразрывно переплелась с ней. Вместе с тем с ними соединилась и третья великая идея – об окончательном завершении унии с Пруссией и Литвой. Ведь помимо различных привилегий, связи, соединявшие их с Польшей, являлись чисто династическими. В частности, Литва имела отдельное правительство и представляла собой, по сути, самостоятельное государство. Польская культура, польские общественные и политические учреждения, конечно, уже проникли в это громадное восточное пространство, но в политическом отношении отдалили его от Польши еще больше, ведь литовские магнаты всегда опасались более близкого сближения с Польшей, а теперь, когда польская шляхта превратилась в политическую фигуру и стала объединяться с королями в борьбе против панов, это их стремление стало проявляться еще более, чем когда-либо.

Литовские и русские магнаты хорошо понимали, что подлинная уния с Польшей неизбежно пробудит к политической жизни в Литве и на Руси усыпленное и подавленное ими рыцарство, ясно осознавая при этом, что это рыцарство их ненавидит и только и ждет той минуты, когда оно сольется и сравняется с польской шляхтой. Поэтому они старались как можно четче обозначить и обосновать самостоятельность литовского государства, а Сигизмунд I оказался настолько недальновидным, что торжественно осветил и подтвердил это стремление в статуте 1529 года, который в самом начале кодифицировал литовские законы.

Польская шляхта, конечно, с болью смотрела на все это и, понимая, что на литовских панов сильно опираются польские, поставила требование достижения подлинной унии третьим пунктом своей великой программы. Эта уния должна была полностью ликвидировать государственную самостоятельность Пруссии и Литвы, уравнять их с Польшей, сломать господствовавшую в Литве феодальную систему, совершенно освободить литовское рыцарство и ввести одно правительство для всех территорий, входящих в состав единой великой Речи Посполитой. При этом планировалось, что сопротивление магнатов король должен был сломить при помощи вооруженного ополчения шляхты и литовских рыцарей³⁴⁸.

Таковы были главные пункты политической программы, выдвинутой шляхтой в XVI столетии. Наиболее слабой ее стороной, скрывавшей в себе большую опасность и грозившей серьезными потрясениями, являлся вопрос, составлявший ее исходный пункт – требование народной церкви. Зато требование объединения с Литвой и Пруссией, как его теперь поставила шляхта, являлось венцом всей деятельности по их культурному покорению, осуществлявшейся на востоке уже в течение двух веков. В сильном же королевском правительстве, опиравшемся на всю шляхту с подчинением ему магнатской олигархии, была представлена такая форма правления, которая являлась наиболее пригодной для руководства польским обществом.

Эта программа отражала во всех своих деталях чаяния всего шляхетского общества. Однако если мы зададимся вопросом, кто именно составил ее, то история укажет нам не на толпы шляхтичей, а на узкий круг шляхетской интеллигенции, на ее цвет, собиравшийся в палате депутатов сейма во времена правления Сигизмунда Августа. При этом число этих депутатов не превышало и нескольких десятков. Это были великолепно образованные люди с хорошим достатком, позволявшим им оставаться независимыми. Как правило, они занимали низшие земские должности (не выше подкомория³⁴⁹) и имели возможность в достаточной степени ознакомиться с практикой парламентской жизни. В течение двадцати с лишним лет правления Сигизмунда Августа они настолько овладели умами шляхты, что приобрели для себя, а через это и для палаты депутатов безусловную независимость и решающий перевес над сеймиками. И это несмотря на то, что по своей сути палата депутатов являлась всего лишь конгрессом уполномоченных шляхты, избранных отдельными сеймиками и снабженных подробными инструкциями своих действий.

При Сигизмунде Августе депутаты освободились от давления на них инструкций сеймиков и приобрели полные, неограниченные полномочия. Причем дело было поставлено уже так, что незначительное меньшинство стало обязанным уступать солидарно действовавшему большинству. Поэтому депутаты сейма могли с неутомимой настойчивостью и последовательностью поддерживать однажды выдвинутую программу.

Среди них, правда, не было поистине великих людей, так как такие правления, как при Сигизмунде Старом, не создают выдающихся личностей, а управление страной Сигизмундом Августом не позволяло выдвинуться на первый план настоящим талантам. Тем не менее депутаты сейма обладали громадной силой, заключавшейся в единстве их убеждений и устремлений. Но были среди них и отдельные группы. Так, на крайне правом фланге выступали краковские депутаты, Иероним Оссолинский³⁵⁰ и позднее Шафранец. К ним примыкал Рафаил Лещинский³⁵¹, который ради депутатства отказался от должности воеводы брестского. Но тон всей деятельности палаты депутатов задавали депутаты от наиболее часто подвергавшихся нападениям неприятелей русских земель, которые в силу этого являлись самыми патриотическими и проникнутыми духом реформы, и особенно многолетний маршалок палаты депутатов Николай Сенницкий.

Шляхта осознавала, что Сигизмунд Старый не сможет стать тем королем, который решился бы на великое предприятие и провел реформу. Поэтому все свои надежды она возлагала на молодого Сигизмунда Августа³⁵², избранного королем и наследником в десятилетнем возрасте еще при жизни отца в 1530 году.

Его долго воспитывала при помощи итальянцев Бона, которая пыталась уберечь сына от различных политических влияний, с чем она постоянно боролась. Но когда Сигизмунд Август в 1544 году отправился в Литву, чтобы начать в ней править, то он начал вести жизнь, целиком отдавшись развлечениям и охоте, и, пренебрегая молодой женой – дочерью Фердинанда Австрийского Елизаветой, всецело отдался любви к вдове литовского магната Гаштольда Барбаре Радзивилл.

Все это могло не дойти до сведения польской шляхты. Зато ей было хорошо известно о его блестящем образовании, а также то, что он освободился от влияния своей матери – ненавидимой всеми Боны, охотно окружал себя учеными, причем ревностными сторонниками Реформации, и вел с ними религиозные диспуты. Его упорство, проявлявшееся даже в мелочах, шляхтичи воспринимали как проявление силы характера и воли, предвещавших энергичность при претворении в жизнь великих планов, то есть задачи, которую предназначала ему шляхта.

Правда, эти планы имели только туманные очертания, а их формулировка, окончательное решение и осуществление отводились молодому королю. На сеймах уже раздавались голоса, призывавшие, чтобы дряхлый король добровольно уступил трон своему сыну. Все с нетерпением ожидали момента, когда Сигизмунд Август возьмет в свои руки бразды правления после отца и подаст сигнал к всеобщему перевороту.

Когда весной 1548 года по всей стране разнеслась весть о смерти старого короля, шляхту как громом поразило и другое известие – о том, что молодой Сигизмунд еще год назад заключил супружеский союз со своей любовницей – вдовой Гаштольда, женщиной необыкновенной красоты, но не особо лестной репутации, и что он, последний потомок Ягеллонов, после смерти отца решился публично провозгласить в Вильно эту Барбару Радзивилл своей супругой и королевой. В результате в одну минуту рухнуло то чарующее представление о Сигизмунде, какое шляхта создала о нем в своем буйном воображении. Ведь такой король, который в решительную для государства и народа минуту отдал предпочтение своим личным делам, да к тому же столь грязным и оскорбляющим величие королевского сана, король, соединившийся путем брака с могущественным аристократическим домом Литвы Радзивиллов, не мог уже стать во главе шляхты, чтобы с ее помощью уничтожить губительный перевес вельмож.

Во всей стране возникло совершенно естественное и понятное негодование, чем не замедлили воспользоваться враждебно настроенные по отношению к Радзивиллам и опасавшиеся их восходящего могущества паны. Во главе их стал Петр Кмита, чья позиция объясняется хотя бы тем, что король поведал о своем намерении жениться не ему, а Яну Тарновскому и решил опереться в Польше именно на этого гетмана.

Сейм 1548 года по вопросу женитьбы короля ничего не решил, а Сигизмунд Август, преодолевая возникшее на нем возмущение, настоял на своем, но при этом окончательно потерял симпатию шляхты. Паны же только этого и ждали и сами дали себя уговорить. Льстивые речи короля, пожалование высших должностей и прежде всего щедрая раздача коронных поместий проложили Барбаре в 1550 году дорогу к коронации, которую взамен на подтверждение Велюньского эдикта 1424 года³⁵³ епископы и совершили.

Когда же Петр Кмита, помирившись с королем, приобрел его большую милость и со всей пышностью принял Сигизмунда Августа с супругой в своем замке в Висниче, то Тарновский не смог спокойно взирать на все это. Великий гетман, но в то же время и магнат, ставивший превыше всего свое честолюбие, перешел в лагерь оппозиции и решил показать королю, что он лучше, чем Кмита, сможет взбудоражить шляхту.

Эти раздоры между магнатами имели и другую далекоидущую цель, в достижении которой и Радзивиллы, и Тарновский, и Кмита были едины. Таковой целью являлось недопущение задуманной шляхтой реформы Речи Посполитой, которая была опасной для магнатов, поскольку она могла изменить их политическое положение и чувствительно ударить по их имуществу. При этом никакой положительной программы паны не выдвинули, но каждый раз объединялись в одну большую анархическую партию, когда им начинало угрожать проведение реформы или малейшее изменение к лучшему существовавшего строя Речи Посполитой.

А вот противник, которого они могли опасаться больше всего, уступил им дорогу. Этим противником была мать нового короля Бона. Причем чем дальше продвигались ее проекты для сына и чем большее состояние в деньгах и имуществе она для этого накапливала, тем больше разочарований доставлял ей Сигизмунд Август. Поэтому она и судила его строже всех. При этом ее отношения с ним обострились настолько, что она думала только о том, как бы уехать в Барри – свои наследственные владения в Италии.

Зато шляхта, наученная многолетним опытом в деле с Барбарой, взбудораженная панами, а потом брошенная ими, наконец прозрела, увидела, на что подбивают ее магнаты, и с негодованием отстранилась от них. В этом плане показательным стал сейм 1550 года, на котором депутаты выступали, рассчитывая исключительно на собственные силы. Они предали забвению вопросы женитьбы короля на Барбаре, прекратили бесполезные сетования и жалобы и сами выдвинули программу внутренней реформы Речи Посполитой под лозунгом «исполнения законов». Это выражение наилучшим образом характеризовало избранный шляхтой путь. Она справедливо рассудила, что у Польши нет недостатка в хороших законах, поскольку наиболее важные из них были приняты еще при Ольбрахте, Александре и Сигизмунде Старом, но они в части положений о коронных имениях, податях, войске, унии и чиновников так и не были осуществлены из-за противодействия магнатов. Шляхтичи посчитали, что Сигизмунд Август, присягнувший при коронации в том, что будет уважать и исполнять действующее законодательство, должен и может выбрать из множества законов те, которые должны быть обязательными для исполнения, предварительно окончательно прояснив возможные сомнения и имевшиеся в них противоречия, а затем решительно претворить их в жизнь.

Вопрос заключался лишь вот в чем: полностью ли депутаты сейма осознавали ту цель, к которой они, по всей вероятности, стремились и которая заключалась в усилении королевской власти? Готова ли была шляхта на самом деле для достижения этой цели нести большие, но неизбежные потери?

Сомнений в этом мы исключить не можем. Однако непреложным фактом является то, что выступления шляхты значительно облегчали королю создание сильного правительства, что в лице шляхты на стороне короля выступал сам народ, который, указывая на обязательные, но поруганные анархией законы, взывал к нему: восстанови их и выполняй, правь и приказывай!

Что же сделал Август? Внешность часто бывает обманчивой. Конечно, Сигизмунд Август был намного талантливее своего отца. Но если Сигизмунд Старый отличался благородством и добродушной открытостью, то Сигизмунд Август унаследовал от матери итальянскую страстность и скрытность. Он лучше всех понимал, с кем имеет дело, и умел для достижения своих целей этими людьми пользоваться, но в то же время меньше всего задумывался над средствами для их достижения. При этом, к сожалению, король умел мастерски играть только на низменных и грязных струнах человеческой души и никогда успешно не пользовался благородными и чистыми порывами людей. Он просто не мог пробудить их из временного оцепенения, как бы сомневаясь в их существовании. Его искусство управления, годившееся для основания блестящего двора в каком-нибудь маленьком княжестве, не могло быть применено в огромной Речи Посполитой. Здесь королевский двор никогда не мог абсорбировать великий народ и государство, а мелкие интриги, уловки и увертки просто теряли все свое значение ввиду масштабности религиозных, общественных и политических задач.

Решить такие задачи мог только человек с широким взглядом, обладающий неимоверным честолюбием, умеющий воодушевить массы и энергично вести их к намеченной цели, да к тому же имеющий такую нравственную силу, такой могучий ум, которые возбуждают народ и влекут его к великим целям. Однако у Сигизмунда Августа как раз нравственной силы и недоставало, и то обстоятельство, что он знал, что нужно стране, предрекал ее упадок, но не мог ввиду слабости своей души решительно действовать, только увеличивает его ответственность перед историей.

Этот король, которого женитьба на Барбаре поставила в зависимость от милости панов и которым по очереди управляли Кмита, Тарновский и возвышавшийся над ними обоими Николай Черный Радзивилл, не смог сразу в полной мере оценить шляхетскую программу и понять, что с ее помощью ему легко удастся установить свою абсолютную власть. Вместо этого он поверил наговорам панов и начал считать всю палату депутатов возмутителем спокойствия и своим врагом. При этом магнаты советовали ему обратиться ко всей шляхте с открытым обвинением депутатов сейма, рассчитывая благодаря своему влиянию восстановить против шляхетских избранников сеймики и бесповоротно похоронить выдвинутую депутатами программу.

Для депутатов сейма приближалась тяжелая минута – предстояло решить вопрос, будет ли управлять страной сейм в лице депутатов, людей образованных и самостоятельных, или же толпы шляхтичей на сеймиках, всегда находившихся под влиянием магнатов. А ведь эти паны и без того доставляли немало хлопот отправлявшимся на заседания сейма депутатам, которые, однако, уже были научены интригами вельмож и понимали, в чем суть дела. Именно поэтому эти депутаты были решительно настроены против панов и ратовали за шляхетское равенство.

В результате, увлеченные смелыми и убедительными речами своих депутатов, шляхтичи вновь наделили их неограниченными полномочиями и торжественно подтвердили выдвинутую ими программу реформы Речи Посполитой как проект всего народа. Таким образом, избранные сеймиками депутаты на сейме одержали решительную победу и, тесно сплотившись, предстали перед королем и сенатом с небывалым до той поры авторитетом.

Два знаменитых ученых развили программу шляхты в своих объемных трудах. Так, правовед Якуб Пшилуский составил проект кодекса (в 1553 г.), в котором изложил новое общественное и политическое устройство Польши и подробно обосновал каждое его положение. Известный же моралист и политический деятель Анджей Фрыч Моджевский в сочинении о реформе Речи Посполитой (в 1551 и 1555 гг.) охватил программу с двух других сторон и, дополнив кодекс во многих отношениях, особенно подчеркнул необходимость улучшения положения сельского населения.

Теперь уже нельзя было игнорировать научно обоснованную и одобренную всей шляхтой программу реформы Речи Посполитой и продолжать рассматривать таких депутатов, как Николай Сенницкий, Иероним Оссолинский и Рафаил Лещинский, как возмутителей спокойствия. Отвращая сейм и шляхту от любых насильственных действий и упорно стоя за короля, они надеялись своей стойкостью и последовательностью расположить его к себе и склонить наконец на свою сторону. Однако такая тактика не оказала на Сигизмунда Августа никакого воздействия.

Август, конечно, признавал, что реформа Речи Посполитой нужна и необходима, но в то же время решительно заявлял, что не признает за собой права выбирать и объяснять те законы, которые надлежало исполнять, и что этим вопросом должен заниматься сейм. Он говорил, что сейму необходимо самому собрать и объяснить законы, а уж тогда можно будет приступать и к их выполнению. Об унии же, к которой Радзивиллы относились враждебно, король вообще ничего не хотел слышать, а в деле реформы воспитания сохранял возмутительное равнодушие. В религиозном же деле вообще никто не мог отгадать его истинных намерений.

В результате шляхта переходила в новое вероисповедание, задерживала выплаты причитавшейся церкви десятины и отказывалась исполнять церковные приговоры. Со своей стороны епископы, в значительной части склонявшиеся на сторону Реформации, рассчитывая, что и король выскажется за нее, думали только об одном – как бы не утратить своего места и доходов, независимо от того, какая будет церковь – старая или новая. Поэтому в 1551 году они прекратили свое судопроизводство, чтобы не раздражать шляхту до окончательного прояснения вопроса о вере.

Решить этот вопрос короля призывали со всех сторон, и Август был вынужден начать переговоры о народной церкви с Римом. Однако, получив отрицательный ответ, он прекратил дальнейшие попытки и только из года в год кормил шляхту обещанием созвать народный собор. Вопрос же об исполнении законов перешел в плоскость вечных парламентских обсуждений, от чего его с самого начала хотели оградить депутаты. И всякий раз, когда после долгих переговоров между палатой депутатов и сенатом дело доходило до заключений и король должен был сказать свое слово, а также даже тогда, когда просто требовалось утвердить согласованное между палатой депутатов и сенатом решение, Сигизмунд Август откладывал вопрос и постепенно совсем хоронил его.

В результате король, получивший прозвище «завтра, только не сегодня», совершенно свел на нет всю десятилетнюю работу сеймов и самые благородные усилия народа. Комедия же, которую он разыгрывал перед сеймами, преследовала только одну цель – не раздражать депутатов и расположить их к принятию нужных ему податей. А такие подати были необходимы, поскольку паны до конца разобрали королевские поместья, а Бона, уже давно рассорившаяся с сыном, с которым не смогла сладить, в 1556 году со всеми накопленными сокровищами уехала из Польши, оставив опрометчиво отпустившего ее Августа с пустой казной.

Для шляхты наступала решительная минута, когда требовалось вооруженным путем насильственно поддержать разработанную ею программу, поскольку легальным способом осуществить ее не удавалось. Во всей стране слышались разговоры о вооруженной конфедерации, но дело ограничилось лишь заседаниями и болтовней. Сельские же жители, которые самостоятельно управлялись со столь обширными землями и тратили все свои силы на колонизацию и окультуривание громадных восточных пространств, еще не дозрели до осознания необходимости насильственных мер. Их страсти еще не распалились настолько, чтобы ради реформы проснуться от лени и пожертвовать своим домашним спокойствием.

Сейчас мы дошли до рассмотрения конца первого периода правления Сигизмунда Августа, и, чтобы окончательно оценить его поведение, нам необходимо ответить на вопрос: мог ли король, который не пошел на союз с уже зрелой шляхтой и не воспользовался предоставлявшейся от этого выгодой, избрать другой путь? Несомненно, мог. История других народов учит нас, что короли достигали своей главной цели – создания сильного правительства и обуздания анархии также и путем решительного и стойкого сопротивления протестантизму.

Сигизмунд Август мог воспользоваться пробужденным Реформацией религиозным движением в интересах католической церкви, а вместе с тем и государства. Он мог сделать это исходя из своих глубоких религиозных убеждений, но так как таковых Сигизмунд Август не имел, то хотя бы из политических соображений. Если бы он сразу и решительно выступил против любой самовольной реформы церкви и высказался со всем авторитетом своей власти за Рим, то лишил бы идею народной церкви надежды на успех и тем самым значительно сократил бы число ее сторонников. При этом духовенство, хотя и испорченное, наверняка ради сохранения своего положения встало бы за короля. Причем здоровые его элементы сделали бы это по убеждению. И тогда влияние Святого Престола посредством первого нунция докончило бы все остальное.

Большинство светского общества, всегда колеблющееся и неустойчивое, тоже бы перешло на сторону короля и духовенства и предоставило бы ему власть для подавления упорного меньшинства точно так же, как это делала победоносная Реформация для разрыва с Римом. Без борьбы и репрессивных мер, как показывает опыт других государств, конечно, не обошлось бы. Однако в Польше благодаря мягкому характеру ее народа эти меры не приняли бы широкого размаха, как не приняли они перед вступлением на трон Сигизмунда Августа. И все же, так или иначе, из столь великого исторического движения, как Реформация, необходимо было извлечь выгоду для блага народа и государства.

Но Сигизмунд Август ничего этого не сделал. Он не встал на сторону Рима, как и не принял сторону народной церкви. Для Святого Престола он издавал эдикты, не требуя их исполнения, а в интересах народной церкви просто отправлял посольства в Рим. Шляхту король оттолкнул от себя окончательно, но охотно поддерживал отношения с иноверцами, строя из себя сторонника Реформации. Сурово обращаясь с апостольским нунцием³⁵⁴ Луиджи Липпомано (в 1555 г.), он самым деятельным образом помогал усилению Реформации и поставил духовенство в весьма неловкое положение, собирая над ним грозовые тучи, которые не хотел или не умел развеять³⁵⁵.

Тем временем в Поморье распространилось лютеранство, главным центром которого являлся двор прусского герцога Альбрехта, и начало забрасывать свои сети в Великую Польшу. Но это немецкое по своей сути вероисповедание не пробуждало к себе симпатий в душе поляков, которым как направление протестантизма больше нравился кальвинизм, созданный и развитый французским теологом и проповедником Жаном Кальвином.

На сейме 1555 года депутаты представили королю конфессию, на которую они соглашались, а сторонники кальвинизма соединились с бежавшими из Чехии моравскими братьями и в 1556 году пригласили в Польшу уже прославившегося за границей реформатора Яна Лаского (племянника примаса). Дружелюбно принятый Сигизмундом Августом, Лаский постарался энергично объединить все протестантские секты, выработать единое вероисповедание и таким образом облегчить задачу королю, от которого ожидали, что он скоро возьмет вопросы реформы церкви в свои руки.

Тем временем, воспользовавшись приостановкой церковной юрисдикции, народ спорадически отказывался уплачивать церковную десятину, все чаще стал захватывать католические костелы и обращать их в протестантские церкви, а также основывать школы с ярко выраженным протестантским направлением. Начали умножаться женитьбы ксендзов, в чем пример подал Ожеховский, отстаивая это право в публичных обращениях. В результате народ утрачивал единство своей религии и церкви, а в государстве усиливался беспорядок.

Польша никогда не имела столь мало противников, как при правлении Сигизмунда Августа. Победившая ее в борьбе за чешский и венгерский трон Австрия еще не переварила свою недавнюю добычу, а вступив в борьбу со сторонниками Запольяи в Венгрии и подвергаясь величайшей опасности со стороны Турции, дрожала от страха на своих территориях. Поглядывая при этом с тревогой на Польшу, австрийцы искали в ней себе союзника.

К тому времени Турция, обратившая все свои силы против Австрии, возобновила прежний мир с Польшей. Крымские же татары, разбив заволжскую орду и не нуждаясь уже в помощи Москвы, обрели свободу действий и начали больше нападать на своего прежнего союзника, чем на Польшу, которая, впрочем, старательно оберегала свои границы, получая значительную помощь со стороны казаков.

Опасная прежде Валахия из-за внутренних междоусобиц так ослабла, что польские паны – Сенявские, Лаские и Мелецкие – на собственные средства неоднократно предпринимали военные походы на ее территорию, поддерживая своих кандидатов. Германия же из-за Реформации была слишком занята собой, чтобы думать о возобновлении своего движения на восток. А вассальный герцог Пруссии, которому его секуляризацию не простил еще не только папа, но и германский император, искал покровительства и защиты от них под крылом Польши. Поэтому единственная угроза для нее могла исходить только с востока.

К северу от Пруссии и Жмуди, на берегах Балтийского моря и в устье Двины, находилась территория, называвшаяся Лифляндией, которую уже с XIII века захватили и колонизировали немцы, привлеченные туда и организованные орденом меченосцев. При этом Лифляндию ожидала такая же судьба, что и Пруссию, так как меченосцы находились в самых тесных отношениях с тевтонскими рыцарями.

После секуляризации Пруссии орден утратил последнюю свою опору и быстро начал скатываться к полному упадку. Проявлением данного процесса являлся, прежде всего, длительный спор с рижскими архиепископами, стремившимися освободиться от тяжелой зависимости от ордена. После долгих раздоров в 1556 году в Прибалтике вспыхнула гражданская война, и потерпевший в ней поражение архиепископ попросил помощи у Сигизмунда Августа.

В ответ король во главе стотысячного войска двинулся в Лифляндию и стал лагерем возле местечка Позволь. Ввиду такой силы в 1557 году магистр ордена Фюрстенберг вынужден был покориться. Он без боя помирился с рижским архиепископом и заключил с Польшей наступательно-оборонительный союз.

За этими домашними делами Лифляндии скрывалось, однако, очень важное дело. Почти одновременно с Сигизмундом Августом в 1548 году молодой Иван IV, прозванный Грозным, избавившись от опекунов и взяв в свои руки бразды правления в Москве, сложил с себя титул великого князя и провозгласил себя царем. Не имея уже соперников в лице удельных князей и повелевая как единственный всемогущий владыка, Иван IV подавил своеволие и гордость знатных бояр и в 1552 и 1554 годах захватил Казань и Астрахань, а затем вновь вернулся к идее объединения всех русских земель под своим скипетром.

Здесь надо заметить, что многолетнее перемирие помогло Москве собраться с силами и создать мощную военную организацию. Но веры в нее у Ивана Грозного пока не было. Он хорошо понимал, что его государство, несмотря на установившуюся в нем абсолютную власть, не сможет развиваться и сравняться с западными соседями, пока не будет установлена связь с цивилизацией Запада и его военной наукой. Доступ же к ним могла открыть только отделявшая Москву до той поры от Балтийского моря Лифляндия с ее портами – Нарвой, Ревелем и Ригой. Поэтому Иван IV верно рассудил, что, прежде чем воевать с Литвой, необходимо приобрести лифляндские земли, и стал сосредотачивать на это все свои усилия.

Когда Польша в результате союза с орденом вышла к устью великой литовской реки Двины, в 1558 году войско Ивана IV вторглось в Лифляндию и захватило Нарву, Дорпат³⁵⁶ и много других, менее значительных городов и замков. В результате начался первый этап великой борьбы за Балтийское море, для участия в которой Сигизмунд Старый допущением до секуляризации Пруссии отобрал у Польши все главные средства и способы. Более проницательный Сигизмунд Август разгадал планы Ивана Грозного и поставил во главе всей своей внешней политики задачу недопущения Москвы в Лифляндию. Таким образом, эта земля стала яблоком раздора между двумя государствами.

В 1559 году перед угрозой Москвы новый магистр ордена Кетлер позволил Польше занять южную часть Лифляндии, а из-за страха перед военными успехами Ивана IV в 1561 году вместе со всеми лифляндскими сословиями стал вассалом польского короля. Орден перестал существовать, а Кетлер по образцу Прусского герцогства удержал за собой Курляндию, сделав ее своей наследственной вотчиной. Лифляндия же вошла в состав Польши и Литвы, обговорив себе аугсбургское исповедание³⁵⁷ и внутреннее самоуправление – административное и судебное.

Несколько позднее, в 1566 году, новая область заключила торжественную унию с Литвой, согласно которой лифляндское дворянство должно было посылать своих депутатов на польские сеймы, а в самой Лифляндии – править особый губернатор. Однако этот триумф требовалось удержать силой меча и охранять от сильных соперников. Ведь важность приобретения Лифляндии Польшей понимал не только царь Иван Грозный, но и два других прибалтийских государства – Швеция и Дания, которые тоже выступили со своими притязаниями и вступили в войну.

В 1561 году шведский король Эрик XIV занял Эстонию и Ревель, а датский принц Магнус – Эзельское и Пильтенское епископства. Так разгорелась первая великая лифляндская война за обладание Балтийским морем, примечательная тем, что все четыре претендента боролись друг с другом. Тем не менее Августу удалось склонить на свою сторону Данию и обратить ее против Швеции, а затем, выдав свою сестру Катерину Ягеллонку за вассального Швеции финляндского герцога Юхана, ставшего с 1568 года шведским королем, он примирился и с этим своим ближайшим соседом, продолжая борьбу только с одним Иваном IV.

Разбив русских под Цесиссом в 1560 году и дважды одержав победу на реке Улла – в 1564 году Николаем Радзивиллом Рыжим и 1568 году Романом Сангушко, Речь Посполитая отвратила от себя грозную опасность, но не смогла вернуть Полоцк, который Иван Грозный в 1563 году отвоевал у Литвы, не говоря уже о возврате Нарвы. Вместе с тем в ходе этой войны проявилось характерное влияние Польши и Литвы на внутренние отношения Московского государства. Ведь польские вольности пробуждали у московских князей и бояр зависть и глубокую ненависть к суровому правлению Ивана IV. Они, в том числе и известный князь Курбский, начали сбегать в Польшу и даже с ее согласия готовить покушение на Ивана Грозного в Москве.

В 1568 году Сигизмунд Август во главе многочисленного войска выступил в поход на Москву, ожидая в ней бунта. Однако Иван IV жестоко усмирил недовольных, и польский король, простояв долгое время лагерем под Радошковичами, не рискнул предпринять дальнейшие действия.

В результате Иван Грозный достиг главной цели своих усилий – он обрел порт на Балтийском море, через который вошел наконец в соприкосновение с Западом и взамен на сырье начал получать из-за границы готовые товары, различные орудия труда и вооружение. Хлынул на Русь и поток ремесленников. Теперь царь мог спокойно ждать и в 1571 году заключил с Польшей перемирие, чтобы лучше подготовиться к новой войне.

Только война с Московией открыла Сигизмунду глаза на сложившиеся в стране отношения, решительно убедив его в том, что магнаты не являются тем элементом, на который можно спокойно опираться. Она отчетливо показала, что магнаты отстраняются от исполнения государственных обязанностей и заботятся только о собственной выгоде. Польские сеймы не случайно медлили с поддержкой Литвы, которая желала как можно скорее образовать отдельное государство.

Сеймы медлили также с принятием решений о введении податей, поскольку паны и епископы уклонялись от их уплаты. И этот аргумент, то есть отказ от введения податей, впервые оказал нужное влияние на мысли слабого короля – расхищенные коронные поместья, пустая казна, вторгавшийся в границы неприятель и попрятавшиеся по углам паны наконец-то толкнули Августа в объятия шляхты, которую он в течение четырнадцати лет с презрением от себя отталкивал. В результате в 1561 году начался второй период борьбы за реформы Речи Посполитой, в котором король стал на сторону шляхты и ее политической программы, принимая, правда, из нее только некоторые положения.

В первую очередь встал вопрос о возвращении коронных имений, который разрешил сейм в 1567 году, однако, к сожалению, только в известных, стесненных границах. Незаконно раздаренные или заложенные коронные имения были отобраны в пользу государственной казны, но при этом сохранялась их пожизненная аренда после проведения люстрации с целью повышения арендной платы.

Король согласился с тем, чтобы одна четвертая часть всех его доходов, в том числе одна четверть от взимаемой арендной платы с королевских имений (так называемая «кварта»), шла на содержание регулярной армии, которую от этого стали называть «квартальной». Эта реформа, правда, строго не проводилась и застряла уже в Красной Руси, а на Литву и вовсе не распространилась, однако государственная казна получила хотя бы небольшой постоянный доход, что позволило держать на границе страны пусть немногочисленную, но постоянную армию, обезопасив ее хотя бы на первое мгновение от неожиданных нападений татар.

Вся эта военно-финансовая реформа имела, однако, еще и другое значение для будущего. Была создана система сдачи коронных имений в пожизненную аренду. Арендаторы назывались старостами, но не обладали государственной властью, какую имели городские чиновники с одинаковым названием. Такая арендная система, безусловно, не была бы вредной, если бы имения отдавали тому, кто предлагал самую высокую плату. Оценка же доходов производилась при проведении изъятия поместий и не менялась в течение пяти лет, по истечении которых должна была быть осуществлена люстрация старост для уточнения величины их доходов и установления новой арендной платы. Однако люстрацию затем практически не проводили, и в результате арендная плата принимала столь ничтожные размеры по сравнению с истинными доходами, что аренда коронных имений становилась настоящим подарком и благодеянием для того, кто ее получал.

Шляхта, конечно, во что бы то ни стало желала получать от государства щедрые награды и, не довольствуясь чиновничьими должностями, придумала для себя доходные аренды. С тех пор старосты стали играть в общественной жизни громадную роль и каждый начал стремиться стать им. Ради этого одни принялись прислуживать королю, а другие ударились в решительную оппозицию, чтобы заставить правителя сделать их старостами для смягчения занимаемой ими позиции. В результате инструмент, призванный служить наградой для наиболее достойных, начал превращаться в средство политической коррупции. Этим пользовались главным образом вельможные паны, которые, не довольствуясь большими наследственными латифундиями, в зависимости от занимаемой ими должности добивались получения в аренду целого ряда имений, создавая при этом такие обширные владения, какие не мог получить обычный, пусть даже самый выдающийся воин-шляхтич.

Экономическая реформа, рассматривавшаяся на сеймах, не окончилась, однако, принятием решений о коронных имениях, а пошла дальше, изменив прежде всего прежнее положение городов, воплотив тем самым желание шляхты, которое она до тех пор напрасно высказывала еще с XV века.

Шляхта не ошибалась, считая Польшу земледельческой страной и видя все свое богатство в сырьевой продукции. Поэтому она не допускала никаких ограничений в торговле сырьем. Вывоз зерна, древесины, лошадей, рогатого скота и тому подобного, не стесняемый никакими пошлинами, принял поистине огромные размеры. При этом главными путями этого экспорта являлись Висла и Неман, а Гданьск и Королевец – главными местами сбыта. Причем Гданьск, пробив себе «складское право», получал огромные барыши. Однако шляхта совсем не заботилась о том, чтобы удержать и пустить в оборот именно в Польше те миллионы, которые приносил вывоз продукции. Наоборот, деньги стремились вернуть за границу, щедро переплачивая за предметы домашнего обихода и роскоши. В результате богатство народа с каждым годом уменьшалось, а шляхта, приписывая такое состояние погоне за роскошью, стала принимать на сеймах законы, направленные против нее. А ведь причины зла крылись совсем в ином.

Прежде всего, в упадке собственного производства. Ведь промышленность чисто сельскохозяйственной страны никогда не сможет составить конкуренцию производству развитых в промышленном отношении государств, создающих для его роста соответствующие условия. Поэтому польская промышленность, чтобы не рухнуть окончательно в конкурентной борьбе с западной, нуждалась в определенной защите. Требовалось введение заградительных пошлин на те виды заграничной продукции, которые могли быть изготовлены легко и дешево на месте. Однако польская шляхта не могла или не хотела понять этого спасительного требования. Ее интересовало только одно – возможность получать все, что ей было нужно, по самым низким ценам. Не заботясь об отечественной промышленности, проникнутая презрением и завистью к горожанам, которые до той поры не раз на ней наживались, она отменила все пошлины, провозгласив принцип полной и безусловной свободы торговли с иностранными государствами. А это привело к практическому уничтожению некогда цветущего польского промышленного производства. В результате дело дошло до того, что поляки вынуждены были приобретать все, включая самые простые и необходимые предметы, за границей, направляя туда все деньги и все больше попадая в зависимость от милости иностранцев.

И это еще не все. Озабоченной дешевизной нужных ей предметов шляхте постоянно казалось, что купеческое сословие в городах на ней наживается и ее обманывает. Поэтому, разрушая промышленность, она стала ограничивать и народную торговлю. Причем такое ее средство, как требование принесения купцами присяги в том, что они не станут извлекать большей прибыли от своих товаров, чем это было определено законом, выглядело поистине смешным.

Другие же ее средства привели к еще худшим результатам и нанесли большой вред. Так, в 1565 году на сейме было принято решение о передаче воеводам непосредственного надзора за внутренней деятельностью администрации городов, а также права определения максимальных цен на товары. Это, конечно, шло на пользу земледельцам. Однако при этом шляхтичам, поселявшимся в городах, и горожанам, владевшими земельными наделами, было запрещено «мерить локтем и квартой», то есть заниматься мелким производством и торговлей, что передавало все это в руки и так постоянно богатевшего элемента – евреям.

Исходя из узких кастовых интересов шляхты, в непостижимой слепоте польским купцам запрещалось выезжать за границу за товарами. Шляхтичи хотели покупать их из первых рук и, чтобы товары были дешевле, предпочитали приглашать в страну иностранных торговцев, отдавая им предпочтение перед своим купцами.

Наносился один удар за другим, которые убивали польскую промышленность и торговлю, а также подрывали экономическое положение городов. Их упадок был уже неотвратим, а немецкий элемент, который мог и должен был сыграть стабилизирующую роль в нашей экономической и политической жизни, оказался с тех пор для Польши потерянным.

Вторым пунктом реформы, принятым Августом, была уния всех земель, составлявших Речь Посполитую. Об этом король после долгих переговоров объявил в Люблине на памятном сейме 1569 года.

Легче всего этот вопрос решился в Пруссии, так как столетняя ее связь с Польшей неразрывно переплела прусские и польские интересы. В королевской Пруссии поселилось много польских семей, а местное население, онемеченное некогда во время владычества там тевтонов, вспомнило о своих польских корнях. К тому же множество немецких дворян и горожан добровольно переняли польский язык и обычаи. Немецкий элемент держался еще только в больших городах, но так как их экономическое положение всецело зависело от торговли с Польшей, шедшей по Висле, то и они вынуждены были поддерживать с ней связь. Ко всему этому пруссы не имели отдельного правительства, и вопрос сводился лишь к тому, чтобы на польских сеймах они заседали вместе с поляками.

По указу короля прусские сенаторы и депутаты съезжались для участия в работе сеймов, проходивших в Петркуве, Варшаве и Люблине, и если они отказывались садиться на одну скамью вместе с поляками и отстаивали свою обособленность, то это происходило исключительно под воздействием знатных прусских панов и больших городов. При этом первые, признавая себя поляками, опасались, что в случае унии от них тоже потребуют возврата коронных поместий, а вторые боялись, что польская шляхта применит свою пагубную экономическую политику и в их отношении. Зато тем сильнее желало парламентской унии прусское дворянство и небольшие города. Угнетавшееся в течение долгого времени панами прусское дворянство, познакомившись поближе на сеймах с польской шляхтой, быстро осмелело, сбросило с себя ярмо магнатов и выступило за парламентскую унию. В результате король на Люблинском сейме 1569 года простым декретом установил унию с королевской Пруссией как исполнение акта инкорпорации от 1454 года³⁵⁸.

Одновременно были урегулированы вопросы и с герцогской Пруссией. Перед лицом угрозы, исходившей от подстрекаемых против нее Тевтонским орденом императора и Германской империи, не признавших ее секуляризацию, герцогская Пруссия оставалась в своих владениях в Германии. Поэтому прусский герцог Альбрехт искал в Польше силу, способную его защитить, и сблизился с ней, добиваясь положенного ему места в сенате и участия в избрании королей. Однако его, как протестанта, до этого не допускали, поскольку он и так оказывал большое влияние на протестантски настроенную польскую шляхту и являлся первым претендентом на трон после бездетного Сигизмунда.

Не признавая этих претензий, Сигизмунд Август решил для секуляризации герцогской Пруссии привлечь на свою сторону защитника этого дела в Германской империи. А таковым мог быть только курфюрст Бранденбургский. Поэтому в 1563 году Сигизмунд Август выдал право на наследование прусского лена дальним родственникам герцога Альбрехта, а именно курфюрсту Бранденбургскому Иоахиму III Фридриху и его мужским потомкам.

Это был в высшей степени неблагоразумный шаг, так как он отдалял присоединение к Польше герцогской Пруссии на неопределенный срок и усиливал ее самостоятельность вследствие ее передачи в руки могущественных курфюрстов. Как бы для исправления этого шага король старался упрочить зависимость прусского герцога от польской короны, для чего деятельно вмешивался в раздоры между герцогом и его подданными и как верховный сюзерен брал их под свою защиту. Так, в 1566 году Сигизмунд Август направил в Королевец своих комиссаров, которые отстранили от власти и наказали советников прусского герцога, подстрекавших его к установлению абсолютной власти, а затем, примирив герцога с сословиями, принудили его подтвердить их права и привилегии.

С тех пор прусские сословия, ища себе защиту, начали оглядываться на Польшу и противодействовать враждебным Польше намерениям прусских герцогов. В 1569 году сын и наследник Альбрехта молодой Альбрехт Фридрих в Люблине принес торжественную присягу на верность Сигизмунду Августу, признав при этом, что на приговоры прусского герцога допускается апелляция к польскому королю, благодаря чему связь населения Пруссии с Польшей только усилилась. И связь эта была достаточно прочной, так как уже в 1566 году состоялась уния с Польшей Лифляндии, в результате чего Речь Посполитая стала соприкасаться с Балтийским морем на всем своем протяжении, а прусское ленное герцогство, со всех сторон окруженное польскими землями, совершенно в них растворилось.

Однако исходным пунктом в осуществлении всеобщей унии являлась уния с Польшей Литвы, которая окончательно созрела в годы правления Сигизмунда Августа. Мы уже познакомились со многими причинами, издавна помогавшими этому процессу, а теперь приобретшими удвоенную силу. При этом необходимо отметить, что литовские и русские земли сближал с Польшей, прежде всего, их экономический интерес, поскольку только с ее помощью они могли вернуть себе основы своего материального развития – на севере устья Немана и Двины в Лифляндии и Пруссии, а на юге устья Днепра и Днестра.

Их сближал с Польшей и культурный интерес, так как только через нее они могли воспринимать и усваивать блага западной цивилизации. Наконец, их сплачивало и стремление к свободе, так как только путем более тесного сближения с Польшей и принятия польских учреждений литовское и русское общество могло освободиться от тяготившего его до той поры гнета и в полной мере добыть себе политические права и гражданские свободы.

Под влиянием более чем столетнего воздействия этих трех важнейших факторов в Литве и Красной Руси совершалась медленная и бессознательная ассимиляция высших общественных слоев с польским элементом. В частности, элемент, господствовавший в Литве, не мог в высших своих слоях противиться влиянию гуманизма, а впоследствии и Реформации, которая, как мы увидим, создав польский литературный язык, двинула его на восток вместе с религиозными «новшествами». В Литве уже начали печатать польские книги, а южные, то есть малорусские, провинции литовского государства, благодаря проводившейся при Сигизмунде Августе усиленной польской колонизации, еще более тесно сплачивались с Польшей.

Под благотворным влиянием Польши возникали новые польские области. В частности, на границе Мазовии издавна заселенная ятвягами область, называемая Подляшье, была заселена польскими колонистами. Оставаясь в границах литовского государства, при Сигизмунде Августе она добилась, однако, привилегии на все польские учреждения и на такое же польское законодательство, какое существовало в Краковской земле.

Колонизация так сильно раздвинула границы Волыни, что Киев и Брацлав, ранее окруженные одними пустошами, сделались центрами возделанных и населенных земель и были уже в состоянии образовать особые воеводства. В результате различия между литовскими и русскими землями, которые вызывали серьезные противоречия и столкновения, оказались размытыми, а установленное в конечном итоге Сигизмундом Августом равенство раскольников с остальными претендентами на высшие должности и вхождение в сенат способствовало их окончательному умиротворению.

Настало время поддержать и обеспечить это общественное единение путем достижения более тесной политической унии. Между тем Литве и самой Польше угрожала разъединением и война с Московией, и приближавшаяся смерть не оставившего потомства по мужской линии последнего Ягеллона. Поэтому под влиянием этих угроз в 1562 году начались переговоры об унии.

Однако если польская шляхта желала полного объединения и уравнивания положения литовских воеводств с польскими, то литовские паны всячески сопротивлялись столь тесной унии и, срывая любые возможности достижения соглашения, стремились сохранить в Литве свое отдельное правительство и сейм, имея при этом сильную поддержку в лице данного правительства и своего сената и буквально терроризируя литовское рыцарство, которое еще не принимало участия в решении государственных вопросов. В результате дело дошло до того, что, стоя лагерем под Витебском во время войны с Московией, литовское рыцарство само потребовало унии и сформулировало ее программу.

Это произвело огромное впечатление на Сигизмунда, который близко к сердцу воспринимал вопросы, связанные с унией. Опыт, приобретенный им во время войны с Москвой, открыл ему глаза на угрожавшие Польше опасности. Он начал считаться с тем обстоятельством, что не оставляет после себя потомка по мужской линии и наследника двойного трона. Его страшила сама мысль о том, что после его смерти оба государства пойдут каждое своим путем.

Главным препятствием на пути достижения унии являлась практиковавшаяся в то время выборность в Польше короля, чего династия Ягеллонов не хотела допустить в Литве, где трон передавался по наследству. Правда, для Сигизмунда Августа, у которого не было наследника мужского пола, этот вопрос не имел большого значения, и поэтому он решительно взялся за дело, добиваясь достижения унии. С этой целью Август несколько раз (в 1559, 1564, 1565 и 1566 гг.) ездил в Литву. Наряду с прежним сенатом он ввел в ней сеймики и палату депутатов по польскому образцу, а также освободил дворян от зависимости от магнатов, дал им земское самоуправление с правом избрания судей, ввел земские, городские и подкоморские суды, назначил во всех вотчинах воевод и кастелянов, где их не было, и провел административную реформу, поделив воеводства на повяты. Кроме того, Сигизмунд Август формально признал выборность великого князя Литовского и уничтожил феодальную систему, закрепив все эти важнейшие нововведения в новом откорректированном Статуте Великого княжества Литовского от 1566 года.

Теперь на общий сейм обязаны были прибывать не только паны, но и депутаты от литовского рыцарства. В результате начались торги между панами и терроризировавшимися ими дворянами, которые вылились в 1569 году на сейме в Люблине в открытый протест со стороны литовских панов, демонстративно покинувших его.

Тогда возмущенный таким поведением король согласился с издавна предлагавшейся польской палатой депутатов программой и провозгласил своим личным декретом полную унию Польши с Литвой, общий для них сейм и правительство. Одновременно он призвал литовских и русских дворян выступить с оружием в руках против сопротивлявшихся унии панов и направить в Люблин своих депутатов с тем, чтобы они под присягой эту унию подтвердили.

Это произвело магический эффект. Области и воеводства одни за другими поднимались в поддержку воззвания короля, и в результате в Люблине делегаты от Подляшья, Волыни, Брацлава и Киева с большим энтузиазмом под присягой подтвердили неразрывный союз с короной. Такое же готовилось в Брест-Литовске, Вильно, Троках, Витебске и Жмуди.

Тогда литовские паны, заметив, что почва уходит у них из-под ног, вернулись в Люблин и сами предложили унию, основанную на едином сейме, лишь бы им оставили отдельное литовское правительство. Это был настоящий дар данайцев, призванный свести на нет все усилия по достижению унии. Ведь самостоятельное управление Литвой неизбежно привело бы к ее политическому отделению и начало бы воздействовать на все силы Польши, порождая зародыши вечной анархии и смуты.

Польская шляхта предостерегала короля от такого подарка, но Сигизмунд Август, довольный добровольным осуществлением унии и тем, что отпала необходимость ломать сопротивление магнатов, пошел на их условия, и уния от 1569 года была заключена по согласию сторон. Она установила неразрывное единство обоих государств, совместное избрание короля и великого князя, общий сейм, единую монету и внешнюю политику, но сохранила обособленность учреждений и статутов.

Однако вызывает сомнение, хороша ли была такая уния, какой желала шляхта, то есть с общим правительством и перенесением всех польских вольностей на Литву? Не лучше ли было Сигизмунду Августу воспользоваться своими наследственными правами в Литве и вместо того, чтобы отрекаться от принципа наследственного престолонаследия, упрочить этот принцип назначением преемника для Литвы? Литовцы наверняка признали бы его, и тогда польские паны ради сохранения унии, скорее всего, тоже провозгласили бы его своим королем. Насколько иным в таком случае оказалось бы развитие польской истории, можно только представить! При этом если историку и трудно теперь строить заходящие так далеко предположения, то он все равно должен согласиться с тем, что уния в том виде, в каком она была принята, содержала в себе коренной недостаток.

Польский народ не для того в течение двух веков в кровавом поту трудился над окультуриванием восточных пустынь, чтобы в итоге создать в них гнездо магнатского высокомерия и анархии. Результатом двухвекового безустанного труда должна была стать подлинная уния, которая накрепко связала бы оба государства. Ведь соединявшие их узы коренились очень глубоко, и такую связь невозможно было ни ослабить, ни укрепить всего лишь одной грамотой. Не лучше ли было пока обойтись без этой грамоты, чем покупать ее ценой санкционирования двойного правительства в одном государстве, что неизбежно вело к постоянной анархии?

Таким образом, и теперь оказалось, что Сигизмунд Август, ища расположения к себе шляхты, заискивая перед ней и становясь на ее сторону, не сумел сделать это решительно и не понял важнейшего положения ее программы, заключавшегося в попытке образовать сильное королевское правительство путем уничтожения анархии магнатов. В результате все, что предпринималось для достижения этой цели, из-за нерешительности короля было безвозвратно потеряно.

Прежде всего, не были претворены в жизнь великие и здравые принципы, которые земские депутаты хотели внедрить в организацию сеймов и сеймиков. В частности, палата депутатов желала:

1) упрочить свое господствующее положение над сеймиками и получить от шляхты неограниченные полномочия;

2) утвердить уже фактически установленное в палате правило принятия решений простым большинством голосов;

3) закрепить понятие, что сенат является лишь приближенным советом короля, не имеющим никакого самостоятельного значения, и что король может поступать согласно мнению даже его меньшинства.

Однако король не только не прислушался к этим принципам и упустил единственный момент, удобный для упорядочения парламентаризма и предотвращения его расстройства, но, наоборот, желая воспротивиться политической программе палаты депутатов, апеллировал не к палате, а к сеймикам и сенату. При этом он нередко подчеркивал, что не все депутаты палаты поддерживают эту программу, повышая, таким образом, значение и авторитет незначительного меньшинства палаты депутатов.

В результате шляхта ничего не могла поделать с чиновничьей иерархией, и ей не оставалось ничего другого, как громко жаловаться на ее беспримерную нерадивость и умолять короля, чтобы он хотя бы энергично начал претворять в жизнь существовавшие законы применительно к обязанностям чиновников. В то время сеймы представляли собой довольно оригинальное явление – шляхту, требовавшую, чтобы сановники-сенаторы исполняли свои должностные обязанности, сановников, открыто признававшихся в пренебрежении этими обязанностями и насмешливо бросавших под ноги королю штрафы, назначенные прежними постановлениями, и, наконец, громко сетовавшего на это короля, уверявшего, что он ни в чем не повинен, и позволявшего, таким образом, насмехаться над величием своего авторитета и уважением к власти.

Сегодня без глубокого негодования нельзя читать подобные сцены, описанные в дневниках сеймов. Просто трудно поверить, что так мог поступать человек, который, стоя на вершине пирамиды власти, мог все-таки смотреть дальше, чем находившиеся внизу, у ее основания.

Убедившись в том, что короля невозможно склонить к какой-либо инициативе, в 1565 году шляхта выступила с крайне радикальным проектом. Она потребовала, чтобы король в каждом повяте назначил своего инстигатора (главного прокурора) с тем, чтобы он распоряжался в своем районе силовыми структурами, наблюдал за всеми чиновниками, докладывал королю об их проступках и поддерживал авторитет королевских приказов³⁵⁹. Такой проект, предложенный шляхтой на рассмотрение сейма, в руках мудрого и энергичного правителя мог в одну минуту сделаться орудием создания сильной абсолютной власти. Однако Сигизмунд не сумел им воспользоваться, а для его отказа от проекта оказалось достаточным всего лишь слабого сопротивления сената.

Не лучше пошло дело и с предполагавшейся судебной реформой. К тому времени стало совершенно очевидно, что средневековое судопроизводство перестало соответствовать новым отношениям. Последним его изменением являлось введение в конце XV века так называемых «сеймовых судов». Суть же такого нововведения заключалась в том, что с началом работы сеймов короли начали откладывать все поступавшие в придворные суды важные судебные дела до сеймов и там их рассматривать, имея у себя под рукой более многочисленный совет (сенат). Таким образом, королевские суды разделились на две категории – происходившие во время работы сейма и работавшие вне сейма. Первые назывались сеймовыми, а вторые – асессорскими.

И те и другие стали играть, особенно во время правления Сигизмунда I, огромную роль, сделавшись высшей инстанцией. В сеймовый суд апеллировали все, начиная от вече, а в асессорский – даже от высших судов немецкого права, некогда введенных Казимиром Великим, а теперь все более терявших свое значение. Однако в этих королевских судах накапливалось такое огромное количество дел, что король, несмотря на все усилия, не мог с ними справиться. В результате отовсюду стали слышаться жалобы на отсутствие справедливости, и поэтому постоянным предметом обсуждения на сеймах неизбежно сделался вопрос о необходимости проведения реформы судов высшей инстанции.

Однако дело закончилось лишь тем, что в 1563 году для отдельных земель были введены особые единовременные суды с целью безапелляционного рассмотрения залежавшихся дел. До решительной же и основополагающей реформы руки так и не дошли.

Тем не менее уже можно было задуматься над изданием кодекса законов, для которых имелись драгоценные наработки, изложенные в проектах Ташицкого от 1532 года и Пшилуского от 1553 года. Решению данного вопроса помог Гербурт, напечатавший в 1563 году сборник существовавших законов в алфавитном порядке. Эта работа, выполненная в частном порядке и не преследовавшая далекоидущих планов, была в 1570 году переведена на польский язык и быстро нашла применение в судебной практике. Тем не менее все это явилось проявлением приближавшегося упадка даже в области права.

С вопросами управления тесно были связаны и церковные проблемы. Во второй половине правления Сигизмунда Августа церковь приобрела несколько иной вид, чем раньше. Открытый разрыв с Римом и католической верой, до которого дошла значительная часть польского населения, укрепил эту веру у остальной части народа, до той поры колебавшейся и скорее склонявшейся к Реформации. В этом плане огромную роль сыграл Тридентский Вселенский собор, который именно в 1563 году завершил рассмотрение вопроса о проведении легальной реформы католической церкви, чем пробудил и укрепил угасавший уже дух католицизма.

До этого собора многие люди, склонявшиеся к Реформации, утешали себя тем, что они не перестают быть правоверными и что их направление найдет во вселенской церкви свое признание и место. Тридентский собор устранил эту неопределенность, провозгласил безусловное единство церкви, ее организации и обрядов и решительно отсек от церкви ее нездоровые члены. Теперь требовалось провозгласить себя либо католиком, либо не католиком и принять в соответствии с этим то или иное религиозное направление.

В Польше сразу нашлись люди, хотя и очень в небольшом числе, которые отважились открыто провозгласить себя верными католиками. Святой же Престол, привыкший уже считать Польшу для себя потерянной, воспрянул духом и напряг все силы для ее спасения. При этом на польских епископов рассчитывать было нельзя. Одни, такие как примас Уханский, стремились к народной церкви, а другие во главе с краковским епископом Анджеем Зебжидовским оказались людьми без веры, открыто насмехавшимися над самыми священными основами религии и готовыми принять любую церковь, лишь бы она обеспечивала им спокойное пользование огромными церковными имениями и регулярное взимание церковной десятины.

Однако имелись и исключения, такие как вармийский епископ Гозий, который уже на синоде в 1551 году призвал духовенство к борьбе с Реформацией и ввел католический Символ веры. В то же время ввиду явного недоброжелательного отношения к подобным священникам со стороны других епископов они были вынуждены покинуть Польшу и собрались с силами как раз к Тридентскому собору, чтобы начать борьбу при более благоприятных условиях.

Теперь такие условия появились, и поэтому Гозий, озаренный славой как один из кардиналов, председательствовавших на Тридентском соборе, приехал в Польшу в сопровождении иезуитов, то есть членов ордена, призванных претворять в жизнь решения собора. В страну прибыл в качестве папского легата и Коммендони – человек поистине большого ума и сильного характера. Он быстро организовал в Польше развалившуюся уже католическую церковь, устрашил и парализовал деятельность епископов, благоволивших Реформации, а затем перешел от оборонительных действий к решительному наступлению на реформационное движение. И опять все зависело от Сигизмунда. Следуя советам Коммендони, король мог подтвердить решения Тридентского собора, что нунций предлагал сделать на Парчовском сейме 1564 года³⁶⁰, выдворить из страны иноземных сектантов, слетевшихся в Польшу со всех сторон света, и помочь папскому легату осуществить католическую реформу согласно соборным решениям.

Однако Сигизмунд Август и в отношении католицизма показал себя таким же нерешительным правителем, что и ранее в вопросе Реформации. Он не только не пошел навстречу пожеланиям Коммендони, но, наоборот, вступил с ним в долгое и трудное противоборство. При этом для такой борьбы у короля имелись свои особые причины. Дело заключалось в том, что тогда Святой Престол стал завязывать, как казалось, близкие отношения с царем Иваном, чтобы склонить его к переходу в лоно католической церкви. Искусная папская дипломатия, может быть, и ошибалась относительно истинных намерений Ивана, но явно хотела напугать Августа и удержать его от Реформации и от разрыва со Святым Престолом.

Конечно, при переходе в католичество Иван лишился бы того могущества, которое придавала ему в глазах всей Руси самостоятельность православной церкви. Поэтому он совсем не помышлял о таком переходе, но не отвергал и сближение с римской курией, чтобы таким образом возвысить свое значение в Европе и ослабить Августа. Королю же стоило больших усилий свести на нет столь опасные для Польши попытки.

Отправленный в 1553 году в Рим посол Крыцкий имел в своих инструкциях своего рода ультиматум на тот случай, если бы курия ради призрачных надежд решилась пожертвовать Москве жизненные интересы Польши. Позднее, в 1561 году Август не дал нунцию Каноби разрешения на проезд в Москву через территорию Польши. Когда же, несмотря на это, тайный папский посланник к Ивану был схвачен на польской земле и были перехвачены его письма, то король выдвинул идею о созыве в Польше национального собора и этим радикальным способом прекратил опасную игру римской курии. Но вместе с этим открылись и более светлые перспективы для Реформации.

Вообще, чего не могли сделать с Сигизмундом Августом сила убеждения и воли, то способна была сотворить с ним его личная заинтересованность. К тому времени королю совершенно наскучила Екатерина Австрийская, на которой он женился в 1553 году после смерти Барбары Радзивилл и от которой у него не было детей. Мысль же о необходимости рождения наследника мужского пола совершенно овладела им и представлялась ему единственным спасением страны, общее расстройство которой он предчувствовал и видел. Поэтому развод с Екатериной и новый брак сделался его навязчивой мечтой и целью.

Однако Рим не мог нарушить своих принципов и дать ему развод. Разрыв же со Святым Престолом и принятие Реформации устраняли данную проблему. Поэтому в 1565 году наступил момент, когда решение о проведении Реформации буквально висело на волоске. Конечно, Август при всей страстности своей натуры не обладал закостенелостью настоящего грешника. Тем не менее, не будучи раньше в состоянии понять идеи народной церкви с ее политической и принципиальной стороны, теперь, исходя из личных побуждений, он мог все же решиться на переворот.

Но тогда рядом с шатким в своих принципах и женственным по характеру Сигизмундом Августом встал Коммендони – человек с мужественной душой и проникнутый высокой идеей, которой он посвятил себя целиком. Победа, без сомнения, могла принадлежать только той стороне, которая всех ослепляла и покоряла силой своего характера и величием мысли. В результате будущность католической церкви в Польше была обеспечена.

Близорукие католики пожелали сразу же склонить короля к репрессиям против иноверцев и изгнанию из страны самой худшей секты – ариан³⁶¹, чего также требовали от Августа кальвинисты и лютеране. Но прозорливый Коммендони сразу понял, что подавление ариан пошло бы только на пользу и без того уже слишком сильным кальвинистам, и поэтому решительно отсоветовал королю предпринимать подобный шаг.

Католическая церковь предоставила до поры полную свободу иноверцам, мудро рассчитывая на их внутреннее разложение, а сама тем временем начала неустанно обновляться и усиливаться. Иноверцы с тревогой смотрели на это и из страха за свою будущность заключили в 1570 году в Сандомире торжественный договор трех церквей – лютеранской, гельветской³⁶² и моравских братьев, в котором определили главные цели своей веры, взаимно признали правоверность трех своих вероисповеданий и предоставили друг другу свободу в трактовании отдельных положений Священного Писания и проведении обрядов.

Этот договор, из которого были исключены крайние ариане, имел скорее политический, нежели религиозный характер, поскольку он объединял и усиливал иноверцев перед лицом возможной католической реакции. Предполагалось, что король склонится перед объединенным таким образом вероисповеданием и поддержит его авторитетом свой власти. Но когда эта надежда лопнула, Реформация вынуждена была отказаться от своего первоначального замысла – создания в Польше единой и безусловно господствующей народной церкви.

В результате единственным политическим итогом всего религиозного движения в Польше стали законы 1562 и 1565 годов, запретившие исполнение церковных приговоров светскими властями и вводившие свободу вероисповедания. При этом католическая церковь приняла данный принцип как неизбежное временное зло, а Реформация – как необходимую защиту своих сторонников.

Таким образом, тогдашняя веротерпимость была религиозным миром, точнее, перемирием между противостоящими вероисповеданиями, из которых ни одно, в том числе и католическое, не находило в себе достаточной силы убеждения в своей истинности и будущности, чтобы вступить в решительную борьбу с другими. Такая навязанная государству толерантность являлась, следовательно, проявлением расстройства общества, и тот, кто стал бы ее восхвалять и ставить наравне с нынешней веротерпимостью, сильно бы ошибся. Ведь в настоящее время к ней принуждает стоящее над вероисповеданиями мощное государство, которое ради высшей гуманитарной идеи запрещает переносить церковную борьбу на поприще общественной и политической жизни.

Вся эта политическая и церковная борьба, конечно, нашла живой отголосок в тогдашнем просвещении и народной литературе, а неоднократно ища в последней точку опоры и оружие, втянула ее в область своих устремлений и планов.

Возникло новое направление мысли и умственной деятельности – наряду с древней литературой на первый план выдвинулось Священное Писание, и в ходе борьбы с церковной традицией создалось его свободное толкование. В церковной области это вело к бесплодной полемике и сектантству, но в области просвещения и науки оно было громадным шагом вперед и основой дальнейшего прогресса. Ведь схоластика подавляла свободу мысли, а гуманизм способствовал свободе идолопоклоннического подражания. Реформация же возложила на науку обязанность самостоятельного и критического исследования и побудила ее к творчеству.

Это направление просвещения появилось в Польше вместе с Реформацией благодаря как привозившимся из-за границы книгам, так и знаменитым иностранным ученым, искавшим в нашей стране гостеприимства, а также польской молодежи, толпами устремившейся в заграничные университеты, преимущественно немецкие, которые были заражены протестантским духом.

В результате в Польше началась бурная религиозная полемика, но вместе с тем и массовое изучение греческого и еврейского языков, необходимых для толкования Священного Писания, что наблюдалось впервые. Пробуждался критический дух, и возникали серьезные сочинения религиозного, политического и литературного содержания.

До того времени в Польше, кроме латинской, другой литературы не было. Правда, уже с конца XIV века под чешским влиянием появлялись переводы Священного Писания и законов с латинского языка на польский (Псалтырь Маргариты, Библия королевы Софии, молитвенник Ядвиги, перевод польских статутов Святославом из Войчешина и мазовецких статутов Мацеем из Рожана и так далее). Однако эти переводы ввиду их ничтожного распространения и отсутствия установившейся орфографии не могли оказать широкого влияния и не привели к созданию польского письменного языка.

В начале XVI века Станислав Заборовский напечатал первые труды о польской письменности, а в 1522 году в Кракове появилась опубликованная Бальтазаром Опечем книга «Житие Христа». Однако создала письменный польский язык по классическому образцу только Реформация. Ведь, стремясь оказывать массовое влияние, она прежде всего должна была объяснять свои принципы на языке, доступном любому неучу, то есть на польском. Поэтому появились многочисленные переводы Библии (Новый Завет, опубликованный Секлюцианом в 1551 и 1552 гг., брестская, изданная стараниями Николая Радзивилла в 1563 г., несвижская Шимона Будного в 1560 г.), сборники протестантских проповедей (Постилла³⁶³) на польском языке, полемические сочинения религиозного и политического содержания.

Возникла польская письменность, насквозь проникнутая духом Реформации, благодаря которой заблестел во всей своей красе первый знаменитый польский поэт Микол ай Рей из Нагловиц. Наряду со множеством небольших стихотворений в 1556 г. Рей создал «Польскую постиллу», а также философско-нравственные произведения («Собственный портрет честного человека» в 1558 г. и «Зеркало, или Изображение, в котором каждое сословие может полюбоваться на свои дела» в 1567 г.). Представляя шляхетское общество времен Сигизмунда, он одновременно рисовал и идеал, каким хотел бы его видеть. Точно такое же полное художественного совершенства и блеска зеркало жизни королевского двора и знатных панов тогда же (в 1566 г.) представил в «Польском дворянине» один из лучших польских прозаиков золотого века литературы Лукаш Гурницкий.

В то же время по отношению к этому развитию просвещения и литературы грустный контраст представлял собой Краковский университет, который со своими многочисленными филиалами являлся монополией в области общественного образования. У университетского руководства явно не хватало решимости положить конец его прогнившей средневековой организации, пока для этого было время. Причем в борьбе схоластики с гуманизмом, какая издавна велась в университете, должен был победить гуманизм, так как на его стороне выступали гуманисты-епископы. Но тут наступила эпоха Реформации, которая изменила планы епископов, поскольку реформа университета могла быть воспринята как пропаганда протестантизма. Поэтому краковские доктора и магистры с большим триумфом вернулись назад к Аристотелю.

Нравственно же разбитые и уже бессильные схоласты после этого стали заботиться только о том, чтобы сохранить свои многочисленные связанные с кафедрами церковные бенефиции, и, занимаясь этим, совершенно не думали о развитии науки и об образовании молодежи. Когда же на кафедры попадали люди нового направления, то между ними и старыми профессорами возникали споры, которые приводили только к сумятице. В результате молодежь толпами покидала стены университета, а среди той, которая оставалась, исчезала дисциплина и воцарялась распущенность и своеволие.

На происходившее в университете депутаты сейма смотрели с негодованием. Они несколько раз поднимали об этом вопрос на своих заседаниях, требуя, чтобы образование молодежи взяло в свои руки государство. Для этого предлагалось создать при короле образовательную комиссию, в задачу которой входило бы реформирование Краковского университета и высшей школы вообще на всей территории Речи Посполитой. Данное требование нашло живой отклик в тогдашней литературе, в частности в сочинении Марыцкого «О школах», вышедшем в 1551 году, хотя этот вопрос мог быть снят всего лишь властным решением одного короля без привлечения сейма.

Однако Сигизмунд Август не проявил даже столь малого интереса к проблеме народного образования, какой некогда наблюдался у варвара Ягелло, а его нерешительность в религиозных делах превратилась в настоящий подводный камень, о который разбились все усилия народа. А ведь пока этот коренной вопрос оставался нерешенным, нельзя было определить и направление образования – каким ему следовало стать, протестантским или католическим, а следовательно, приступить к реформе общественных школ.

Поэтому оставалась только частная инициатива – различные вероисповедания основывали свои школы, о деятельности которых будет сказано несколько позже. Молодежь же все более устремлялась на учебу за границу.

Здесь следует также отметить, что королевская нерешительная и выжидательная политика отразилась также на всем тогдашнем столь высоко развившемся искусстве и литературе. Поэтому в Польше и столь редки памятники эпохи настоящего Возрождения – тогда никто не возводил храмов, поскольку не было известно, какой вере он будет служить в ближайшее время. Католики боялись строить костелы и монастыри из-за боязни захвата их иноверцами, а те, в свою очередь, размещали свои церкви в приспособленных для этих целей частных домах, ожидая признания своего религиозного учения в будущем.

Плоды литературного творчества тоже не соответствовали требованиям золотого века. И произошло это также главным образом из-за отсутствия университета, который соответствовал бы высоте задач, какие он был призван решать. Ведь вместо того, чтобы создавать величественные произведения, самые лучшие его силы зачастую тратились на бесполезную полемику.

Вследствие магнатской анархии и нерешительности Сигизмунда Августа шляхта со своей программой возрождения и реформы Речи Посполитой вторично потерпела поражение. Конечно, были возвращены в казну коронные имения, введена веротерпимость и принята Люблинская уния, но лучшим доказательством того, что все эти три вопроса претворялись в жизнь неправильно, что главное зло оказалось неуничтоженным, служит то разложение общества, какое наблюдалось в последние годы правления Августа.

То, что вначале служило источником политического развития и силы, не направленное надлежащим образом и в результате испортившееся, сделалось лишним очагом анархии и смуты. Из великого религиозного движения, стремившегося к единству церкви и укреплению власти, возникло множество протестантских сект, которые начали противиться всякому укреплению государства, справедливо считая, что первое же сильное правительство займется их уничтожением.

После отказа Сигизмунда Августа признать Сандомирский договор сейм 1570 года воспротивился дальнейшему проведению финансовой реформы и определению порядка избрания короля. Больной же и престарелый последний потомок Ягеллонов еще несколько лет прожигал остаток жизни, подавая своему двору пример полной распущенности. Королем, оттолкнувшим от себя все великие умы, завладели люди, угождавшие его страстям, стремившиеся получить для себя из создавшегося положения максимальную выгоду и даже грабившие его в последние минуты жизни. Среди таких в первую очередь следует назвать представителей рода Мнишек.

Народ с отвращением и негодованием отворачивался от столь грустного зрелища. В результате смерти Сигизмунда Августа ожидали с таким же нетерпением, как некогда кончины Сигизмунда Старого. Но если прежде к сходившему со сцены королю народ питал глубокое уважение, а от молодого наследника ожидал чуда, то теперь, так страшно обманувшись в Сигизмунде Августе, он утратил доверие к королям и скорее боялся, чем ожидал нового монарха. 7 июля 1572 года в городе Кнышин последний из династии Ягеллонов умер.

Еще с XIII века, когда правитель не оставлял после себя потомка мужского пола, вопрос о том, кому из претендентов из династии Пястов взойти на княжеский трон, решался волей правящих сословий. Но случилось так, что по решению представителя династии Пястов престол временно занял избранник из иностранной династии Пржемысловичей. Назначенный Казимиром наследником трона Людовик Венгерский оставил за собой престол также решением сословий и по их же соизволению ввиду отсутствия наследника мужского пола передал трон одной из своих дочерей.

Первым формальным избранием короля явились выборы Ягелло, который в Городельской унии 1413 года и по Едлинскому привилею 1430 года был вынужден согласиться с дальнейшей практикой избрания короля. Но пока представителей династии Ягеллонов хватало, выборы имели тоже формальный характер. Ведь народ, привязанный к своей династии и соединившийся через нее с Литвой, оберегая эту унию, иного выбора не мыслил. Паны же, организуя выборы, стремились получить от избранника новые привилегии и личную выгоду.

Фактически же трон, как в Литве, так и в Польше, являлся наследственным. При этом идея наследственности в XVI веке в годы правления обоих Сигизмундов заметно укрепилась. Однако избрание королей с последующим договором между королем и народом совершенно не согласовывалось с идеей нового государства, которое основывалось на врожденном чувстве необходимости повиновения власти и исполнения государственных повинностей.

Практика избрания королей не сочеталась, прежде всего, с идеей Реформации, которая неслыханно возвысила королевскую власть, провозгласив ее данной непосредственно от самого Бога и действующей от Его имени. Правда, в 1530 году сейм, избирая королем Сигизмунда Августа, заявил, что польский трон замещается по результатам выборов, а в 1538 году ясно оговорил, что в избрании короля имеют право принять непосредственное участие все землевладельцы.

Однако сам факт избрания молодого короля при жизни его отца больше всего ослабил принцип свободных выборов. Кроме того, никто в Европе не считал нашего Сигизмунда Августа избранным королем, да и сам он больше всех был убежден в своем наследственном праве на трон. Ему, как никому другому, можно было легко упразднить принцип свободного избрания правителя и спасти свое государство от опасностей, возникавших при отсутствии короля. Тем не менее последний правитель из династии Ягеллонов, постоянно горевавший об отсутствии у него потомка мужского пола и предсказывавший Польше страшные последствия междуцарствия, ничего для предотвращения этого не сделал, а в 1558 году, когда на сейме был выдвинут проект о передаче выборов короля в руки сейма с расширенным числом депутатов, не только не воспользовался этим случаем, но даже не отклонил его. Правда, тогда у него еще была надежда, что он все же дождется рождения сына.

Но когда угасла и эта надежда, Сигизмунд Август ради осуществления неполной Люблинской унии торжественно отрекся от права престолонаследия в Литве и тем самым как бы освятил свободные выборы короля. Между тем наиболее вероятным кандидатом на польский трон, который мог принести Польше наибольшую выгоду, являлся прусский герцог Альбрехт Фридрих, который, унаследовав в 1568 году герцогство от своего отца Альбрехта, в 1569 году принес на люблинском сейме торжественную вассальную присягу.

Возложив корону на его голову, Польша навсегда присоединила бы к себе герцогскую Пруссию, уничтожив тем самым это опасное гнездо германизма. Но принятие кандидатуры прусского герцога – несомненного наследника Сигизмунда Августа в том случае, если бы в Польше победила Реформация, после ее провала было невозможным. И Август еще дальше отодвинул его от польского трона, отказав ему в месте в польском сенате. Польские же сеймы как минимум тоже намеревались ликвидировать вредный закон 1530 года и обдумать порядок избрания короля, признав при этом право его избрания только за сеймами и отняв это право у тех масс, которым такое право данный закон предоставлял.

Однако эти усилия, как и все другие, разбились о нерешительность короля и сопротивление магнатской анархии, видевшей в шляхетских массах наиболее удобное орудие для осуществления своих самолюбивых планов. Паны еще при жизни Августа начали завязывать отношения с иностранными дворами, предлагая им свою поддержку при приближавшемся избрании короля. Не случайно уже тогда Австрия смотрела жадными глазами на польский трон, а литовские магнаты вступали в тайные переговоры с Иваном Грозным.

Смерть Сигизмунда Августа, хотя и ожидаемая, означала для народа утрату династии, которая в течение двух веков управляла им, может быть, без надлежащей энергии, но с огромным авторитетом неся на своих плечах все бремя ответственности. Эта смерть оставляла Польше вопрос избрания нового короля настолько неопределенным и таким новым, а следовательно, очень опасным, что весь народ-шляхта в едином бессознательном порыве взялся за оружие, сосредоточился в своих воеводствах и в предвидении больших опасностей обдумал и с необыкновенной решительностью предпринял меры по защите границ и охране внутреннего порядка.

На время междуцарствия в отдельных воеводствах были введены особые, называвшиеся «конфедеративными», суды из назначенных сеймиками судей, выносивших безапелляционные приговоры³⁶⁴. Народ, сумевший сохранить столь беспримерное согласие и невозмутимый внутренний порядок среди разгоревшихся во время междуцарствия страстей, доказал, что он был способен воодушевиться высшей идеей и не пасть духом, несмотря на раздиравшую его анархию. Он нуждался лишь в предводителе, но такого Господь ему не дал. Не нашлось никого, кто бы заявил о себе в таких условиях, взял бы в свои сильные руки грандиозное народное движение и направил бы его к осознанной цели. Среди массы перекрещивающихся амбиций и устремлений не нашлось ни одной конкретной и цельной партии.

Среди всей ожидавшей лишь сигнала шляхты и панов, преследовавших посреди общей сумятицы личную выгоду независимо от каких-либо принципов, можно было выделить всего две кучки людей, сознававших свои цели и намерения. Одну из них образовывали прежние депутаты сеймов времен Сигизмунда. Это были убеленные сединами люди, постаревшие в долгой политической борьбе, но не павшие духом и не отрекшиеся от тех принципов, во имя которых они боролись с такой настойчивостью. Теперь они стремились в последний раз воплотить свои принципы в жизнь и осуществить реформу Речи Посполитой. Черпая силу в осознании своей цели, эти депутаты устремились в бой. При этом их первоначальная программа подверглась существенному изменению всего лишь в одном пункте, о чем говорилось несколько ранее. Не видя уже возможности осуществить в стране Реформацию, они, опасаясь за будущее своих протестантских вероисповеданий, удовольствовались обеспечением их свободы.

Вторую политическую группу составляли польские епископы, которых Коммендони при помощи Гозия склонил к решительным действиям во имя католической церкви. При этом правой рукой Коммендони, хотя и нередко ошибавшейся, являлся епископ Куявский Станислав Карнковский. Это была очень скромная, еще только зарождавшаяся партия. Борьба с иноверцами, стремление не допустить роста их влияния и прихода к власти – вот что составляло единственную цель епископов, по отношению к которой все другие планы и намерения выступали лишь орудиями и средствами. Антагонизм с протестантскими депутатами, добивавшимися реформы польского правительства, и толкнул партию епископов на роковой для народа путь.

Поскольку депутаты желали осуществить реформу Речи Посполитой, то епископы решили ей противиться. А так как депутаты опирались при этом на свой перевес в сейме и работавшую в нем интеллигенцию, то епископы, руководимые Коммендони, итальянцем, не воспринимавшим близко к сердцу благополучие Польши, решили передать судьбы народа и государства в руки непросвещенной, но в большинстве своем католической шляхетской массы, среди которой они больше всего рассчитывали найти себе поддержку.

Между этими двумя партиями, осознанно стремившимися к своим целям, находились, однако, еще две группы, сильные своей многочисленностью и занимаемым положением в обществе, которые, склоняясь на сторону то одной, то другой партии, сглаживали их противоположности и не давали им дойти до более решительных и острых столкновений.

Одну из таких групп составляли светские паны, сенаторы, не имевшие, кроме личной выгоды и малодушного честолюбия, и тогда никаких истинных убеждений, не говоря уже о политической программе. Они просто дождались давно ожидаемых выборов короля, чтобы продать свои голоса тому претенденту, который предложил бы им наибольшее вознаграждение. Эти паны вредили обеим партиям, к которым примкнули по чистой случайности, не руководствуясь при этом никакими принципами. Многие из них, хотя и будучи иноверцами, как, например, Зборовские, объединились с епископами и, поддерживая их во многих отношениях, сдерживали их, правда, только что пробудившийся религиозный энтузиазм. Другие же, такие как великий коронный маршалок Ян Фирлей, который был ярым кальвинистом, становились предводителями партии депутатов, чтобы добиться свободы своего вероисповедания. Заботясь, по сути, только о своем личном возвышении, они своим беспорядочным поведением только мешали осуществлению программы реформы Речи Посполитой.

То же самое делали и люди, исходившие из других побуждений и другой точки зрения и которых, скорее всего, можно назвать шляхетскими доктринерами. Они являлись грустным плодом нерешительной политики Августа, которая, заглушая все высокие устремления народа, неизбежно должна была понизить уровень народных политических взглядов, мышления и характера. Это была шляхетская молодежь, главным образом из средних по своему достатку и нередко протестантских домов, которая, окончив заграничные университеты, получила высшее классическое образование и мечтала о большой карьере. При этом, видя на примере своих отцов, что протестантизм не способствует карьерному росту, она отступала от него и просто переходила в католичество, не имея истинного религиозного чувства и убеждения.

Между тем такое религиозное чувство, независимо от того, было ли оно протестантским или католическим, являлось важным политическим фактором для людей XVI века. Только оно нарушало односторонность их классического образования и из сферы бессмысленного подражания древней литературе вводило в круг отношений подлинной жизни, открывало им глаза на них и побуждало к решительным действиям. При отсутствии же данного религиозного элемента и двигателя само классическое образование, понимавшееся и воспринимаемое исключительно с внешней своей стороны, воспитывало из них доктринеров, то есть людей, для которых дело заключалось не в сущности, а в форме и стремившихся поэтому втиснуть новые отношения во фразы, заимствованные из древней литературы.

Такое поколение Польша воспитала еще до Реформации, и оно проявило себя во время «куриной войны». Теперь же, после крушения Реформации и перед воцарением нового ярко выраженного католического направления, в стране появилось идентичное поколение шляхетских доктринеров. К историкам этой школы доктринеров относится, в частности, Мартин (Марцин) Кромер. И хотя его история в первый раз была напечатана еще в 1555 году, дальнейшие ее многочисленные издания продолжались вплоть до 1589 года, а в 1580 году ему была вынесена официальная благодарность со стороны польского сената.

Однако единственной заслугой этой «истории» можно считать лишь изящество латинского стиля, так как, в общем, она является переработкой Длугоша с выхолащиванием из этого грандиозного труда в ущерб исторической истины не только того, что могло бы оскорбить ошибочно понимаемую католическую правоверность, но и всего того, что в той или иной степени задевало гордость магнатов и легкомыслие народа. Это была первая широкомасштабная попытка искажения нашего прошлого путем самовосхваления и втискивания польской истории в как можно более тесный круг взглядов и идей.

Политики этой школы во главе с Яном Замойским быстро составили себе новый оригинальный взгляд на польские отношения. Тогда как опытные депутаты сейма, такие как Сенницкий или Лещинский, а также умудренные политики в лице Пшилуского и Моджевского видели общее расстройство государства и, предсказывая его упадок, пытались громким, осипшим от усилий голосом призвать правительство к реформе, Замойский провозгласил изумленной шляхте, что все существовавшее тогда устроение Речи Посполитой являлось недостижимым для других стран идеалом, который в далекой древности осуществили только римляне в своей республике.

«Польша является идеалом свободы, – заявил он. – Каждая отдельно взятая личность подчиняется власти и королю лишь настолько, насколько она подчинилась им в результате свободного избрания правителя. Государство не нуждается в принудительной силе, так как шляхта, имея перед собой возвышенные цели, может и будет действовать только на благо страны. Избираемый король должен быть верхом совершенства, а для шляхты – дарителем милостей и блестящим примером. Шляхте же, защищающей государство, обязаны служить все другие слои народа, как римские рабы служили гражданам. Поэтому всякий шляхтич в своем имении в отношении холопов должен обладать правом жизни и смерти».

Это страшное заблуждение, которое, заимствуя образцы из римского общества, забывало о сильнейшем его факторе послушания и власти, а также, идеализируя права и привилегии отдельной личности, умалчивало о ее обязанностях. Такая ошибка, провозглашенная со всем великолепием древнего ораторского искусства, льстила шляхтичам, утомленным постоянными жалобами на упадок и расстройство государства, и наполняла их умы самым вредным ядом.

В результате доктринеры уничтожали и парализовывали здравые и трезвые элементы в партии умудренных опытом депутатов сейма. Партия же епископов ловко воспользовалась ими, что и предопределило исход последней битвы за реформу Речи Посполитой.

Впервые партии епископов и депутатов сейма столкнулись при разрешении вопроса о том, кто должен замещать верховную власть во время междуцарствия и руководить выборами короля – примас Уханьский или коронный маршал ок Фирлей. При этом победил примас, так как за него, как своего земляка, встала Великая Польша, а также Пруссия и Литва.

Поэтому именно Уханьский объявил о созыве 15 января 1573 года в Варшаве конвокационного сейма³⁶⁵, который должен был окончательно определить весь порядок избрания короля, что и было сделано. При этом депутаты сейма в своем требовании об изменении закона о выборах от 1530 года, а также об изъятии избирательного права у шляхетских масс и переносе этого права на сейм потерпели поражение, хотя в их пользу говорили и здравый рассудок, и предусмотрительность. Не прошло и их предложение о том, чтобы назначить местом проведения выборов Люблин, хотя заключение в нем унии с Литвой как бы делало этот город столицей объединенной Речи Посполитой.

Следует отметить, что избрание короля сеймом упрочило бы положение его депутатов, а если бы оно, пусть даже общее, произошло в Люблине, то это обеспечило бы перевес интеллигентной и зажиточной шляхте на Руси, которая, проживая ближе всех к месту проведения выборов, могла явиться на них в наибольшем количестве. Партия же епископов искала себе опору в необразованной и бедной, но католически настроенной и многочисленной мазовецкой шляхте. При этом шляхта из Великой Польши не хотела признать первенство за представителями Малой Польши. В результате местом проведения выборов была определена Варшава.

Проект же отнятия свободного избирательного права у шляхты отвергли доктринеры, и благодаря Замойскому основанное на римском праве положение о всеобщем избрании короля шляхтой осталось неизменным, как драгоценная жемчужина шляхетской свободы. При этом партию депутатов постарались успокоить и, согласившись с их требованием, назначили комиссию, которая должна была заняться выработкой подробного проекта реформы Речи Посполитой и представить его избирательному съезду.

Принятую этим съездом реформу затем должен был принять и утвердить новоизбранный король как условие его избрания. Однако, когда дело дошло до данного съезда и избранные шляхтой депутаты совместно с сенатом начали рассматривать этот проект, подученная панами и епископами мазовецкая шляхта толпой ворвалась в зал заседаний с возгласами, что не собирается больше дожидаться избрания короля, и этим насильственным поступком свела на нет все усилия по принятию проекта, к которому магнаты, впрочем, никогда серьезно не относились. Ведь это были уже не здраво правившие некогда аристократы, а уродливые олигархи, ставившие свои частные интересы выше общественного блага. Они и принцип равенства провозглашали лишь затем, чтобы с его помощью расправляться с любым талантливым человеком и топить всякое проявление честного честолюбия, используя для уничтожения политического рассудка и любви к отечеству в качестве орудия невежественные массы. Причем подобное положение сохранялось до конца существования Речи Посполитой.

Кого же избрали королем при таких условиях?

Существовало два настоящих кандидата – сын императора Священной Римской империи Максимилиана II эрцгерцог Австрийский Эрнст и русский царь Иван Грозный, которые являлись ближайшими соседями Польши. При этом принятие австрийской кандидатуры лучше всего обеспечивало полякам католическую будущность, но при тогдашних условиях это означало бы одновременно и полную потерю Польшей своей самостоятельности. Габсбургская политика, германизировавшая Чехию и Венгрию, была опасна для Польши, владевшей Пруссией. Превратив же Польшу в домашнюю провинцию австрийской династии, Габсбурги, по всей вероятности, отдали бы Красную Русь и Литву в качестве откупа Москве, потому что их целью было использовать Польшу как инструмент для войны с Турцией. Не случайно их так настойчиво поддерживал Рим, а поляки больше всего боялись.

А вот кандидатура Ивана Грозного была весьма популярной, так как его избрание навсегда прекратило бы польско-московскую войну и позволило бы сосредоточить силы обоих народов для отпора все более угрожавшему турецкому нападению. К тому же жестокость по отношению к своим подданным Иван объяснял необходимостью удержания в узде варварского народа. Причем польская шляхта не только не опасалась засилья этого народа, а, наоборот, надеялась получить в отношении его подавляющее влияние благодаря более развитой культуре.

Поэтому кандидатура Ивана Грозного, в пользу которой говорил и пример Ягелло, бесспорно отвечала самой смелой идее, выдвигавшейся за все время междуцарствия, наступившего после смерти Сигизмунда Августа. Другой вопрос, была ли коронация Ивана вообще возможна? Ведь он не нуждался в Польше, как некогда Ягелло, а поэтому, не отвергая предложенную ему польскую корону, выдвинул свои условия. Наследственность престола и свободу православной церкви в Польше еще можно было принять, но требование уступки Москве Лифляндии, а также части Червонной Руси, что означало бы полное перекрытие канала польского влияния на государство Ивана, делало его кандидатуру совершенно неприемлемой. Значение же обоих кандидатов для Польши хорошо освещает тот факт, что между Габсбургами и Иваном к тому времени уже было принято решение о ее разделе.

Из затруднительного положения с вопросом о выборе короля Польшу вывел французский посол Монлюк, который весьма ловко предложил полякам довольно лестную для них кандидатуру брата короля Франции Карла IX молодого Генриха, прославившегося своими рыцарскими подвигами, блестящим образованием и всевозможными хорошими качествами. Он приносил Польше в дар союз с Францией, что обеспечивало ей сохранение самостоятельности перед лицом австрийских происков. Правда, ему сильно вредила молва о его участии в Варфоломеевской ночи, но Монлюк, используя деньги в качестве аргументов, сумел убедить нужных людей в его непричастности к массовому истреблению гугенотов. В результате поляки согласились с кандидатурой французского принца, и если на избирательном поле под Варшавой все же нашлись сторонники австрийского эрцгерцога Эрнста, то их склонили к этому побуждения совсем иного рода.

Видя свое политическое поражение, депутатская партия пожелала спасти по крайней мере свободу вероисповедания. С этой целью еще на конвокационном сейме 1573 года она сделала попытку провозгласить и торжественно утвердить на так называемой Варшавской конфедерации полную религиозную свободу и политическое равенство всех граждан независимо от их вероисповедания. Эту конфедерацию на сейме по взаимному соглашению составили все партии, в том числе и епископы. Но когда дело дошло до подписания соответствующего документа, епископы по указанию Коммендони, за исключением одного епископа Краковского Франца Красинского, отказались это сделать. В результате вопрос о конфедерации так и повис в воздухе. Тогда на избирательном съезде этим обстоятельством воспользовались иноверцы, которые стали настаивать на том, чтобы избрать польским королем шведского короля Иоанна (Юхана) III Вазу, тоже являвшегося претендентом на польский трон, но чью кандидатуру вследствие его преклонного возраста никто всерьез не рассматривал, или даже эрцгерцога Австрийского Эрнста, чтобы за отказ от этого требования вынудить епископов признать конфедерацию.

Поэтому единогласное одобрение Генриха Валуа в качестве нового польского короля состоялось лишь 16 мая 1573 года, когда вопрос о конфедерации был внесен как условие его избрания, подразумевавшее, что новоизбранный король подтвердит эту конфедерацию под присягой, а епископы для приличия удовольствовались лишь формальным протестом. В результате конфедерация 1573 года стала основным законом Речи Посполитой. И если в эпоху религиозной борьбы такой закон был принят по общему согласию именно в Польше, то это само собой говорит о его политическом значении. Он преграждал королю возможность использовать антагонизм между вероисповеданиями для образования сильного правительства и являлся лучшим защитником шляхетских привилегий.

Не случайно данная конфедерация была подтверждена королем вместе с этими привилегиями, и именно поэтому католически настроенная шляхта так легко с ней согласилась и внесла ее как неотъемлемое условие избрания правителя.

Следует также отметить, что прежние выборы короля являлись не чем иным, как назначением особы монарха с дальнейшим подчинением его власти. Но данные выборы надлежит понимать иначе. Отныне верховная власть стала принадлежать народу-шляхте, который отчасти и на ограниченное время вверял ее избранному королю.

Таким образом, выборы короля начали означать передачу власти народом в руки правителя, а сама королевская власть перестала быть самостоятельной. Король стал пользоваться ею от имени народа и, несмотря на свое звание короля, превратился только в первого чиновника. В результате выборы 1573 года изменили прежнюю форму правления в Польше, и оно из монархического превратилось в республиканское во главе с королем. Однако появилась и такая ранее неизвестная в Польше формула, как pacta conventa³⁶⁶, которая, несомненно, явилась наиболее худшим и уродливым плодом междуцарствия.

За эти условия избрания народ признал Генриха Валуа своим королем. К ним, в частности, относились: заключение союза с Францией, привлечение за счет собственных королевских средств в Польшу 4000 гасконских пехотинцев на случай войны и предоставление флота, обращение 40 000 флоринов из своих доходов на нужды страны и покрытие долгов Сигизмунда Августа, подтверждение свобод и привилегий.

При этом последний пункт был прописан в особых, так называемых «Генриховских статьях», в которых король подтверждал принцип свободного избрания правителя, свободу вероисповедания, обязывался не объявлять войну и не заключать мира без согласия сената, не созывать без разрешения сейма народное ополчение, которое запрещалось разделять и которое за пределами страны должно было содержаться за счет жалованья. Кроме того, король обязывался защищать границы за счет четверти своих доходов, постоянно иметь при себе совет из шестнадцати сенаторов, созывать сейм не реже чем раз в два года. Причем специально оговаривалось, что если король нарушит эти условия, то народ будет вправе перестать ему подчиняться³⁶⁷.

Эти условия, определяя королевскую власть исходя из чисто средневековых понятий, вводили, однако, и новый принцип, по которому король из своих сторонних средств должен был помогать народу в исполнении самых святых его обязанностей. Это являлось позорным и унизительным признанием собственного бессилия или, скорее, нежелания защищаться собственными средствами, отходом от осознания обязанности поддерживать отечество кровью и имуществом и ослаблением того основания, на котором только и могло держаться государство, а народ и общество – избежать полного разложения.

Pacta conventa представляла собой отчасти также и плод буйной фантазии бесчестного, обманывавшего поляков Монлюка, а отчасти и неизбежный результат краха программы реформы Речи Посполитой, доказательство полного упадка доверия к королю и окончательное благословение анархии, в какую впали не обузданные Сигизмундом церковные и светские магнаты.

Справедливым наказанием для народа, стеснившего своего короля путем внедрения pacta conventa и поправшего свои обязанности, стала личность избранного поляками Генриха. Человек, выросший в условиях абсолютизма французского двора, не мог понять шляхетской Речи Посполитой, а следовательно, исполнять условия своего избрания. Но у него не было и силы, чтобы их нарушить и проявить самостоятельную волю в отношении гнетущих его магнатов. Генрих Валуа, оказавшийся, как вскоре выяснилось, человеком недалекого ума, да к тому же одержимым низменными страстями, и не думал посвятить себя деятельности на благо новой отчизны.

Вскоре между королем и народом образовалась настоящая пропасть. Его возненавидели магнаты, поскольку у него не хватало должностей и староств, чтобы всем угодить, а сам он ни на кого особо не опирался. Явную оппозицию начали составлять также коронные чиновники, видя, что король пренебрегает ими, не допускает их к себе и прислушивается только к советам, приехавших вместе с ним французам. Кроме того, склоняясь на сторону католиков, Генрих Валуа отказался присягнуть при коронации в исполнении решений религиозной конфедерации 1573 года, вызвав тем самым громкие жалобы со стороны диссидентов.

Почувствовав себя не в состоянии справиться с польским обществом, Генрих начал испытывать к нему отвращение, отстранился от решения государственных дел и уединился в своем дворе, предаваясь исключительно различным развлечениям. Узнав же о внезапной смерти своего брата Карла IX, который, будучи королем Франции, не оставил после себя законного потомка мужского пола, 18 июня 1574 года, чтобы не потерять французской короны, он тайно бежал из Польши, едва пробыв в ней пять месяцев.

Внезапное бегство Генриха Валуа имело много последствий. Оно было неприятно духовенству, поскольку ввергало его в случайности новой борьбы. Ведь иноверцы при очередном избрании короля не могли не воспользоваться сложившимися обстоятельствами, чтобы всеми способами настаивать на узаконивании положений религиозной конфедерации 1573 года, и, убежденные в грозящей им опасности, были готовы избрать королем если не протестанта, то, по крайней мере, человека, равнодушного к церковным делам и духовенству. Епископы такого, естественно, допустить не могли.

Что же касается магнатов, то бегство Генриха не вызвало у них сильного раздражения. Новое междуцарствие, новые обсуждения кандидатур, новые съезды, новая борьба претендентов на корону и само избрание правителя открывали им путь к громким выступлениям, а также возможность более выгодно продать себя, чем в первый раз, когда у них еще не хватало опыта в таких делах.

Поэтому если епископы во главе с Уханьским еще долго настаивали на необходимости возвращения в Польшу Генриха Валуа и назначали ему все новые сроки прибытия в страну, лишь бы избежать нового процесса избрания короля, то светские паны поддерживали их усилия с единственной целью – еще больше набить себе цену и получить деньгами или должностями наиболее выгодные отступные за отказ от поддержки Генриха. Исключения здесь были редкими, да и те приходились почти только на литовских магнатов, которые из-за страха перед Иваном Грозным больше других заботились о благе страны, считая, что защитить их от него сможет только избрание Габсбурга.

Под давлением литовцев польские сенаторы тоже стали склоняться в пользу Габсбурга, который мог наиболее щедро осыпать их титулами, почестями и деньгами. Они поставили только одно условие – чтобы кандидатом на польский трон выступил не какой-нибудь молодой член Габсбургской династии, а дряхлый и больной император Максимилиан. Ведь для них важным являлось, чтобы правитель восседал на троне как можно короче, а выборы короля проходили как можно чаще. Правда, на этот раз, после страшного набега татар, сенат действовал с невиданным ранее согласием в своих рядах. После очередной неявки Генриха Валуа к назначенному сроку сенаторы прекратили его поддерживать и, не обращая внимания на сопротивление шляхты, на избирательном съезде 12 декабря 1575 года устами примаса Уханьского провозгласили польским королем императора Максимилиана.

Однако магнаты, показавшие столь значительную силу при защите анархии и уничтожении любых планов проведения в стране реформы, не смогли проявить ее для осуществления какого-нибудь положительного предложения. Максимилиан же мог склонить противников на свою сторону или сломить их сопротивление только быстрым прибытием в Польшу и проведением церемонии коронации. При этом он рано уверовал в свою победу. Ему нельзя было рассчитывать на решительную и безусловную поддержку панов, раз он откладывал сроки своего приезда. К тому же шляхта тоже не бездействовала.

Бегство Генриха шляхта сочла проявлением явного презрения к польскому трону, который она настолько идеализировала, что при избрании нового короля назначала конкурс для всех европейских монархов. Оскорбленная и задетая заживо, шляхта почувствовала отвращение ко всем чужим кандидатам, и прежде всего к австрийцу, от которого ее отталкивали те же причины, что и раньше. У нее возникла идея призвать на польский трон кровь от крови, плоть от плоти своей – земляка, или, как она его назвала, Пяста. Считалось, что тот поймет ее, оправдает шляхетские ожидания и наверняка не обманет. И вновь данный тезис сформулировал под бурные аплодисменты на избирательном съезде Замойский. А ведь нетрудно было предугадать, что представитель любой династии, восседая на польском престоле, будет стремиться к ликвидации ограничивающих его власть договоров, но еще более следовало опасаться, что при проведении внешней политики он станет руководствоваться взглядами своей династии, которые могли оказаться противными или чуждыми интересам Польши.

Конечно, эти страхи рассеивались при избрании королем Пяста. Однако от этого нельзя было ожидать той выгоды, которую могли принести Речи Посполитой представители чужой династии. В то же время не следовало надеяться и на обещания династии Валуа о том, что она своими силами станет помогать шляхте в выполнении возложенных на нее задач. Тогда шляхта вспомнила о своих прежних, уже изрядно позабытых вождях, и Сенецкий с Филипповским указали ей на кандидата, который и сам мог за себя постоять, а как король шляхты, взяв ее в свои сильные руки, сокрушить анархию магнатов и восстановить в стране мир и порядок.

Таким королем мог стать мужественный человек с железной волей и широких взглядов, прирожденный вождь – воевода трансильванский Стефан Баторий, обладавший редкой проницательностью. Ему могла помешать, правда, его зависимость от Турции. Но, с другой стороны, это обстоятельство было для него и выигрышным, поскольку оно защищало Польшу от войны с турками, которую австрийская кандидатура делала неизбежной.

На избрание польским королем Максимилиана, произведенное сенатом 12 декабря 1575 года, шляхетское сообщество ответило избранием Стефана Батория и пятидесятилетней Анны Ягеллонки, которую шляхта предназначала ему в жены. Это была единственная фальшивая нотка в патриотическом избрании Стефана, доказывавшая, что яд анархии не пощадил и шляхту.

Вскоре этот выбор поддержали Зборовские и семейство Гурка, а немного позднее и самый умный среди епископов Карнковский. Его одобрил также Енджеювский съезд и сам избранник своим скорым приездом. Состоялась его женитьба на Анне Ягеллонке и сразу же – коронация (15 мая 1576 г.), что стало свершившимся фактом, с которым вскоре вынуждены были согласиться и противники Батория, тем более что смерть Максимилиана развязала им руки.

Заняв королевский трон, Баторий уже не нашел тех условий, которые всего несколько лет назад столько раз улыбались Сигизмундам, и вынужден был считаться с печальными результатами правления двух последних Ягеллонов, а также с новыми учреждениями и новыми людьми.

Король, получивший власть в результате избрания, наделенный властными полномочиями народом и шляхтой и постоянно находившийся под угрозой лишения этих полномочий (статья договора об отказе в повиновении королю), этот трансильванский воевода, находившийся некогда под протекторатом турецкого султана и возвысившийся путем его избрания до занятия польского трона, не мог занимать такое же положение, что и самостоятельные монархи Ягеллоны, пользовавшиеся наследственным правом и опиравшиеся на Литву. Пагубная pacta conventa ограничивала даже его исполнительную власть и ставила короля ниже чиновника, так как отражала стремление иметь в его лице только представителя страны в ее внешних отношениях, а во внутренних делах – пассивный идейный авторитет, служивший народу своим примером, который бы обладал только правом награждать, но не наказывать. К тому же еще более пагубная традиция, доставшаяся ему в наследство от времен правления Сигизмундов, отнимала у него необходимые для управления средства.

Еще за сто лет перед этим Казимир и Ян Ольбрахт ликвидировали привилегии и заставили все сословия, в том числе духовенство и магнатов, исполнять свои обязанности перед государством, уплачивать налоги и поставлять солдат. При Сигизмундах этот принцип был фактических нарушен. Паны, прикрываясь занимаемыми ими должностями, успешно уклонялись от уплаты определенных сеймами податей, а духовенство, несмотря на свои богатства, упорнее, чем когда-либо, держалось за средневековые привилегии и только на синодах позволяло склонить себя к выделению сравнительно редких и ничтожных пособий. Доходы частных владений, сильно поднявшихся вследствие отсутствия опустошительных войн при последних Ягеллонах, были громадны, а государственная казна – пуста.

Плохими являлись учреждения, но еще хуже были люди. Шляхта, наэлектризованная сильным своим движением, не пошла за Баторием, как некогда за Августом, и не отдала ему власть. Прежние авторитеты, выступавшие с программой «реформы Речи Посполитой», уже сошли со сцены и вымерли, а реформационное движение не принесло никаких плодов и распалось на мелкие секты. Народ забыл о великих внешних и внутренних задачах, и у него исчезло всякое желание осуществлять какую-нибудь миссию. Зато появилось ошибочное понятие о шляхетских вольностях, а за пышными фразами в действительности стояли грубый материализм, жажда богатства и роскоши. И по-другому оценивать эту шляхетскую массу, проявлявшую свою силу в изворотливых теориях и вредных призывах и не способную ни к каким согласованным и самостоятельным действиям, поскольку в ней совершенно умерла всякая мысль о жертвовании личным благом во имя общественных интересов, нельзя. А вот анархия магнатов ни в чем не изменилась. Междуцарствие ее только усилило и, что хуже всего, приучило искать точку опоры уже не внутри страны, а за ее пределами в чужеземных королевских дворах.

Следует отметить, что все эти проявления зла являлись главным образом следствием недостатка желания и воли со стороны тех людей, которых судьба сажала на польский трон с начала XVI века, что и доказал Баторий, порвавший с политикой Сигизмундов. Конечно, он не мог и помыслить о быстрой и насильственной ликвидации законов, принятых во время междуцарствия, о том, чтобы вырвать из истории страницы с записанными на ее скрижалях поступками. Они могли быть устранены только путем медленных и осторожных действий и только после полного изменения господствовавших в народе взглядов и устремлений.

Такой путь и избрал Баторий. При этом на место прежней нерешительности и двуличности вместо пустых жалоб с высоты трона он поставил силу убеждения, ясную и понятную для каждого энергичную решимость, заявив, что «хочет быть королем фактическим, а не нарисованным». При этом в избранной им политике четко прослеживаются два принципа.

Восстанавливая здоровую линию, прерванную Сигизмундом Старым, король строил свое правление, основываясь на наиболее сильном и относительно здоровом элементе – шляхте. Он принял для себя ее тезис о том, что правитель должен служить для нее примером, но, подавая этот пример в самом широком смысле слова, выставил со своей стороны требование о том, чтобы шляхта сама следовала его примеру и столь же увлеченно выполняла свою задачу.

Из поверхностных и мечтательных политиков король решил воспитать закаленное в рыцарском ремесле, дисциплинированное в политическом отношении и полное горячего и мужественного патриотизма поколение. Причем такое свое отношение к шляхте Баторий определил уже в самом начале своего правления – он открыто порвал со Зборовскими, хотя они и поддержали его кандидатуру, поскольку этот род олицетворял собой анархию магнатов. Обойдя его при раздаче должностей, король приблизил к себе шляхтича Яна Замойского, человека бесспорно талантливого, но часто увлекавшегося и шатавшегося из стороны в сторону. Он сделал его подканцлером и в одну минуту излечил от мечтаний о свободе, ясно доказав тем самым, что шляхта, если она будет дисциплинирована и приучена к сильной и четко осознающей свою цель власти, еще может стать положительным элементом для государства.

Баторий отлично понял, что народ деградировал потому, что замкнулся в спокойном бездействии. Но он сможет вновь подняться, когда направит свои силы к достижению великой задачи. Поэтому, если Сигизмунд некогда полностью отказался от энергичных действий во внешней политике, оправдывая это внутренним неустройством, отсутствием поступления налогов и нехваткой войск, то Баторий пошел прямо противоположным путем, справедливо полагая, что великое внешнее предприятие, то есть большая война, создаст и финансы, и войско. Невзирая на величайшее внутреннее неустройство и пустую казну, он ринулся выполнять великие и трудные свершения.

Прологом грядущих грандиозных событий стал вопрос, касавшийся Гданьска. Этот густонаселенный и богатый город, расположенный у выхода Вислы в Балтийское море, концентрировал в себе всю польскую вывозную торговлю, естественной артерией которой являлась сплавная Висла, и извлекал из этой торговли громадную выгоду. Обладая собственным самоуправлением, правами и привилегиями, он был окружен заботой великого государства. Однако, несмотря на это, Гданьск, населенный преимущественно немцами, не раз был охвачен волнениями и доставлял Польше серьезное беспокойство.

Гданьское простонародье, точнее ремесленники, бунтовало против купцов и правивших в городе патрициев и, используя в качестве удобного оружия протестантизм, силой захватывало для протестантов католические костелы. Еще Сигизмунд I вынужден был, усмиряя бунт в 1526 году, для устрашения казнить нескольких его предводителей. При Сигизмунде Августе для беспорядков возникли уже новые поводы. При этом шляхетское движение имело заклятого врага в лице городских магнатов и сенаторов, а большие прусские города, опасаясь шляхты, противились унии и, приняв лютеранство, чувствовали себя отделенными от Польши, в которой потихоньку брал верх католицизм. К тому же они терпели немалые убытки в своей морской торговле из-за Ливонской войны.

В 1569 году жители Гданьска сожгли пиратский флот, оснащенный королем для сдерживания шведского и московского мореплавания, а Сигизмунд Август вместо того, чтобы сурово покарать бунтовщиков за измену и поддержать авторитет королевской власти, уладил это дело через своих комиссаров. Такой поступок, естественно, только значительно укрепил силы бунтовщиков, которые во время междуцарствия почти разорвали узы, соединявшие с Польшей город, ставший вести себя как независимое государство.

Когда же вся Польша признала Стефана Батория, только Гданьск продолжал поддерживать Максимилиана, пытаясь при этом диктовать свои условия. Однако жители Гданьска не знали характера Батория. 24 сентября 1576 года король огласил приговор, обвинив их в государственной измене, и немедленно осадил взбунтовавшийся город, рассеял его войско у города Тчев, пригрозил отрезать Гданьск от моря и перенести центр торговли в Эльблонг. Показав, таким образом, свою силу, в декабре 1577 года Баторий принудил Гданьск к сдаче и покорности. Позднее же, точнее в 1585 году, в специальном соглашении с Гданьском король урегулировал все морские вопросы и поднял портовые налоги, половина из которых стала поступать непосредственно в королевскую казну, что принесло ей немалый доход.

Обеспечив себе тылы с этой стороны, Польше предстояло обратиться на восток к слабо защищенным от татарских набегов русским землям вследствие наличия в них малочисленной регулярной армии. При этом, как уже не раз упоминалось, только завоевание Крыма, этого главного оплота татар, могло окончательно решить данный вопрос. Но тогда ввиду других предприятий, ожидавших Польшу в иных местах, о такой великой задаче думать было нельзя. Требовалось временно помочь злу и, не отягощая других земель Речи Посполитой, создать в самой Руси элемент, способный к сильной и успешной обороне.

Такой элемент потихоньку образовывался на Руси уже с начала XVI столетия. Старосты пограничных замков организовывали население, придавая ему войсковую организацию в виде так называемого казачества, которое, отражая набеги татар, само неоднократно предпринимало против них вооруженные походы. К тому же значительная часть русского и польского населения на восточных границах Речи Посполитой, отрываемая татарами от плуга, часто бросала свою работу и самопроизвольно организовывалась в казаков.

Эти казаки, сбившись в банды смелых авантюристов, начинали искать себе пропитание уже не столько в постоянно нарушаемой сельскохозяйственной деятельности, сколько в разбойничьих походах, мстя татарам и туркам зуб за зуб. При этом казачья жизнь, изо дня в день проходившая в условиях неограниченной свободы и молодецкой удали, имела свою прелесть, усиливавшуюся возможностью захватить богатую добычу.

Поэтому к ним, как из Польши, так и из Руси, устремлялись беглые крепостные крестьяне, одержимые жаждой приключений молодые шляхтичи, а также лица, скрывавшиеся от правосудия. Между казаками царило полное равенство, на страже которого стояли обладавшие абсолютной властью их военные вожди – атаманы. Причем идеалом казачества считалась ватага, проживавшая вдоль берегов Днепра в так называемой Запорожской Сечи, которая, избавившись от всякого контроля со стороны государства, совершала самые смелые походы и на своих узких челнах, называвшихся «чайками», пускалась в плавание по Черному морю, наводя ужас на богатые прибрежные турецкие города.

Это был элемент, сильный своим духом героизма и уважением власти, которую он сам над собой ставил. Оставалось его только организовать и использовать в интересах польского государства. Такую задачу поляки пытались решить еще при последних Ягеллонах. В частности, Сигизмунд Август в 1572 году принял на службу несколько сот запорожских казаков, подчинив их коронному гетману. Тех же из них, кто оказывался пойманным в приграничных староствах, отдавали под суд специального старшины, назначаемого из разных учреждений.

Для Стефана Батория казаки, отправлявшиеся с походами в земли крымских татар, в Молдавию и на черноморские берега Турции, были стихией, которая тревожила южные рубежи Польши, провоцировала татарские набеги и грозила войной с Турцией. Поэтому Баторий, скорее всего, хотел их полностью уничтожить и сурово выступал против них.

Мир с турками был для Польши необходимым условием, и король не стал вступать в тайный сговор с запорожским гетманом и казацким кошевым атаманом Иваном Подковой, который с вооруженным отрядом вторгся в Молдавию и сверг с престола молдавского господаря Петра VI Хромого. Баторий казнил его, а позднее точно так же поступал и с другими казаками за их разбойные нападения.

Когда же уничтожить казаков не получилось, то Баторий прибегнул к средству, опробованному еще Сигизмундом Августом. В 1578 году он издал распоряжение относительно запорожских казаков и взял на службу из них пятьсот человек для войны с Москвой. Предводителем же над всеми ними, поскольку их на войну отправилось гораздо больше, поставил старосту черкасского Дмитрия Вишневецкого, при котором непосредственно казаками командовал особый поручик Оришевский, также называвшийся гетманом. Это, конечно, не решило вопроса, который вскоре принял большие размеры, но привело к определенному миру на Днепре, часто прерываемому нападениями казаков и татар. Однако еще более Польше был нужен мир с султаном в связи с назревавшими событиями на севере.

Постаревший царь Иван Грозный справедливо счел избрание Стефана Батория брошенным ему вызовом и решил опередить неприятеля, окончательно завладев Ливонией. Однако, когда весной 1577 года он с огромным войском двинулся на Ливонию и захватил всю эту область, за исключением Ревеля и Риги, Баторий энергично вступил в борьбу, а сейм за сеймом начал вотировать огромные подати. В результате на север потянулись многочисленные вооруженные и хорошо организованные отряды.

В 1577 году полякам удалось вернуть укрепленные города Динабург и Кесь³⁶⁹. Пока более мелкие польские отряды завоевывали Лифляндию, а шведский король Юхан III Ваза, пользуясь возникшей ситуацией, покорял замки на севере Эстонии, в частности Нарву, главные силы поляков под предводительством Батория и Замойского бросились прямо на Москву. Пример короля воодушевил шляхту, и в 1579 году был штурмом взят завоеванный Иваном в 1563 году храбро защищавшийся Полоцк, возвращено Полоцкое воеводство, а в следующем году – города Велиж, Великие Луки и У святы. В 1581 году победоносное польское войско выдвинулось под самый Псков и осадило этот древний город.

Большая симпатия, какой пользовался Иван Грозный у своего народа, великая цель, к которой он вел его с такой настойчивостью, и, наконец, слепое самопожертвование русских солдат не привели к успеху из-за плохой военной организации в Московии. Зато для Польши это была, пожалуй, первая война, где она применила новую тактику. Совершенно отказавшись от народного ополчения, король воевал с одним только регулярным войском, которое достигало значительной для того времени величины (50 000 в 1580 г.).

Часть его составляли вооруженные отряды, выставленные отдельными знатными панами, которых король сумел склонить к этому, возбудив у них честолюбие и пообещав должности и награды. Наряду с тяжеловооруженным польским рыцарством (так называемыми гусарами и панцирными товарищами), чья атака обычно решала исход боя, казачьими, а также даже татарскими ротами теперь стала действовать превосходная артиллерия и вооруженная огнестрельным оружием пехота. При этом пехота состояла из так называемой иностранной армии, имевшей свою собственную организацию, командование и применявшей свое военное искусство, где служили венгры, немцы и шотландцы, которые не могли позволить себе приобрести лошадь, а также из собственных войск, главным образом из польских крестьян, собранных из королевских имений путем регулярного призыва (так называемая «рекрутская» или «лановая» пехота). И если шляхтичи пожинали лавры в битвах в открытом поле, то польские крестьяне, с беспримерной отвагой взбиравшиеся с топором в руках на крепостные стены, в награду за совершенные геройские подвиги приобретали шляхетство.

Тогда поляки в первый раз показали, что они не только могут разбить и рассеять неприятельское войско, но и умеют осаждать и брать по всем правилам военного искусства укрепленные твердыни. В то время, наряду с беспримерной храбростью солдат, заблестели также полководческие таланты командиров – Радзивилла, Острогского, Сапеги и прежде всего Замойского, который в той войне заслужил награду в виде печати канцлера и гетманской булавы.

К несчастью, результаты всех польских побед не соответствовали ожиданиям. Иван Грозный, сломленный неудачами, направил тогда послов к Святому Престолу, который еще при Сигизмунде Августе пытался обратить его в католическую веру, и их устами заявил о своей готовности, очевидно лишь напускной, пойти на соглашение с Римом, лишь бы тот оградил его от происков слишком опасного соседа. Это отвечало политике Рима, который, не зная московской действительности, издавна предавался напрасным мечтаниям такого плана. К тому же мир на севере облегчил бы организацию великого похода против турок, о чем всегда мечтали папы. Подобного же мнения придерживался и Стефан Баторий, хотя такой поход и представлялся ему слишком далеким и не имеющим необходимых условий.

После длительных переговоров от имени папы римского Григория XIII в Польшу приехал амбициозный и смелый иезуит итальянец Антонио Поссевино, который затем отправился к Грозному. Соблазненный обещаниями Ивана о примирении с Римом, он приложил все силы, чтобы вытащить царя из тяжелого положения. В результате 15 января 1582 года при его посредничестве между Польшей и Русским царством было заключено перемирие, получившее название Ям-Запольского мира³⁷⁰.

Этот мир был выгодным для Польши, поскольку за ней оставались завоеванный ею Полоцк и Лифляндия. И хотя северные крепости остались во владении шведов, Москва все же оказалась оттесненной от того моря, ради которого эту войну начинала. Кроме того, данный мир избавил часть польского войска под Псковом от того фатального положения, в котором оно оказалось из-за чересчур суровой зимы.

Баторий мог пойти на такие условия и пошел на заключение мира потому, что главная цель войны со стороны Польши – приобретение Лифляндии и оттеснение Москвы от моря – была достигнута. К тому же шляхта начала жаловаться на действительно тяжелые условия ведения боевых действий, а из-за необходимости привлечения новых войск и, следовательно, введения новых податей могли возникнуть тяжелые разногласия с сеймом.

Конечно, Баторий не отказался от мысли более решительно расправиться с Москвой, но он решил осуществить это позже при более благоприятных условиях.

Не одна война должна была возродить польский народ и вырвать его из продолжительного хаоса. В то самое время, когда развернувшиеся на севере события приучали его к военной дисциплине, во всем народе укрепилось движение, стремившееся достичь более высокого уровня дисциплинированности в области мысли и духа. В тот момент, когда Баторий восходил на польский трон, Реформация, некогда потрясшая всю Европу, уже начала сходить на нет, достигнув решительного преобладания или рассчитывая на победу только в Северной Германии, Англии и Скандинавских странах. В Польше же, проигравшая свое дело и не решив своей задачи, она перестала быть положительным политическим фактором и стала превращаться в источник общего расстройства и анархии.

Это нетрудно понять, если вспомнить, что протестантизм не стремился к той самостоятельности, какой обладала католическая церковь, а основывал весь свой быт и учреждения на тесной связи с государством и его исполнительной власти. Там же, где эта власть оттолкнула его от себя и он не сумел силой принудить правителя к народной церкви, протестантизм неизбежно превращался в противника этой власти. Для него стала настоящим бедствием даже свобода вероисповедания, объявленная в религиозной конфедерации 1573 года, так как это затрудняло ему создание и организацию церковной власти и облегчало возникновение различных сект, среди которых вскоре заметную роль стали играть ариане.

Протестантизм охватывал уже только меньшинство народа и, распавшись на множество сект, боровшихся друг с другом, опустился до мелочных догматических споров, нередко создавая удивительные политические теории. Его сторонники, видя, что их ряды тают с каждым днем, стали возгораться от этого еще большей страстью, принялись тревожно хлопотать о сохранении своего положения и вместо того, чтобы, как прежде, стремиться к усилению правительства, начали стараться его ослабить. Причем делалось это для того, чтобы оно своей силой не стало для них опасным. Отдельные кальвинисты, лютеране и даже ариане еще могли быть добропорядочными гражданами, но как общность и вероисповедание являлись для государства фактором неприемлемым.

Теперь очередь дошла до католицизма. И тот же самый католицизм, который в Средние века стоял на страже общественных свобод, но вместе с тем во времена своего расстройства являлся защитником политического своеволия, теперь, возродившись на Тридентском соборе и вступив в решительную борьбу с Реформацией, решил доказать, что он еще лучше, чем она, сумеет стать положительным политическим двигателем и основой в создании современной и сильной монархической власти.

Таким его с первой минуты и воспринимал Баторий, решив воспользоваться им для восстановления дисциплины в народе и сильной королевской власти в Польше. При этом он не намеревался применять насильственные средства против иноверцев, так как они пользовались в стране еще слишком большим влиянием. К тому же религиозная веротерпимость пустила в умах народа слишком глубокие корни, чтобы осмелиться ее уничтожить ради политических целей. Если бы он и покусился на это, то не нашел бы себе поддержки, поскольку католическое большинство не обладало еще достаточной религиозной ревностью, чтобы под этим лозунгом возмущать внутреннее спокойствие в стране и нарушать основной закон о согласии между различающимися по вере гражданами.

Поэтому Баторий неуклонно придерживался религиозной конфедерации 1573 года, но поддерживал католицизм в рамках этого основного закона, заставляя его побеждать силой убеждения.

Кто же должен был одержать эту победу? Кто угодно, но только не епископы. Правда, это были уже совсем другие люди, чем во времена Сигизмунда Августа. Однако искусный защитник шляхетских вольностей новый примас Карнковский и такие епископы, как Юрий Радзивилл или Мышковский, не перестали быть магнатами, которые хотя и готовы были поддерживать католицизм, но главных своих лавров искали на политической арене. Заботясь о главной основе своего положения – о доходах и имениях, они собрались в 1577 году в Петркуве на синод и во время приема постановлений Тридентского собора заявили громкий протест против запрещения этим собором объединения нескольких бенефиций.

Борьбу с Реформацией не могло вести и низшее светское духовенство, так как оно не обладало для этого необходимым образованием или, по крайней мере, требующейся дисциплиной. Однако еще при Сигизмунде Августе с иноверцами боролся известный своим талантом и научной подготовкой Станислав Ожеховский. Он камня на камне не оставил от предложенной реформаторской шляхтой программы, изложенной во многих сочинениях преимущественно в виде платоновских диалогов («Разговор при экзекуции», 1563; «Шахматный порядок как образец польской короны», 1564; «Политика польского королевства»), и первым в Польше после Реформации прославил политическую силу католической церкви. Однако Ожеховский, как человек беспокойной души, слишком рьяно восхвалял веронетерпимость, чтобы не возбудить к ней отвращение если не в священнике, то в шляхтиче. К тому же он открыто вел борьбу с собственным епископом, женился на Магдалине Хелмской и обнародовал открытое письмо к папе римскому, в котором осудил безбрачие священников.

Для борьбы с Реформацией Польша должна была найти и воспитать молодых бойцов, которые подчинялись бы монашеской дисциплине, были бы образованы, отличались образцовым поведением, хорошо знали чаяния народа и могли считаться с его умонастроениями. Таких бойцов и воспитал для Польши орден иезуитов, возникший в Испании и организованный на основе испанского абсолютизма. Этот орден был силен безусловным повиновением его членов своим начальникам и отличался высокой степенью развития науки. Он сконцентрировался вокруг Тридентского собора и был освещен верой, пробудившейся на этом соборе.

Иезуитов в Польшу привел кардинал Гозий, разместив их в 1564 году в Браунсберге³⁷¹. Затем стараниями убежденных им епископов иезуитские коллегии еще в последние годы правления Сигизмунда Августа возникли в городах Пултуск, Вильно и Познань.

Наиболее образованная и способная часть польской молодежи толпой устремилась в новый орден. В результате иезуиты, такие как Скарга, Вуек, Гербест, Варшевицкий и Латерна, уже могли помериться силами с предводителями иноверцев – Воланом, Социном, Гличнерем и Григорием из Жарновца – и отнять у них адептов как во дворах Ходкевичей и Радзивиллов, так и в многочисленных домах и хатах шляхтичей. И если протестанты создали литературный письменный язык, то католики подняли его до уровня классицизма³⁷². Наряду с протестантскими Библиями и отчасти при их использовании в 1561 году появилась польская католическая Библия Леополиты (первый печатный перевод Библии на польском языке), а позднее – еще лучшая, переведенная в чисто классическом стиле Библия ксендза Якуба Вуйка (в 1593 и 1599 гг.).

С того момента, когда после долгого раздумья польское общество в значительном своем большинстве склонилось на сторону католической церкви, окончились тот хаос и беспомощность, господствовавшие до той поры в общественном образовании и в учебных заведениях. Католики и протестанты с энтузиазмом принялись за основание школ своего вероисповедания. При этом каждая иезуитская коллегия служила одновременно и школой. Причем ежегодно возникали все новые коллегии – в Ярославе, Несвиже³⁷³, Дорпате, Луцке, Гданьске, Калише, Львове и так далее. Но наряду с ними появились и начали процветать многочисленные школы в имениях протестантов, в частности в Пиньчуве, Ракове³⁷⁴ (арианская), Белжице, Козминке, Лешне, Вильне, Кейданах³⁷⁵, Слуцке (кальвинистов и моравских братьев), во Всхове, Боянове, Торуни и Гданьске (лютеран).

Во всех этих школах, как католических, так и протестантских, которые были организованы почти одинаково, молодежь получала общее энциклопедическое образование (как в сегодняшних гимназиях), основанное преимущественно на изучении древних языков – латинского и греческого (особенно у протестантов) и литературы на этих языках. При этом в некоторых школах давались и юридические знания, а для молодежи, посвятившей себя духовному служению, открывались особые курсы философии и теологии.

Недостатка в образованных учителях и школьных учебниках не было. Причем наблюдение за иезуитскими школами осуществляло орденское начальство (ректоры, провинциалы, генерал), а за протестантскими – их многочисленные синоды и власти. Но наилучший надзор обеспечивался за счет благотворного соперничества католических и протестантских школ, благодаря которому народное просвещение достигло своего апогея. Оно получило невиданное ранее распространение даже в низших слоях народа, а также, что является величайшей его заслугой, пробилось в широкое пространство Востока, неся с собой польскую культуру и способствуя ополячиванию этих земель.

Однако наиболее существенной и характерной чертой тогдашнего просвещения и литературы, называемой литературой золотого века, было решение великой культурной задачи. Ее еще за сто лет до этого выдвинул гуманизм, который воскресил классический, языческий мир и временно заполнил им христианский элемент новой цивилизации. Реформация же насильственным способом напомнила о праве существования данного мира и с его помощью, а также ради его защиты боролась за него. И все же она не сумела гармонически соединить и примирить его с классическим элементом.

Теперь же истинные сокровища древнего просвещения получили христианскую основу, и ими научились пользоваться не ради слепого подражания и не ради нарушения основных христианских взглядов, которые после многих перипетий одержали славную победу, а для углубления и обогащения знаний, выработки формы, облагораживания и возвышения чувств и воображения. Это направление просвещения приобрело новую силу благодаря тому, что смогло привиться на народной почве и, пользуясь народным языком, стало развиваться и действовать в народном духе.

В польской литературе его наиболее ярким представителем стал поэт из Чарноляса Ян Кохановский. В его сочинениях нет той религиозной ревности и политической жилки, которые столь характерны для Рея из Нагловиц. Но в его песнях и элегиях, феноменальной для того времени драме «Отправление послов» нас поражает внутреннее спокойствие человека, сумевшего гармонично соединить сталкивавшиеся между собой до той поры элементы и мастерски сочетать прекрасную форму и богатое мышление. Их отличает свобода слова, классическая простота и вместе с тем глубина чувств и широкое воображение. Конечно, тот, кто сумел без анахронизмов вывести на сцену факт, взятый из Троянской войны, и спустя две тысячи лет после падения древнего просвещения и искусства проникнуть в самую их глубину, кто был в состоянии создать на ставшем совсем недавно литературном польском языке произведение, напоминающее лучшие творения Софокла, владел этим языком, как никто другой. Но тот, кто сумел вдохнуть в эти формы польский дух, использовать в них все культурные достижения своего народа и глубиной своего взгляда возвыситься до пророчества, к сожалению, как мы видим сейчас, истинного, являлся настоящим мастером!

Поэтому произведения Кохановского стали подлинной школой для потомков и, воспитывая новые поколения, обеспечили победу тому направлению, которое, примиряя возродившуюся древнюю науку с христианством, создавало свежую и прочную основу для просвещения народа и, неразрывно соединяя это просвещение с Западом, обеспечивало ему возможность смелого и решительного развития.

А вот была ли система образования, развивавшаяся на данной основе, действительно достаточной и заключала ли она в себе условия прочности и развития – это уже иной вопрос. И на него история отвечает однозначно – нет и еще раз нет.

Прежде всего, недоставало высших школ, не хватало университетов, в которых наука могла бы самостоятельно и свободно развиваться и упрочиваться. Правда, в Краковском университете появилось несколько людей нового направления, в частности Якуб Гурский, которые попытались осуществить реформу, усердно поддерживаемую королем. Но для проведения решительных преобразований у них не было ни возможностей, ни времени.

Канцлер Батория тоже осознавал настоятельную потребность в переменах и поэтому решил основать юридическо-медицинскую академию. Однако, созданная Яном Замойским в 1595 году в Замосце, она, вследствие отсутствия надлежащих средств, не приобрела сколь-либо большого значения и могла своим названием потешить только тщеславие этого знатного пана. В принципе на все способных людей с общим образованием в Польше было даже больше, чем требовалось, но вот в основательно подготовленных естественниках, врачах, техниках и юристах ощущался растущий недостаток, так как мало кто имел возможность, охоту и средства получать образование по этим специальностям за границей. Сыновья же «ясновельможных панов», отправляясь за рубеж, желали пройти там только общее обучение и приобрести соответствующий светский лоск.

При этом существовавшие в Польше школы, основанные и поддерживаемые различными религиозными вероисповеданиями, служили прежде всего интересам церкви и только потом, как второстепенные, решали задачи просвещения. Каждая школа выращивала в первую очередь ревностных сторонников своего церковного учения, воспитывая учеников в духе презрения к другим вероисповеданиям и готовя их к борьбе. Поэтому религиозным вопросам и изучению церковных обрядов в процессе обучения молодежи уделялось излишне большое внимание. В то же время если протестантские школы, под влиянием растущего их притеснения все более наполнялись враждебным отношением к народу и государству, вкладывая эту враждебность в умы и сердца своих учеников, и, по сути, готовили из них будущих нарушителей общественного порядка и отступников от дела отечества, то иезуитские школы, побеждавшие благодаря поддержке большинства народа и государства, придерживались иного направления.

Несмотря на безоговорочную централизацию, составлявшую основу ордена иезуитов, последние приспособляли обучение в своих школах к политическим условиям каждого народа. Революционеры, доходившие вплоть до оправдания цареубийства там, где правитель оказывался противником католицизма, в Польше всячески поддерживали благоволившего к ним монарха, объясняя ученикам, что королевская власть дана от Бога, а абсолютная монархия представляет собой лучшую форму правления, определенную Священным Писанием, и что религиозное своеволие порождает политические распри. С церковных кафедр произносились проповеди, в которых утверждалось, что упадок Польши связан с царящим в ней своеволием и предпочтением частных интересов вследствие отсутствия правильного управления и неуважения к королевской власти.

Возникает вопрос. Должен ли был в таких условиях Стефан Баторий поддержать подобное направление в образовании созданием иезуитских школ и коллегий? Ответ очевиден. Так, основанные им на самой границе Речи Посполитой, в Полоцке и Риге, иезуитские школы вместе с Виленской коллегией, поднятой в 1578 году до статуса академии, должны были путем распространения просвещения и католичества укрепить эти границы для Польши и одновременно создать исходный пункт для дальнейшего продвижения на север.

Мудрое и великое правление Батория позволило вновь расшириться кругозору польской мысли, который поразительным образом начал сужаться во время междуцарствия. Прекратившаяся со времени Длугоша истинная история вновь восстала стараниями Рейнгольда Гейденштейна³⁷⁶, который по распоряжению Замойского, не скупясь на горькую правду, с большим талантом описал историю междуцарствия и правления Батория и одну часть этого труда о войне с Московией окончил и опубликовал уже в 1584 году.

Удивительно, насколько сильно отрезвила война умы поляков и поставила их выше грязных интриг и бурных ссор. Если сеймы, проходившие до войны, отказывались вводить новые налоги и, удовлетворившись рассмотрением жалоб на короля, расходились ни с чем, то на сеймах, созывавшихся во время войны, хотя и не было недостатка в подобных жалобах, принималось немало благотворных законов, в том числе и по установлению новых податей.

Так, на сейме 1578 года по инициативе короля и Замойского была принята давно ожидавшаяся новая судебная организация. Для уголовных дел, затрагивавших честь или жизнь шляхтича, он оставил сеймовый суд под личным председательством короля, для финансовых и городских дел последней инстанцией стали служить асессорские суды под председательством канцлеров (коронного и литовского), а для разрешения апелляций от земских и городских судов по вопросам, касавшимся шляхты и духовенства, был установлен высший суд – так называемый трибунал.

Этот трибунал должен был ежегодно созываться на две сессии – одну в Петркуве для рассмотрения дел, касавшихся великопольских дел, а другую в Люблине для малопольских. Несколько позднее трибуналу подчинили королевскую Пруссию, а также Волынское, Киевское и Брацлавское воеводства, что явилось большим шагом вперед на пути создания более тесной унии и ополячивания этих еще в значительной степени самостоятельных провинций. Трибунал возглавил маршалок, а судьями стали депутаты от шляхты, ежегодно избиравшиеся на воеводских сеймиках. В разбирательстве же дел, касавшихся духовных лиц, принимали участие также депутаты от церкви, выбиравшиеся кафедральными капитулами в количестве шести человек. Решения принимались большинством голосов. По образцу коронного трибунала в 1581 году был введен особый трибунал и для Литвы, собиравшийся по очереди в Вильно и Гродно.

После введения трибуналов надобность в прежних судебных вече отпала. Уменьшился также объем работы в сеймовых судах, были реформированы земские и городские суды первой инстанции. При этом земские суды занимались делами сельских имений и проходили, как правило, три раза в год. Вторые же заметно расширили свой первоначально весьма небольшой круг деятельности, так как наряду с наказанием схваченных на месте преступления преступников и исполнением приговоров всех других судов приняли на себя все гражданские дела, не предназначавшиеся для рассмотрения в земских судах, то есть не касавшиеся сельских имений. И хотя во всей этой судебной организации существовали пробелы и недостатки, а ежегодное избрание депутатов не предоставляло судьям необходимой независимости, данная судебная организация явилась огромным шагом вперед и отражением того организационного чувства, какое еще сохранялось в народе.

Эту великую судебную реформу сопровождало множество законодательных работ, из которых следует назвать введение ипотеки в форме, развившейся за границей гораздо позже. В 1576 году Мазовия в законодательном плане полностью сравнялась с остальной Польшей, оговорив себе вместо прежнего статута лишь немногие отдельные правила, так называемые «исключения» (Excepta). Вследствие Люблинской унии потребовалось принятие и третьей редакции Литовского статута, над которой трудились так усердно, что ее смог утвердить сейм 1588 года (первый после смерти Стефана Батория, где состоялись выборы его преемника).

Много финансовых улучшений ввел и «податный универсал» 1578 года, надолго послуживший образцом для принятия последующих подобных документов. В нем были закреплены прежние подати:

1) поголовная, поровну платившаяся людьми, занимавшимися известным трудом независимо от дохода³⁷⁷;

2) подоходная, платившаяся с известных доходов в зависимости от их уровня, и особенно с земельных наделов (лановое³⁷⁸), городских домов (шос³⁷⁹), пивоварен (чоповое) и многих других торговых и промышленных предприятий³⁸⁰;

3) ввозные и вывозные пошлины³⁸¹.

Не замещая, насколько это было возможным, поголовные подати подоходными, законодатели, привлекая к уплате налогов больше зарабатывавших сословий и предприятий, подробно определяя подлежавшие налогообложению предметы, а также продумывая лучший способ сбора податей и контроля за этим, стремились к соблюдению принципа справедливости и одновременно к повышению общего дохода.

Подати собирали установленные для воеводств и земель специальные сборщики со своими помощниками. Затем собранное передавалось управляющим (так называемым «шафарам»), которых было пять – для Великой Польши, Мазовии, Малой Польши, русских земель и Литвы. В свою очередь, один раз в три месяца эти управляющие передавали собранные деньги особо уполномоченному, находившемуся в лагере при войске и по приказу короля выплачивавшему из этих денег жалованье солдатам. Сборщики и управляющие отчитывались о проделанной ими работе на ближайшем сейме, а недоимки по податям взыскивались городскими старостами.

Однако для проведения коренной реформы и устранения тех ошибок, которые вкрались в польскую финансовую систему в первые годы правления Сигизмунда Старого, очевидно, не хватало необходимых условий. Поэтому и дальше продолжало существовать полное освобождение владевшей имениями шляхты, а также духовенства от уплаты пошлин, от всех личных податей и подоходного налога. При этом шляхта оправдывала такое своей военной службой в народном ополчении, хотя оно и утратило свою ценность, а Баторий совсем не прибегал к нему. Духовенство же защищалось от выплат имевшимися у него привилегиями. В отношении этого наиболее богатого сословия, не будучи в состоянии сломить существовавшие предрассудки и эгоизм, король мог рассчитывать только на его добровольные пожертвования (subsidium charitativum).

В то же время Баторий обладал большим политическим чутьем. И поскольку католическое духовенство не платило налогов, то он освободил от податей и православных священников. При этом, какими бы недостатками ни обладала налоговая система, остается неоспоримым фактом то, что сеймы и сеймики вводили для короля немалые и почти постоянные (каждый раз сроком на два года) подати, что позволяло вести затяжную и тяжелую войну.

Хуже обстояло дело с проектами политических реформ. Так, например, проходивший во время войны сейм 1581 года в своих добрых намерениях зашел настолько далеко, что сам потребовал от короля представить улучшенный порядок королевского избрания. Однако уже следующий сейм 1582 года отверг такой проект и вместо полагавшегося победителю уважения доставил королю одни только неприятности.

А вот шляхта не оставалась равнодушной к усилиям Батория, который, по всей видимости, хотел на нее опереться и с ее помощью исправить пошатнувшееся устроение Речи Посполитой. Постепенно от доктринеров не оставалось и следа, а часть просвещенной шляхты по примеру Яна Замойского и мудрого маршалка палаты депутатов Святослава Ожельского стала возвышаться до политической и чисто патриотической точки зрения. Даже более мелкая шляхта начала выказывать королю ту безусловную покорность, какую всегда вызывают в массах подлинно великие люди. Ярким выразителем такого нового поворота в умах шляхтичей явился Лукаш Гурницкий, который в своих политических сочинениях («Разговор об избрании, законе и свободе», а также «Путь к полной свободе») призывал к усилению королевской власти и опоре короля на шляхту.

Но зерно олигархии, посеянное обоими Сигизмундами и разросшееся во времена междуцарствия, заполонило эту плодородную почву густыми плевелами. При этом магнаты, насквозь пропитанные ядом анархии, нашли доступ к шляхте, который при Августе был, к счастью, для них закрыт. Оскорбленные возвышением выскочки Замойского и шляхетской политикой Стефана Батория, они нашли среди шляхты элементы, которые вследствие своей бесхарактерности и чаще всего из-за ограниченного и близорукого патриотизма могли стать орудием против самых спасительных намерений короля. Депутаты, такие как Казимерский, Пенкославский и Немоевский, выручали на сеймах более осторожных панов. И хотя по вопросам войны с Московией они и вынуждены были замолчать, но тем смелее возвышали голос против внутренних реформ, выступая в защиту попираемой свободы, а точнее, своеволия.

Инструкции легко возбуждавшихся сеймиков и превращение единогласия в парламентский принцип облегчали им противодействие реформам. С тех пор как в Польше заметно снизилось стремление к восстановлению Речи Посполитой, которое во времена последнего Ягеллона сплачивало депутатов в одном стремлении, в польском сейме исчезло и славное явление, когда меньшинство подчинялось воле преобладающего большинства. Вместо того чтобы этот обычай узаконить, теперь, в эпоху общего религиозного разброда и разбития сторонников на фракции, каждый из депутатов начал с такой настойчивостью отстаивать свое мнение и так мало действовать в интересах благополучия нации, что все вместе и одновременно каждый, боясь за себя, вернулись в исходное положение, когда решение на сеймах принималось только единогласно. В результате всего лишь нескольким депутатам удавалось не пропускать самые хорошие предложения, одобряемые большинством.

В целом Баторий правильно оценивал сложившиеся в Польше отношения, и у него не было недостатка в планах того, как лучше их обустроить и реформировать. Наилучшим доказательством этому служит организация только что завоеванной Лифляндии, окончательно принятая на сейме 1582 года. При этом область была разделена на три президентства, соответствовавшие польским воеводствам. В них президенты вместе с подчиненными им подкомориями и хорунжиями пользовались всей полнотой судебной и военной власти, безоговорочно подчиняясь приказам короля или его наместника. И если бы удалось внедрить такой дух дисциплинированности и послушания среди польской чиновнической иерархии, а также устранить вредную власть воевод и кастелянов, поднять заметно снизившееся значение городских старост, поставив их во главе вооруженной исполнительной власти и сделав их сильным, безотказным орудием в королевских руках, то можно было бы легко плавать по бурному морю сеймиков и сеймов и взяться за более смелую реформу самих сеймов и избрания короля. Как война с Московией создала Баторию опытных и готовых откликнуться на любой его призыв солдат, собранных под знаменами великого гетмана Замойского, так и мудрый последовательный подбор городских старост мог поставить ему готовые кадры для новой политической организации.

Внесение же на сеймики и сеймы проектов лишь для того, чтобы одна часть шляхты могла их оценить и поддержать, тогда как другая ее часть, накрученная магнатами, эти проекты благополучно провалила, привело бы только к компрометации короля. Поэтому Баторий не пошел по такому трудному и, в конце концов, безрезультативному пути. Возвратившись с войны с Московией, он решился на принятие самых энергичных мер, чтобы каленым железом искоренить анархию магнатов и доказать сбитому с истинного пути народу, что им на сейме не напрасно были произнесены слова: «Я хочу править и приказывать и не потерплю, чтобы кто-нибудь мне приказывал».

Уже во время войны с Московией под топором палача пала голова литовского сенатора и изменника Ошчика, контактировавшего с Иваном Грозным. Теперь по приказу короля в 1584 году в Кракове был казнен Самуил Зборовский, которого за убийство Ваповского еще король Генрих Валуа осудил на изгнание. Однако тот, насмехаясь над этим приговором, гордо и с большой помпой разъезжал по всей стране. Данная казнь послужила вызовом, брошенным всем магнатам, и прежде всего ее главным представителям в Малой Польше – семейству Зборовских.

Король объявил олигархии решительную войну, в которой она в последний раз должна была собрать все свои силы и спровоцировать страшную бурю. Делалось это для того, чтобы олигархия пала с большим шумом, доставив оскорбленному закону славную победу. Так и вышло, хотя Зборовские и поддерживавшие их магнаты не жалели средств и способов, чтобы настроить сеймики против короля и Замойского. Произошло просто настоящее чудо! Все сеймики не только не поддались на их ухищрения. Наоборот, на них большинство депутатов образовало сильную партию в поддержку короля, а несколько сеймиков осмелилось даже выразить свою поддержку по вопросу наказания преступника.

Это первое проявление силы королевской власти наполнило одних ужасом, а у других пробудило чувство гордости. На сейме 1585 года обе партии полностью сравнялись силами, и король на обвинения в свой адрес ответил призванием на сеймовый суд Кшиштофа и Анджея Зборовских по обвинению в государственной измене (за тайные переговоры с Москвой и Австрией, также за организацию заговора против короля), чему у него имелось доказательств в избытке. Не давая ни угрозам, ни лести панов сбить себя с раз и навсегда избранного пути, Баторий с согласия сената осудил их на позор и изгнание. И все же меньшинству вновь удалось сорвать заседания сейма.

Однако этот страшный пример подействовал. Обвинения в адрес короля на время утихли, и Баторий, хотя и огорченный срывом заседаний сейма, занялся новыми военными планами. При этом идею об организации крестового похода против турок пришлось отложить ввиду опасности, нависшей над Польшей с севера. Правда, для войны с Московией появились благоприятные условия. В 1584 году царь Иван Грозный умер, а его сын и наследник Федор был слаб на принятие решений. Поэтому внутренние отношения в Московии подверглись разложению, и ее покорение казалось делом более легким, чем когда-либо.

Посредством выдвижения лозунга «Через Москву на Турцию» Баторию удалось склонить на свою сторону Поссевино, а через него и нового папу Сикста V, получив от него немалые денежные субсидии. Когда же король призвал народ к новой великой войне с Московией, сеймики приняли данное воззвание безропотно. И именно в это ответственное время в разгар военных приготовлений и при пробуждении самых смелых надежд как гром среди ясного неба на страну обрушилась весть о внезапной смерти Батория. Великий король умер в Гродно 12 декабря 1586 года предположительно от сердечного приступа.

В одну минуту прервалась великая деятельность Батория. Поэтому трудно сказать, достиг бы он своей цели, заключавшейся в том, чтобы сделать из ряженого короля реального, или нет. Ясно только одно: суровое наказание предателей и нарушителей спокойствия неизбежно привело бы к открытому бунту, а с его подавления могла бы начаться реформа. К тому же после смерти короля Стефана оставался еще его сподвижник, советник, участник в разработке планов Батория и естественный наследник начинаний короля Замойский.

Должности канцлера и гетмана, а также пожалованные громадные имения помогли ему сосредоточить в своих руках большую власть, а женитьба на племяннице короля Батория Гризельде возвысила его положение. Росту его авторитета в известной степени способствовали также клеветнические слухи, распускавшиеся Зборовскими, которые неосторожно отождествляли его с Баторием, что придавало ему в глазах народа еще большее могущество. Люди верили и одновременно боялись, что великий гетман способен призвать на помощь свои закаленные в войне с Московией слепо преданные ему войска и сломить любое сопротивление. Считалось также, что он был в состоянии продолжить дело, начатое Стефаном Баторием. Однако при этом значение Замойского слишком преувеличивали и возлагали на него авторство многих начинаний, истинным творцом которых был не он, а Стефан Баторий.

Необыкновенные таланты, которые он проявил, будучи гетманом и канцлером, основательное образование, убедительное красноречие и неизменная смелость вознесли его над массой шляхты еще тогда, когда он шел по ошибочному доктринерскому пути. Но здравый рассудок, непорочность и железный характер помогли ему стать в руках Батория важным политическим фактором и энергичным двигателем задуманной королем реформы. И все же Замойский так и не понял, что глубинные причины зла крылись в пагубных законах времен первого междуцарствия, в которые он сам внес немалый вклад. Замойский ошибочно полагал, что некоторыми поправками в них, путем отмены принципа единогласия в сейме и иным подходом к избранию короля все можно исправить.

По-видимому, польская глубинка и в целом сельское общество не могли породить человека с таким честолюбием и такой душевной силы, какие были необходимы для самостоятельного завершения дела, начатого Баторием. Когда короля не стало, Замойский оставался еще великим вождем, здравомыслящим политическим деятелем и магнатом, который любовь к отечеству ставил выше оскорбленного самолюбия. Но он слишком дорого ценил то, чем уже владел, чтобы всем пожертвовать ради осуществления своих политических принципов и все поставить на карту в игре с изменчивой судьбой.

Вместо того чтобы смелыми действиями опередить противников и пресечь их интриги, Замойский отстранился от политического движения и позволил Зборовским и их сторонникам завладеть сеймиками, а также председательствовать на конвокационном сейме, а сам, отойдя в сторону и окружив себя войском, стал поджидать, пока к нему придут и начнут сводить последние счеты. Конечно, в разыгрывании роли невинной и притесняемой жертвы имелась своя выгода. Ведь Зборовские, предоставленные на конвокационном сейме сами себе, совершили немало ошибок и так плохо скрывали свою личную ненависть к Замойскому, что шляхта, сперва искусственно настроенная против него, начала толпами переходить на его сторону.

В результате на избирательном поле под Варшавой в июне 1587 года стояли друг против друга два укрепленных лагеря сторонников Замойского и Зборовских, окруженных валами, ощетинившихся пушками и другим оружием. При этом Пруссия с Литвой держались стороной и выжидали, кто окажется победителем. Для Замойского настал последний час для решительного выступления.

Замойский начал борьбу, но не решился вести ее для ликвидации анархии, а проводил ее от имени своего кандидата на занятие польского трона шведского королевича Сигизмунда, которого он со своими сторонниками и провозгласил королем Польши. На это Зборовские ответили избранием австрийского эрцгерцога Максимилиана.

В результате разразилась война, в ходе которой наголову разбитый Замойским под стенами Кракова и в Силезии под Бычиной Максимилиан попал в плен и только снятием своей кандидатуры на польский трон смог купить себе свободу. Таким образом, победил Сигизмунд, но pacta conventa и принцип единогласного принятия решений на сеймах так и остались без малейшего изменения. Вот и получается, что Замойский умел выигрывать битвы, но не видел, кого и когда следует побеждать.

Приверженцы анархии при смуте не пострадали. Более того, получив прощение и будучи осыпанными различными милостями, именно они и оказались подлинными победителями. Вследствие этого внесенные Замойским слишком поздно проекты законов, направленные на наведение порядка в вопросе избрания короля и введение принципа принятия решений простым большинством голосов, на ближайших сеймах были отвергнуты из-за по-прежнему практиковавшегося принципа единогласия.

Теперь напрашивается вопрос, почему выбор Замойского пал именно на шведского королевича Сигизмунда? Не выставляя собственной кандидатуры, он мог думать о двух кандидатах: о московском царе – сыне и преемнике Ивана Грозного Федоре, а также о шведском королевиче Сигизмунде. Оба были молоды и неопытны, и ими Замойский надеялся управлять. Кроме того, они могли придать Польше столь желаемое ею величие, что Замойский сильно желал иметь для осуществления своих целей. При этом в пользу Федора говорили огромные политические выгоды.

Со времен первого междуцарствия мысль об объединении с Москвой не выходила из головы Замойского, поскольку это было необходимым условием для отражения и решающей победы над полумесяцем, который долго не решался напасть, но теперь каждую минуту всеми своими силами мог наброситься на Польшу. Федор, хотя и был человеком мягкого характера, тоже горячо желал заполучить польскую корону. Поэтому он и не выдвигал таких условий, какие ставил Иван Грозный, и с этой целью просто высылал в Польшу посольства. За него, как один человек, стали литовцы, сторонники Замойского и прежде всего сам Замойский. Однако народ, который только что вернулся в лоно католической церкви и религиозной ревностью хотел загладить свое временное отступничество, не желал, чтобы на польский трон сел король, исповедовавший православие. Но и Федор не мог отречься от православной веры. В результате об это непреодолимое препятствие все дело и разбилось.

Оставался, таким образом, только шведский королевич Сигизмунд. При этом его выбор тоже основывался на политических выгодах. Ведь в жизненно важных вопросах внешней политики в борьбе с Москвой за Балтийское море, которая каждую минуту грозила новым военным обострением, Польша нуждалась в сильном союзнике. И таким союзником могла стать Швеция. На ее троне тогда сидел Юхан III Ваза, бывший некогда финляндским герцогом и женатый на сестре последнего из Ягеллонов Екатерине Ягеллонке, от которой и родился Сигизмунд.

Как потомок Ягеллонов, хотя и по материнской линии, Сигизмунд пользовался большой популярностью у польской шляхты. К тому же его избрание как наследника шведского трона, связанного с Польшей своим рождением и католическим воспитанием под руководством иезуитов, обеспечивало совместные действия Швеции с поляками. При вступлении же на польский престол по условиям pacta conventa он должен был принести Польше в виде подарка не только отказ от любых притязаний на Лифляндию, но и уступить Эстонию.

Поэтому-то Замойский, будучи принципиальным противником династии Габсбургов, предложил кандидатуру Сигизмунда и настоял на избрании его королем, ни минуты не сомневаясь при этом в том, что ему удастся им управлять.

Когда Сигизмунд III ступил на польскую землю и в первый раз встретился с канцлером, то Замойский сразу понял, что обманулся в своих надеждах. Поэтому он спросил сопровождавшего короля подляшского воеводу Прокопа Лесневольского: «Какие немые черти принесли его к нам?»

Тем самым он показал, что сразу понял сложившуюся новую ситуацию.

Сигизмунд, хотя и очень молодой (ему едва исполнилось двадцать один год), приехал в Польшу в качестве обученного иезуитом Варшевицким пылкого поборника большого лагеря, организовавшегося на Западе после Тридентского собора для борьбы с протестантизмом и привлекавшего для этой борьбы монархов, используя для искоренения ереси силу светской власти и призывая к созданию христианской лиги для отражения победоносного натиска турок. При этом данный лагерь был не столько религиозным, сколько политическим, где главенствовали иезуиты под руководством папы. Прообразом и образцом монарха в нем стал испанский король Филипп II, а политическая программа лагеря была представлена и обоснована итальянским иезуитом и кардиналом Беллармино.

Знаменосцем этого лагеря в Польше стал придворный богослов Сигизмунда Петр Скарга, отличавшийся огромной силой убеждения в своих сочинениях и проповедях. Их подборка была издана в 1597 году в «Сеймовых проповедях». В них он предупреждал, что Польше грозит упадок из-за безобразий, причина которых скрывалась в религиозной смуте. При этом, по его мнению, спасение могло прийти только через искоренение ереси, что сделать должен был король, обладающий абсолютной властью. Причем двумя лозунгами, неразрывно переплетавшимися друг с другом, были требования восстановления единства веры и монархии на руинах религиозных и республиканских свобод. Взяв их себе на вооружение, Сигизмунд и ринулся в бой.

Он не мог примирить с этими лозунгами Замойского, который выступал за религиозную и политическую свободу и чувствовал себя при этом, что не соответствовало действительности, достаточно сильным, чтобы остановить разгул анархии. Участие в правительстве Батория не убедило его в том, что попытки реформы системы управления законным путем через сейм будут напрасными. Его не убедил даже провал реформ, представленных им на рассмотрение сеймов в первые годы правления Сигизмунда III, хотя они и ограничивались попытками введения принципа принятия решений большинством голосов при голосовании по избранию короля, которое должно было оставаться в соответствии с римским правом поголовным (viritim). Но с этим король и епископы не хотели соглашаться.

Поэтому между Замойским и королем неминуемо должна была возникнуть неравная борьба, так как король, непреклонный в своем убеждении, имел в возможности распределения вакансий великое средство привлечения к себе сторонников. Он и использовал это средство, чтобы сформировать партию регалистов³⁸², и, отстраняя протестантов и относящихся к нему неприязненно католиков от должностей, учреждений и староств, ослабил Замойского. Сигизмунд III ослабил бы его и переманил к себе его сторонников еще больше, если бы не увлекся австрийской и шведской политикой.

Несмотря на то что Сигизмунд получил польский престол в борьбе с эрцгерцогом Максимилианом, он, не колеблясь, бросился в объятия Габсбургов, на чьей власти в Германии, и прежде всего в Испании, базировался весь католический лагерь. Вместе с ними и с их помощью он вынужден был бороться за сохранение своего престола в протестантской Швеции и, как они это сделали в Чехии и Венгрии, преодолевать религиозную и политическую свободу своих польских подданных. Альянс с Габсбургами стал краеугольным камнем политики короля, укреплению которого способствовал его брак с эрцгерцогиней Анной в 1592 году. Сигизмунда даже не обидело беспрецедентное поведение Филиппа II в отношении неаполитанских денег³⁸³.

Впрочем, Сигизмунд III не был поляком, каковым ощущал себя Сигизмунд Август, и, хотя и являлся потомком Ягеллонов по женской линии, в первую очередь считал себя наследственным королем Швеции, каким он и стал после смерти своего отца в 1592 году. Поддерживая его при занятии польского трона, Замойский совершил грубую ошибку, которую невозможно было уже исправить. Ведь он знал, что Швеция в борьбе за Эстонию и Лифляндию являлась чуть ли не худшим противником Польши, чем Москва, поскольку сама стремилась установить господство на Балтике. Тем не менее Замойский поддался искушению, считая, что за польскую корону Сигизмунд откажется от этого соперничества и уступит Польше Эстонию, чего Сигизмунд, как шведский король, сделать не мог и не хотел.

Для него Польша стала всего лишь опорным пунктом в борьбе за шведский трон и местом, где надлежало искоренить всякую ересь. Желая для этой цели привлечь Габсбургов, но обескураженный оппозицией, с которой он столкнулся в Польше, Сигизмунд уже в первые годы своего правления вступил в переговоры с эрцгерцогом Австрии Эрнестом о предоставлении ему помощи, обещая за завоевание шведской короны предоставить эрцгерцогу польский престол.

Эти договоренности предал соратник Эрнеста австрийский эрцгерцог Максимилиан, который снова установил связи с Москвой. Обнаружив такое, король стал беззащитен перед Замойским, пользовавшимся по данному вопросу поддержкой народа. Уже на сейме 1592 года, получившем название «инквизиционного», король спасал себя от обвинений канцлера декларацией, в которой такую свою политику отрицал.

Когда Сигизмунду потребовалось уехать в Швецию, он для видимости примирился с Замойским и в 1594 году с согласия сейма туда отправился, где в городе Упсала и был коронован. Однако из-за ревностной позиции в отношении католицизма протестантский шведский народ настолько его возненавидел, что он был вынужден вернуться в Польшу, оставив в Швеции своего дядю герцога Седерманландского Карла IX в качестве регента с неограниченными полномочиями.

Тем временем иезуиты во главе со Скаргой взялись за великое дело унии Восточной церкви с Римом. Потеряв надежду на быстрый разгром протестантов, они решили объединить с ним схизматиков, что казалось им делом гораздо более простым. Ведь память о Флорентийской религиозной унии³⁸⁴, впрочем никогда строго не соблюдавшейся, жила в русских землях Литвы и Польши до конца XV века. Сохраняя иерархические отношения с цареградским патриархом, хотя он снова порвал с Римом, и не имея четкого представления о тогдашних отношениях Рима с Царьградом, русины признавали папу верховным главой христианства и не раз посылали к нему послов.

Однако сильное вмешательство Москвы, никогда не признававшей Флорентийскую унию, и женитьба великого князя Литовского Александра Ягеллончика на дочери великого князя Московского Ивана III Елене, приведшая к пропаганде православия в литовском государстве, имели своим следствием то, что в Червонной Руси о Флорентийской унии забыли. Вспышка же Реформации в Польше еще больше оттолкнула русинов от Рима, а идея народной церкви нашла доступ к сознанию просвещенной русинской знати. В результате русинские послы решительно высказались в поддержку Реформации, ведь обряды народной церкви во многом походили на славянскую литургию, а право священников на брак и причастие в обеих формах напоминали Восточную церковь.

Когда же эта идея рухнула, стали множиться различные протестантские секты – кальвинистские на севере и арианские на юге Червонной Руси, а сама Восточная церковь, предоставленная самой себе и брошенная более интеллигентными слоями народа, пришла в невероятный упадок. К концу XVI столетия время протестантской пропаганды миновало и католическая церковь в Польше под влиянием общей католической реакции, исходившей от Тридентского собора, вновь подняла голову и даже завоевала себе более прочное положение по сравнению с тем, какое она занимала раньше. А вот Восточная церковь в пределах Речи Посполитой не смогла найти в себе достаточно сил для подобного возрождения – сказалось отсутствие надлежащего образования, нравственности и дисциплины.

В таких условиях русины вновь начали искать точку опоры в Западной церкви. И первым в Польше, кто начал настаивать на унии, был иезуит Скарга, хотя сначала эта идея нашла противников в самом же ордене. При этом иезуит Гербест справедливо доказывал, что римско-католическая пропаганда принесет церкви и самой Польше большую выгоду. Вопрос, по-видимому, решил Поссевино, который указал Баторию на то, что уния может послужить хорошим средством для того, чтобы одолеть Москву. С тех пор иезуиты и стали пропагандировать унию, сохраняющую за Восточной церковью отдельные обряды и свою организацию.

Данный процесс заметно ускорило возвышение Московской митрополии до патриархата. Патриаршество Русской церкви учредил в 1589 году цареградский патриарх Иеремия II Транос, который одновременно вывел располагавшиеся на территории Польши ставропигиальные³⁸⁵ братства из-под власти епископов, чем только усилил смуту в Русской церкви. Тогда русские епископы после долгих переговоров между собой по инициативе и стараниями епископа Луцкого и Острожского Кирилла Терлецкого, а также епископа Владимиро-Волынского Ипатия Потия разорвали отношения с цареградским патриархом и на Брестском синоде в 1595 году определили условия подчинения Риму.

В них русское духовенство обговаривало, в частности, предоставление права священникам жениться и назначение епископов королем. Однако полное уравнение с духовенством Западной церкви, а следовательно, и предоставление сенаторского достоинства для русских епископов, а также сохранение восточной литургии подразумевало запрет перехода униатов в католичество и требовало поддержки унии авторитетом государства.

Сигизмунд III, ревностно поддерживавший унию, утвердил эти условия. На их основании в том же году делегированные Брестским синодом в Рим Терлецкий и Потий торжественно ее приняли.

Однако, когда в 1596 году на повторном соборе в Бресте дело дошло до окончательного утверждения унии, епископы Львовский и Пшемысленский, находясь под влиянием князя Константина Острожского, который до этого одним из первых поддержал унию, но затем стал упорно мешать ее осуществлению, решительно воспротивились. Поэтому южная часть Червонной Руси осталась верна православию, а в северной ее части началась борьба между униатскими епископами и той частью духовенства, которая унии противилась. При этом униатские епископы ревностно работали над усилением унии, пользуясь в реформе своей церкви помощью государства, которую оно им предоставляло как признанным представителям Восточной церкви. Противники же унии оглядывались на Царьград и Москву и, насколько могли, противодействовали усилиям униатских епископов.

В результате вместо установления религиозного единства Брестская уния привела к расколу русского населения. При этом та его часть, которая осталась верна православию, начала относиться к униатам и поддерживающей их Польше враждебно.

Занятый шведскими делами и унией, король был вынужден поручить охрану южных границ государства гетману. Когда Польша не дала втянуть себя в антитурецкую лигу, которая должна была сокрушить Турцию, Австрия стала изыскивать другие средства и начала подстрекать казаков к нападению на турок и с их помощью развязала в Молдавии опасные конфликты, надеясь, что это выведет Турцию из себя и в конечном итоге подтолкнет ее к войне с Польшей. Эти интриги пресек Замойский, отправив Жолкевского³⁸⁶ против казаков, а себе оставив наведение порядка в Молдавии.

Казаков не удовлетворило постановление сейма 1591 года, и они подняли восстание в районе села Наливайка, сражаясь с русскими князьями, колонизировавшими Правобережную Украину и нападая на дворянские поместья, точнее, на сторонников Брестской унии, в Волыни. Выступивший против казаков Жолкевский разбил их отряды в кровопролитных битвах, в чем ему помогли русские князья, и вернул спокойствие в крае, одновременно стараясь снова привлечь казачество на сторону Польши. Не случайно в 1601 году сейм принял реабилитирующее казаков постановление для того, чтобы иметь возможность использовать их в грядущих войнах.

Замойский же в 1595 и 1600 годах отправился в Молдавию и изгнал из нее посаженных австрийцами господарей, посадив на троне Иеремию Мовилэ и его брата Симиона. Приняв от них клятву в верности и обеспечив им признание Оттоманской Порты, он снова заключил шаткий мир с Турцией.

Среди всех этих событий король снова был вынужден заняться шведскими делами, где герцог Седерманландский Карл IX, стремясь к полной независимости и короне, подавлял католицизм и притеснял сторонников Сигизмунда. Спасая свой шведский трон, в 1588 году Сигизмунд повторно отправился в Швецию, но, проиграв битву под Линчепингом, вернулся в Польшу.

Не имея возможности вести войну в Швеции, он решил навязать ее Польше в Ливонии, отдав ей в 1600 году Эстонию, принадлежавшую Карлу, и поручив венденскому старосте в Ливонии начать притеснять шведов в Эстонии, спровоцировав тем самым нападение Карла на польскую Ливонию. В результате, несмотря на частичные победы Кшиштофа Радзивилла, шведы захватили всю Ливонию за исключением Риги и Динамюнде³⁸⁷.

Таким образом, начался второй акт великой битвы за Балтийское море, окончившийся только во второй половине XVII века явным перевесом скандинавского и немецкого элемента. В 1601 году варшавский сейм для отражения неприятеля, нарушившего границы Речи Посполитой, был вынужден объявить войну, что ни при каких условиях не было бы сделано ради личных амбиций короля. Великий гетман поддержал на сейме войну против дерзкого врага и, несмотря на преклонный возраст, во главе вооруженных отрядов отправился в Ливонию.

В ходе двухлетней кампании 1601 и 1602 годов Замойский выдавил шведов из Ливонии, захватив также их крепости. Когда же в 1605 году они попытались вновь начать наступление, то в славной битве при Кирхгольме Ян Кароль Ходкевич наголову разбил превосходящие силы армии Карла Седерманландского, которая потеряла убитыми 9000 шведов. Таким великим победам Польша была обязана только таланту гетманов и несравненной доблести и выучке солдат.

После победы при Кирхгольме при заключении мирного договора Польша могла добиться всего, что было в ее интересах, то есть полного освобождения от шведов Эстонии и Ливонии. Однако Сигизмунд, жертвуя благом всего польского народа во имя своих личных фантазий, не захотел мириться с Карлом, которого он считал мятежником, что положило начало ужасной для Польши шестидесятилетней шведской войны, ослабившей оба государства и пошедшей на пользу возродившейся и усилившейся России.

Между тем еще в конце XVI века она была настолько слаба, что самые смелые действия против нее казались и были, может быть, возможны.

В 1598 году на трон московских царей взошел конюший умершего и не оставившего после себя потомков мужского пола царя Федора Ивановича Борис Годунов, который, предварительно подослав своих слуг-палачей, умертвил Дмитрия, младшего брата Федора. И вот в 1603 году при дворе знатного польского пана Адама Вишневецкого объявился некий Григорий Отрепьев, блуждавший до этого по монастырям, а затем служивший у казаков, и начал уверять всех в том, что он на самом деле является тем самым царевичем Дмитрием и законным сыном Ивана Грозного, которому удалось уйти от рук убийц, и что теперь он собирается предъявить свои права на московский трон.

Вишневецкий поверил в эти россказни, и вскоре весть об этом разнеслась по всей Польше, после чего папский нунций представил данного Дмитрия королю, на что Замойский лишь, пожав плечами, спросил: «Чья комедия здесь разыгрывается? Плавта³⁸⁸ или Теренция³⁸⁹?»

Однако иезуиты и Сигизмунд, видя в мнимом Дмитрии удобное орудие против Москвы, поддержали Самозванца, используя все свое влияние. В результате ему в Польше поверили не только различные авантюристы в надежде похода на Москву и богатой добычи, но и прежде всего воевода сандомирский Мнишек – магнат, обогатившийся за счет разграбления казны после смерти Сигизмунда Августа, а также его дочь Марина, ставшая невестой Дмитрия.

В 1604 году после исповеди у иезуитов в Кракове и подтвердив свою католическую правоверность, он вместе с вооруженным отрядом поддерживавших его поляков двинулся на Москву, чтобы занять трон Ивана Грозного и по замыслу иезуитов обратить московский народ в католичество. При этом Самозванец ловко воспользовался возникшей у русских неприязнью к Борису Годунову и тем обаянием, какое оказало на темный люд его таинственное появление как истинного младшего сына Ивана Грозного. В 1605 году перед ним, поддержанным после смерти Годунова вооруженным восстанием всего народа, открылись ворота Москвы, и он, сев на московский трон, пригласил к себе Марину Мнишек в качестве царицы.

Неимоверно возгордившись от небывалого успеха, Самозванец начал мечтать и о польской короне, для чего установил контакты с лидерами восстания Зебжидовского и, отплатив Сигизмунду черной неблагодарностью, стал готовить против него большой военный поход. Однако до этого дело не дошло, поскольку его правление оказалось непродолжительным.

После минутного ослепления русский народ потерял веру в Самозванца, и, испугавшись слухов об обращении его в католичество, а также возмущенный надменным поведением сопровождавших Дмитрия поляков, он взбунтовался. В 1606 году под предводительством князей Шуйских в Москве вспыхнуло кровавое восстание, во время которого сам Дмитрий и вместе с ним 2000 поляков были убиты.

В Московском царстве началась страшная смута, в которой поляки играли далеко не почетную роль. Ведь надежда на богатую добычу привлекала на Русь из Польши толпы искавших приключений солдат под предводительством гетманов Яна Петра Сапеги, Романа Рожинского и шляхтича Александра Юзефа Лисовского. Вскоре, собравшись вокруг второго объявившегося Самозванца Дмитрия, они начали вести с вновь избранным московским царем Шуйским кровавую, разорвавшую всю страну войну, отказывая в повиновении собственному польскому правительству, призывавшему их к возвращению домой. В результате Польша пошла совсем не тем путем, который мог бы привести ее к насаждению на Руси польской культуры и ассимиляции Москвы.

Победы, одержанные великим гетманом на севере и юге Речи Посполитой, подняли его значение в глазах народа, но не примирили с королем, который не хотел отказываться от своего политического лагеря и союза с Габсбургами.

В 1595 году у короля родился сын Владислав, которого он после себя стремился обеспечить хорошим наследством, для чего после смерти его матери Анны Австрийской (в 1598 г.) решил жениться снова на ее сестре Констанции. Замойский воспринял это как брошенный ему вызов, а когда папа Климент VIII поддержал намерение Сигизмунда и заранее обещал выдать необходимое разрешение на отступление от практиковавшихся норм, то дошел до того, что направил папе разъяснение, насколько неправильными были его действия.

С 1603 года сеймы превратились в настоящее поле битвы между королем и канцлером. Замойский формулировал свои претензии к королю в так называемых «экзорбитациях» и распространил их на сеймиках среди шляхты, обосновывал свою точку зрения на сеймах и добивался от короля, чтобы тот отказался от своего решения. Но король, не признавая его претензий, требовал послушания его воле. В конечном итоге Сигизмунд настоял на своем и в 1605 году женился на Констанции.

Причины размолвки Замойского с королем крылись, однако, в религиозной конфедерации 1573 года. Дело заключалось в том, что католики Кракова, Вильно, Познани, подстрекаемые против ариан и кальвинистов, разгоняли их собрания и не позволяли им совершать молебны. Протестанты же, будучи не в состоянии добиться от короля наказания виновных, требовали на сейме дополнить конфедерацию положением о том, каким способом надлежит карать подстрекателей к беспорядкам и эксцессам на религиозной почве. Замойский и его сторонники в интересах сохранения общественного порядка поддержали это требование, но король не уступил, и в результате сейм 1605 года никакого решения так и не принял.

В том же году Замойский умер, и на его место пришел ярый католик и основатель городка Кальвария-Зебжидовска к югу от Кракова Зебжидовский, отличавшийся, однако, более кровожадным характером.

Король в своих предложениях по вопросу о работе сеймиков задался целью завести постоянную армию и положить конец срыву сеймов. Однако, когда на сейме 1606 года под угрозой готового вспыхнуть бунта Сигизмунд продемонстрировал готовность пойти на уступки по вопросу о конфедерации, верный своим принципам Скарга в последний момент отговорил его, и сейм из-за протестов протестантов снова разошелся, так и не приняв решения. В результате ситуация так обострилась, что рано или поздно могла разрешиться только в ходе гражданской войны, как это происходило в других странах Запада.

Но когда этой войной всерьез запахло в воздухе, оказалось, что лагерь регалистов был слишком слаб, чтобы принять ее. Его главой был коронный маршалок Сигизмунд Мышковский, ставший за границей сторонником программы воинствующего католицизма и, не забывая о себе, заслуживший титул маркграфа Гонзага. Замойский использовал данный факт против него, представляя это как оскорбление шляхетского равенства, хотя более серьезным оскорблением являлось то, что Мышковский, как, впрочем, и сам Замойский, выбил себе через сейм право на получение фамильного родового имения.

Мышковский не пользовался популярностью у шляхты, как не был ею любим и королевский двор из-за двойной женитьбы короля на представительницах австрийских немцев, ненавидевших иезуитов. Не мог завоевать умы шляхты и краковский каноник Кшиштоф Варшевицкий, который в своем труде «О лучшем состоянии свободы 1598 года» в качестве образца рекомендовал взять деспотизм Филиппа II. Не повлияли на общество того времени и так глубоко потрясшие нас, отличавшиеся глубокой силой убеждения и мастерством слова красноречивые проповеди Скарги, изображавшие тогдашнюю анархию и содержавшие пророчество о предстоящем упадке Польши. Его, как доверенного советника короля, в первую очередь считали причиной зла, и поэтому осуждение им католической монархии, содержавшееся в его проповедях, не находило достаточного отклика.

Таким образом, не только протестанты и схизматики, такие как Януш Радзивилл, Ян Гербурт и Станислав Стадницкий, но и множество католиков решились на открытый бунт против короля. Во главе же всех этих бунтарей встал не кто иной, как Зебжидовский.

Однако не все сторонники Замойского пошли за ним, так как против него выступил соратник Замойского Станислав Жолкевский, получивший после смерти своего боевого товарища гетманскую булаву. При этом два товарища и ученика Замойского оказались в противоположных лагерях. Один хотел скинуть короля с трона, а другой, наоборот, укрепить его на нем, но оба были согласны с политикой, какую им завещал Замойский. Не был готов поддержать программу короля и регалистов и Жолкевский.

Этим и объясняется весь ход бунта. Не чувствуя после смерти Замойского никаких препятствий, сандомирский воевода Николай Зебжидовский, Януш Радзивилл, Ян Гербурт и Станислав Стадницкий воспользовались общей неприязнью народа к королю, провозгласили себя вождями шляхты и, скрывая свои личные мотивы и обиды, созвали ее на съезд в Стенжице, который они затем перенесли в Люблин, а позже в Сандомир. Эти массовые съезды шляхты были свидетельством общей недоброжелательности по отношению к королю, но одновременно они показывали и полную ее неспособность к решительным действиям. Ведь шляхта собиралась вовсе не для того, чтобы лишить Сигизмунда короны и подчиниться новому сильному правителю, а только для того, чтобы выплеснуть громкими криками то, что у нее накопилось, и облегчить свою душу. Дело закончилось написанием жалоб или, лучше сказать, претензий, которые и были направлены королю.

Среди множества незрелых и неисполнимых требований все же нашлось одно, ясно раскрывающее нам главный мотив неанархических предводителей, побудивших шляхту к бунту. Они потребовали, чтобы король удалил от двора чужеземцев и иезуитов, а вместо них создал постоянный приближенный к монарху совет, состоящий из трех избранных сеймом сенаторов. Причем предводители бунта, выдвигая данное требование, несомненно, считали, что эти места достанутся именно им.

Перед лицом всеобщего возмущения шляхты, не чувствуя сильной поддержки со стороны регалистов, Сигизмунд со своими сторонниками выказал ложное смирение, созвал шляхту на съезд в Вислице, одобрил все существовавшие в то время анархические законы, торжественно заверив, что он и не думал их нарушать, и даже поклялся, что в своей внешней политике будет следовать предложениям сенаторов.

Такое поведение короля повлияло на лучших последователей политики Замойского – Жолкевского, Потоцкого и Сенявского. Как добропорядочные граждане, они принесли в жертву свои обиды на короля во имя общественного блага, встали во главе одиннадцати тысяч отборных рыцарей и решили защищать от нападений бунтовщиков не политику Сигизмунда и его лагеря, а саму королевскую власть, чтобы оградить ее от всеобщей смуты, по крайней мере, до лучших времен. В результате, следуя их примеру, здоровая и большая часть народа отказалась от восстания.

С остальными король долго пытался примириться и договориться. Но в 1607 году они отказались ему подчиняться и объявили междуцарствие. Тогда ему пришлось обратиться за помощью к Жолкевскому, который догнал восставших возле Гузова и в кровавой сече их полностью рассеял.

В других местах везде победа королей в гражданской войне приводила к усилению королевской власти, к абсолютизму и часто даже террору. Однако победа под Гузовом не принесла таких результатов. Там погибли нарушители спокойствия и виновники бунта, а победили люди, служившие порядку и делу народной политики, которые подавлением бунтовщиков придали этому делу большую силу. Тем не менее победители не желали жестокого наказания повстанцев и образования сильной власти. Ведь Жолкевский и его сторонники боялись правления Сигизмунда едва ли не больше, чем бунтовщиков.

В результате первая серьезная попытка восстановить монархию, которую начал еще Баторий, истребив воров и предателей, а после его преждевременной кончины, не отступая перед угрозой гражданской войны, хотел продолжить Сигизмунд III, потерпела неудачу. Королю пришлось простить мятежников, а на сеймах, прошедших в 1608 и 1609 годах, был установлен принцип свободных выборов и четко определено право в отказе от повиновения королю.

Такой небольшой беспорядок, как бунт, не только не представлял для Польши опасности, но и мог стать самой лучшей отправной точкой для новой жизни и наведения порядка в Речи Посполитой. Только ошибочное решение вопроса о восстании, поражение бунтовщиков и, несмотря на это, оставление нетронутой анархии обернулось для страны громадным несчастьем. Позже весь ход восстания был забыт, и остался только один вопрос – если Сигизмунд III, победив бунтовщиков, не ликвидировал анархические законы, а, наоборот, одобрил их и признал данные законы благотворными, то кто после этого осмелился бы на них покуситься? Так что если при дальнейшем нашем повествовании нам все же придется осуждать восстание, то мы будем иметь в виду не сам бунт, а его роковые последствия.

Когда король склонился перед «золотой вольностью» шляхты, иезуиты тоже не выдержали и отвернули от политического знамени, которое они столь смело поднимали и с таким талантом несколько десятилетий защищали. Иезуиты поняли, что, продолжая дальше призывать к монархии, они только компрометируют короля и навлекают на себя упреки, а также возмущение недалеких и любящих себя шляхтичей. Им было ясно, что католицизм уже победил и для достижения полного влияния на весь народ лучше послужит возвеличение шляхетской вольности, чем абсолютной власти. Ни минуты не колеблясь, иезуиты в новых выпусках «Сеймовых проповедей» Скарги опубликовали громкую проповедь о монархии и, выступая перед взволнованной шляхтой, стали уверять, что никогда не призывали к установлению абсолютной власти, а, наоборот, ратовали за шляхетские вольности. От этого оставался всего лишь один шаг до выдвижения лозунга о том, что католическая церковь является лучшим хранителем этой свободы.

Мы рассматриваем период постоянного внутреннего упадка Польши, только начиная с бунта Зебжидовского. При этом следует отметить, что недостатки в управлении, конечно, уже явно давали о себе знать еще во времена Сигизмунда I. Однако при последних двух Ягеллонах еще не было законов, которые являлись бы легальным препятствием на пути реформы управления государством. Напротив, при Ольбрахте и Александре существовали законы, весьма пригодные для построения управленческой системы. Их требовалось лишь дополнить и претворить в жизнь.

А вот позднее, точнее с 1573 года, Польша имела уже пагубные законы, которые делали нормальное управление в принципе невозможным. В отношении же полного жизни и смысла народа они оставались мертвой буквой, которая при Батории практически утратила свое значение, а при его преемнике могла окончательно лопнуть как мыльный пузырь. Однако бунт Зебжидовского вновь возвысил эти вредные законы и вдохнул в них жизнь, наложив неизгладимый отпечаток уже не на сборники законов, а на сердца и умы всего народа.

Бунт создал общее убеждение, что эти законы хороши и благотворны и только они обеспечивают счастье и будущее страны. Восстание окончательно замедлило сердцебиение организма, составлявшего Речь Посполитую, и превратило ее тело в труп, который сам по себе уже не мог развиваться, то есть жить и мыслить.

С тех пор внезапные события и бедствия оживляли этот организм, иногда даже удачно, но оживить его полностью не смогли. Польша безвозвратно упустила два великих исторических шанса, дававшие возможность установления сильной власти и дальнейшего развития. И такими шансами были Реформация, а затем католическая реакция. В результате страна вынуждена была в течение целых двух веков ожидать нового исторического импульса, каким оказалась только Французская революция.

Теперь необходимо внимательно присмотреться к той политической теории, которая, будучи основанной на законах 1573 года, а затем подтвержденной и дополненной на сеймах после бунта, на два столетия стала единственным обязательным и непоколебимым законом. В ее буквальном смысле это была теория величайшего равенства и свободы граждан. Это был идеал, ошибка которого заключалась лишь в том, что он и сама его идея были на деле неосуществимыми. В действительности все выглядело совсем по-другому.

Существовало определенное число государств и воеводств, которые были объединены в одном союзе – Речи Посполитой, где высшим органом являлся сейм. При этом отдельные государства не утратили своей самостоятельности. Они высылали на сейм своих депутатов (послов), снабжая их обязательными для исполнения инструкциями, в результате чего сейм становился конгрессом уполномоченных отдельных государств, где решение могло быть принято только при единогласном голосовании.

Сейм пользовался верховной властью в законодательных, судебных и административных вопросах, и его полномочия ничем не ограничивались. Однако для исполнения своих решений он не мог избирать никакую комиссию и назначать какой-либо исполнительный орган власти, поскольку, очевидно, подразумевалось, что такая власть, хотя и республиканская и избранная на сейме, могла нарушить шляхетскую свободу. При этом опасались, что долго длящийся сейм мог захватить власть и стать опасным. Поэтому он не должен был продолжаться более шести недель и собирался, за исключением экстренных случаев, только раз в два года.

Однако необходимо было иметь кого-нибудь, на ком лежала бы ответственность за ход государственных дел. И таким лицом, по древнему обычаю, являлся король. Король отвечал за все, что происходило. Он должен был все устраивать, со всем справляться и покрывать государственные расходы за счет доходов от коронных имений, и прежде всего своего личного имущества, и только в экстренных случаях требовать от сейма введения налогов. В принципе в руках у короля была сосредоточена вся исполнительная власть, но он мог воспользоваться ею во зло или как орудием для установления своей абсолютной власти. Поэтому эту его власть настолько ограничивали, что фактически ее отбирали. Король не должен был ничего предпринимать, особенно в дипломатических делах, без совета сенаторов.

Второй контроль за деятельностью короля осуществляли великие коронные и литовские сановники, в первую очередь канцлеры, подскарбии и гетманы. В то же время ни один из них в отдельности, ни все они вместе не могли ничего предпринимать без короля. Однако каждый из них имел право отказать в повиновении монарху, если считал, что король действует противозаконно. Поэтому они занимали свои должности пожизненно на принципе несменяемости.

Король также пользовался своим саном только пожизненно и избирался поголовно всей шляхтой, чтобы он не забывал, что получил свой сан по воле народа, а наследственность при занятии трона не угрожала свободе.

Третий контроль за деятельностью короля осуществлял сейм, который мог отменить и объявить недействительным любое его решение. Наконец, четвертым и последним контролером действий короля и сейма являлся каждый шляхтич, так как он мог отказать королю в повиновении, а заседания сейма сорвать, применяя так называемое liberum veto³⁹⁰, о котором будет сказано позднее.

Излишне напоминать, что такое политическое устройство, стеснявшее короля и еще более сейм, было создано только для того, чтобы эти два органа в случае возникновения попытки стеснения свободы всегда взаимно нейтрализовали друг друга. Если бы еще при этом, по крайней мере, каждое воеводство имело хорошо организованное государственное управление со своим правительством, то это было бы не так страшно. Но такого политического устройства не существовало, поскольку на воеводских сеймиках основу их работы опять-таки составлял принцип единогласного принятия решений, в результате чего всего лишь один шляхтич мог сорвать то или иное решение сеймика, как, впрочем, и сейма.

Окончательное принятие принципа единогласия в 1589 году явилось смертным приговором для любой более глубокой реформы в области права, судопроизводства, финансов, армии или администрации. Ведь всякая, даже хорошо продуманная реформа по природе вещей неизбежно нарушает чьи-либо интересы и вызывает чье-нибудь сопротивление. А такое сопротивление из-за принципа единогласия никто не в силах был сломить. Поэтому уже в конце XVI века все законодательство, некогда справедливо являвшееся гордостью Польши, начало безвозвратно приходить в упадок. Правда, увеличилось число сеймовых конституций. Но они представляли собой разрозненные постановления, которые были продиктованы сиюминутной потребностью, да к тому же поверхностными по содержанию, а также все более запутанными и непонятными по своему отрывочному изложению.

И все же со второй половины XVI века польское право вступило на новый путь развития, все более используя плоды пробудившегося изучения римского права и вбирая в себя его принципы. Причем большим импульсом для этого послужил ставший к тому времени уже знаменитым труд Якуба Пшилуского. Право стало предметом научного исследования и обработки. Однако из-за отсутствия надлежащим образом действовавшей законодательной власти все эти усилия не дали желаемых результатов – принцип единогласия сделал невозможным всякое изменение к лучшему.

Современники хорошо чувствовали это. И если они, отстаивая «золотую вольность» как идеал, благодаря которому, по их мнению, Польша возвышалась над всеми народами, выдумали позднее такую нелепицу, как поговорку «Польша безнарядьем стоит» (то есть держится на неурядице и путанице), то нетрудно догадаться, что «золотая вольность» служила лишь прикрытием, скажем прямо, частных материальных интересов.

«Золотая вольность» позволяла уклоняться от исполнения обязанностей по отношению к отечеству, от призыва в армию и уплаты налогов, а также расхищать остатки государственной казны. Она делала невозможным всякий порыв к более возвышенным целям и стремление к идеалам, а также вести наступательную войну, каковую нельзя себе представить без пожертвования жизнью и имуществом. Вот и получается, что поляков губили не идеалы, а эгоизм.

Мы еще вернемся к этому замечанию, когда станем рассматривать историю XVIII века. Теперь же постараемся понять, действительно ли «золотая вольность» являлась подлинной свободой?

Если истинная свобода заключается в том, чтобы каждый гражданин в рамках закона мог свободно передвигаться, мыслить и действовать, чтобы большинство народа могло заявить о своих политических пристрастиях и при помощи хорошего правительства их осуществить, то такой настоящей свободы Польша в XVII веке уже совершенно не знала, а ее прославленная «золотая вольность» оказывалась на деле жесточайшей неволей.

Из опасения потерять себя она стесняла любую более смелую мысль, будь то на словах или в письме, ввела страшнейшую цензуру, которая убила историю и всегда неприятную для отдельных личностей историческую истину, поддерживая только смешные и плоские панегирики. «Золотая вольность», убедив себя, что католицизм является ее оборонительным средством и щитом, проявляла нетерпимость к иноверцам, считая их опасным элементом не для государства и общественного порядка, а для того однообразия мысли, каковое являлось условием этой свободы. «Золотая вольность» ненавидела всякого, кто по своему характеру или уму, способности мыслить по-новому осмеливался подняться над массами. Такого человека она свергала с его высоты, проходя рубанком по всему обществу, ставя на нем печальную печать духовного равенства, то есть посредственности, и до цинизма развивая материализм.

«Золотая вольность» была прежде всего свободой для шляхтичей и, следовательно, привилегией для одного сословия, неся в себе унижение городов и неволю для сельского люда. Направленные против них вредные законы, принятые в 1565 и 1567 годах при Сигизмунде Августе, уже принесли свои плоды, о чем будет сказано ниже.

Контроль за доходами и расходами со стороны воевод и старост, возможно, и был желательным, но, к сожалению, стал источником злоупотреблений и притеснений. Запретив горожанам приобретать земельные угодья, шляхта не только покупала в городах недвижимость, но и выводила ее из-под городской юрисдикции. Эти так называемые «юридики»³⁹¹, нарушая городское самоуправление, были источником возникновения величайшего смятения в городах. Более того, опираясь там на свои владения, шляхта получила над горожанами почти такую же власть, как и над своими крепостными крестьянами.

Между тем, с тех пор как Сигизмунд III перенес свою резиденцию в Варшаву, некому было уже и защищать интересы городов. Краков, совершенно обезлюдевший и пришедший в упадок, так и не смог воспользоваться своими привилегиями и правами. Его депутатов едва допускали на сейм для подписания актов избрания короля. Зато не имевшая никаких особых прав Варшава быстро поднималась.

Сельское же население в отношении своих панов совершенно утратило защиту со стороны закона и лишилось личной свободы. Шляхтич, владевший хотя бы одной деревенькой, пользовался в ней правом жизни и смерти, преследовал беглых крестьян и прикреплял их к своей земле.

В крепостных шляхтичи видели всего лишь рабочую машину, на которую накладывали столько панщины, сколько могли выдержать ее физические силы. И в целом свойственная полякам мягкость характера, старые патриархальные обычаи и, наконец, христианская религия были единственной защитой крестьян, совершенно «покинутых» законом.

Правда, был и другой способ защитить себя – бегство от плохого пана к хорошему. Ведь там, где речь шла о личной выгоде, о рабочей силе для своих фольварков, паны не были солидарны. Те, кто колонизировал пустоши, без всяких вопросов принимали беглых из других имений и на годы освобождали их от податей, предотвращая тем самым возврат к бывшим хозяевам. Не случайно на сеймах раз за разом принимались законы о преследовании беглых крестьян, грозившие суровыми наказаниями, но постоянно повторявшиеся эти постановления только показывали, насколько далеки они были от исполнения.

При этом «золотая вольность» под лозунгом равенства готовила страшную неволю не только для крестьян, но и для самой шляхты. Ведь столь декларируемое безусловное равенство не могло быть осуществлено в действительности, так как для этого не имелось экономических условий. Ведь в исключительно сельскохозяйственной стране, осуществлявшей в широких масштабах колонизацию, неизбежно должны были возникать и соединяться в одних руках громадные земельные владения. У владельцев же этих имений скапливались столь огромные материальные средства, что каждый из них держал в полной материальной зависимости от себя толпы окрестных мелких размножившихся шляхтичей.

Если бы этим магнатам гарантировалось участие в работе правительства, если бы, по крайней мере, они сами объединились и сформировали свой собственный легальный кабинет, то, может быть, Польша и имела бы очень хорошую и, во всяком случае, энергичную власть аристократов. Но сейм и сеймики с их принципом единогласия для того и существовали, чтобы сдерживать любого магната в его наилучших стремлениях и не дать им объединиться, натравливая их друг на друга. А вот если такой магнат начинал действовать на поприще анархии, если он провозглашал себя защитником свободы или из-за оскорбленного честолюбия, ради корысти и мести хотел сорвать работу сейма или унизить короля, то шляхта вставала за него грудью. Причем законы предоставляли ему полную свободу действий.

Несмотря на принцип гражданского равенства и лозунг «Шляхтич на огороде равен воеводе», польская шляхта в XVII веке утратила подлинное влияние на государственные дела и перестала быть самостоятельным политическим фактором. С тех пор в Польше во всем стала заправлять олигархия.

В рамках закона ни король, ни один благомыслящий гражданин не мог ничего сделать. Мы говорим «в рамках закона», поскольку пагубное законодательство того времени не позволяло предпринять ничего действенного и благотворного на благо родной страны. Отсюда вытекало естественное следствие – те исключительные люди, которые не подверглись общей испорченности и продолжали еще думать о благе и спасении народа, могли развивать свою деятельность только вне рамок обязательных для исполнения законов и видели свою первейшую задачу в их уничтожении и насильственной перекройке.

Это было несказанно грустное явление, когда лучшим гражданам приходилось становиться величайшими анархистами. Такая анархия, вытекавшая из самого устроения Речи Посполитой и ее основных законов, создала себе известную постоянную форму, к которой обыкновенно прибегала, – конфедерацию. Это был добровольный, явный и подтвержденный присягой союз граждан, ставивших перед собой какую-либо крупную цель «для блага отечества». Когда же они видели, что в рамках действующих законов ее достичь невозможно, то на время их отменяли и образовывали отдельное самостоятельное конфедератское правительство.

Такое правительство состояло из сейма, где вопросы решались большинством голосов, и энергичной исполнительной власти во главе с маршалком конфедерации. При этом каждая конфедерация старалась втянуть в свой союз все земли и всех граждан, стремясь прежде всего занять место при короле, то есть установить над ним контроль, если только ее целью не являлось свержение короля и лишение его трона.

Если бы конфедерация могла сохраняться постоянно, то Польша не страдала бы от отсутствия дееспособного правительства. Ведь всем, что сделала Польша хорошего в XVII и XVIII веках, а именно отпору нападений извне, она обязана временным конфедерациям, основывавшимся во имя благородной цели и действовавшим с разумным мышлением.

Вместе с тем следует учитывать, что конфедерацию мог основывать не только король и сейм, но и каждый гражданин, что против конфедерации, стремившейся к проведению реформ Речи Посполитой, могла встать и становилась другая конфедерация, которая, руководствуясь благими намерениями, но пребывая во вредных заблуждениях, была готова бороться за сохранение «золотой вольности» и уродливых законов. Конфедерацию в любую минуту мог, наконец, основать оскорбленный в своем честолюбии магнат или даже явный изменник своему отечеству. И если такой человек умел ловко прикрывать свои замыслы фразами о свободе и выдавать себя за ее защитника, имея при этом многочисленных клиентов, то он всегда находил посредственных людей, грудью становившихся за него и помогавших ему в уничтожении всякой здравой мысли. Поэтому нет ничего удивительного в том, что именно конфедерация окончательно сгубила Польшу.

Пагубный компромисс, с помощью которого бунт был окончательно подавлен, уничтожил уважение к власти, в зародыше заглушил любую идею о проведении внутренних реформ, откуда бы она ни происходила – от шляхтичей или от короля, и явился признаком полного внутреннего разложения. Однако во внешней политике в первое время каких-либо изменений не наблюдалось.

Польша сохранила свое важное положение в Европе и еще была способна его усилить, найдя в своей внешней политике исходный пункт для проведения внутренней реформы. Ведь войны последних двадцати лет уже настолько приучили народ к военному ремеслу, что он не мог сразу перестроиться. К тому же бунт заметно увеличил число желающих найти в войне способ заработать себе на жизнь и точку приложения своих усилий. Более же здравомыслящие люди, видя, что пути во внутренней политике для них закрыты, стремились в военном психозе потопить воспоминание об испытанном ими разочаровании и предчувствие близкого упадка страны.

Польша была буквально наводнена польскими и иностранными мужественными солдатами, отличавшимися своим военным опытом и искусством, имела немало боевых отрядов казаков, а также много испытанных командиров. И все это жаждало войны. Этим и воспользовался Сигизмунд, который сразу после подавления бунта продолжил свою прежнюю политику и развязал войну сразу по трем направлениям – с Московией, Турцией и Швецией.

Надо отметить, что тогда поляки часто одновременно вели борьбу со всеми тремя противниками. И если с одним из них и заключалось временное перемирие, то только для того, чтобы собрать и направить большие силы против двух других.

Начало положила война с Московией, чему благоприятствовал ряд обстоятельств – прекращение династии, создавшей Московское княжество, честолюбие и соперничество между боярами, с которыми не мог справиться новый, избранный в 1606 году царь Василий Шуйский, гражданская война Шуйского со вторым Самозванцем Дмитрием, поддерживаемым польскими авантюристами и которого Марина Мнишек признала чудесно спасшимся первым Дмитрием и своим мужем.

Все это привело Москву на самый край пропасти, и спасти ее от гибели могла только новая сильная династия. Однако среди общей смуты и взаимной зависти бояр было не похоже, что такая династия могла выйти из среды самого московского народа. Поэтому положить конец раздорам решила Польша, вознамерившаяся посадить на царский трон представителя династии Ваза.

План Сигизмунда, заключавшийся в занятии московского трона, к чему поляков призывали сами русские бояре, мог открыть доступ для оказания широкого культурного влияния Запада на бескрайние северные просторы и положить конец дальнейшим кровопролитным боям между двумя государствами, способствуя их постепенному сближению. При этом король прежде всего заботился о религиозной католической пропаганде, к которой его подталкивали иезуиты. Но эта пропаганда не должна была носить политический характер, поскольку ни одно правительство в Москве, пусть даже польское, не могло отречься от православия, сплачивавшего и составлявшего силу этого государства.

Но не все в Польше именно так понимали задачи польской политики в отношении Москвы. Значительная часть солдат, отправившаяся в Москву вместе с Дмитрием Самозванцем, а после его убийства сплотившаяся вокруг Лжедмитрия II, видела в войне единственную возможность завладеть богатой добычей. Поэтому когда Шуйский заключил с Карлом IX, лишившим Сигизмунда его трона в Швеции, союз, а шведы послали Москве подкрепления, то это послужило поводом к войне.

Едва она началась, пришла пора принятия важных решений, сопряженных с непредсказуемыми последствиями. Когда король осадил Смоленск, Жолкевский во главе шеститысячного польского отряда разбил в 1610 году возле деревни Клушино превосходящее по численности войско Шуйского и поддерживавших его шведов и, не встречая сопротивления, подошел к стенам Москвы, отогнал от них Лжедмитрия II с Мариной и привлек на свою сторону бывших с ними поляков. Тогда московские бояре собрались на так называемую «думу» – род сейма, свергли ненавистного им Шуйского с трона и выбрали вместо него своим царем сына Сигизмунда III молодого Владислава. Затем они призвали Жолкевского в Москву и обговорили с ним условия избрания Владислава, согласно которым новый царь должен был уважать православие и права бояр, ввести польский правовой принцип «neminem captivabimus»³⁹², заключить союз с Польшей и покончить с Лжедмитрием.

Шуйских выдали Жолкевскому, а затем посольство московских бояр явилось в королевский лагерь под Смоленском с просьбой дать им в цари Владислава. Это, несомненно, был момент, решавший судьбу не только Москвы, но и Польши. Однако Сигизмунд безвозвратно упустил его. Условия, поставленные боярами и предоставлявшие свободу православной церкви, показались ему неприемлемыми, а собственный сын в качестве царя в этом отношении не возбуждал у него доверия.

Возможно, в этом он был прав. Ведь поляки издавна стремились к союзу с Москвой, ссылаясь на пример Ягелло. Однако трудно было сравнивать языческую Литву, искавшую спасения в Польше, с Московией XVII века, сильной своим государственным сознанием и своей отдельной религией. Будучи династически соединенной с Польшей, она неизбежно надежно привязала бы к себе русские земли, уже принадлежавшие полякам. К тому же если бы Владислав унаследовал царский престол и захотел бы на нем остаться, то ему пришлось бы принять православие и проводить дальше московскую политику.

Таким образом, Польша, вероятно, ничего не выигрывала от того, что одна ветвь династии Ваза правила бы в Московии, тогда как другая царила бы в Швеции. Следовательно, нельзя строго винить Сигизмунда за то, что, несмотря на заклинания Жолкевского, он отправил боярское посольство назад ни с чем. Труднее понять его решение взять Смоленск, силой оружия покорить Москву, а после самому занять московский трон и насильно проводить пропаганду католицизма.

Однако королю удалась только первая часть задуманного. В 1611 году Сигизмунд действительно взял Смоленск, и тогда в Москве вспыхнула гражданская война, исключившая любую возможность оказания сопротивления внешнему врагу. Но король не привык торопиться. Только тогда, когда польские войска, недовольные затягиванием с выплатой жалованья, начали составлять конфедерации и возвращаться в Польшу, король Сигизмунд в 1612 году, не обращая внимания на неприятеля, двинулся с небольшой армией на Москву.

Когда же он очутился под ее стенами, не застал уже Москву во власти поляков. Польский гарнизон в Кремле, осажденный народом, грозно вставшим под предводительством Минина и Пожарского в защиту своей независимости, вынужден был капитулировать. В результате Сигизмунду, упустившему единственную удобную минуту, ничего не оставалось, как со стыдом вернуться в Польшу.

В 1613 году Земский собор в Москве избрал царем семнадцатилетнего Михаила Романова, находившегося по женской линии в родстве с Иваном Грозным. В 1616 году новый царь осадил Смоленск.

Тогда Сигизмунд отправил Владислава с сильным войском под командованием гетмана Ходкевича за московской короной. Одновременно к полякам присоединились 20 000 казаков под предводительством Конашевича-Сагайдачного³⁹³. Но было уже поздно – хотя Смоленск удалось отстоять, а в 1617 году поляки взяли Дорогобуж и Вязьму, московский народ более не обратил своих взоров на Владислава. Оскорбленный в своих религиозных чувствах, он использовал польский натиск только для того, чтобы примирить свои внутренние распри и поставить над собой новую династию Романовых, которая, снова организовав страну, должна была возобновить политику Ивана III и Ивана IV и с такой же настойчивостью, но большей проницательностью направить ее против Польши.

Вначале Михаил Романов, потерпев поражение от Владислава и наблюдая его уже под стенами Москвы, в 1618 году позволил склонить себя к заключению перемирия, но только на шестнадцать лет. При этом на основании данного перемирия Северская, Черниговская и Смоленская земли остались за Польшей.

Между тем война с Московией обнажила внутренний кризис Польши. Его вызвал поход польских панов вместе с Самозванцем, втайне поддержанным королем, вслед за которым последовал и сейм, когда вознамерился вернуть Смоленск, являвшийся польскими воротами к Москве, и когда открылись перспективы захвата московского престола. Однако установленных сеймом податей не хватало на содержание наемных солдат, которые из-за этого оставили поле боя, что не позволило достичь поставленных целей войны. Но и это еще не все. Солдаты, вернувшиеся в Польшу, грозно требовали выплаты им задержанного миллионного жалованья, образовывали конфедерации и захватывали поместья, принадлежавшие короне и духовенству. Под таким нажимом в 1613 году сейм пошел на установление небывалых до той поры больших налогов, которых, если бы они были приняты ранее, с лихвой хватило бы на победоносное ведение войны. С тех пор такая картина повторялась почти при каждой войне, но это не отпугнуло Сигизмунда от дальнейших военных действий.

Война Польши с Турцией и тогда не имела непосредственной и неизбежной причины. Ведь обе стороны, не нарушая интересы друг друга настолько, чтобы прибегать к кровавой борьбе, могли выиграть от нее лишь немногое и поэтому с незапамятных времен находились в мирных отношениях. Причины их разрыва пришли извне.

Первой причиной являлись казаки, от которых Турция терпела не меньше, чем Польша от татар. Казачий гетман Конашевич, энергичнее всех поддержавший своим войском Владислава в его походах на Москву, в 1615 году сжег два главных турецких торговых города на Черном море – Трапезунд и Синоп. До этого турки долгое время терпеливо сносили казачьи набеги, жаловались Польше, требуя усмирения казаков и грозя войной. Но до боевых действий не доходило, так как Польша не скупилась на обещания и, в свою очередь, жаловалась на татар, громко требуя прекращения их грабительских нападений.

Второй причиной обострения отношений между Польшей и Турцией стала Молдавия, являвшаяся поочередно то турецким, то польским протекторатом с явным преимуществом Турции. Польские паны предпринимали в эту страну самовольные, обычно печально заканчивавшиеся походы, такие как Стефана Потоцкого в 1612 году, Михала Вишневецкого и Самуила Котецкого в 1616 году. В результате зазря тратились лучшие силы, которые, если бы их удалось дисциплинировать и поставить на службу государству, могли бы обеспечить Польше выход к берегам Черного моря.

Во все это вмешивалась Австрия, стремившаяся впутать в войну с Турцией своего союзника Сигизмунда или, по крайней мере, перенацелить на Польшу, постоянно угрожавшую Габсбургам, грозную турецкую мощь. И это ей вполне удалось.

В то время в Чехии вспыхнула Тридцатилетняя война, в которой могуществу Габсбургов угрожали протестантские государства и народы. В таких условиях Австрия могла не для себя, а для дела католицизма потребовать от Сигизмунда помощи, какую ей польский король на основании заключенного с императором Матвеем³⁹⁴ еще в 1613 году наступательного и оборонительного союза, направленного в том числе против собственных бунтовщиков, и предоставил, отвлекши на себя от Австрии ее самых грозных врагов – Турцию и Швецию.

Первоначально король позволил только осуществлять набор польских солдат под знамена Габсбургов. И десять тысяч храбрых польских авантюристов и казаков под предводительством литовского шляхтича Александра Юзефа Лисовского явились на призыв императора и выступили против трансильванского князя Бетлен Габора, стоявшего во главе венгерской оппозиции и начавшего под опекой Турции вести кровопролитные бои с императором. К тому времени он вместе с взбунтовавшимися чехами осадил Виден.

Войска под командованием Лисовского в битве при Гуменне нанесли Бетлену поражение и заставили его отойти от Видена. Однако эта польская помощь австрийцам под Виденом явилась явным нарушением последнего мирного договора, подписанного Польшей с Турцией в 1617 году в местечке Яруга, по которому поляки обязывались соблюдать нейтралитет в отношении Трансильвании и Молдавии.

Чаша недоразумений переполнилась, и началась война, где первой жертвой в кровопролитной битве под Цецорой в 1620 году брошенный на произвол судьбы казачьим войском, которое он сам создавал и обучал, пал великий гетман Станислав Жолкевский, от которого отвернулись и сейм, и «золотая вольность», столь страстно защищавшиеся им. Мелкие гетманские отряды, не поддержанные вовремя подкреплениями, окруженные превосходящими силами турок и татар и смешавшиеся из-за паники и отсутствия дисциплины в некоторых из них при переправе через Днестр, полегли на полях под Цецорой геройской смертью все до единого. Но это было лишь своеобразной прелюдией к дальнейшей борьбе.

В следующем году на пути бесчисленных басурманских орд, выступивших на завоевание Польши во главе с самим султаном Османом II, на полях Хотина встало 32-тысячное польское войско под командованием Яна Кароля Ходкевича, которого после его кончины сменил Станислав Любомирский, и 40 000 казаков под предводительством Конашевича-Сагайдачного. Не будучи в состоянии устоять в открытом поле перед численно превосходящим неприятелем, поляки окопались в большом лагере и в течение сорока дней отражали яростные атаки турок, делая против них постоянные вылазки. Удержавшись на занимаемых позициях, они причинили противнику значительный урон и, в конце концов, нанесли ему тяжелое поражение. Трудно представить себе что-то более героическое, чем те страшные бои, после которых Польша возле своей границы продиктовала непобедимой до той поры Турции: «До этой черты, но не дальше!» – и принудила ее к возобновлению прежнего мира.

Однако из-под Хотина польское войско было вынуждено поспешить на север, в Лифляндию. Победа в славной битве при Кирхгольме, плодами которой из-за бунта Зебжидовского воспользоваться Польше так и не удалось, не привела к окончанию войны со Швецией. Швеция, используя занятость польских войск в войнах с Московией и Турцией, дважды (в 1608 и 1617 гг.) предпринимала наступления и сумела захватить несколько крепостей. Но затем они были отбиты поляками. При этом обе стороны вели боевые действия довольно лениво: поляки – из-за недостатка сил, занятых в других местах, а шведы – из-за отсутствия большого интереса, поскольку ими руководило лишь стремление удержать Сигизмунда от интриг в самой Швеции и принудить его к окончательному отречению от шведской короны.

Теперь же ситуация в корне изменилась. В момент начала Тридцатилетней войны на шведском троне сидел молодой и амбициозный сын Карла IX Густав Адольф, желавший как можно скорее вмешаться в эту войну для защиты северогерманских протестантов и строивший смелые планы о победе над Габсбургами и завладении императорской короной. Сигизмунд же, будучи союзником Габсбургов, носивший титул шведского короля и постоянно думавший о возврате утраченной шведской короны, был для Густава заклятым врагом, которого требовалось непременно убрать с дороги, принудить к отречению от титула и притязаний на шведский престол.

Поэтому, собрав все силы и используя то, что польское войско было занято в битве под Хотином, Густав Адольф в 1621 году напал на Лифляндию, взял Ригу и Динамюнде, вторгся в Курляндию, занял Митаву и, заключив перемирие с гетманом Кшиштофом Радзивилл ом, как победитель предложил мир с условием, чтобы Сигизмунд отрекся от своих прав на шведскую корону.

Но Сигизмунд, поддерживаемый в своих планах императором, для которого важно было отвлечь Густава действиями против Польши и отвратить его от Германии, обольщаемый обещаниями о помощи испанского флота в Балтийском море, с еще большим упорством стал держаться за свои права и поэтому гордо отверг предложение мира, начав войну. В 1626 году Густав Адольф по договоренности с прусским герцогом оккупировал территорию королевской Пруссии, за исключением Гданьска и Торуни. В последовавшие годы, а именно в 1627 году под Хаммерштайном ив 1628 году под Тшцяной, гетман Станислав Конецпольский нанес ему поражения, но окончательно изгнать из Пруссии не смог. В 1628 году шведы уничтожили флот Сигизмунда, после чего Густав Адольф, находясь в Пруссии, снова предложил заключить мирный договор.

Под влиянием Франции, желавшей развязать руки Густаву и направить его против императора, поляки пошли на переговоры о мире. Это было сделано еще и потому, что польский народ выражал недовольство по поводу столь бесполезной и вредной для интересов Польши войны и так же, как и шведы, желал заключения прочного мира. Однако Сигизмунд и теперь не пожелал отступиться от своего титула и прав на шведский престол и вместо того, чтобы согласиться на почетный мир, пошел в Альтмарке в 1627 году только на шестилетнее унизительное перемирие.

По его условиям шведы удержали свои завоевания в Лифляндии и приморские города в Пруссии, а Мальборг и Штум были отданы в секвестр прусскому герцогу с обязательством возврата их Швеции в случае, если за шесть лет перемирия с ней не будет заключен постоянный мир. Речь Посполитая потеряла порты на Балтийском море – Пилаву, Эльблонг, Клайпеду, а гданьские таможенные пошлины должны были поступать в казну шведского короля. Густав Адольф развязал наконец себе руки для дальнейших действий в Германии.

Все это происходило во время Тридцатилетней войны и оттого принимало для Польши худший характер. Прошли уже те времена, когда европейские государства, одинаково слабые в своей внешней политике, не могли серьезно угрожать друг другу, и если между ними и начинались пограничные споры и столкновения, то они не принимали колоссальных размеров. Тогда народы не выступали в них всеми своими силами и не ставили само свое существование на карту. Армии были небольшими, и если одно войско гибло, то собиралось другое, третье и давало противнику энергичный отпор.

Теперь же европейские народы сорганизовались уже в централизованные государства, высоко поставившие дело своего военного, а также финансового устройства, и приобрели возможность по сбору всех своих сил с тем, чтобы бросить их на противника, ведя долгую и решительную регулярную войну. Система европейского равновесия, о которой уже шел разговор при рассмотрении правления Сигизмунда I, принесла свои плоды: французскому королю Генриху IV в начале XVII века реально удалось подорвать могущество Габсбургов.

Теперь же, когда разгорелась Тридцатилетняя война, она из религиозного приняла чисто политический характер, втянула в себя все европейские государства и заставила их занять ясное и определенное положение в новой системе. Каждая страна должна была показать, какую силу она из себя представляла, в чью пользу она могла и хотела эту силу употребить, получить взамен постоянную поддержку от других государств, заинтересованных в том же направлении, и занять надлежащее место в европейском ареопаге³⁹⁵. И показать это требовалось прежде всего Польше, которой не хватило времени для создания у себя прочной политической организации. Но она выделялась в Центральной Европе своими просторами, населенностью и богатством, а также численностью, опытностью и мужеством своей армии. В то время именно в польских руках находились судьбы Тридцатилетней войны, и именно Польша среди всех военных превратностей могла решить свои жизненные задачи, пользуясь ослаблением многих своих врагов.

И нужно же было завистливой судьбе так распорядиться, чтобы в такую решительную минуту на польском троне оказался Сигизмунд III, король, который во имя религиозной пропаганды и своих личных интересов в Швеции жертвовал жизненными интересами Польши. При этом ни один человек, находившийся в здравом уме, не выказал столько настойчивости, сколько упрямства проявил Сигизмунд в своей политике. В ней Сигизмунда рьяно и успешно поддерживала его жена Констанция Австрийская – Замойский не случайно столь решительно противился их браку. К тому же король окружил себя весьма строгим величием в своей столице, которую перенес из Кракова в Варшаву, определенную еще в 1572 году как город для проведения выборов правителя и сеймов.

Тихий и малообщительный Сигизмунд никогда не позволял себе близких отношений со шляхтой. Глубоко верующий и хорошо образованный, он ввел при своем дворе весьма нравственную атмосферу, занимался астрологией, ювелирными работами и деятельно трудился над государственными делами. Однако, устранив, как упоминалось ранее, из своего совета наиболее авторитетных в народе людей, до конца так и оставался всего лишь идеологом.

В политике Сигизмунд не мог склониться к союзу с Францией и протестантскими князьями, что легко понять. Понятен и его отказ от мира со Швецией ради своих притязаний на шведский трон в ожидании ее ослабления в Тридцатилетней войне. Но при этом ему нельзя простить то, что, ставя Польшу на сторону католицизма и Габсбургов, он не поставил ее в положение явного союзника, имеющего право пользоваться для себя этим союзом и плодами совместной победы. Трудно понять и столь явное ослепление Сигизмунда, когда он позволил сделать из себя и из страны орудие для претворения в жизнь чужих планов и целей. Начиная бесполезные для Польши войны со Швецией и Турцией и отводя тем самым от Австрии ее злейших врагов, он не только не доставил стране никаких выгод за понесенные громадные жертвы, не только не добился возврата польской Силезии, но и лишил ее всякого влияния на дела Запада. Правда, при этом нельзя не отметить, что его усилия по организации вооруженной интервенции в Силезию и по ее оккупации разбились о нежелание шляхты начинать новую войну в условиях, когда над Польшей уже нависали другие.

Народ, втянутый в войну вопреки своим жизненно важным интересам и целям, естественно, вел ее неохотно и в глубине души неосознанно жаждал занять в ней нейтралитет. В результате Польша на протяжении всего хода Тридцатилетней войны не могла оказать на нее должного влияния. Это было добровольное, хотя и без меры вредное отречение от политической позиции и голоса в общих европейских делах. С мертвым колоссом, каковым все больше становилась Польша, переставали считаться и отказывали в помощи, так как эту помощь оказывали только тому, кто тоже мог помочь. В итоге на наших границах окрепли силы, которые вскоре могли сделаться для Польши роковыми. Причем фундамент для одной из них заложил сам Сигизмунд.

Те линии бранденбургских князей, получившие в 1525 году ленное право на прусский трон, вымерли, и на основании акта от 1563 года герцогская Пруссия перешла к более дальней линии, правившей в маркграфстве Бранденбург. Жизненные интересы Польши требовали признать этот акт ничтожным. Причем к этому стремились не только польские сословия, но и прусские, для которых более тесное сближение с Польшей могло дать неизмеримо большие экономические выгоды и личные свободы. Однако Сигизмунд не воспользовался таким настроением прусского народа и, рассчитывая на помощь курфюрста в войне со Швецией, отдал в 1611 году герцогскую Пруссию в лен бранденбургским правителям, чем их заметно усилил и создал для Польши врага, который неизбежно стал думать о захвате королевской Пруссии, отделявшей его от Бранденбурга.

В ходе войны со Швецией этот враг делал вид, что верен Польше как ее ленник, особенно тогда, когда военная удача оказывалась на стороне поляков, но на самом деле тайком помогал шведам. По Альтмаркскому же перемирию 1627 года Бранденбургу, хотя и временно, отошли два важных города в польской Пруссии, а Тридцатилетняя война только заметно усилила позиции бранденбуржцев, к невыгоде Польши.

Пока Польша растрачивала свои силы в войне со Швецией, которой вполне могла избежать, этих сил не хватало для решения поистине народной и культурной великой задачи по овладению берегами Черного моря между Днестром и Днепром с последующим захватом Крыма для окончательного прекращения татарских набегов. А ведь у польского народа было понимание необходимости решения данного вопроса и имелись элементы, а именно казаки, которых можно было для этого организовать.

Конечно, вытеснение татар от берегов Черного моря грозило началом войны с Турцией, но она и без того началась и при этом закончилась победою Польши, хотя она только оборонялась под Хотином.

Против татар было предпринято несколько походов, один раз Язловецким, а другой Конецпольским, но без должной поддержки они не увенчались успехом. А в 1628 году король упустил единственную возможность захватить и подчинить Польше Крым, храбрый хан которого Шахин-Гирей взбунтовался против Турции и готов был принять власть поляков.

Правда, одно обстоятельство в значительной степени снимало с короля вину за эти неудачи. И этим обстоятельством являлось отсутствие внутреннего порядка и все более усиливавшееся желание поляков жить в мире и спокойствии.

Польша славилась главным образом тем, что у нее оставалось еще от прежнего величия, но новых идей она уже не производила. Вымирали последние поэты золотого века – славный переводчик поэмы Торквато Тассо «Освобождение Иерусалима» и бессмертного произведения Людовико Ариосто «Неистовый Роланд» Петр Кохановский (умер в 1620 г.), возвышенный и глубоко верующий Каспер Мясковский (умер в 1622 г.), основоположник реализма в польской литературе Шимон Зиморович (умер в 1629 г.) и замыкавший этот ряд выдающихся творческих личностей более крупный по своему поэтическому таланту Матвей Казимир Сарбевский (умер в 1640 г.). Последний был иезуитом, который писал свои оды на латинском языке и, подражая Горацию, искал лавров при папском и императорском дворах.

Следует назвать еще лагерного проповедника Фабиана Бирковского (умер в 1636 г.), который, правда, ни по своим политическим взглядам, ни по красоте языка не мог сравниться с Скаргой. Кроме того, нельзя не упомянуть и одного историка – епископа Перемышленского Павла Пясецкого (умер в 1649 г.), представившего во всем ее ужасе историю пагубной политики Сигизмунда III и иезуитов. Наконец, в самом конце золотого века блистали еще известные на весь мир юристы – Дрезнер, Бурзиуш, Чарадский и Завадский, после которых развитие польской сигизмундовской цивилизации окончательно прекратилось.

Зато она безмерно расширилась вместе с польским языком, чему в немалой степени способствовала Люблинская уния³⁹⁶. Творческая жизнь и экономическое движение уже не ограничивались тесными рамками прежнего королевства. Наоборот, они обрели общую основу для Польши, Червонной Руси и Литвы. За удивительно короткое время польская культура и свободы доказали свое преимущество тем, кто был к ним допущен, то есть литовскому и русскому дворянству. Эти дворяне, за малым исключением, уже в первой половине XVII века приняли польский язык и римско-католическую веру, а также сделали польский язык государственным в границах свой воеводской автономии. В результате польское государство обрело в широких дворянских массах монолитную народную основу. Даже схизматики пользовались польским языком в своей полемике с униатами, а их высшая школа – Могилянская академия³⁹⁷, по сути, являлась польской.

Вместе с тем развивались и факторы внутреннего разложения. Один из них заключался в нетерпимости, которая, несмотря на свои скромные размеры, выступала средством анархии и смут. Шляхта, защищая свободу вероисповедания, рьяно отстаивала ее на сеймах, страстно и эффективно возвышая голос в защиту протестантов и противников церковной унии. В результате уния с православной церковью, имевшая столь большие перспективы, но неосуществимая без поддержки властей, которую она никогда не получала, так и не завоевала себе популярности.

Нетерпимость существовала и раньше, но была свойственна лишь отдельным людям и носила характер единичных нарушений. Теперь же она приобрела катастрофические последствия. Иноверцы и диссиденты потеряли поддержку сверху в глазах простолюдинов и школьной молодежи, воспитанной в этом направлении. Соборы иноверцев в Польше и Литве безнаказанно разрушались, а православные церкви закрывались или захватывались униатскими епископами. И хотя это беззаконие носило спорадический характер, оно толкало православных верующих в объятия Москвы, открывая ей тем самым пути влияния на восточные польские области.

В 1623 году конфликты между сторонниками церковной унии и ее противниками привели к убийству чернью архиепископа Полоцко-Витебского Иосафата Кунцевича, который рьяно поддерживал проведение данной унии в жизнь, а смертью своей это дело только усилил.

Закрывались известные и хорошо развитые протестантские школы, что уничтожало благотворный дух соревнования и только ускоряло упадок иезуитских школ, которые до той поры держались на своей высоте главным образом благодаря этой состязательности. Одностороннее и преувеличенное стремление иезуитов к величайшей католической религиозности приводило к тому, что они изгоняли из своих школ свободу мысли, скрывали от своих учеников заграничные научные труды, сокращали древних авторов и совершенно исключили из преподавания греческий язык и греческую литературу, так как в них могли скрываться истоки неверия и ереси.

Обрушившись со всей яростью на всю реформаторскую литературу, иезуиты без сожаления уничтожали относившиеся к ней прекраснейшие произведения XVI века. В 1627 же году был вынесен первый приговор по лишению чести за публикацию еретической книги. Вскоре к этой религиозной цензуре, убивавшей всякое свободомыслие, добавилась другая, худшая цензура, служившая шляхетскому легкомыслию и убивавшая любую, даже историческую, истину.

Эта цензура вынесла приговор, осуждавший Длугоша, запретила издателю Гербурту его печатать и убила историографию, которая одна только еще могла открывать глаза народу на его ошибки и клеймить преступления и подлости отдельных личностей. В результате уровень литературы заметно снизился. Так, человек весьма трудолюбивый, но не талантливый, Шимон Старовольский, который в своих политических сочинениях («Голос о реформе Речи Посполитой», 1625; «Разговор священника с земледельцем», 1641; «Реформация польских нравов», 1645–1646) ругал ошибки народа, но до высшей политической точки зрения не поднялся. В исторических же произведениях («Сарматские воины», 1631; «Scriptorum polonicorum Hekatontas», 1627 и других) он вообще оказался способным только на плоские панегирики.

Не лишенный таланта и глубоких взглядов писатель Станислав Любенский («Комедия», 1643), описывая историю Сигизмунда III, удалил из нее все, что могло показаться нелестным для короля, церкви и сенаторских семей. Литература, которая была не в состоянии привлечь интерес читателей своим содержанием, лишенная правдивости и идей, стремилась импонировать им напыщенной формой изложения материала. Возникла мода на макаронизм, то есть на перемешивание польских слов с латинскими, из литературных произведений исчезло чувство истинной красоты, и возникло великое множество панегириков, печатавшихся по случаю свадеб, крестин, путешествий или погребений любых известных личностей. Причем в этих писаниях, представлявших собой множество непонятных бредней, особенно отличались иезуитские учреждения, составлявшие их в честь своих благодетелей.

Однако монополия иезуитов на поприще просвещения столкнулась со старой монополией государственного образования, каковой пользовалась Краковская академия. Когда иезуиты пожелали основать свои школы в самом Кракове и начали хлопотать о придании познаньской и львовской иезуитским школам статуса академии, Краковский университет очнулся. Но это произошло не для того, чтобы реформировать себя и вступить в благородное соперничество с иезуитами, а для того, чтобы удержать свою монополию на высшее образование. Началась бесконечная череда раздоров и споров в светских и церковных судах, требований разрешить их к королю, сеймам, сеймикам и даже папе.

В конце концов, тяжбу выиграл университет, что явилось величайшим несчастьем для страны, так как путь к прогрессу был закрыт и для иезуитов, а сам университет начал ограничиваться подражанием всем недостаткам иезуитских школ. В распущенности же учебной дисциплины, в драках студентов с протестантами и в написании панегириков он вообще перещеголял иезуитов. При этом университет тратил громадные средства на канонизацию святого Яна Канта и постройку костела Святой Анны, тогда как многие профессора терпели жесточайшую нужду. И все это происходило в то время, когда на Западе пробужденная гуманизмом и Реформацией наука делала гигантские успехи во всех областях естествознания и математики, философии, истории и права. Тогда как под влиянием новых научных открытий на Западе побеждала система Коперника, в Польше ее продолжали клеймить как ересь, а о Солнце, Луне и звездах говорили только в астрологических календарях и в панегирических описаниях шляхетских гербов.

Яркой иллюстрацией внутреннего разложения Польши являлась крепостная зависимость крестьян. К тому времени остатки самоуправления, которыми некогда пользовались простолюдины в своих селениях, окончательно исчезли. Их, высасывая из них все соки, угнетал произвол панов. Панщина не имела определенных законом границ, за убийство крепостного в судебном порядке пана не преследовали, государственная власть отказывала крестьянам в своей опеке, и беглых крестьян шляхтичи преследовали и разыскивали как своих невольников.

Земли, обрабатывавшейся до той поры, уже не хватало, и в течение XVI века под защитой организованной на юго-восточных границах пограничной стражи происходило заселение и колонизация шляхтичами и крестьянами Подольской и Волынской земель, охранявшихся великой оборонительной линией, проходившей через Киев, Белую Церковь, Канев, Черкассы и Брацлав до города Каменец-Подольский. Но и эту границу в XVII столетии поляки переступали с оружием в руках и создавали новые многочисленные поселения, проникая все глубже в так называемое Дикое поле по нижнему течению Днепра и Днестра, не имевшее настоящего владельца, но отделявшее Польшу широкой полосой от крымских татар и турок и служившее местом пребывания и исходным пунктом для хищнических набегов как запорожских казаков, так и многочисленных мелких орд так называемых буджакских татар³⁹⁸.

Основанные на этой плодородной земле колонии приносили польским панам и шляхтичам баснословные прибыли, но требовали больших расходов и постоянной защиты. Поэтому мелкие поселения приходили в упадок, а на их месте развивались огромные владения знатных панов, главным образом Вишневецких и Острожских. Легкая возможность приобретения значительных поместий порождала жажду обогащения и не знавшей предела роскоши, побуждая обращать в крепостных тех людей, которых первоначально привлекали к колонизации обещаниями больших свобод. При этом религиозные и политические взгляды народа не играли никакой роли.

Польских панов совершенно не волновали вопросы веры и национальность привлекаемого ими польского населения. Они были озабочены только возможностью их скорейшей и наибольшей эксплуатации для увеличения доходов. Сами они продолжали жить в наследственных имениях, а восточные колонии отдавали на милость своим недобросовестным управителям или арендаторам, среди которых часто встречались евреи.

Однако в столь бурной приграничной жизни, как и в глубине страны, трудно было удержать крестьянина на привязи. Крестьяне бежали все дальше и дальше на восток к запорожским казакам, в результате чего это казачество только росло и усиливалось. Шляхта же, глядя на все это, массу свободного крестьянства и лежавшие в запустении столь бескрайние плодородные пространства, невольно подсчитывала те барыши, какие можно было из них извлечь, если бы ей удалось подчинить себе данную своевольную республику.

Такие устремления приобретали все более широкие и сильные масштабы. К тому же в интересах польских колонизаторов это просто необходимо было сделать, так как беспрерывные нападения казаков сильно раздражали крымских татар и турок, побуждая их к грозным набегам.

Если бы за польскими «королевичами» стояло сильное правительство, а это правительство объединило бы действовавшие на Украине общественные силы, достигло бы Черного моря и замкнуло Украину в ее естественных границах, то Польше было бы совсем не трудно полностью подавить своеволие казаков и, поддерживая среди них дисциплину, воспользоваться ими в интересах государства и обеспечить в этих краях невозмутимое спокойствие. Но такого правительства не было, а то, которое существовало, из-за общей анархии не могло решиться на смелые действия, хотя в трудные минуты не раз пользовалось подкреплениями казаков в качестве отборной пехоты.

Вместо этого, когда нужда в казаках проходила и они вследствие своего своеволия делались наиболее опасными, правительство в их отношении часто становилось орудием близорукой шляхетской политики. Стремление к их полному уничтожению сменялось, как уже об этом говорилось ранее, попытками укрепления казачьего существования. И в целом польская политика в этом вопросе была непостоянной и очень вредной.

Войны с Московией, Швецией и Турцией, в которых казаки под предводительством своего атамана Конашевича-Сагайдачного играли заметную роль, сильно подняли их значение и привлекательность. Так, желая получить помощь казаков в шведской войне, в 1691 году им восстановили их реестровую организацию и позволили жить в королевских и шляхетских владениях на Украине. Когда же войны окончились, а казаки с невиданной ранее силой обрушились на турок и даже сожгли предместья Царьграда, Речь Посполитая из страха перед Турцией ограничила казачий реестр до тысячи человек. Однако уже в 1618 году Конашевич-Сагайдачный выделил королевичу Владиславу 20 000 казаков для войны с Московией и еще больше Ходкевичу, направив их под Хотин.

Казаки, сражаясь отдельным отрядом плечом к плечу с польским войском, показали тем самым, что являются серьезной военной и политической силой. Однако поляки этого не осознали. А ведь данный элемент можно было легко заполучить, приравняв его старшин к польской шляхте, как это сделали раньше с литовскими боярами в Городло, и отдав ему земли в Киевском воеводстве с той или иной стороны Днепра. Но для этого требовалось предварительно удалить из той территории Вишневецких, Конецпольских, Калиновских, Потоцких и других панов, создавших в тех землях свои чуть ли не отдельные государства и ни за какие деньги не соглашавшихся отдать их. Наоборот, они требовали возвратить им их холопов, сбежавших от них к казакам, что отвечало взглядам всей польской шляхты.

Вместо Городельской унии вольным казакам предложили «реестр», то есть жалованье, свободу и военную организацию определенному количеству людей с тем, чтобы остальных вернуть в рабство. Но это приводило только к возникновению братоубийственных войн. После смерти Конашевича-Сагайдачного новый казачий атаман Змойла занял еще более опрометчивую позицию и начал выставлять себя в качестве защитника православной церкви от поляков. Только после кровопролитной битвы гетман Конецпольский в 1625 году восстановил среди казаков порядок, ограничил число реестровых казаков шестью тысячами и назначил атаманом Михаила Дорошенко. Но ни казаки, ни поляки не умели сохранять договоренности. Жестокие поступки Конецпольского и приход польских войск на Украину уже в 1629 году спровоцировали новое восстание казаков. Началась страшная кровопролитная борьба, о которой польские историки рады были бы промолчать, поскольку они понимали, что одержанные над казаками победы не принесли народу чести, а государству пользы.

Такие вредные течения уже тогда распространялись в польском обществе и угрожали его будущему. Более просвещенные статисты видели эту угрозу, особенно в периоды, когда на страну тяжелым бременем ложилась война. В 1626 году по предложению епископа Якуба Задзика сейм даже образовал специальную комиссию, которая должна была вместо существующих налогов, более всего обременявших бедных людей, «придумать какие-нибудь иные способы удовлетворения потребностей Речи Посполитой, касающиеся всех граждан к выгоде государства».

На следующем сейме комиссия действительно представила проект фиксированных податей, а один из ораторов выступил против несправедливого налогообложения, касавшегося исключительно крестьян и горожан, а также против привилегий шляхты, которая не боролась за страну, предоставив это наемной армии. Однако проект принят не был, а его противники, особенно протестанты, такие как Кшиштоф Радзивилл, в самые трудные моменты начали устанавливать контакты с зарубежными странами.

Насколько близка была катастрофа, никто и не догадывался. Современникам Сигизмунда III Польша представлялась в отношении внешней и внутренней политики как страна великой предприимчивости, прогресса и великолепия.

Именно в таком состоянии в 1632 году Сигизмунд III³⁹⁹ оставил государство старшему сыну Владиславу IV, который взял в свои руки бразды правления после краткого и имевшего только формальное значение междуцарствия перед его избранием. При этом, восходя на трон, Владислав не был человеком, чуждым народу. Все знали его как по походам, в которых он участвовал, так и по убеждениям и склонностям, каковые он нисколько не скрывал.

Насколько Сигизмунд был скрытным, настолько Владислав показывал себя человеком открытым. Насколько первый являлся упорным и упрямым, настолько второй – уступчивым и снисходительным. Насколько Сигизмунд не любил народ и попирал его права, настолько Владислав любил народ и уважал его права. Насколько первый был ревностным католиком и направлял свою политику в интересах церкви, настолько второй отличался религиозной терпимостью и отдавал предпочтение интересам государства.

В то же время у отца и сына было и нечто общее. Так, Владислав, как и его отец, стремился вернуть себе наследственный шведский трон и во имя достижения этой цели был готов использовать все силы Польши. Не забыл он и об условиях избрания его московским царем. Видя, какой большой вред причинил его отцу в обоих этих вопросах католический религиозный пыл, Владислав старался сформировать о себе мнение, что не хочет бороться ни с протестантизмом, ни с православной церковью. Уже во время междуцарствия и выборов он занял позицию по поддержке религиозной конфедерации 1573 года. По личной инициативе Владислав гарантировал ее защиту от различных нападок и беззакония, отдельно подчеркнув необходимость осуществления так называемой сделки между униатской и неуниатской церковью. Благодаря этому православные вернули себе многие церкви, отнятые у них униатами, и, получив признание со стороны государства, восстановили свою церковную иерархию. Им были возвращены Киевская митрополия, Луцкая, Пшемысловская, Львовская и Могилевская епархии. (К последней должны были быть отнесены все православные в Литве.) При этом Владислав стремился успокоить православных для того, чтобы успешнее воевать с Московией.

В 1633 году закончилось перемирие с Москвой, которая использовала его для сосредоточения своих сил. Собрав огромное войско, она выступила с грозным ответом. Воевода царя Михаила Шеин, заняв несколько небольших крепостей, осадил Смоленск и предпринял ряд отчаянных штурмов. Однако и тогда численный перевес его войска вынужден был уступить более высокому военному искусству поляков. Выступивший на защиту Смоленска с 15-тысячной армией Владислав IV не только снял осаду, но и, в свою очередь, окружил Шеина в его лагере возле города, лишив его связи с Москвой, а затем, разбив прибывшие к нему подкрепления, принудил, в конце концов, в 1634 году воеводу к полной капитуляции.

Польские войска снова двинулись на Москву, и под их натиском царь Михаил Федорович был вынужден согласиться на заключение прочного мира. По условиям Поляновского мирного договора⁴⁰⁰ Владислав IV отказался от своих претензий на царскую корону, а Москва, компенсируя Польше ее военные издержки, отступилась от любых притязаний на Северскую, Черниговскую и Смоленскую земли, а также на Эстонию, Курляндию и Лифляндию.

Тогда же зашевелились подученные Москвой турки, точнее, правитель Видина Абаза-паша, который, объединившись с татарами и молдаванами, на свой страх и риск выступил против Польши. Однако Конецпольскому удалось малыми силами усмирить и обуздать эти порывы. Тогда султан Мурад IV, занятый войной с Персией, видя, что игнорировать польское могущество нельзя и что в войне с Польшей у Турции нет никаких существенных перспектив, казнил Абаза-пашу и в 1634 году торжественно возобновил выгодный для Польши мирный договор.

Король спешил с завершением этих дел, чтобы развязать себе руки на ином поприще. И он благополучно их окончил, так как поступал в соответствии с мнением народа и находя в нем поддержку, насколько она могла иметь место в условиях анархии, господствовавшей в сейме. Однако в дальнейшей своей политике Владислав полностью разошелся с мнением и волей народа. Обязавшись при избрании отказаться от своих прав на Швецию взамен уступки Польше занятых шведами Пруссии и Лифляндии, он тем не менее все усилия направлял на то, чтобы получить шведский престол.

В 1635 году срок перемирия со Швецией истек, и тогда Франция, Англия и Голландия, стремясь заменить его прочным миром с тем, чтобы сохранить шведские силы для продолжавшейся войны в Германии, выступили с выгодным для Польши посредничеством. Однако Владислав стремился к войне, но столкнулся с противоположной волей народа, который на сейме в 1635 году образовал специальную комиссию по обсуждению мирных условий. И хотя сейм и разрешил взимать подати на войско, но, опасаясь воинственного настроения короля, отдал их в ведение отдельных воеводств.

Тогда-то в эти критические минуты и проявился истинный характер короля. Он вступил с многочисленным войском в Пруссию и приготовился к войне. Однако объявить ее и сломить народную волю, как это делал Сигизмунд, он не отважился, хотя и длительного мира не заключил. В результате получилось нечто половинчатое. В 1635 году в Штумдорфе перемирие было продлено еще на двадцать шесть лет, по которому королевская Пруссия вернулась к Польше, а в Лифляндии сохранился status quo. Владислав подписал перемирие с большим недовольством и от намерения заполучить шведскую корону не отказался.

В отношении же войны, разделившей европейские государства на два лагеря⁴⁰¹, он занял такую же позицию, что и его отец. При этом Владислав получал предложения от обеих сторон. В частности, проводивший в жизнь французскую политику Ришелье предложил Владиславу IV через своего посла д’Аво союз, по которому Польша должна была выделить 10-тысячное войско на войну в Германии, а взамен получала защиту от Швеции, что открывало перспективу на возвращение не забывшей еще свою былую принадлежность к Польше Силезии, которая при сложившихся тогда условиях громко выступала за возврат под польский скипетр.

Поступали также предложения по заключению Владиславом брачного союза. Так, Ришелье сватал дочь французского герцога Шарля де Невера из дома Гонзага Марию Гонзагу, а король Англии – свою родственницу-кальвинистку, дочь рейнского пфальцграфа Фридриха.

Однако король недооценил выгоду, которую ему приносил альянс с Францией и ее союзниками. И причина этого крылась в том, что он не открывал перспектив на получение шведской короны. При этом Владислав открыто заявлял о своих планах получения подкреплений от западных стран против Швеции, но в то же время разрешал Австрии вербовать солдат в Польше и старался привлечь австрийцев на свою сторону. Он тешил себя надеждой, что таким способом станет примирителем противоборствовавших в Европе сторон, а во время переговоров о всеобщем мире сможет решить свой шведский вопрос.

Однако, убедившись, что его игра на две стороны только всех от него отдаляет, и надеясь на эффективную помощь Австрии в борьбе за шведский трон, Владислав в 1637 году неожиданно женился на дочери Фердинанда II Цецилии Ренате Австрийской. Помимо обещания помощи, которое императору во время шведской войны ничего не стоило, Фердинанд II согласился уступить королю и его потомкам от брака с Цецилией Ренатой Рациборжское и Опольское княжества в Силезии. Однако, когда вскоре Фердинанд II умер, его наследник Фердинанд III отказался от этого условия. Со своей стороны король Владислав не разорвал союз с Габсбургами, по которому Австрия обеспечивала себе нейтралитет Польши и возможность вербовки под свои знамена польских солдат.

В результате западные государства утратили доверие к королю и начали выказывать по отношению к нему сдержанную, но явную неприязнь. Не найденную ими поддержку в Польше они стали искать у бранденбургского курфюрста и находили ее с большим ущербом для поляков к выгоде курфюрста.

Это немедленно отразилось на морских таможенных пошлинах, вокруг которых и шла, можно сказать, вся шведская война. Швеция, построив сильный флот и заняв балтийские порты, прежде всего Гданьск, наложила на польское зерно такие высокие пошлины, что их хватало на покрытие ее военных расходов. Она была в состоянии с помощью своего флота даже полностью блокировать польский экспорт и тем самым принудить Польшу к капитуляции. Но на это не соглашалась Дания, взимавшая плату за проход судов через пролив Большой Бельт, и Голландия, взявшая вывоз зерна из Гданьска в свои руки. Поэтому Швеция ограничивалась взиманием пошлины и, объявив Гданьск нейтральным городом, несмотря на войну с Польшей, позволяла ей тоже вывозить зерно.

Такое явилось для Польши большим несчастьем. И не только потому, что она несла большие издержки из-за пошлин. Имея возможность открыто осуществлять экспорт зерна, поляки для обеспечения надежной защиты своей территории от шведских нападений не могли направить в этот район военный флот даже с иностранной помощью. Когда же польский король по Штумдорфскому перемирию восстановил контроль над прибалтийскими портами и приказал взимать пошлины в пользу Польши, против этого, прикрываясь своими привилегиями, выступили города, в первую очередь Гданьск. Более того, по инициативе Гданьска датский флот потопил королевские корабли, предназначавшиеся для сбора пошлин, и беспошлинно провел большое количество торговых судов в гданьский порт.

Однако столь вопиющее оскорбление, нанесенное Польше, не вызвало в ней адекватной реакции. Своей шведской политикой два последних польских короля, являясь представителями династии Ваза, довели дело до того, что шляхта начала отделять королевские интересы от интересов Речи Посполитой. Поэтому в потоплении кораблей она увидела только оскорбление короля и стала принимать меры к тому, чтобы не дать королю втянуть Польшу в войну со Швецией и лишить его доходов на эти цели.

Король вызвал представителей Гданьска на свой сеймовый суд, но те нашли в сенате защитников. В результате, когда в 1638 году сейм для расследования дела назначил комиссию, то это ни к чему не привело. В свою очередь, жители Гданьска этот вопрос попытались уладить с помощью огромных субсидий. В итоге до войны со Швецией дело пока не дошло, но флот на Балтике Польша не сформировала и берегами Балтийского моря не овладела.

Все закончилось полным бездействием на внешнем контуре. Это бездействие, принесшее Польше долгосрочный мир, было, однако, признаком полного разложения ее внутренней и внешней политики и приблизило тот момент, когда шляхта и обладавшая политическим чутьем часть народа утратили свою энергию и достоинство.

Внутренние дела в Польше вплоть до 1646 года были непримечательными. Состоялось только несколько бурных сеймов, во время которых недоверие между народом и троном все возрастало, а палата депутатов все отчетливее выступала в качестве орудия оскорбленного честолюбия отдельных магнатов.

Любые мысли о необходимости проведения хотя бы самой невинной реформы были окончательно отброшены. Велись только споры с королем относительно уплаты долгов, возникших в ходе последней войны с Московией. При этом власть короля все более ограничивалась, для чего было увеличено число сенаторов, которые должны были постоянно находиться при королевской особе. Причем внешней политикой деятельно занялась палата депутатов, приказывая зачитывать ей постановления сената. Одновременно она постепенно утрачивала право утверждения податей, которое было перенесено в ведение так называемых «реляционных сеймиков», проходивших в каждом воеводстве после окончания работы сейма.

Много шума производили постоянные насильственные действия, которые позволяли себе католики в отношении иноверцев и наоборот. Известно, что они осуществлялись с личного одобрения короля в соответствии с его религиозными убеждениями и в интересах внешней политики. Однако, выступая на сейме в 1638 году против одних только ариан и требуя закрытия их школ, он тем не менее намеревался довести до конца соглашение между протестантами и католиками, но только путем дружеских переговоров. Эти переговоры действительно состоялись в 1646 году в Торуне. Но, как и можно было предположить, они закончились ничем. Причем народ в этом вопросе содействовал королю. Однако понимал веротерпимость иначе, чем он.

При этом католики, как поборники «золотой вольности», хорошо осознавали, что поддержка правительством католической церкви и унии приведет только к его усилению, и поэтому стремились удержать власти от любых шагов в этом направлении. В их понимании веротерпимость должна была проявляться в бездействии и пассивности правительства и самоуправстве частных лиц в церковной области. Поэтому, когда король издал в отношении повалившего и изрубившего придорожное распятие арианина Якуба Щененьского, шляхта встала на его защиту, но не как иноверца, а как своего брата-шляхтича.

Повышая по соглашению с митрополитом Могилой⁴⁰² значение православной церкви в 1632 году, Владислав носился с мыслью о более тесном ее сближении с государством. Он хотел, чтобы православная церковь разорвала отношения с Царьградом, создала в пределах Польши отдельный патриархат, который впоследствии соединился бы с униатской церковью. Однако, натолкнувшись в этом вопросе на сопротивление со стороны папы Урбана VIII, король был вынужден отказаться от данного намерения и оставить униатскую и православную церкви в состоянии противоборства друг другу. Вследствие этого начало нарастать раздражение, которое, как увидим, сыграло весьма вредную роль в великом социальном движении на юго-восточных границах Речи Посполитой.

Внезапная бездеятельность, в которой замкнулся народ, отказ от всех интересов государства, требовавших вооруженной поддержки вне его границ, и безусловная любовь к миру имели глубинные причины, лежавшие в разбушевавшихся частных интересах, размах которых трудно представить. Шляхта буквально дрожала при одной мысли о войне и тряслась при возможности ее возникновения потому, что каждая война наносила удар по ее благосостоянию, приводила к увеличению податей и угрожала колониальному хозяйству на Украине, где находился центр тяжести шляхетских интересов, и в первую очередь польских олигархов.

В этом направлении не жалели усилий. Так, на сейме 1635 года было принято решение об окончательном подавлении казачества. Контроль над казаками возложили на старост, возвели крепость Кодак⁴⁰³, а во главе вооруженных сил на Украине поставили гетмана Конецпольского в готовности сломить любое сопротивление. На притеснения в защиту своих свобод казаки ответили страшными бунтами под предводительством гетмана запорожского казачества Павлюка.

После кровавой резни и кровопролитных битв, в которых гетман Николай Потоцкий полностью одолел Павлюка, в 1638 году сейм ликвидировал привилегии казаков, лишил их доходов как бунтовщиков и постановил «обратить их в холопов». Однако он не стал полностью ликвидировать казачество и сохранил шесть тысяч реестровых казаков, навязав им военную организацию. Во главе их были поставлены комиссары, отныне назначаемые королем, и полковники, подчинявшиеся коронному гетману и исполнявшие его приказы. При этом полковников было решено назначать из числа шляхтичей. Казаков же отныне предполагалось ставить только на низшие должности.

Исполнением данного постановления сейма занялись Конецпольский и Потоцкий. При этом народ, находившийся у казаков, был возвращен их панам. На бескрайних просторах Украины, на землях, орошенных польской и казачьей кровью, под защитой специально возведенной и возвышавшейся над Днепром крепости Кодак вновь начали развиваться громадные имения Вишневецких, Конецпольских, Калиновских и Потоцких, а под крылом этих панов зашевелились и иезуиты, начавшие проводить католическую пропаганду. В результате вся польская шляхта стала пребывать в благих надеждах о том, что на Украине воцарился порядок.

Однако в этой политике шляхта так и не смогла подняться до уровня понимания общего блага и видения более широких перспектив. Поэтому в 1645 году, несмотря на очевидные выгоды, явную возможность победы и решительную поддержку со стороны гетмана Конецпольского, сейм отверг проект похода на Крым.

Тишь да гладь в Польше окончилась со смертью королевы Цецилии Ренаты в 1644 году. Только тогда Владислав обратил внимание на отвергнутую им прежде Марию Гонзагу. Однако эта свадьба, состоявшаяся в 1645 году, уже не имела того политического значения, каким она обладала бы десять лет назад. Тридцатилетняя война подходила к концу, и Франция, победоносно завершавшая ее без содействия Польши, теперь не нуждалась в союзе с ней.

Как бы то ни было, женитьба на итало-французской принцессе при наличии нескольких австрийских принцесс, несомненно, означала отдаление от Австрии и избрание более самостоятельной политики в дипломатических отношениях. Кроме того, в лице Марии Гонзаги в Польше появилась королева зрелого возраста, обладавшая житейским опытом и пытливым умом, знавшая толк в политических делах, хорошо понимавшая силу правительства и самостоятельности королевской власти. Эта женщина большого честолюбия и сильного характера не могла спокойно взирать на полный застой в своей новой отчизне и поэтому побуждала мужа к деятельности в том или ином направлении. Кроме нее большое влияние на короля оказывали также две другие личности – венецианский посол Тиеполо и подканцлер, а впоследствии великий коронный канцлер Ежи Оссолинский.

Первый прибыл в Польшу с намерением привлечь короля к военной лиге против турок, которые в то время все свое могущество направляли против венецианских владений на Востоке и готовились нанести последний удар по влиянию Венеции в тех странах. Хитрый итальянец знал, что в такой войне Польша ничего не могла приобрести, но раздвоение турецких сил и натиск их части на Польшу давали Венеции последний шанс на спасение. Поэтому задача Тиеполо заключалась в том, чтобы возбудить энтузиазм Владислава планами великого христианского крестового похода против полумесяца, предводительством короля в этом походе и тем почетом, какой принесло бы ему участие в нем. Однако Тиеполо вряд ли добился бы успеха, если бы не нашел себе союзника в лице канцлера, поддержавшего его намерения.

Ежи Оссолинский не принадлежал ни к одной магнатской семье и своего высокого положения добился благодаря собственным талантам и трудолюбию. Он не имел обширных поместий на Украине и, следовательно, не входил в клику магнатов, которые видели цель своей жизни в превращении казаков в холопов. Этот человек, получивший образование за границей и отшлифовавший там свои взгляды, сохранил верное видение существовавших в Польше политических отношений и трезвую их оценку. При этом своего возвышения и влияния он мог достичь только через короля и путем ревностной поддержки его намерений.

Оссолинский являлся настоящим регалистом. Будучи ревностным католиком и проникнутый большим уважением к императорской и папской политике, он не советовал королю заключать союз с Францией, думая при этом о других путях усиления государства и королевской власти. Возвратившись из поездки с посольством к папе, которое имело цель урегулирования споров между духовенством и светским сословием в Польше, а точнее, по вопросам десятин и приобретения светских поместий духовенством, Оссолинский получил от императора и папы титул князя, привезя от них оригинальный проект политической организации общества, скрывавшийся под названием ордена Непорочного зачатия.

Орден должен был послужить внешним знаком тесной связи между людьми, которые, посвятив себя служению католической вере и войне с язычниками, одновременно поклялись бы в особой верности и преданности королю. В результате в разъединенном польском обществе, в котором верховодила только олигархия, должна была появиться аристократия, проникнутая солидарностью отдельных ее представителей и объединившаяся вокруг короля.

Не трудно догадаться, что такой проект, представленный выскочкой и поддерживаемый королем, натолкнулся на решительный отпор со стороны олигархов и в конечном итоге был безвозвратно похоронен. В своем стремлении унизить этим Оссолинского и принятием на сейме постановления, запрещавшего принимать иностранные титулы, польским панам не удалось, однако, изменить образ мыслей канцлера.

Когда обуреваемый жаждой славы король вступал на трон, он вынашивал планы захвата Московии и Швеции, а также принуждения Европы к миру. Но после крушения этих намерений он погрузился в презрительную бездеятельность, тщетно стараясь заглушить в роскоши и распущенности боль от несбывшихся надежд. После же появления новой королевы и Тиеполо у него пробудились прежние замыслы, а с перспективой войны с Турцией переплелись планы по осуществлению внутренней реформы и ликвидации анархии.

Стараниями Оссолинского король вновь ожил и стал строить фантастические планы по завоеванию Константинополя. Причем с мыслями, рожденными под влиянием Тиеполо и Оссолинского, хорошо сочетались несомненно более практичные и выгодные проекты Конецпольского по походу на Крым.

Началась непрерывная череда долгих секретных заседаний, от которых король явно помолодел и начал предаваться приятным для него мечтаниям. В результате в 1646 году решение о войне с Турцией и заключении союза с Москвой и Венецией было принято. Собрав последние деньги, Владислав набрал большое войско и организовал многочисленную артиллерию, а затем обратил внимание на жестоко угнетаемых и грозивших бунтом казаков. Он тайно вызвал в Варшаву Барабашенко и Хмельницкого и назначил первого гетманом, а второго казачьим писарем, поручив им поднять казачество и самовольным нападением на турок навлечь на Польшу войну с Турцией, на которую сейм добровольно никогда бы не согласился.

Мероприятие закончилось печально, так как король по мере возникновения препятствий постоянно менял свои решения и хотел вести войну без разрешения народа. Под давлением оппозиции он сворачивал на легальный путь, уступал, а затем вновь с еще большей горячностью возвращался к своим планам. Однако, прежде чем Владислав отважился на решающий шаг, собрался сенат и грозно выступил против королевских намерений. Тысячи интриг и раздоров, происходивших между Альбрехтом, Радзивиллом, Опалинским, Любомирским, Потоцким, Вишневецким, Острожским и Калиновским, тысячи обид на короля из-за его отказа им в получении какой-либо должности или места старосты слились в один хор голосов против войны. Ведь она мешала проведению колонизаторской политики на Украине, могла возвеличить отдельные личности и несла с собой некий душок покрытого тайной намерения проведения внутренних преобразований.

Неожиданно умер Конецпольский, а Оссолинский оказался в двусмысленном положении. Тогда по наущению магнатов на ближайших сеймиках и в палате депутатов поднялся шум о том, что король намеревается установить свою абсолютную власть. Шляхта не просто так опасалась того, что король замышлял нечто большее, чем ведение войны. Ведь, осуществляя набор по большей части иностранных солдат без участия и разрешения сейма, он мог использовать их и против «золотой шляхетской вольности». Поэтому на сейме 1646 года от него потребовали распустить набранных для войска наемников, уменьшить численность придворной гвардии и торжественно поклясться в том, что без разрешения сейма больше никогда не будет производить набора солдат.

Король колебался, размышляя о том, как ему поступить. Ведь в таких условиях он мог идти только напролом. Но Владислав думал и о своем любимом семилетием сыне Сигизмунде, и о том, как сохранить за ним корону. Поэтому вскоре он уступил и пошел на унизительные требования сейма попросить прощения за свои поступки. К тому же у него не было денег, чтобы длительно содержать наемную армию. При этом, будучи по природе человеком щедрым, он был настолько экстравагантным, что для войны с Турцией надеялся получить большую помощь от Венеции и других стран.

В целом Владислав показал большую слабость характера и довольно часто встречающуюся физическую, а также духовную неповоротливость человека, который всю энергию тратит на измышление смелых планов, но перед делом всегда отступает. В то же время, пойдя на уступки шляхте и согласившись на ее унизительные требования, король после сейма вновь вернулся к своим военным планам.

К чему же могла привести задуманная им война? Война с Турцией не имела для Польши никаких перспектив и настоящих целей. Как война вообще она должна была направить задиристый дух народа на внешние дела и укрепить его силы. При этом она сочеталась с планами проведения внутренней реформы, должна была занять казаков и отвратить их набеги на Польшу. Как войну за Крым и за овладение берегами Черного моря ее можно понять и даже одобрить.

Однако тот, кто намеревается совершить большие дела, обязан поразмыслить, сможет ли он достигнуть поставленных целей имеющимися средствами, чтобы не подвергнуться унижению со стороны современников и тяжкому упреку истории в легкомыслии. То, что его ожидает серьезное и ожесточенное сопротивление, об этом Владислав должен был знать. Понимал он и то, что сломить это сопротивление и анархию олигархов можно только силой. Поэтому король начал соответствующие приготовления и привлек к данному делу угнетенных сеймами и шляхтою казаков. Несогласие с войной сейма и магнатов не явилось для него неожиданностью, и Владислав начал свое предприятие без одобрения сейма, вызвав тем самым раздражение у народа. Считаясь с этим, он был вынужден, в конце концов, обратиться к сейму и уступить его требованиям.

А ведь материальные средства начать войну у него имелись. Мог он и спровоцировать Турцию против Польши и из наступательной превратить войну в оборонительную. Король не мог не знать, что именно так вел гораздо менее популярные войны со Швецией Сигизмунд III. Начав набор рекрутов и разгласив свои намерения, он поступил бы гораздо мудрее, если бы, несмотря на все опасности, бросился в бой и уступил под давлением фактов. Но он заранее испугался воплей шляхты, уронив тем самым свое королевское достоинство и убедив ее, таким образом, в том, что ее негодующие крики имеют значение.

Следует сказать и еще об одном, самом худшем обстоятельстве. Существуют такие силы, которые безнаказанно приводить в движение может только мастер. Подобной силой в Польше были казаки. Но Владислав лишь наблюдал за их страшным усмирением в 1638 году и не нашел в себе сил, чтобы помешать этому. Теперь же пробуждение казачества к жизни любым способом от имени короля вопреки законам, принятым под давлением победоносной шляхты, означало не что иное, как искру, от которой могла разгореться гражданская война. Поэтому пробуждать казаков королю следовало только в том случае, если бы он решился на такую страшную войну.

Но когда дошло до дела, то король испугался не гражданской войны, а криков шляхты. Поэтому правление Владислава в польской истории является тем царствованием, которое переполнило чашу несчастий страны. Элемент, возбужденный королем-фантазером и оставленный им без внимания, осветил кровавым заревом его последние минуты жизни. При известии о восстании казаков и поражении польского войска под Желтыми водами⁴⁰⁴ Владислав⁴⁰⁵ 20 мая 1648 года внезапно умер.

В отместку за десятилетнее суровое угнетение в 1648 году казаки подняли восстание и, увлекая за собой весь народ в Подолии, на Волыни и Украине, принялись резать шляхту. Предводителем восставших стал Богдан Хмельницкий – казак, выдававший себя за польского шляхтича, чей отец погиб под Цецорой вместе с Жолкевским и который в поместьях Корсуньского староства обладал слободой Суботив. Будучи обиженным подстаростой Чаплинским, он не смог добиться справедливости. В принципе не один человек испытал такое, но Хмельницкий свою обиду принял чересчур близко к сердцу, поклялся отомстить и бежал на Запорожье, где добился положения и влияния.

Избранный казаками гетманом, он благодаря своей необычайной энергии и бесспорному таланту смог взять все казачье движение в свои сильные руки, организовать его и придать ему четкое направление и политическое значение. Когда же Польша не решилась на совместное с казаками выступление против татар, она дождалась того, что казаки заключили с ними союз.

С их помощью 15 мая 1648 года Хмельницкий с легкостью разбил под Желтыми водами и Корсунью выступившее против него польское войско и взял в плен обоих гетманов – Потоцкого и Калиновского. Известие об этом поражении потрясло шляхту, и конвокационный сейм принял решение об организации большого ответного похода против казаков с тем, чтобы отомстить им. Однако он привнес в него характерную для сеймов анархию, поставив во главе войска трех никчемных полководцев (прозванных позднее Периной, Ругателем и Малюткой) и 26 комиссаров.

Вследствие отсутствия единого командования многочисленная польская армия, увеличенная за счет многих тыловых обозников, неспособная к быстрому маневру из-за несчетного числа обозов и возов, недисциплинированная и спесивая, застигнутая врасплох казаками и татарами возле села Пилявцы на Подолье, постыдно бросилась врассыпную. В результате Хмельницкому и крымскому Тугайбею достались огромные трофеи.

Затем Хмельницкий осадил Львов, но, натолкнувшись на мужественный отпор со стороны горожан, удовлетворился откупом. Выдвинувшись к городу Замосць, он выслал посольство на проходивший в то время в Варшаве избирательный съезд с требованием скорейшего избрания королем Яна Казимира⁴⁰⁶, подчеркнув при этом, что казаки хотят подчиняться только королю и вести переговоры будут лишь с ним. Под таким давлением королевич Кароль⁴⁰⁷ снял свою кандидатуру в пользу своего брата Яна Казимира, избрание которого королем состоялось 17 ноября 1648 года.

На польский трон, осиротевший после смерти Владислава, его брат Ян Казимир вступил в полном расцвете сил. Шляхта его не любила, и он, в свою очередь, отвечал ей такой же взаимностью. Это был мужественный в бою, энергичный и упрямый в своих решениях человек. Однако он быстро утомлялся и отличался нетерпимостью, бросаясь из одной крайности в другую. По сути, у него была холодная натура, не умевшая воодушевляться и стремиться к высшим планам и целям.

До вступления на престол Ян Казимир не мог найти себе места в Польше и скитался за границей, в том числе сражаясь на императорской службе в Германии. Будучи схваченным на пути в Испанию французами, мстившими ему за то, что его брат Владислав заключил союз с Габсбургами, он долгое время провел в неприятном заключении. Затем вступил в орден иезуитов и получил наконец кардинальскую шапку⁴⁰⁸. При своем избрании королем Ян Казимир стал очевидцем катастрофы, обрушившейся в неудержимом порыве на Польшу как следствие внутреннего и внешнего упадка народа и государства.

Прежде всего, перед ним во всей своей грозе стал казачий вопрос. До того времени польское правительство всегда находило достаточно сил, чтобы сломить вооруженное сопротивление казачества. Такое было возможным, потому что оно, занимаясь грабежами, пренебрегая всеми высокими религиозными и национальными принципами и наводя ужас на мирное население в южнорусских землях, которое казаки в своих набегах не щадили, не могло оказать на проживавший там народ никакого глубокого влияния. Теперь же условия изменились, так как казаки, не дав себя истребить, пробудили стремление к свободе у сельского населения южнорусских провинций, настроили его против хозяйничавших на этих землях польских и русинских панов, разожгли у него пламя социальной ненависти и навязали ему себя в качестве руководителей.

В результате вопрос о казачестве превратился во внутреннюю социальную проблему, поскольку центр его тяжести переместился из Дикого поля в самые плодородные провинции Речи Посполитой, являвшиеся опорой правящего в ней социального слоя магнатов. Более того, вокруг победоносного казачества сосредоточилось все то, что не могло выдержать в Речи Посполитой конкуренции и, не находя для себя точки опоры, медленно исчезало, как, например, православная церковь, терявшая свое влияние вследствие унии, и русский элемент, постепенно ополячившийся под воздействием польской культуры.

И хотя на казаков обращала свои взоры только часть русинов, а не все православные, казаки, и прежде всего Хмельницкий, умели при случае привлекать их на свою сторону и тем самым необычайно укреплять свое положение.

Богдан Хмельницкий стремился создать отдельное государство за счет нескольких земель Речи Посполитой и искал условия существования для него в соперничестве соседних держав – Польши, Крымского ханства, Московии и Турции. Две первые из них были самыми близкими к нему и наиболее грозными. Поэтому Хмельницкий признавал верховную власть польского короля, чтобы не попасть в татарскую неволю, а воюя с поляками, прикрывался союзом с татарами. Отсюда следовало, что казачий вопрос неразрывно сплелся с татарским и что без завоевания Крыма о полном усмирении казачества не могло быть и речи.

В любом случае казачий вопрос в своем новом виде требовал от Польши энергичной, последовательной и решительной деятельности. Однако тогдашняя организация Речи Посполитой этого не позволяла. В то время в Польше образовалось две партии. Одна из них имела решающий перевес, поскольку включала в себя почти всю шляхту, которая неистово требовала подавления «взбунтовавшейся холопской черни» – только так ее представители называли казаков. Эта партия, не знавшая сострадания к бунтовщикам, стремилась как можно скорее вернуть свои захваченные холопами поместья на Украине и проложить себе путь мечом.

Во главе этой партии стоял гордый польский князь Михаил Корибут-Вишневецкий, прославившийся как жестокий и страшный для простого народа воитель. Она уже одним своим численным перевесом принуждала правительство к войне и вела ее собственными силами. Кровавые стычки с казаками, в которых обе стороны не знали и не просили пощады, тянулись десятки лет. Однако величайшие старания поляков ни к чему не приводили, так как у них не было ни постоянства, ни порядка. Ведь, несмотря на то неистовство, с каким шляхта бросалась на казаков, она еще не преодолела анархию. Подати выплачивались скупо, или, что еще хуже, их не платили вовсе. Наемное войско в случае задержки жалованья расходилось по домам, а непослушное и неповоротливое ополчение просто не могло иметь успеха. Магнаты ни на минуту не забывали о взаимной зависти и об обидах на короля, а сеймы, как в самые добрые мирные времена, утопали в ничтожных спорах. Причем сейм 1652 года подал первый устрашающий пример liberum veto.

Ранее уже говорилось о том, что в Польше издавна применялся принцип единогласного принятия решений на сейме. Поэтому бывали случаи, когда буйное меньшинство на шесть недель прерывало заседания, не допускало продолжения сейма и принуждало его разойтись ни с чем. Имелись также примеры того, что это буйное меньшинство «срывало» сейм, то есть покидало заседания и заставляло большинство и короля закрыть сейм, который уже не представлял весь народ и решения которого, следовательно, не были бы признаны.

Но до 1652 года не было еще такого случая, когда всего лишь один депутат посредством протеста и покидания зала заседаний принуждал целый сейм разойтись, чтобы один депутат срывал сейм своим возгласом: «Не разрешаю!» И вот 9 марта 1652 года по наущению Януша Радзивилла депутат Упицкого повета Сицинский впервые не согласился с постановлением сейма во имя защиты «вольности» от предполагаемой угрозы! Он покинул зал заседаний, а оставшиеся депутаты решили, что из-за этого они не имеют права продолжать свою работу, и объявили сейм прекращенным.

Тем не менее нельзя все буквально взваливать на liberum veto. Ведь один депутат в принципе не мог «сорвать» сейм, потому что если бы сейм был единодушен, то не обратил бы внимания на протест одного из своих членов и продолжил работу по принятию постановлений, как это часто бывало позже. Однако если среди депутатов сейма появлялись непримиримые разногласия, если значительное меньшинство по политическим соображениям или подстрекаемое несколькими олигархами стремилось настоять на своем и не дать большинству достичь какого-либо результата, то оно использовало в качестве удобного средства liberum veto. В таком случае всегда находился ослепленный или низкий человек, который из-за опасения нарушить «золотую вольность» или за деньги срывал сейм и брал на себя все бесчестье такого поступка, потому что общественное мнение, обожествляя liberum veto как необходимое следствие единогласия, как защиту свободы, в то же время в принципе всегда клеймило позором депутата, срывавшего сейм. Поэтому никакая партия не желала отяготить свое положение подобным бесславием и сорвать сейм. Однако если она находила человека, который был готов принять на себя такой позор, то принуждала сейм ко всеобщему признанию его протеста и к прекращению заседания под лозунгом защиты свободы.

Но если даже этого не происходило и сейм принимал решения по введению податей на войну, то воеводские сеймики в значительной степени портили хорошие последствия такого результата. Уже при Сигизмунде III они начали отбирать у сейма его прерогативы. Не довольствуясь тем, что они выбирали депутатов на сейм и снабжали их ограничившими самостоятельность депутатов инструкциями, сеймики принуждали своих избранников к тому, чтобы они переносили решение вопросов по податям на усмотрение так называемых «докладных сеймиков», созывавшихся после окончания работы сейма.

В результате вопросы о введении податей утверждали сеймики. Они же могли и изменить текст принятых на сейме решений. Поэтому король вынужден был довольствоваться тем, что депутаты сейма от имени своей земли обязывались предоставить только определенную сумму податей. Род же податей утверждал уже «докладной сеймик». Он же назначал сборщиков налогов и «шафаров» под своим собственным контролем и нанимал солдат на собранные деньги.

Такая полная децентрализация налоговой и военной организации только усиливала безначалие, так как сами сеймики не избирали из своих рядов никакой исполнительной власти, а с 1666 года на их многолюдных заседаниях начало применяться liberum veto.

При такой организации нет ничего удивительного в том, что направляемые против казаков не слишком многочисленные, не получавшие жалованья и плохо дисциплинированные польские войска, несмотря на беспримерные подвиги отдельных солдат, часто не могли сладить с превосходившими их по численности и отличавшимися строгим порядком казаками и воевавшими вместе с ними татарами. Уже в 1649 году польские войска, окруженные бесчисленными полчищами казаков и татар в лагерях под Збаражем и Зборовом, после геройской, но безуспешной обороны смогли спастись только после привлечения на свою сторону крымского хана Ислам-Гирея.

Когда же в 1651 году более многочисленная стотысячная польская армия под предводительством самого короля одержала под Берестечком великую победу над казаками и татарами, то Польша не сумела ею воспользоваться. Более того, польские солдаты, подняв мятеж под руководством воевод Кшиштофа Опалинского и Иеронима Раздиевского, возвратились домой. С трудом при помощи наемников был возвращен Киев. Но уже в следующем году польный коронный гетман Калиновский из-за бунта собственного войска потерпел серьезное поражение под Батогом, а король, окруженный в лагере под Жванцем, снова был вынужден для своего спасения вступить в переговоры с татарским ханом.

В ходе ведения войны время от времени возникали такие моменты, когда продолжение боевых действий казалось невозможным. Тогда в Польше брала верх умеренная партия, в которую входило несколько весьма опытных мужей во главе с канцлером Оссолинским и брацлавским кастеляном, ставшим позднее киевским воеводой, русским раскольником Киселем. Видя страшные последствия гражданской войны и не будучи в состоянии ни отвратить зло, ни одержать над ним верх, эта партия, считаясь со свершившимся фактом, признавала за казачеством его самостоятельность, лишь бы удержать казаков в связке с Речью Посполитой.

Такую политику Хмельницкий принимал, так как в признании верховной власти польского короля видел единственный способ обеспечить свою независимость и безопасность от грозного и часто обманывавшего его союзника в лице крымских ханов. Поддерживали подобную политику и казаки, поскольку среди них находилось немало поляков. К тому же традиционные связи казачества с Польшей сразу ликвидировать было невозможно. Казаков привлекала польская культура, а возможность союза с польским рыцарством на основе равноправия льстила их самолюбию. В результате с казаками заключались перемирия и подписывались соответствующие договоры.

Так, Зборовский договор от 1649 года признал права казаков, установил демаркационную линию, которую не должны были переступать польские войска, обговорил изгнание из Украины евреев и иезуитов, гарантировал предоставление мест в сенате Польши киевскому митрополиту и представителям из числа неуниатов трех воеводств – Киевского, Брацлавского и Черниговского, а также ограничил число реестровых казаков сорока тысячами.

Белоцерковский договор 1651 года, заключенный после сражения под Берестечком, ограничивал число реестровых казаков уже двадцатью тысячами и определял им для места жительства только королевские поместья в Киевском воеводстве. При этом в качестве цели казакам указывалась борьба с татарами.

Однако для такой помощи Польше требовалась не только добрая воля обеих сторон, не только отказ от многих частных выгод, но и наличие сильной власти в самой Речи Посполитой, которая могла бы удержать в повиновении организованное подобным образом казачество и заставить польское общество уважать его. Но обе стороны или не хотели, или не могли выполнять договорные условия.

Шляхта не желала их исполнять, потому что никакой договор не мог вернуть ей утраченные на Украине поместья с их крепостными. К тому же шляхетская гордость не позволяла сравняться со шляхтой тем самым казакам, которых она хотела превратить в холопов. Польские католические епископы тоже не хотели выполнять договорные условия из-за того, что ложная религиозная ревность и магнатская спесь не позволяла им терпеть рядом с собой в сенате православных епископов, как того справедливо требовали казаки. Магнаты же отказывались соблюдать условия в силу того, что они не умели уважать законы и начинали обижать казаков, а также самовольно нападать на них вопреки всем постановлениям сейма, что неизбежно вскоре приводило к войне.

В свою очередь, и Хмельницкий не желал соблюдать договорные условия, ограничившие численность организованного казачества. Он просто не мог распустить холопов, которые к нему присоединились и превратились в казаков, и склонить их вернуться в крепостное иго. Не мог Хмельницкий и удержать постоянно притесняемую шляхтой чернь от кровавого мщения.

Таким образом, противоречия оказались слишком острыми, чтобы их можно было уладить. В результате все договоры и битвы вели только к тому, что татарский хан из Крыма навязывался по очереди обеим сторонам в качестве союзника и миротворца и, переходя от одной стороны к другой, не допускал окончательной победы ни одного, ни другого противника. Причем, опустошая их земли, он навязывал свои условия. При этом зависимость от татар настолько тяготила Хмельницкого, что в 1650 году он с радостью принял предложение Турции, которая в случае принятия им турецкого подданства обещала присвоить ему титул князя и открыть перспективы на занятие трона молдавских господарей, которого Хмельницкий ранее добивался. Однако поражение под Берестечком положило конец его планам опоры на Турцию.

Тогда казачий гетман, который ранее выступал за наведение порядка среди казачества и за соглашение с Польшей, будучи не в состоянии чего-либо добиться от поляков, начал терять уважение у казаков и был вынужден подавлять бунты, направленные против него самого. Окончательно убедившись в том, что он не может опереться на Польшу, устав от постоянной унизительной зависимости от своего союзника крымского хана, которого поляки неустанно подстрекали против казаков, и утратив вследствие этого мечты о самостоятельности, Хмельницкий начал искать себе прочную поддержку в другом месте.

Такую поддержку ему уже давно охотно предлагала Москва. Она принимала у себя и расселяла толпы воинственных людей, которые стремились к Хмельницкому и которых тот не имел возможности у себя разместить. Когда же в 1653 году поляки под Жванцем заключили союз с татарами, а среди казаков, увидевших в этом для себя опасность, начались волнения, Хмельницкий стал искать спасения у Москвы. 8 февраля 1654 года, идя на поводу у черни, видевшей в Москве защитницу православной веры и ожидавшей от нее выдворения из своих земель польских королевичей, в Переяславле он присягнул на верность русскому царю Алексею Михайловичу.

Подчинение казачества стало для Москвы поводом для начала войны с Польшей и отмщения за поражения, нанесенные ей Сигизмундом и Владиславом. Войска царя Алексея одновременно вторглись в пределы Речи Посполитой с юга и севера. И хотя они вместе с казаками проиграли большую битву на Украине под Охматовом, Польша так и не воспользовалась плодами этой победы. Тогда в 1655 году Хмельницкий осадил Львов и с помощью московского войска разбил небольшие силы польского гетмана. В Литве русские войска взяли Смоленск и, используя развязанную тогда же шведами войну, вторглись вглубь страны, заняли Мстиславль, Полоцк и Витебск, а в конце года также и Вильно, с легкостью сломив слабое сопротивление, оказанное им гетманом Янушем Радзивиллом.

Царь Алексей объявил себя хозяином почти всех русских земель и тем самым стал представлять угрозу для Швеции, которая со времен Штумсдорфского перемирия⁴⁰⁹ господствовала на Балтийском море и владела его восточными берегами. Для нее это стало поводом вмешаться в войну между Польшей и Московией с тем, чтобы не упустить своей части добычи.

Дочь благородного и отличавшегося глубокой политической проницательностью шведского короля Густава II Адольфа Кристина в 1654 году отреклась от престола в пользу своего двоюродного брата второго пфальцграфа Пфальц-Клебургского Карла Густава из Пфальц-Цвейбрюкенской династии, который был сторонником нового направления в шведской политике. Это авантюристическое направление зародилось в годы Тридцатилетней войны и побуждало короля и шведский народ к хищническим нападениям.

Путь в Германию шведам закрывал Вестфальский мир 1648 года, а вот с Польшей существовало только перемирие. При этом ее до основания потрясали войны с казаками, а сама она подверглась нападению Москвы и к тому же была совершенно расстроена внутри. Это была готовая добыча для Швеции. Поэтому, когда при шведском дворе объявился изменник Иероним Радзиевский, которого маршальский суд в 1652 году лишил чести за кровавый скандал в польском королевском дворе, и, мстя своему королю, начал подговаривать шведов напасть на Польшу, Карл Густав прервал переговоры о заключении вечного мира с поляками и в 1655 году двумя армиями вторгся в Великую Польшу и Литву.

Тогда польская шляхта, собранная для отражения нападения, не пожелав сражаться и полностью утратив чувство любви к отчизне и национального достоинства, подстрекаемая настроенными против Яна Казимира магнатами, а именно Кшиштофом Опалинским и Янушем Радзивиллом, сложила оружие и перешла под протекторат Карла Густава, заключив с ним договоры в городах Уйсье и Кейданы.

Такое явилось естественным следствием пагубной политики представителей династии Ваза, которые, жертвуя благополучием Польши ради своих личных династических интересов в Швеции, приучили шляхту отделять интересы короля от интересов народа и государства, уклоняться от уплаты налогов под тем предлогом, что они пойдут на пользу не государству, а лишь королю. Это заблуждение зашло настолько далеко, что теперь шведское нападение шляхтичи сочли направленным только против короля. Шляхте казалось, что, оставляя этого короля и переходя под протекторат Карла Густава, она устранит причину войны.

Закон о свободном избрании короля, усугубленный соответствующими постановлениями и правом в отказе от послушания, допускавший выбор представителей чужих династий, оказал такое развращающее влияние на шляхту, что предательство собственного короля в интересах иностранного монарха в ее глазах не казалось преступлением. Подчиняясь Карлу Густаву, она не понимала, что набрасывает тем самым на себя чужое ярмо, думая, что через протекторат меняет только правителя, производя замену одного шведа на другого.

В результате шведские войска почти без боя заняли Варшаву и двинулись в Малую Польшу, сломив сопротивление польского войска под Жарновцем и при Войниче. Получая отовсюду верноподданнические заверения от шляхты, шведы осадили Краков. Впервые натолкнувшись здесь на героическую оборону под руководством Стефана Чарнецкого, 19 октября 1655 года они все-таки принудили этот королевский город к капитуляции.

В течение нескольких месяцев Карл Густав сделался хозяином всей Польши, за исключением территорий, занятых московскими войсками и казаками. В ноябре 1655 года от Хмельницкого оборонялся еще Львов, а от шведов – Гданьск и Ченстохова. Сам же Ян Казимир с горсткой верных ему сенаторов вынужден был искать убежища в Силезии, в городе Глогув.

Таким был результат внутренней анархии и пагубной внешней политики представителей династии Ваза, которая породила для Польши противников и лишила ее союзников.

Вынужденный отступить в Силезию, Ян Казимир не сдался. При этом его дух заметно укрепила Мария Луиза. Под ее влиянием на сенаторов, сопровождавших короля, было принято решение о том, чтобы приложить все усилия для отражения вторжения, а заодно ликвидировать и породившую его внутреннюю анархию. 15 ноября король издал манифест с призывом ко всем подданным подняться на борьбу с захватчиками. И этот призыв нашел среди них живой отклик.

Такому способствовало то, что к тому времени стало ясно, что Карл Густав вовсе не думал опускаться до унизительного положения покорного орудия в руках польской шляхты и ее слуги. В качестве протектора он требовал от народа больших жертв и безоговорочного повиновения, ясно давая понять, что не позволит собой командовать и что он понимает свое положение не в качестве законного государя и покровителя, а как враг и грабитель.

В этом шляхту убедили притеснения и деспотизм шведских генералов, командовавших шведскими гарнизонами в Польше, постоянные и неслыханные по своим масштабам грабежи населения потерявшими всякий страх от легкой победы шведскими солдатами и систематическое надругательство ими над святынями. Как реакция в народе пробудились здоровые и не до конца еще испорченные вековой анархией инстинкты, сознание национального достоинства и, прежде всего, многократно поруганное шведами религиозно-католическое чувство.

Первым проявлением такого возрождения разума и чувства в польском народе явилась в 1655 году героическая оборона под руководством Стефана Замойского и деятельного настоятеля Августина Кордецкого основанного орденом паулинов прославленного и служившего местом паломничества монастыря в Ченстохове. Почти сверхъестественный отпор малочисленного, но озаренного великим духом гарнизона после пятинедельной осады и многих героически отбитых попыток штурма принудил шведского генерала Мюллера снять осаду и отступить. Этот факт был воспринят уже отчаявшимся народом как чудо.

Тогда гетманы Потоцкий и Лянцкоронский, склоняя королевские войска к возвращению под знамена своего собственного короля, образовали 29 декабря 1655 года в городе Тышовце в Люблинском воеводстве конфедерацию, отказавшись повиноваться Карлу Густаву и объявив войну его войскам и сторонникам. При этом в Великой Польше первым начал партизанскую войну Жегоцкий, в Малой Польше – Стефан Чарнецкий и Ежи Любомирский, а в Литве, где после смерти Януша Радзивилла позиции сторонников Швеции заметно пошатнулись, – Петр Сапега.

Сам король переехал во Львов, и повсеместно началась утомительная для шведов борьба, распылявшая их силы и ограничивая шведское господство только теми местностями, какие шведы были в состоянии оккупировать своими войсками. В этой борьбе как деятельный и неутомимый партизан отличился Стефан Чарнецкий, который, потерпев сначала поражение под Голембем, затем отважно и успешно выступил против шведских войск под Варкой.

Шведский же король Карл Густав, будучи не в состоянии дойти до Львова, выйдя к Висле, куда он пробился, оказавшись в трудном положении возле устья реки Сан, в первой половине 1656 года вынужден был отступить в Пруссию и обратиться за помощью к курфюрсту Бранденбургскому. Тем временем Ян Казимир, собрав большое войско, на время занял Варшаву, но вскоре после трехдневной битвы под Прагой был вынужден снова ее оставить.

Все похвальные устремления и усилия поляков не привели к окончательному изгнанию шведских грабителей – неприятель отличался хорошей войсковой организацией и владел крепостями. К тому же Карл Густав объединился с курфюрстом Бранденбургским Фридрихом Вильгельмом и вместе с этим курфюрстом, являвшимся одновременно герцогом Пруссии, а также князем Трансильвании Юрием II Ракоци и, наконец, Богданом Хмельницким стал договариваться о разделе Польши.

Ракоци, собрав 50 000 венгров, молдаван и прочую голытьбу, вторгся в Польшу и начал грабить и убивать еще хуже, чем шведы. Польские же силы были немногочисленны и состояли по большей части из восставших, не имевших надлежащей дисциплины и организованности. Денег не хватало, а паны, по-прежнему раздираемые завистью друг к другу, действовали каждый по своему усмотрению. В результате Польша, несмотря на обрушившиеся на нее огромные несчастья, вследствие слишком укоренившейся анархии оказалась не в состоянии подняться собственными силами.

Ей следовало поискать помощи извне. Ее предложил крымский хан, который не без причины боялся усиления Руси и зависимого от нее казачества. Поэтому он всячески мешал Хмельницкому и отвлекал его от действий против Польши. Однако эта помощь, принятая по необходимости, не была решающей.

В поиске лучших союзников Польше приходилось выбирать между Францией и Габсбургами, то есть между двумя державами, которые, несмотря за окончание Тридцатилетней войны, не перестали соперничать друг с другом, продолжая враждовать то на дипломатической ниве, то на бранном поле. При этом Австрия могла оказать полякам непосредственную помощь в вооружении и склонить Русь к союзу с Польшей с тем, чтобы она обратила оружие против далеко не безопасной для русских Швеции. Однако Австрия в помощи Польше могла преследовать только свои интересы.

Ей, как государству, отстаивавшему интересы католической церкви, было важно не дать протестантской и враждебной ей Швеции обосноваться в Польше и удержать в сфере своего влияния эту католическую страну. К тому же периодическими нападениями на Венгрию поляки могли бы помогать Австрии в ее войне с Турцией, а также в битвах с поддерживаемыми Францией трансильванскими князьями из венгерского кальвинистского рода Ракоци. Однако внутреннее возрождение и укрепление Польши не входили в австрийские планы. Ведь сильная Польша со здравым монархическим правлением могла здорово помешать Австрии в ее стремлении к гегемонии и внезапно превратиться в грозного врага. Переход же такой Польши на сторону Франции вообще грозил ей гибелью.

Более легким для Польши был союз с Францией, который мог основываться на взаимном интересе. Ведь Франция при Людовике XIV для распространения своего влияния на восток и нанесения решительного удара по Германии и Австрии нуждалась в независимой и сильной Польше и поэтому была готова в этом ей помочь.

Однако ввиду большого расстояния, разделявшего обе страны, трудно было думать о непосредственной военной помощи. Но она могла оказать ей действенную поддержку на дипломатическом поприще. В то же время интерес, какой Швеция имела в Германии хотя бы только для обладания Померанией и обеспечения своей морской торговли на Балтийском море, связывал ее с Францией и делал ее от нее зависимой. Поэтому Франция, в то время тесно сотрудничавшая с Англией, могла легко отговорить Швецию от авантюрного и бесполезного нападения на Польшу, помочь им заключить друг с другом мир и направить их против Руси, угрожавшей Лифляндии, Эстонии и Финляндии.

Франция, имея за собой Польшу, могла не связываться и не поддерживать амбициозного курфюрста Бранденбургского, нацеливавшегося как на польскую Пруссию, так и на шведское Поморье и который больше всех оказался бы внакладе от польско-шведского союза. К тому же Франция, издавна связанная с Турцией и управлявшая ее нападениями на Австрию, могла бы предотвратить польско-турецкие войны. Наконец, Франция, хотя и проводила на редкость эгоистическую политику, первенствуя в то время во всем свете, в том числе своими политическими учреждениями и культурой, одним только фактом завязывания близких отношений с польским двором могла привлечь к себе наиболее просвещенные элементы в Польше, политически воспитать их и направить на искоренение по-прежнему господствовавшей в Польше анархии.

К тому же в Польше не было недостатка в выдающихся людях, которые, воспитанные при дворе Марии Луизы, составляли так называемую «французскую партию». В то же время масса народа, воспитанная иезуитами, обладала одним только сильным религиозным чувством, которое тогда побуждало его к прекрасным и исполненным достоинства, хотя всегда непродолжительным выступлениям. Ведь именно потому, что это чувство было только экзальтированным, оно затемняло политические взгляды. Именно поэтому шляхта опасалась тех новаторов, которые громко и во всеуслышание говорили об анархии в Польше и критиковали польские обычаи. Она не могла оценить те выгоды, которые давало полякам сближение с отдаленной Францией, и не понимала тонкие комбинации, вытекавшие из такого сближения.

Вместо этого шляхта тяготела к союзу с Австрией, в которой видела единственную представительницу католических интересов в Европе. К союзу с Австрией по своим личным симпатиям или религиозным соображениям склонялись и короли, сидевшие во второй половине XVII века на польском троне. К тому же им не хватало энергии, чтобы воспротивиться давлению шляхты и окончательно перейти на сторону Франции.

Таким образом, польская история того времени демонстрирует нам непрерывную борьбу двух могущественных влияний – французского и австрийского, в которой каждая из сторон не допускала победы другой стороны и не давала ей договориться с Польшей. Борьба этих влияний дошла до того, что если одна из сторон склоняла Польшу к проведению внутренней реформы, обещая ей свою поддержку, то другая сторона при помощи своих сторонников и ставленников такого не допускала. В конце концов, и Франция, и Австрия бросили это неблагодарное для них занятие и предоставили Польшу ее участи.

В начале несчастья, когда Карл Густав брал Краков, Ян Казимир с сенаторами, скрывшимися вместе с ним в Силезии, обратили внимание на ближайшую соседку – Австрию. Правда, королева, которая еще раньше старалась предотвратить войну со Швецией заключением союза Польши с Францией, и тогда советовала искать спасения в союзе с французами. Но симпатии и прошлое короля принадлежали Австрии. В его силезском совете заседали одни только епископы, склонявшиеся на сторону правоверной католической Австрии, да и сама Австрия была к Польше всех ближе и поэтому могла предоставить помощь наиболее быстро. Для этого императору Фердинанду III было предложено наследовать польский престол после Яна Казимира, но и это не смогло сподвигнуть все еще колебавшуюся Австрию к отправке Польше требуемых подкреплений.

Только прибытие в Польшу французского посла де Ломбра в первой половине 1656 года и союз шведов с бранденбургским курфюрстом, угрожавший Австрии в Германии, побудили ее отправить в Силезию наблюдательный корпус и стать посредником в заключении перемирия Польши с Россией. Это перемирие, подписанное в населенном пункте Немеж под Вильно, обязывало Россию вернуть завоеванные земли и начать войну со Швецией, а Польшу – избрать русского царя Алексея Михайловича наследственным королем после смерти Яна Казимира с той оговоркой, что условия договора будут утверждены на ближайшем сейме.

Используя временную передышку от нападений со стороны России и казаков, Польша начала вести более смелые боевые действия против шведского короля, бранденбургского курфюрста и Ракоци. Винцент Госевский напал на герцогскую Пруссию, а Петр Опалин – ский – на бранденбургскую провинцию Ноймарк. Война же со шведами была перенесена главным образом на территорию Пруссии. Началось также наступление на отступавшие войска брошенного шведами Ракоци. После отражения нападения его разбойной толпы в 1657 году Ракоци принудили подписать постыдный для него договор. После этого на возвращавшегося домой трансильванского князя напали татары и полностью уничтожили остатки его войска.

Между тем отношения между Францией и Австрией обострились еще больше. Людовик XIV выступил против сына императора Священной Римской империи Фердинанда III Леопольда в качестве грозного соперника в борьбе за императорскую корону. При этом избиратели поровну поделились между обеими сторонами и то, куда склонится чаша весов, стало зависеть от бранденбургского курфюрста.

В таких условиях отвратить курфюрста от Швеции и Франции и привлечь его на свою сторону Австрия могла только путем примирения Бранденбурга и Польши. Поэтому в конце 1656 года в последние минуты своей жизни Фердинанд заключил союз с Польшей, который немедленно подтвердил его преемник Леопольд. Кроме того, австрийские войска под командованием принятого на польское жалованье маршала Хацфельда принудили шведов оставить Краков, оказав тем самым Польше немалую услугу. После этого при посредничестве Австрии поляки обратились к курфюрсту и, освободив в 1657 году Велявско-Быдгощским трактатом от польской вассальной зависимости герцогскую Пруссию в пользу бранденбургского курфюрста, заключили с ним союз, к которому присоединилась Дания.

Когда Швеция увидела себя окруженной со всех сторон противниками, то стала стремиться к заключению почетного мира. Однако Австрия, доведя дело до половины, не смогла его закончить. Вместо того чтобы наступать на шведов в Пруссии и Померании, австрийские войска по-прежнему занимали южную часть Польши. Тогда Польша, стремясь поскорее покончить с войной со Швецией, главным образом под влиянием королевы Марии Луизы, решила наконец воспользоваться посредничеством Франции, которое она ей давно предлагала.

Благодаря этому посредничеству посреди продолжавшихся до последней минуты боев в Пруссии и Поморье мир со Швецией стал возможным. К тому же польские войска под командованием Чарнецкого, поспешив на помощь союзной с Польшей Дании, которой угрожали шведы, нанесли Швеции в Дании чувствительное поражение и осуществили вплавь знаменитую переправу через морской пролив на остров Альс.

Тогда курфюрст из опасения того, чтобы его не забыли при заключении мира, начал поддерживать своими вспомогательными войсками поляков, а когда умер Карл Густав, в 1660 году при французском посредничестве в Оливе под Гданьском был наконец подписан мирный договор. По этому договору Ян Казимир от своего имени и от имени своих преемников отрекся от наследственных прав на шведский престол с сохранением пожизненных прав на ношение титула шведского короля. В свою очередь, Швеция отказалась от всех завоеваний в Польше. В Лифляндии в качестве польско-шведской границы устанавливалась река Двина. Курляндия возвращалась Польше, а независимость герцогской Пруссии была подтверждена.

Тем временем созванный в 1658 году сейм отверг договор, заключенный с Россией в 1656 году, и тем самым положил начало новой войне, в которой решающую роль сыграли казаки. Такое стало возможным из-за того, что поляки заключили в 1658 году в городе Гадяч торжественный договор с избранным на Украине после смерти Хмельницкого гетманом Выговским. На основе этого договора три воеводства – Киевское, Черниговское и Брацлавское – должны были образовать отдельное целое в составе Речи Посполитой по такому же принципу, что и Литва, со своими маршалком, канцлером, подскарбием и выборным гетманом во главе. В пределах данного новообразованного Русского государства церковная уния должна была быть исключена, а его православные епископы получали право заседать в польском сенате. Кроме того, король обязывался присвоить шляхетство казачьим старшинам, приравняв их к польским шляхтичам, в том числе и во владении поместьями и староствами.

Со времени Городельской унии, послужившей примером для составления статей Гадячского договора, Польша еще не совершала столь значительного и разумного поступка. Этот договор, подобно вышеназванной унии, если бы он был исполнен, мог рассчитывать на длительное существование, но его подрывали уже не столько неприязненные настроения поляков, сколько анархия в рядах самого казачества и огромное влияние на него России.

Тем не менее Гадячский договор, утвержденный сеймом 1659 года и одобренный под присягой королем и примасом, дал Польше еще одного союзника. Уже в 1659 году Выговский вместе с польскими подкреплениями под Конотопом разбил русское войско под командованием князя Трубецкого.

В следующем году против Речи Посполитой выдвинулись уже две многочисленные московские армии – одна под командованием Хованского стала наступать на Литву, а другая под предводительством Шереметьева – на Украину. Но там они встретились с хорошо обученными и закаленными в боях со шведами солдатами, которые в то время по своей тактике и организации были лучшими в Европе. Чарнецкий вместе с Сапегой разбил войска Хованского возле города Ляховичи, завершив их разгром на реках Бася и Друть, заставив повернуть на Полоцк. Потоцкий же с Любомирским принудили к капитуляции Шереметьева, стоявшего лагерем возле местечка Чуднов.

После возврата Литвы и Украины вся война крутилась вокруг вопроса о том, кто переманит на свою сторону казачество, которое, бунтуя против своего гетмана, постоянно переходило то на одну, то на другую сторону. Так, в 1659 году казаки изгнали Выговского и избрали гетманом сына Богдана Хмельницкого Юрия Хмельницкого, а затем, разорвав Гадячский договор, вновь перешли на сторону России. Позднее победа поляков при Чуднове снова побудила их возвратиться на сторону Польши. При этом Правобережная Украина, однако, откололась и после избрания своего гетмана примкнула к России, постоянно ведя борьбу с польским казачеством.

Стефан Чарнецкий вместе с новым дружественным Польше казачьим гетманом Тетерей с трудом смогли удержаться на Правобережной Украине. Большие же походы на Москву Яна Казимира в 1663 и 1664 годах из-за внутренней неразберихи в Польше не дали никакого результата, поскольку к тому времени Польша была уже слишком озабочена своими внутренними делами, чтобы воспользоваться военным перевесом над Россией.

Страшная катастрофа, обрушившаяся на Польшу из-за войны со Швецией, должна была открыть полякам глаза на то зло, которое разъедало страну и привело ее на край пропасти, побудить Польшу к внутренней реформе. И действительно, в момент наибольшего упадка много говорилось о такой реформе. При этом указывалось на ошибки устройства сейма, что приводило к практике применения liberum veto и затрудняло выход из кризиса. Просвещенные умы поднимали также вопрос о необходимости перехода к принятию решений путем большинства голосов и отмены принципа «не разрешаю».

Такое требование, подхваченное королем и королевой, привело к тому, что сейм 1659 года, определяя состав делегации для подписания мирного договора со Швецией, поручил этой делегации выработать также проект реформы сейма, направить его в сеймики, а после их одобрения вынести на рассмотрение ближайшего сейма. Однако эта делегация, успешно доведя в 1660 году дело до подписания мирного договора и удовлетворившись прекращением войны, отступила перед трудностями, связанными с реформой сейма, и настолько затруднила вопрос, что о легальном его осуществлении через сейм не могло быть и речи.

Оказалось, что тяжелые поражения и переживания вовсе не излечили шляхту от безумного стремления к обладанию «золотой вольностью». Симптомы ее морального и политического разложения были настолько очевидны, что более молчать об этом было невозможно. На это, в частности, обратил внимание и полностью изобличил происходившее в своих политических трудах «Реформация нравов» (вышла в 1645–1646 гг.) и «Сетования польской короны» историк Шимон Старовольский (умер в 1656 г.). Такое весьма гротескно отобразил также в своих сатирических писаниях (1652 г.) Кшиштоф Опалинский⁴¹⁰, явно желая оправдать собственные пороки и предательства.

Однако общественное мнение того времени отобразил только великий доктринер Анджей Максимилиан Фредро⁴¹¹, изучивший и даже описавший историю первого междуцарствия в своем труде «История царствования Генриха Валуа» (1659 г.) с тем, чтобы подновить впервые выдвинутую Замойским гибельную теорию шляхетской вольности и попытаться ее развить. В своих многочисленных политических рассуждениях, перескакивая от одного софизма к другому, он разъяснял сбитой с толку шляхте, что только «золотая вольность», избрание королей, практика применения liberum veto, упадок городов, притеснение народа, прекращение войн и полный отказ от всего заграничного якобы могут избавить Польшу от хлопот и обеспечить ей невозмутимое спокойствие.

Оливский мир, заключенный под влиянием Франции, способствовал возникновению политического перевеса французской партии, во главе которой стояла королева и в чьи ряды вступило много влиятельных людей, таких как Любомирский, Морштын⁴¹², Пражмовский⁴¹³ и Ольшовский⁴¹⁴. Эта партия намеревалась осуществить реформы путем избрания сына князя Кандеуша (герцога Энгиенского из дома Конде) наследником Яна Казимира.

На первый взгляд, такое избрание предохранило бы Польшу от бедствий междуцарствия, но, по сути, имело бы чрезвычайно большие последствия. Ведь избрание французского герцога обеспечило бы крепкий союз с Францией и все вытекавшие из этого политические выгоды. К тому же осуществление избрания преемника при жизни правящего короля составляло одну из главнейших причин анархии. И если бы удалась хоть одна такая попытка, то в дальнейшем ее можно было бы спокойно повторять.

При этом французская партия не исключала возможности вооруженного, хотя и слабого, сопротивления и была готова к его подавлению, считая, что усмирение мятежа могло стать наилучшим исходным пунктом проведения дальнейших реформ. К несчастью, все предприятие разбилось о два препятствия, которые не брались в расчет, – олигархию и войсковые связи.

В том, что найдется не один польский магнат, который выступит на защиту анархии, гарантировавшей его произвол, и будет искать поддержку у невежественных рядов шляхты, сомневаться не приходилось. Однако трудно было предвидеть, что такую роль возьмет на себя тот, кто вначале являлся главным столпом всей реформы. Таким человеком оказался покрывший себя лаврами в ходе последних войн полководец, маршалок и польный гетман Ежи Любомирский, к чему его побудила ненасытная гордость. Ведь для успешного осуществления реформы к ее проведению следовало привлечь многих. Но Любомирского оскорбило то обстоятельство, что в исполнение ее будет приводить не он один.

Он начал отдаляться от нее, поступать на свой страх и риск и внимательно прислушиваться к злым нашептываниям австрийского двора, неприязненно относившегося к французскому влиянию. В результате Любомирский поссорился с королевой, а когда король вместе со всей французской партией изъявил готовность осуществить реформу и без него, то дело дошло до открытого разрыва.

В 1661 году состоялся сейм, на котором Ян Казимир указал на принцип свободного избрания короля как на источник всех бед и даже пророчески предрек раздел страны. Однако сейм под председательством своего маршалка и уже известного нам доктринера, а также ревнителя «золотой вольности» Анджея Максимилиана Фредро благодаря нескольким голосам, высказавшимся против, не достиг требовавшегося единогласия, отклонив тем самым решение вопроса об избрании правителя.

Между тем войска, не получив жалованья за время шведской и московской войн, в 1661 году под предводительством Стефана Свидерского и Жеромского образовали конфедерацию, назвав ее «священным союзом». Отказавшись повиноваться королю, солдаты начали кормиться за счет королевских и церковных поместий и настойчиво требовать выплаты не уплаченных им в срок денег. Тогда король для усмирения мятежа набрал новое войско, так называемый «благочестивый союз», и отдал его под начало Чарнецкого.

С бунтовщиками начались переговоры. При этом королева вместе с французской партией старалась их использовать для осуществления реформы, но в этом ей мешал Любомирский. Причем если бы в своей оппозиционной деятельности он руководствовался какой-нибудь политической идеей и честолюбием, то мог бы спокойно привлечь на свою сторону кичившихся силой мятежников и стать вторым Кромвелем для осуществления своих замыслов. Однако его воспаленное самолюбие удовольствовалось тем, что он принудил короля к переговорам, заставил его успокоить бунтовщиков и отказаться на сейме 1662 года от предложения об избрании своим преемником Кандеуша.

Король был вынужден подчиниться, но при этом и не думал оставлять победу за Любомирским. Еще меньше помышляла о том энергичная королева. Маршалка отдалили от двора, дав ему почувствовать, как его ненавидят и им пренебрегают. Такое затронуло его самым чувствительным образом, и он дошел до того, что вступил в тайные переговоры с Австрией и Бранденбургом.

Но это и нужно было королевскому двору. В результате в 1664 году сеймовый суд, несмотря на попытки сторонников Любомирского сорвать сейм, осудил его за государственную измену к конфискации имений, лишению чести и должностей. Булава польного гетмана досталась Стефану Чарнецкому, к сожалению, уже в последние минуты его жизни, а должность маршалка – Яну Собескому.

Тогда Любомирский изобразил из себя перед шляхтой жертву стремящегося к абсолютизму короля и защитника находившейся в опасности шляхетской вольности. Найдя поддержку у достаточно невежественной и позволявшей сбивать себя с толку шляхты, он принялся срывать один сейм за другим и начал открытую войну с королем. К сожалению, Собеский, которого король хотел двинуть против Любомирского, уклонился от выполнения этой задачи. Его же идеал Жолкевский, который победоносно разбил Зебжидовского, начал Любомирского спасать.

Собеский неохотно принял от Любомирского маршальский жезл, а затем и гетманскую булаву, так как не хотел нарушать общие магнатские интересы. Правда, в войне с ним он все же стал на сторону короля, но рвения не выказывал.

Королевские войска, преследуя искусно уходившего от них Любомирского, дважды попадали в западню и подвергались кровавому избиению под Ченстоховой в 1665 году и в районе населенного пункта Монтвы⁴¹⁵ в 1666 году. В результате Ян Казимир был вынужден подписать Ленговицкое соглашение, по которому отказался от поддержки избрания Кандеуша. Любомирский же, получив амнистию, удалился в Силезию, где в следующем году умер.

Таким образом, проекты реформ, предпринятые на легальном пути, провалились, а когда они потерпели неудачу даже в ходе попытки государственного переворота⁴¹⁶, вызванная этим в Польше шестилетняя буря только помогла подняться побежденной в 1660 году России. Ведь во время систематического срыва работы сейма, войсковых союзов и конфедераций думать об успешном завершении войны для Польши было невозможно. Ее в 1667 году только отсрочили на двадцать лет Андрусовским перемирием и, оставляя за Россией Смоленск, Северск, Чернигов и Правобережную Украину, в том числе и Киев на два года, начали готовиться к отражению нового противника, который выступил с неслыханным до той поры натиском на юге Речи Посполитой.

Дело заключалось в том, что казаки начали втягивать во внутренние польские дела безучастную до того времени к ним Турцию. Их новому гетману Дорошенко, который ощущал угрозу со стороны России, постоянно подвергался набегам татар, не был расположен к Польше и не видел в ней решительной точки опоры, пришла в голову идея, свидетельствовавшая об окончательном разложении казачества. В 1664 году он решил принять подданство Османской Порты.

Однако, разбитый в 1667 году вместе с помогавшими ему крымскими татарами возле городка Подгайцы Яном Собеским, который к тому времени стал уже коронным польным гетманом, Дорошенко присягнул на верность польскому королю, а его союзники – крымские татары, равно опасаясь России и Турции, обязались помогать Речи Посполитой за ежегодные «дары». Но внимание постоянно стремившейся к новым захватам и в первый раз в 1664 году получившей решительный отпор от Австрии в битве при Сен-Готарде⁴¹⁷ Турции уже не отклонялось от этого театра постоянных бунтов и политических переворотов.

Только с большим усилием, можно сказать чудом, Польше удалось отразить нападения врагов, жертвой которых она на некоторое время стала. Однако Речь Посполитая не вернула ни большую часть Ливонии, оставшуюся за шведами, ни бескрайних просторов за Днепром, на колонизацию которых было затрачено столько сил и трудов. У Польши осталась только по большей части пустынная территория между Днепром и Днестром. На этой некогда цветущей и густо заселенной, а ныне несчастной земле постоянно бились друг с другом казаки и поляки, предавая огню и мечу города и деревни, которые не хотели им сдаваться.

И те и другие, причем сначала казаки, а с 1653 года и поляки, бились при помощи татар. Оплатой же за эту помощь являлся ясырь⁴¹⁸ местного населения. Им не гнушался Хмельницкий, хотя и выдавал себя за защитника православных русских от поляков. Использовали его и не знавшие, чем заплатить татарам, польские гетманы, как, например, в 1654 году польный гетман коронный Станислав Лянцкоронский. Начиная с 1648 года тысячи и сотни тысяч пленников угоняли сначала в Крым, а оттуда они поступали уже на турецкие невольничьи рынки. При этом для Киевского и Брацлавского воеводств те годы были самыми опустошительными.

Однако и остававшимся за Речью Посполитой землям доставалось немало. В течение двух десятилетий шведские, московские, трансильванские, казачьи и татарские захватчики, а также остававшиеся безнаказанными и жившие за счет войны польские солдаты опустошали этот край, отбирали у населения деньги и урожай, угоняли лошадей и скот. Было сожжено много зданий. При этом сопротивлявшихся насилию людей просто убивали или прогоняли с оседлых мест.

В результате исчезло множество некогда густонаселенных деревень, от которых осталось лишь одно название. Возделанные ранее земли заросли бурьяном или покрылись лесами. В оставшихся же деревнях число крестьянских хозяйств уменьшилось наполовину и даже больше, поскольку много людей погибло или убежало, а детей умерло. При этом оставшиеся на своих наделах крестьяне в силу нехватки инвентаря, посевного зерна и денег для их закупки не могли эти наделы в полной мере обработать. В лучшем случае им удавалось возделать половину или даже четверть участка. Зато заметно увеличилось некогда небольшое число безземельных и малоземельных загонщиков и кустарей, живших за счет наемного труда.

Восстановить разрушенное хозяйство не только своих фольварков, но и крепостных крестьян легче было тем панам, которые обладали достаточными для этого средствами или могли получить необходимые кредиты. Причем постройка новых зданий обходилась дешевле всего, так как дерева было в избытке. Труднее обстояло дело с приобретением лошадей, скота, инвентаря, посевного зерна и хлеба для пропитания крестьян. И все же стремление к восстановлению имений среди шляхтичей получило непреодолимое развитие. Для восстановления утраченного достатка они были готовы сломать любые преграды и даже перестроить свое хозяйство, если прежняя его организация этому не отвечала.

Их хозяйство, как уже отмечалось ранее, опиралось главным образом на кметов, которые, потеряв свои наследственные ланы, трудились на господских фольварках в качестве крепостных крестьян. Если крепостных не хватало, то их дополняли безземельные или малоземельные люди, которых паны нанимали батраками и слугами. Здесь нельзя также не отметить то обстоятельство, что в ходе долгих войн положение крестьян в целом заметно ухудшилось. Ведь на них, кроме крепостных повинностей, ложилось также бремя больших налогов, принятых сеймом для уплаты жалованья солдатам. При этом сами панские фольварки от этих налогов, как правило, освобождались.

Теперь, в момент величайшего упадка, сочувствие к трудной судьбе крестьянства, о чем прежде в течение ста лет говорилось в трудах наших исследователей, зазвучало сильным голосом повсеместно. Причем многие стали воспринимать свалившиеся на Польшу беды как Божье наказание за притеснение сельских жителей. Даже король, молясь в 1656 году во львовском соборе перед образом Божьей Матери и прося у нее защиты как у заступницы польской короны, торжественно поклялся, что после восстановления мира со всеми государствами попытается освободить народ от несправедливого бремени и притеснений. Однако об этом, к сожалению, вскоре забыли.

Как только в 1660 году был заключен Оливский мир, в западных воеводствах стали кричать о том, что из-за массового бегства крестьян шляхта «терпит невыносимые убытки» и не в состоянии восстановить опустошенные бельские и волынские земли. Тогда сейм в 1661 году, идя навстречу требованиям шляхтичей, принял решение о запрещении в этих воеводствах смены хозяина крестьянами для сокращения процесса бегства крепостных. Последовавшие же сеймы под лозунгами защиты свободы расширили действие данного решения, распространив его на колонизируемые территории вплоть до Днепра. Ведь необходимость скорейшего восстановления своих хозяйств и уровня получаемых доходов не позволяла шляхте освободить крестьян на всей территории Речи Посполитой и тем самым наиболее эффективно предотвратить их бегство от хозяина, пополнить инвентарь и начать возделывать заброшенные наделы земли. В возможно быстром поиске рабочей силы шляхта приучала крестьянство к наемному труду, в результате чего число безземельных и малоземельных крестьян, живущих за счет заработной платы, заметно возросло. Поэтому облик деревни быстро менялся, причем далеко не в лучшую сторону. Это было связано с тем, что люди, имевшие наделы земли, превращались в малоземельных крестьян, а наемные сельские рабочие дополняли собой пролетариат, прообразом которого они являлись.

К тому же в избытке появилось еще одно зло – водка. Истоки ее потребления в Польше восходят к XV веку. Первоначально она использовалась в фармацевтике как лекарство и поэтому называлась aqua vitae, то есть водой жизни. Но с годами ее употребление настолько расширилось, что вместе с пивом и медом она стала продаваться в трактирах, а ее производство и поставки стали монополией панов. В кабаках же вместо прежних потомственных сельских трактирщиков крестьян все чаще стали обслуживать евреи, которые в качестве денежных и торговых агентов были равно необходимы как панам, так и крестьянам. В результате трактиры превратились в рассадники пьянства и деморализации крестьянства, а евреи начали на этом наживаться.

Вот на какой основе во второй половине XVII века восстанавливалась польская деревня и хозяйство фольварков. Однако цель, которую ставила перед собой шляхта, была достигнута лишь частично. Так, объемы экспорта зерна, сплавляемого по Висле и продаваемого преимущественно голландцам, не доходили и до половины предыдущих лет. Ведь Польша не защищала свой экспорт, а ее ошибочная торговая политика наносила ей непоправимый ущерб.

Шляхта не удосужилась направить даже малую часть своих доходов от экспорта зерна на создание военного флота, хотя бы с иностранными экипажами кораблей, чтобы устранить те препятствия, какие создавали вывозу зерна Дания и Швеция. В результате в ходе длительной войны Нидерланды нашли доступ к московскому зерну через Белое море. Порт Архангельск стал эффективно конкурировать с портом Гданьск, и Польша перестала быть единственным поставщиком зерновых для Нидерландов, Англии, Испании и даже Италии.

Никогда ранее, чем в тот великий экономический кризис, Польша столь не нуждалась в купеческо-промышленном сословии, обладающем капиталом и широкими связями. Однако фанатизм, с которым шляхта в течение многих лет это сословие преследовала, именно тогда принес свои пагубные плоды. Не довольствуясь нарушением самоуправления городов, уничтожением промышленности через запреты гильдий, запрещением польским купцам выезда за границу и навязыванием им задач, от которых шляхта освобождалась, о чем мы уже упоминали выше, установлением повышенных цен на товары, что привело к принявшему повсеместное явление обесцениванию денег, которое не устранило открытие границ для иностранных торговцев, шляхта, приписав польским купцам стремление к чрезмерной наживе, начала страстную борьбу за навязывание свободных цен на товары.

Не удовлетворившись наделением права установления цен обраставших местными связями воевод, в 1621 году сейм назначил специальную комиссию по выработке цен на товары для купцов и ремесленников. В 1623 году такая комиссия была создана повторно и в 1624 году огласила новые цены на польские и заграничные товары как ориентир для воевод и старост, наделив их правом корректировки цен с учетом местных условий⁴¹⁹.

Когда единая такса, кроме права корректировки цен, не прижилась, в 1627 году было создано уже две комиссии, а в 1633 году – четыре, в том числе в Люблине комиссия по товарам из Московии и Ливонии, во Львове – по товарам из Турции и Молдавии, в Кракове – по товарам из Силезии и Венгрии, а в Познани – по товарам, прибывающим по морю.

Вполне естественно, что столь упорная борьба с принципом, гласящим, что цена зависит от спроса и предложения, намеченной цели не достигла, и товары не стали дешевле. Купцы же и ремесленники начали защищать свои интересы тем, что перестали производить и продавать товары, которые не оправдывали их затрат. Поэтому в 1643 году купцов заставили поклясться в том, что они не будут устанавливать больше определенного процента прибыли.

В результате всего этого торговля, не находя поддержки и испытывая постоянное давление, окончательно пришла в упадок, а вместе с ней иссяк великий источник доходов и могущества общества и государства. На уровне относительного достатка держался один только Гданьск и его купечество, извлекавшее прибыль из торговли зерном. Однако этим последствия политики правящего слоя, продиктованные его близорукостью, не ограничились.

Произошло банкротство денег. Причем при Сигизмунде Старом было время, когда золотые и серебряные монеты – дукаты и талеры, чеканившиеся в Польше по общепринятому курсу, составляли основу ее финансового хозяйства. При этом такие деньги, поступавшие в страну за товары, вывозимые за границу, только укрепляли создавшееся положение дел. Ситуацию усугубляли дорогостоящие войны и отсутствие постоянных налогов, расточительность многих королей, особенно Владислава IV, а также воровство доходов от имущества короны знатными панами.

Поэтому источник дохода искали через монетный двор, чеканя более тонкую монету, содержание серебра в которой было все меньше и меньше. В результате этого происходило подорожание товаров, цена которых рассчитывалась не из номинальной, а из реальной стоимости денег. К тому же за границей тоже стало отмечаться изготовление фальшивых денег, направлявшихся в Польшу с одновременным изъятием из польского денежного оборота нормальных монет.

По этим причинам финансовый кризис наступил уже при Сигизмунде III, и Сигизмунд, желая снять с себя ответственность, передал монетный двор и поступавшие от него доходы в казну Речи Посполитой. Но во всей полноте кризис проявился после Оливского мира 1660 года. Многочисленные наемные солдаты, выплата жалованья которым была давно просрочена, настойчиво требовали заплатить причитавшиеся им деньги и, не получая их, захватывали королевские и церковные имения, чтобы, несмотря на недовольство крестьян, обеспечить себе пропитание.

Необходимо было заплатить многомиллионные долги, и, когда налогов в истощенной стране стало не хватать, приступили к обесцениванию монеты. По совету итальянца Боратини стали чеканить никчемные медные деньги, которые до определенного предела оказались полезными, так как играли роль разменной монеты. Но их отчеканили так много, что они обесценили качественные деньги. Тогда по совету другого итальянца Тынффа начали чеканить серебряную монету, в которой серебра было, однако, очень мало.

Такой ущербной монетой солдатам выплатили просроченное жалованье и погасили другие долги. Однако при своем дальнейшем обращении ее стоимость упала до реальной. Это было уже полное банкротство, от которого общество не могло оправиться целое столетие.

Обеднели не только крестьяне, ремесленники и купцы, но и деревенские шляхтичи, которые многое потеряли в своем культурном развитии. При этом над таким настоящим морем всеобщей бедности и нищеты возвышался только один немногочисленный класс больше всех обладавших средствами для развития своих латифундий магнатов, которые получали деньги от старост королевских поместий и жили за счет доходов от церковных латифундий. Причем воспитание и образование они получали в своих семьях.

При такой социальной структуре и противостоянии громким заявлениям о шляхетском равенстве возможно было правление лишь демагогической олигархии. Ах, если бы только она хотела и умела поддерживать государство, которое предоставляло ей столь высокое общественное и политическое положение!

Войну Польши с Турцией могло предотвратить только тесное сплочение с Францией. Поэтому Ян Казимир, сломленный столькими поражениями и смертью в 1567 году своей мужественной супруги, измученный долгами и неблагодарностью шляхты, решил при жизни отречься от польского трона и через это проложить к нему дорогу кандидату, поддерживаемому Францией. Это намерение Ян Казимир исполнил в 1668 году.

Договорившись с французским королем о поддержке пфальцграфа Нейбурга Фридриха Вильгельма в качестве своего преемника, он созвал сейм и, объявив к всеобщему смятению о том, что королевские заботы совершенно лишили его сил, сложил с себя корону и немедленно удалился во Францию. В дальнейшем Ян Казимир по договоренности с Людовиком XIV проживал в аббатстве Сен-Жермен, где в 1672 году умер.

Однако планы, которые Ян Казимир связывал со своим отречением, не осуществились. Когда дело дошло до выборов короля, кандидатура пфальцграфа Нейбурга не нашла должного отклика и магнаты разделились на разные лагери. При этом французская партия во главе с примасом Пражмовским, гетманом Собеским, подскарбием Морштыном, а также могущественным в Литве родом Пацов поддерживала принца Конде, а завидовавшие им Радзивиллы и польный гетман Дмитрий Вишневецкий – пфальцграфа Нейбурга. Австрия же предлагала кандидатуру герцога Лотарингии Карла. Но все эти неустанно боровшиеся друг с другом партии одурачил честолюбивый и коварный коронный подканцлер Анджей Олыповский.

Толпам, собравшимся для избрания короля, он умело предложил кандидатуру представителя династии Пястов в лице сына князя Иеремии Михаила Вишневецкого. И эти толпы, издавна чувствовавшие отвращение к заграничным интригам вельмож, опасаясь за свою «золотую вольность» и почитая память князя Иеремии, неожиданно для всех единодушно выкрикнули королем Михаила. Это избрание, состоявшееся в 1669 году, явилось открытым протестом шляхты против издавна направлявших ее олигархов и проявлением ее самостоятельности.

Однако каждый шаг, который шляхта делала на этом пути, к несчастью, был одновременно и свидетельством ее полного упадка и утраты всякого политического понимания. Ведь избрание сына Иеремии Вишневецкого являлось своеобразным вызовом казачеству и играло роль перчатки, брошенной в лицо единственной искренней союзнице Польши Франции.

Молодой Михаил, неожиданно занявший польский престол, не обладая нужными способностями, какими-либо заслугами и влиянием, не найдя в шляхте поддержки, за исключением крикливых и бессмысленных конфедераций, вынужден был искать себе точку опоры за пределами Польши. При этом из-за опасения потерять популярность он не мог сблизиться с Францией и стал искать спасения через союз с Австрией, что и было реализовано через его женитьбу на сестре императора Леопольда Элеоноре Марии Австрийской.

Избрание Михаила и союз с Австрией положили конец помыслам о проведении внутренней реформы и были равнозначны объявлению войны казакам, татарам и прежде всего Турции, которая как раз тогда приступила к смертельной и решающей схватке с Австрией. Поэтому весь конец XVII столетия в польской истории озаряет война с турками и татарами, наложившая на нее особый отпечаток.

Шляхте легче было бездумно провозгласить войну, чем впоследствии ее вести. Когда казачий гетман запорожского войска на Правобережной Украине Дорошенко соединился с татарами и снова подчинился Турции, а турецкий султан для его защиты объявил Польше войну, то депутаты принялись срывать сеймы, а собравшаяся в лагере под Голэнбем шляхта вместо того, чтобы идти на неприятеля, составила конфедерацию и стала громко протестовать против французской партии. Однако побежденные в результате избрания Михаила сторонники французской политики не признали своего поражения и в своем стремлении отвратить турецкую опасность и получить помощь от Франции составили заговор с целью возведения на польский престол герцога де Лонгвиля.

Дело дошло до того, что в минуту наибольшей опасности для страны друг другу начали противостоять две враждебные войсковые и шляхетские конфедерации. Между тем турки овладели единственной польской крепостью на юге Каменец, подступили к Львову и в 1672 году в Бучаче навязали Михаилу позорный мир, по которому Польша теряла Подолье и Украину, а также обязывалась уплачивать ежегодную дань.

Этим моментом для осуществления реформ решила воспользоваться французская партия. С этой целью Ян Собеский, единственный, кто не опустил руки во время войны с турками и продолжал с небольшими силами оказывать сопротивление, колеся по Червонной Руси во всех направлениях и отважно громя татарские отряды, при поддержке примаса Пражмовского, человека редкой решимости, собрал войско. После двух удачных стычек со сторонниками шляхетской конфедерации он стал лагерем в городе Лович под Варшавой. Для доведения начатого дела до конца требовался всего лишь один последний решительный шаг, однако в Собеском в последнюю минуту взяла верх мягкая и малоамбициозная польская натура. К этому добавилась переоценка могущества Турции, которая во время гражданской войны могла подвергнуть Польшу самой горькой участи.

В результате планы проведения реформы были отложены и сторонники Собеского склонились к примирению с королем. Затем на сейме в 1673 году депутаты обговорили меры по укреплению обороноспособности страны и приняли решение об отказе уплачивать дань Турции. Когда же Ян Собеский с сорокатысячным наемным войском одерживал при Хотине блестящую победу над турками, в ту самую минуту король Михаил во Львове скоропостижно умер.

Победа при Хотине обеспечила на выборном сейме 1674 года Собескому корону, так как противоборствовавшие французская и австрийская партии никак не могли сойтись ни на одном из чужих кандидатов.

Избрание Собеского королем вывело Польшу из состояния упадка, что во время правления Михаила Вишневецкого уже грозило ей полной потерей независимости. Теперь можно было надеяться, что победитель в битве при Хотине и избавитель народа от турецкой угрозы сможет приобрести и упрочить свою популярность среди шляхты и выведет ее, раздраженную интригами олигархов, из-под их влияния, придав разумное направление ее сильному, но не осознающему своих целей движению. Не подлежало сомнению, что король останется верен тем политическим принципам, в которых он как глава французской партии и сторонник реформ поклялся перед избранием.

Точно так же понимала избрание Собеского и Европа, которая, услышав о разгроме турок при Хотине, вновь обратила внимание на Польшу как на силу, с которой следует считаться, и принялась добиваться того, чтобы эта сила выступила на ее стороне. В частности, Австрия надеялась привязать к себе и удержать в будущем под своим влиянием героя, который приобрел лавры победителя в борьбе с магометанским миром, какую она вела тоже. Однако это были надежды довольно слабые, так как все политическое прошлое связывало Собеского с Францией.

Людовик XIV являлся настоящим божеством для всех монархов мира, в том числе и для Собеского, а его жена Мария Казимира де Лагранж д’Аркьен, будучи француженкой из двора Марии Гонзаги, должна была, по всеобщему мнению, следовать по стопам последней и попытаться склонить послушного мужа к союзу с Францией. Поэтому французский король открыто торжествовал при известии об избрании королем Польши великого гетмана.

В первые годы своего правления Собеский действительно находился на стороне Франции. По договору, заключенному в 1675 году в Яворове, за предоставление субсидий он обязался помогать венгерским мятежникам против Австрии и вступить в борьбу с бранденбургским курфюрстом с целью возвращения Польше герцогской Пруссии. При этом необходимым следствием этой политики должны были явиться внутренние реформы, государственный переворот и введение принципа наследственности при занятии трона.

Между тем война с турками и татарами еще продолжалась. В 1675 году король одержал знаменитую победу под Львовом, а в следующем году, укрепившись в лагере под Журавно, победоносно отразил все приступы в несколько раз превосходящего по численности неприятеля. При этом данная борьба имела только благородную цель – отомстить за позорный Бучачский мир, преследуя одновременно и политические цели – восстановления прежних, почетных для Польши отношений с Турцией.

Эти цели были реализованы в Журавском мирном договоре, заключенном в 1676 году под влиянием Франции. Две трети Украины вернулись к Польше, а одна треть осталась под покровительством Турции. При этом решение вопроса по Подолии откладывалось и становилось предметом дальнейших переговоров, но угнанное в плен население должно было вернуться на родину, а обязательства по уплате дани снимались. Более того, по призыву Речи Посполитой турки и татары обязывались предоставлять ей подкрепления.

Теперь все турецкие силы обращались против России и Австрии. Причем Польша смотрела сквозь пальцы на то, как Иероним Любомирский на французские деньги вербовал в Польше солдат и помогал венгерским бунтовщикам, боровшимся с деспотизмом Леопольда I. Но более жизненно важные интересы открылись для Польши на западе. Дело заключалось в том, что уже с 1674 года между Швецией и бранденбургским курфюрстом велась ожесточенная борьба. Курфюрст, работая силой и обманом над созданием большого государства, напал на шведскую Померанию ив 1675 году возле города Фербеллин одержал над шведами решительную победу. При этом Франция поддерживала Швецию и, открывая праздной Польше глаза на ее бывшего вассала, который в войнах при Яне Казимире уже недвусмысленно делил польские земли с Карлом Густавом и Ракоци, призывала Собеского вмешаться в войну с курфюрстом и воспользоваться единственным в своем роде случаем для завоевания герцогской Пруссии.

Собеский, принимая этот план, лично приехал в Гданьск и, используя значительные французские субсидии, набрал войско, а в 1677 году заключил со Швецией тайный договор с целью совместного ведения войны и возвращения герцогской Пруссии, население которой состояло по большей части из поляков и охотно бросало взоры в сторону Польши. Тем не менее, несмотря на все эти приготовления и договоры, король так и не начал войну с курфюрстом. Поэтому тот не только успешно справился с одной Швецией, но и вскоре вошел в дружественные отношения с Францией, взяв на себя ту роль, которую Польша не хотела или не могла принять.

Вследствие этого данный момент имеет в польской истории большое значение. Ведь именно тогда была упущена последняя возможность возвращения Польше Пруссии, а перспективы игры самостоятельной роли в западноевропейской политике ушли безвозвратно. С этого времени Польша оказалась окончательно отброшенной на восток. Французская же политика, наряду с австрийской, стала входить с польской в соприкосновение лишь для того, чтобы вызвать внутренние волнения, ослабить страну и через это исключить Польшу из деятельного участия в делах Запада. Отныне для западных государств она стала предметом эксплуатации без всякой выгоды для себя.

Сейм 1678 года отверг союз с Францией, отклонил ратификацию Журавского мирного договора и возвел священную войну с неверными, то есть с татарами и турками, в ранг наивысшей и исключительной задачи Польши. Ради данной миссии все недружественные действия в отношении Пруссии и Австрии были прекращены, а с Россией поспешили заключить перемирие. При этом за обязательство начать священную войну за русскими признавались Киев и Смоленск.

Возникает вопрос – как же такое могло произойти? Отвечая на него, следует заметить, что к французской партии, несомненно, принадлежало много выдающихся личностей того времени – великий гетман Станислав Яблоновский, польный коронный гетман Сенявский, великий гетман Литвы Казимир Сапега, великий коронный стольник Рафаил Лещинский и прежде всего великий коронный подскарбий Анджей Морштын. Это были люди, решившие довести начатое дело до конца.

Кроме того, французская политика пустила глубокие корни в Польше или, по крайней мере, в высшем польском обществе еще во времена Марии Гонзаги. Идя в этом отношении вместе со всей тогдашней Европой, поляки тоже стали подражать всему, что исходило от версальского двора, перенимая вместе с модой на одежду французский язык и литературу. Польские паны и пани часто путешествовали по Франции, что способствовало укреплению связей между странами, а под прогрессивным французским влиянием в польской словесности, точнее в поэзии, возникла даже новая школа. Начали появляться также многочисленные переводы тогдашних знаменитых французских трагиков. Причем глава французской партии Анджей Морштын прослыл довольно хорошим поэтом, воспитанным по французскому образцу.

Весь этот французский классицизм, обремененный мифологией, фантастичностью и любовным сентиментализмом, не имел ничего общего с бессмертными творениями древней греческой и римской литературы, которыми в Польше в XVI веке зачитывались в первоисточнике. Но все же он представлял собой элемент лучшего литературного вкуса и прогресса в ту эпоху, когда народное просвещение деградировало до уровня схоластики и панегириков.

В общем, выгоды от союза с Францией были очевидны и видны каждому более или менее трезвомыслящему человеку. К нему склонялась даже шляхта, опасавшаяся крупных столкновений с Турцией, которые могли возникнуть из-за союза с Австрией. Таким образом, ориентация на Францию имела в народе первоначально наиболее сильную поддержку и при решительном содействии короля могла бы сохраниться и в будущем. Однако Собеский отвернулся от Франции.

При этом король прежде всего считался с «золотой вольностью» шляхты, которая, основываясь на конституции, не давала ему особо большой свободы действий. Причем каждый его не очень популярный политический шаг казался отличавшейся подозрительностью, сбитой с толку и не способной к самостоятельному мышлению шляхте преступным посягательством на эту свободу. Кроме того, король должен был учитывать полный упадок и нравственное разложение народа, приводившее к тому, что при помощи лести и денег любой иностранный двор мог организовать себе в Польше партию, готовую его поддерживать, срывать сеймы и сеймики, а также сводить на нет исполнение самых благотворных постановлений, ставя собственному правительству весьма серьезные препоны. Таких сторонников в Польше смог приобрести даже курфюрст Бранденбурга, а об Австрии, интересам которой угрожал польско-французский союз, и говорить не приходится.

Имела в Речи Посполитой своих сторонников и римская курия, поддержавшая Австрию против Турции. При этом епископы-сенаторы исполняли распоряжения Рима и приказания нунция, а полтора-два десятка магнатов были подкуплены. У шляхты возбуждалось единственное оставшееся у нее благородное религиозное чувство, на основании которого ее воодушевляли к священной войне против турок. Причем Святой Престол употреблял все свое влияние, чтобы посеять в Польше отвращение к французской политике как «нехристианской» и не допустить ратификацию Журавского мирного договора.

В результате Ян III Собеский находился под немалым давлением со стороны австрийских послов, папских нунциев, духовенства и шляхты и, в конце концов, сдался.

Тем не менее одним только этим давлением всего происшедшего тогда в Польше объяснять нельзя. Не следует забывать, что, переходя на сторону Австрии и, соответственно, ведения войны с Турцией, король восстанавливал против себя весьма сильную французскую партию, побуждая ее к переходу в открытую оппозицию. К этому следует добавить, что для организации австрийско-папской партии в Польше понадобилось целых шесть лет, и только нерешительность Собеского помогла ей превратиться в грозную силу, ставшую позднее опасной и для самого короля.

Только в государстве, где правит большинство, государь вынужден подчиняться данному большинству и может благодаря этому освободиться от исторической ответственности. В анархической же Польше управлял любой, кто этого хотел. Причем каждый магнат вел собственную политику. При этом король был точно таким же магнатом, только самым сильным. Огромные коронные поместья и возможность раздачи вакантных мест, безусловно, создавали ему известную партию. Но его политика, какой бы ни была, всегда сталкивалась с политикой противоборствовавших с ним магнатов, и ему приходилось с ними бороться. Поэтому она никогда не пользовалась поддержкой всего народа и являлась политикой не государственной, а олигархической. В силу этого такая политика не могла с успехом содействовать осуществлению великих целей, но благодаря всеобщей анархии ей была предоставлена свобода следовать в каком угодно направлении. Таким образом, отбросить союз с Францией и, как мы увидим чуть позже, опереться на союз с Австрией Собеского могли побудить только весомые личные соображения.

Собеский, несомненно, стоял выше всего окружавшего его общества как по преданности и любви к стране, призвавшей его на трон, так и по бесспорному военному таланту и героизму, что поставило его выше противоборства различных партий и превратило ненавидимого шляхтой проводника французской политики в настоящего польского правителя. Он явно искренне желал вывести Польшу из состояния внутреннего упадка, осуществить реформы и упрочить династию. Но при этом Собеский не был политиком и всегда отступал перед необходимостью устранения препятствий.

Однако общество, в котором он вырос, будучи насквозь прогнившим и испорченным, несомненно, накладывало на него негативный отпечаток, забивая подлинную энергию и тот политический рассудок, какие Собеский показал в начале своего царствования. В этом отношении те печальные условия, которые мы в общих чертах отобразили, описывая правление Яна Казимира, совершенно не изменились. Усилилось только религиозное чувство, прочные основы которого заложил еще Сигизмунд III и которому шведское нашествие, отраженное под лозунгом защиты веры, помогло распространиться в сердцах и умах народа.

Никогда ранее церковь не находила такой преданности ей общества. Лишая наследства собственных детей, люди засыпали ее пожертвованиями и вкладами. Казалось, что вся земля перейдет в ее владение, и поэтому те же сеймы, которые в 1658 году осуществляли жертвоприношение Богу путем изгнания из Польши арианской секты, были вынуждены ограничить пожертвования имений на церковь.

Вся Польша приобрела вид одного монашеского лагеря. При этом в более образованных слоях общества всем заправляли иезуиты, осуществляя руководство образованием и устанавливая свои порядки в быту. Они навязывали шляхте такой же однообразный шаблон мышления, чувств и вкуса, какими руководствовались сами во всех своих делах, в том числе даже в постройке костелов и монастырей, которые, не отступая ни на шаг от раз и навсегда выбранного ими неуклюжего и скучного стиля барокко, отличались друг от друга только размерами.

Однако одни лишь иезуиты не могли удовлетворить потребности всего народа. Их образованность, какой бы ничтожной она ни являлась, некоторая аристократичность и высокомерие в обхождении и, прежде всего, громадные состояния не позволяли приближаться к ним массе мелкой невежественной и грубой шляхты. Эта масса, подражая панам, нуждалась в монахах, которые бы вместе с ней ели, пили и проводили время. И такие монахи были найдены в лице орденов нищенствовавших бернардинцев, францисканцев и капуцинов, широко распространившихся тогда по всей Польше. По своему образованию, имущественному положению и высокомерию они ничем не отличались от мелкопоместных или владевших одной деревней шляхтичей. Но эти бедные шляхтичи не были в состоянии прокормить многочисленную монашескую братию и тем более воздвигать для нее костелы и монастыри. Поэтому в этом вопросе им приходилось прибегать к панской протекции и милости.

Сначала трудно было соперничать с иезуитами. Однако по мере снижения уровня образования народа нищенствовавшие монашеские ордена постепенно сближались с более зажиточными шляхтичами, хорошо понимая особенности их юмора. Братья-милостники не раз брали на себя роль старинных дворовых шутов. Но эта роль была еще более унизительной, так как, остерегаясь говорить горькую правду, они рассыпались в лести и, перебираясь от одного двора к другому, забавляли и смешили их хозяев, служа мишенью для насмешек. При этом если им удавалось терпеливо снести все панские проделки, то они возвращались в монастырь с полными возами добра, гоня перед собой много скота.

Несмотря на это, на готовность людей жертвовать на благо церкви и на их развитое религиозное чувство, благочестивым обрядам того времени недоставало более глубокого содержания, поскольку рядом с властью и законом хорошо уживались кичливость и своеволие, а с интересами страны – интересы частных лиц.

Разве мог народ, ведя подобную жизнь, трезво оценивать свое положение и осуществлять хладнокровную и расчетливую политику? Конечно нет. Ведь он жил тогда фантазиями и чувствами, принимавшими сверхъестественный характер.

В таких условиях турецкий вопрос принимал в его глазах довольно странный вид. Турецко-татарское могущество представлялось полякам более грозным, чем на самом деле. Частые набеги татар, сопровождавшиеся угоном населения в неволю и надругательством над женской честью, среди всеобщей неуверенности в завтрашнем дне создали в рыцарской и христианской Польше дух религиозной борьбы, не оставлявшей места для надежд на применение той или иной комбинации дипломатических средств для отражения опасности.

Своей славой и возвышением Собеский был обязан именно войнам с турками и татарами. Поэтому при таком общем настроении народа ему, естественно, казалось, что, кладя конец этим войнам, как того требовали политические интересы Польши, он утратит свою славу и ослабит свое положение. Его воинственный и глубоко религиозный дух легко воспламенялся от великой мысли об организации крестового похода против врагов христианства. Оттого он и подчинялся влиянию римской курии, которая, подослав к нему впоследствии духовником иезуита отца Воту, осуществляла на него хотя и медленное, но весьма действенное и непрерывное давление в политических делах.

Думая о крестовом походе, король полагал, что это облегчит его сыну Якубу заполучить преемственность на троне, рассчитывая в этом вопросе на помощь Рима и Австрии. Поэтому Собеский хотел посадить сына на молдавский престол с тем, чтобы тот при его избрании польским королем мог принести Молдавию в дар Польше и тем самым упрочить свои шансы на успех. Намеревался Собеский также женить Якуба на одной из австрийских эрцгерцогинь.

Его пример четко показал, что не только представители иностранных династий, таких как Ваза, но и восседающая на престоле польская знать не могли смириться с мыслью о том, что они являются всего лишь пожизненными президентами Речи Посполитой. Соблазнившись королевским титулом и короной, они ставили перед собой задачу закрепить на троне свою династию, чему подчиняли основные цели государственной политики.

Кроме того, Собеский имел возле себя и злого гения в лице своей нежно любимой жены Марии, которую он боготворил и которой слепо подчинялся. Эта суетная и ничтожная женщина пользовалась такой слабостью мужа и старалась полностью привязать его к себе, сделав орудием своего низменного честолюбия и исполнения своих капризов. Будучи француженкой по происхождению, она смертельно обиделась на Людовика XIV за то, что тот по ее намекам не захотел произвести ее ни к чему не способного и слабохарактерного отца маркиза де Лагранж д’Аркьен в герцоги и пэры Франции. Мария воспылала к французскому королю такой ненавистью, что, несмотря на то что впоследствии Людовик XIV хотел загладить свою ошибку, она позволила себе увлечься искусно поданной ей Австрией перспективой – женитьбой ее сына Якуба на австрийской эрцгерцогине с последующим закреплением его на троне. Поэтому королева передавала противникам содержание переговоров, какие вел ее муж с Францией и Швецией, и, решительно помешав их планам, толкнула, в конце концов, мужа в объятия Австрии.

В свою очередь, гордый король Франции тоже рассердился и начал склонять польскую профранцузскую партию к действиям по лишению Яна III Собеского престола, но через это только ускорил падение влияния своей политики в Польше. В 1683 году на сейме к суду был привлечен главный сторонник Франции коронный подскарбий Анджей Морштын. После перехвата тайной переписки Морштына лишили всех должностей и наград, наведя тем самым страх на всю французскую партию. Затем при посредничестве папы был заключен наступательно-оборонительный союз с императором Леопольдом, обязывавший Польшу и Австрию вести совместную войну с Турцией вплоть до одоления последней и заключения с ней общего мирного договора.

В целом вся вторая половина правления Яна III отмечена непрерывной вереницей великих подвигов, но вместе с тем и несчастий, которые принес Польше этот непродуманный с политической точки зрения и противоречивший ее интересам союз. Ведь Собеский был единственным человеком, искренне верившим в него и выполнявшим его условия.

В 1683 году Вена подверглась угрозе со стороны несметных полчищ Мехмеда IV под командованием воинственного великого визиря Османской империи Мерзифонлу Кара Мустафа-паши. Несмотря на героическую оборону, столица Австрии под натиском штурмующих ее турок уже готовилась стать их добычей, а слабые и малочисленные высылаемые князьями подкрепления не могли оказать осажденным серьезной помощи. И тогда весь христианский мир объяла тревога. Причем единственные надежды император Леопольд I возлагал только на Собеского.

5 августа императорский посол и папский нунций заклинали Яна III спасти Вену и христианство, и 10 сентября Собеский уже стоял под столицей Австрии во главе 22-тысячного отборного польского войска и немецких подкреплений. Геройство и мужество польских солдат избавило Вену от неизбежной гибели. Разбитые страшными в своем натиске панцирными хоругвями гусар отряды турок обратились в беспорядочное бегство, и весь турецкий обоз, ломившийся от величайших богатств и роскоши, достался победителям. Тогда Собеский начал преследование убегавшего неприятеля и еще раз нанес ему поражение в славной битве под Парканами, впервые освободив Венгрию от турецкого владычества.

Эти великие военные подвиги Яна III, несомненно, затормозили сползание Польши в состояние полного упадка, поскольку подняли боевой дух народа, способствуя воспитанию у него того религиознорыцарского чувства, которое еще при Яне Казимире окружало популярные у поляков личности Чарнецкого и Кордецкого. Правдивые образы такой рыцарской шляхты второй половины XVII века мастерски представил в своих мемуарах писатель Ян Пасек. Он изобразил шляхтича как человека без широкого политического кругозора, приверженца вольности и всего прогнившего строя Речи Посполитой, не получившего основательного образования. Будучи напыщенным оратором, такой благородный и вежливый в обиходе веселый шляхтич быстро хватался за саблю в товарищеской компании и, как солдат, доверял вождю, который увлекал его за собой. Борясь за высшую идею, освещавшую его жизненный путь, он слепо бросался в любое опасное предприятие и не щадил своей крови.

Этот рыцарский дух нашел отражение в литературе того времени и в эпоху Собеского был представлен двумя знаменитыми поэтами. Одним из них был придворный историограф Яна III Веспасиан Коховский, который прилежно, но без широкой перспективы изобразил правление Яна Казимира и Михаила Вишневецкого («Хроники польского переломного периода» на латинском языке. Краков. 1683, 1688, 1698), а также опубликовал дневник осады Вены («Комментарии к войне с Турцией» на латинском языке. Краков, 1684). В своих поэтических произведениях («Непраздное безделье». Краков, 1674 и «Псалмодии», 1693) он поднялся до возвышенной лирики и, прославляя священную войну, а также подвиги своего богатыря-короля, с болью в душе затронул вопрос о моральном и политическом упадке народа.

Другим поэтом был Вацлав Потоцкий (1621–1696), который, отбросив добродушные шуточные стихотворения и фантастические повести, настроил свою лиру на лад настоящей возвышенной поэзии и создал великую польскую эпопею «Хотинская война» (1621), в которой, хотя и чувствуются отголоски мертвого языка и недостаток художественной концепции, поражает сила художественных образов, характеристика личностей и возвышенное поэтическое чувство.

Этот подъем народного чувства, проявлением которого служила польская поэзия, однако, не удалось сохранить в течение продолжительного времени потому, что дальнейшее пребывание страны в союзе с Австрией доставляло Собескому одни только унижения и поражения. Возвратившись из похода на Вену, во время которого он имел достаточно возможностей убедиться в неискренности Австрии и ее обещаний, Собеский в 1684 году вместе с Австрией, Венецией и папой приступил к созданию священной лиги против Турции. При этом под давлением папы и Австрии для более успешного ведения войны с турками король старался привлечь в лигу Россию, с которой вскоре должен был истечь срок Андрусовского перемирия, заключенного на двадцать лет.

Для этого Собеский предоставил России, как, впрочем, и Пруссии, полную свободу действий по внутреннему развитию и укреплению. Через Кшиштофа Гжимултовского в 1686 году он, не колеблясь, заключил с русскими вечный мир. За обещание помощи в борьбе с татарами за Россией окончательно были признаны Смоленск и Чернигов, а за полтора миллиона также и Киев, обладание которым обеспечивало ей исключительный перевес сил на Украине. В результате ради мнимой выгоды были принесены в жертву огромные территории, которые Польша времен Ягеллонов, Батория и представителей династии Ваза с таким трудом защищала. Был отдан Киев, являвшийся культурным центром и какого России до сих пор не хватало. В итоге русские сразу же усилились.

Помогая Австрии выгнать турок из Венгрии, Собеский вынуждал Турцию дробить свои силы для отражения предпринимавшихся им крупных наступлений. Такие походы были им организованы несколько раз в 1684, 1685, 1686 и 1687 годах в Молдавии и для возвращения города Каменц. Это полностью отвечало интересам Австрии. Однако усилия Собеского успеха Польше не принесли. И случилось такое по тем же самым причинам, из-за которых Ян I Ольбрахт некогда потерпел сокрушительное поражение в Буковине.

Польша не была достаточно организованной для того, чтобы медленно, но систематически продвигаться вперед в Молдавии и, занимая определенную часть этой страны, создавать из нее прочный плацдарм для дальнейших действий. Правда, единовременные походы, предпринятые с многочисленным войском под командованием самого Собеского, позволяли победоносно проникнуть вглубь этих малозаселенных территорий и сокрушить в них слабый отпор. Так, в 1686 году поляки дошли до Дуная.

Однако из-за смены времени года и нехватки продовольствия польские войска каждый раз были вынуждены отходить назад, платя за это большими потерями. При этом Собеский всякий раз рассчитывал на обещанную помощь со стороны Австрии, которая удерживала в своих руках Трансильванию, являвшуюся ключом в достижении победы. Но Австрия, не желая, чтобы Молдавия перешла под скипетр династии Собеских, как это обговаривалось при заключении союзного договора, всегда обманывала и помощь не оказывала.

Пользуясь легковерием Яна III, Леопольд I не щадил даже его самых щекотливых отцовских чувств и выдал замуж за баварского курфюрста Максимилиана эрцгерцогиню Марию Антонию, уже обещанную королевичу Якубу. Тем не менее Собеский продолжал соблюдать условия союза с Австрией и даже отверг особый мирный договор с Турцией, к которому его склоняла Франция. В 1691 году он еще раз, хотя и безуспешно, совершил поход в Молдавию для отвлечения турок от австрийских войск, сражавшихся в Венгрии.

В итоге на короля взвалили всю ответственность за неудачу, и он потерял популярность и уважение в народе. На него обрушились горькие упреки и оскорбления со стороны собственных подданных. И чем больше королевская политика пренебрегала политическими выгодами Польши, забывая о ее коренных интересах, тем более начинали преобладать частные интересы как у народа, так и у надменных олигархов. Каждый думал только о личной выгоде. Выдача замуж наследницы громадного имения Каролины Радзивилл, последней из линии Радзивиллов Биржанских, а также вопросы, связанные с наследством в майорате Замойских (после смерти в 1665 г. внука его основателя Яна Замойского, не оставившего после себя сыновей) и в майорате Острожских (после смерти в 1673 г. последнего прямого наследника майората из числа князей Заславских Александра), – вот те дела, вокруг которых все вращалось и из-за которых постоянно срывались сеймы. В Литве же после упорной борьбы с другими могущественными родами всем завладела партия Сапеги.

Даже Франция, до той поры всячески содействовавшая проведению реформ в Польше, увидев ее в числе своих врагов, образовала в ней свою собственную партию и без стыда и совести стала помогать ей расшатывать устои государства с тем, чтобы максимально ослабить польское государство и сделать его для себя наименее вредным. Среди подобной страшной неурядицы в 1696 году, жалуясь на целый свет за то, что в нем столь сильно «разрослись грех, злость и измена», Ян III⁴²⁰ умер.

Отцовская непопулярность пала и на королевича Якуба, а его скандальные ссоры с матерью Марией Казимирой из-за наследования оставшихся после отца родовых имений и имущества, а также вялое содействие Австрии наряду с решительной неприязнью Франции и ее сильной партии в Польше лишили его всякой надежды на занятие польского трона.

Дело дошло до того, что преемником Яна III должен был стать тот, кто больше заплатит и приобретет за деньги наибольшее число сторонников. Начался аукцион между французским принцем Людовиком де Конти, которого через своего посла Полиньяка поддерживал Людовик XIV, и саксонским курфюрстом Фридрихом Августом, перешедшим в католическую веру, чтобы сделать возможным свое избрание. При этом французский кандидат слишком рано израсходовал деньги, и, когда дело дошло до выборов, их ему не хватило. А вот саксонский курфюрст сохранил свои капиталы для решающего момента и просто перекупил через своего посла Флемминга тех, кто уже поживился за счет принца Конти. Получив на избирательном съезде 1697 года большинство голосов, он довел свое избрание до конца и короновался в Кракове еще до того, как ставленник французской партии принц Конти прибыл из Франции в Гданьск.

Вскоре принц Конти, не найдя более сильной поддержки, был вынужден покинуть Польшу, и страна, признав Августа II королем, избежала бедствий гражданской войны.

Несмотря на большие военные триумфы, ошибочная политика Собеского привела к укреплению на польских границах трех враждебных Польше соседей – России, Австрии и Пруссии, которые, пользуясь внутренней немощью Речи Посполитой, в любую минуту могли поставить под вопрос само ее существование. Поэтому для нее было выгодно, чтобы на ее троне восседал правитель значимого княжества германской империи, который пришел со своей казной и войском и мог их предоставить для решения ее задач. Соседи явно считались с ним больше, чем с разоренной Речью Посполитой. Не вызывает также сомнений то, что Август серьезно отнесся к своему избранию польским королем и имел на это обширные планы.

Август II не только походил на Людовика XIV своим исполинским ростом, но и видел в этом короле свой политический идеал, стремясь сыграть такую же роль, что и Людовик, но только в Восточной Европе. Маленькая же Саксония не предоставляла ему для этого необходимых условий, и он без колебаний пожертвовал ее интересами, перейдя в католическую веру и тем самым отдав бранденбургским курфюрстам то первенство, каким до той поры среди протестантских северных немецких княжеств обладала Саксония. И сделал он это только для того, чтобы взойти на трон в такой стране, которая по численности своего населения и территории могла служить ему основой для создания первостатейного европейского государства.

Добившись первой цели, то есть польского трона, Август смог также изо всех сил устремиться и к дальнейшей своей цели – к уничтожению польского своеволия и созданию в Польше сильной и по возможности абсолютистской власти. Такое намерение короля во всем поддерживал и с редким постоянством работал над этим его саксонский маршал и министр граф Якоб Генрих фон Флемминг.

Таким образом, для Польши еще раз блеснула надежда выйти из глубокого кризиса. Конечно, подобная задача была далеко не простой, но возможной для такого короля, который смог бы во внешней политике стоять на страже народных интересов, а во внутренней – подать руку помощи слабым и притесненным, не боясь в решающий момент выступить против бунтовщиков со своей саксонской силой.

К несчастью, Август II не являлся таким человеком. Это был кутила и развратник. В самые критические минуты он проматывал свои доходы на бесполезные празднества и безумные оргии. Немилосердно вытягивая соки из своей наследственной Саксонии, он подавал Польше только устрашающий пример того, до чего может довести абсолютная власть. Введенное в Польшу саксонское войско вместо поддержания порядка и спокойствия занималось лишь вымогательством, грабежами и насилием, словно в неприятельской стране. В результате польское общество вместо того, чтобы на практике убедиться в благостном влиянии сильной и заботившейся о нем власти и оказывать помощь королю в его намерениях, вынуждено было его возненавидеть и стремиться к освобождению от королевского гнета.

Первым делом Август организовал поход с целью возвращения занятого турками в 1672 году Каменец-Подольского, к чему его обязывала pacta conventa. Однако Август II воспользовался этой кампанией только как предлогом для ввода саксонских войск в Польшу. Вместо того чтобы осаждать Каменец, польские и саксонские войска в лагере между Львовом и Бржежанами начали между собой грозные распри. К счастью, Турция, окончательно разбитая мужественным австрийским полководцем Евгением Савойским, пошла в 1699 году на заключение мира в Карловичах, по которому уступила Австрии Венгрию и Славонию, России Азов, а Польше Каменец-Подольский и Правобережную Украину, потерянную ранее поляками по условиям Бучачского мирного договора.

Через это предлог пребывания саксонских войск в Польше был ликвидирован, и шляхта, разъяренная вымогательствами саксонских солдат, на сейме 1699 года настояла на принятии решения об их выдворении из королевства.

Зато в Литве королю представился превосходный случай удержать в ней свои войска и сохранить за собой в ней перевес сил. Могущественный род Сапег, завладевший в Литве еще при Яне III высшими должностями, в том числе и должностью великого гетмана, творил неслыханное насилие над шляхтой, побудив ее подняться на вооруженное восстание. Король встал на сторону шляхты, которая, объединившись в конфедерацию, в 1700 году под Олькениками разгромила гетманское войско Сапег и отняла у них все имения и должности.

Но как раз тогда, когда Август намеревался ввести в Польше свою абсолютную власть, на севере начался последний акт великой борьбы за Балтийское море. С той поры, когда по Оливскому мирному договору 1660 года Польша уступила Швеции Лифляндию и тем самым отреклась от своих прав на Балтику, Россия стала все настойчивее возвращаться к старинным планам Ивана Грозного. Заключив в 1686 году столь выгодный для нее договор о вечном мире, по которому Польша передала ей Смоленск и Киев, она напрягла все свои силы для внутреннего укрепления и проведения реформ, готовясь начать смертельную борьбу с единственным противником – Швецией. Не хватало только человека, который сумел бы окончательно объединить эти приготовления и повести народ в решительную схватку. И такой человек в лице Петра Великого появился.

Молодой царь вознамерился совершенно преобразовать свой народ и государство по образцу Западной Европы и не отступал ни перед какими трудностями для достижения этой цели. Видя, что все его старания ни к чему не приводят из-за отсутствия доступа к западной цивилизации и то, что Швеция заграждает ему этот доступ, он решил обрушиться на нее и, приобретая гавани в Балтийском море, получить средства для осуществления внутренней реформы. При этом народная и популярная у населения война должна была даже облегчить ему проведение этих реформ и уничтожение старинных предрассудков.

Неожиданно благодаря стараниям изгнанного из Швеции и мстившего ей за это лифляндского дворянина Иоганна Рейнгольда Паткуля Петр Великий нашел союзника в лице Августа II. Для осуществления своих намерений относительно внутреннего переустройства Август тоже намеревался втянуть Польшу в военную неурядицу.

Однако Август не пошел по стопам Петра Великого и вместо того, чтобы начать проводить истинно народную политику и возвысить дух народа популярной у него войной, стремился к ней единственно с той целью, чтобы посреди военного замешательства легче добиться собственных выгод. Поэтому для усмирения противоборствующей ему партии в Польше он без колебания призвал помощь извне. Это был первый гибельный пример привлечения иностранного государства для решения внутренних проблем страны, что явилось несказанно легкомысленным шагом. Ведь могущественный сосед пошел на такое с единственной целью – навязать себя польским партиям в качестве примирителя, усилить внутреннюю неурядицу в Польше, ослабить ее, а для себя приобрести больше сил и влияния. Но Август, не задумавшись над такими последствиями, заручился у Петра Великого обещанием помощи в установлении в Польше абсолютистского правления, заключил с ним союз и вместе с Россией двинулся на шведскую Лифляндию.

Впрочем, враги Швеции, объединившиеся на ее погибель, не подозревали, что в юном короле Карле XII они встретят великого полководца, а в шведах – мужественных и гораздо лучше, чем у них, обученных солдат. Как только с нападением в 1700 году саксонских и московских войск на шведскую Лифляндию началась война, Карл XII вторгся в Данию, навязал ей мир на своих условиях, а затем сразу же перебросил войска в Лифляндию. Одержав блестящую победу над войском Петра Великого, осаждавшим Нарву, он очистил Лифляндию от саксонцев, занял Курляндию и вторично в 1701 году нанес поражение саксонцам и русским под Ригой.

Сделавшись на тот момент хозяином положения, Карл XII решил уничтожить своих врагов и лишить трона Августа, а если получится, то и Петра. В таких условиях примас Польши Михаил Стефан Радзиевский, сенат, а позже и польский сейм старались отделить судьбу Августа от Речи Посполитой. Они принудили Августа вывести саксонские войска из пределов Польши и через свои посольства, добиваясь сохранения условий прежнего мирного договора, представляли Карлу XII дело так, будто бы Август объявил ему войну не как польский король, а как саксонский курфюрст, сделав это без ведома и воли Речи Посполитой.

В ответ надменный и склонный к авантюризму Карл XII потребовал свержения с престола Августа, избрания королем Якуба Людвика Собеского и вторгся в Польшу. Однако у поляков уже не было необходимого патриотизма, чтобы ответить войной на такое оскорбление. Большинство народа оставалось равнодушным и, отделяя себя от Августа, пыталось вести со шведами бесплодные переговоры о мире.

Правда и то, что и сам король, не заботясь о благе вверенной его попечению страны, предлагал Карлу XII заключить мир в ущерб Речи Посполитой. Нашлись также и такие, которые, подобно Сапегам, мстя Августу и стремясь вернуть себе утраченные высшие должности, сами призывали Карла к нападению на Польшу.

Шведский король, вторгшись в Польшу, в 1702 и 1703 годах разбил под Клишовом и Пултуском саксонские войска и немногочисленных помогавших им поляков, занял Варшаву и Краков, а затем взял Торунь. Тогда в Сандомире малопольские земли составили конфедерацию за короля Августа, но Сапеги, примас Михаил Радзиевский и могущественный в Великой Польше род Лещинских создали противоборствующую ей конфедерацию в Великой Польше и в 1704 году по требованию Карла XII провозгласили междуцарствие. Когда же Август II коварно схватил в Силезии и заточил в замке Плейсенбург Якуба и Константина Собеских, то великопольская конфедерация провозгласила королем предлагавшегося шведами и нравившегося Карлу познаньского воеводу Станислава Лещинского.

В ответ на это Август II и поддерживавшая его часть шляхты заключили с Петром Великим оборонительно-наступательный союз, и русские войска двинулись против шведов на Литву. Начались ожесточенные и разорявшие весь край битвы и передвижения шведских, русских и саксонских войск. Положение усугубила начавшаяся в Польше гражданская война, в которой большая часть деморализованной шляхты не имела никаких политических требований и искала только приключений и богатой добычи. Возникали шайки грабителей, переходившие от саксонцев к шведам и наоборот, разорявшие при удобном случае более богатых сторонников противоположного лагеря и избегавшие настоящего боя. Как предводитель одной из таких шаек печальную известность приобрел, в частности, Адам Смигельский.

При всем этом Карл XII и сторонники Лещинского получили значительный перевес. Тогда Август, чувствуя, что почва уходит у него из-под ног, стал хвататься за все худшие и худшие средства. В конце концов, для своего спасения он принял представленный Паткулем план раздела Польши между Пруссией и Россией.

Бранденбургский курфюрст, который, пользуясь всеобщей неразберихой, еще в 1701 году самовольно объявил себя королем Пруссии, теперь ясно обозначил свои намерения относительно польской Пруссии и занял ее. В свою очередь, Петр Великий установил свое господство в Литве, а Август временно вернул Варшаву. Но их планам помешал Карл XII, который быстрыми передвижениями войск выгнал Августа из Польши, разбил его вместе с союзными ему русскими войсками под Олькениками в Литве, а когда его фельдмаршал граф Карл Густав Ренскиельд победил саксонцев возле польского города Всхова, неожиданно вошел в саму Саксонию. Моментально овладев ею, в 1706 году Карл XII по условиям Альтранштедского мирного договора принудил Августа отказаться от польской короны.

Россия не признала этот договор. Не признала его и часть поляков, которые под предводительством Шембека (назначенного Августом примасом после смерти Радзиевского) и гетмана Сенявского из зависти к Лещинскому заключили в Жолкве новый союз с Россией. Поэтому в 1708 году Карл XII бросился на русских, вытеснил их из Гродно и Могилева, разбил под Головчином и, не дожидаясь подкреплений, подходивших к нему под командованием генерала Левенгаупта из Швеции, повернул на Украину, куда призвал его казачий гетман Мазепа, желавший освободиться из-под власти России.

Однако Мазепа обманулся в своих планах – под началом Скоропадского казаки подняли бунт в пользу России, и к Карлу присоединилось их только несколько тысяч. Разбитый же по дороге Левенгаупт привел к нему только половину своего войска. К тому же русские уничтожили подготовленные Мазепой для шведов в Батурине припасы. Когда же весной 1709 года Карл XII легкомысленно двинулся на Полтаву, то не устоял перед численным перевесом русских войск и, потеряв всю армию, вынужден был схорониться с жалкими остатками своих солдат в Бендерах, принадлежавших тогда Турции.

Разгром шведов под Полтавой мгновенно ниспроверг власть Лещинского. Приверженцы покидали его в массовом порядке, и Август при помощи русских вступил в Польшу. В 1710 году проходивший под давлением конфедерации в Варшаве сейм вернул ему трон и объявил недействительным все, что сделали Карл XII и Лещинский.

Август возобновил союз с прусским королем, который по соглашению с Петром I согласовал с ним план окончательного покорения Швеции и раздела Польши. Согласно этому плану прусский король и Петр Великий за передачу им польской Пруссии, Жмуди и Белоруссии обязывались помочь Августу в установлении на остальной территории Польши наследственной абсолютистской королевской власти.

Прежде чем эти планы осуществились, Карлу XII удалось сподвигнуть Турцию к войне с Россией. Но было уже поздно, так как только после полтавской победы Петра и наводнения Польши его войсками Турция поняла, что самая большая опасность для нее стала исходить от России. При этом, вступая в войну с Россией, Турция выступила и против ее господства в Польше. В результате противник, с которым воевали Собеский и Священная Лига, теперь превратился в единственного друга и защитника Польши. Именно к Турции обратились мысли многих польских шляхтичей, которым вымогательства и насилия, чинимые русской армией, наглядно показали, чего им следует ожидать от России.

Исход войны решился быстро. Войска Петра, неосторожно войдя в Молдавию, внезапно увидели себя окруженными в десять раз превосходящим их по численности неприятелем. Правда, Петру удалось подкупить визиря и избежать постыдной капитуляции. Но по мирному договору, заключенному в 1711 году на берегах реки Прут, Россия уступила Турции Азов и обязалась полностью вывести войска из Польши. С тех пор война со Швецией велась уже только на берегах Балтийского моря, а Август II, потеряв покровительство Петра Великого, пришел к окончательному решению произвести государственный переворот в Польше собственными силами.

Момент был подходящим, так как многие перешедшие на сторону Лещинского магнаты потеряли свои должности и имения, что устрашило остальных и сделало их уступчивыми в отношении королевских планов. К тому же народ был в высшей степени утомлен и обессилен многолетней гражданской войной и, отодвигая в сторону все другие дела, жаждал мира и наведения порядка. Поэтому Август не торопился с исполнением своих намерений и ждал вплоть до 1714 года, когда окончательно побежденная в Лифляндии, Эстонии и Померании Швеция перед лицом новой войны с Англией и Данией обратилась наконец к Петру Великому. Уступив ему прибалтийские провинции, она склонила его к прекращению военных действий и тем самым развязала ему руки в отношении Польши.

Тогда Август для осуществления своих планов избрал довольно странный путь. Вероятно опасаясь прямо и открыто приступать к делу, он распределил свои саксонские войска по территории всей Польши и приказал путем применения частых насильственных действий вызывать мятежи, которые надеялся затем подавить и в ходе этого установить новый порядок. При этом первая часть его плана вполне удалась – возмущенная шляхта для защиты своей жизни и имущества начала образовывать конфедерации. Но они приняли слишком большие размеры, и, когда к ним присоединилась большая часть польского войска, в 1715 году вылились во всеобщую грозную Тарногродскую конфедерацию, которая потребовала удаления из Польши саксонских войск и гарантий польским вольностям. В результате разразилась новая гражданская война, в которой Август II оружием и хитростью добился для себя полного перевеса сил.

Однако в решительную минуту привыкшая выше всего ценить свой произвол шляхта отдалась под опеку Петра Великого и обратилась к нему за посредничеством. Тогда русские войска вошли в Литву, и приехавший в качестве посредника между противоборствовавшими сторонами русский посол в 1716 году продиктовал условия мирного договора, подписав его через своего уполномоченного в качестве «арбитра». Конфедерации были распущены, а саксонские войска оставили Польшу.

В результате Польша окончательно лишилась своей самостоятельности и вверила управление страной в руки соседнего государства. Ее внутренняя организация, навязанная ей в 1717 году, явно имела такую цель, чтобы, обеспечивая внутренний мир, сделать невозможным подлинное усиление Польши и осуществление в ней внутренней реформы, а через это удерживать ее в зависимости от России.

Для обеспечения спокойствия были проведены некоторые финансовые и военные реформы. При этом путем устранения в данной области сеймиковой децентрализации, выработавшейся в XVII веке и являвшейся главной причиной всех неурядиц, в руках государства вновь сосредоточили военные вопросы и казну.

Было введено постоянное королевское войско численностью 18 000 и литовская армия численностью 6000 солдат. Власть же гетманов ограничили одним лишь управлением войсками. Была также установлена постоянная подушная подать на содержание армии. Сеймики упорядочили и ввели так называемые «хозяйственные сеймики», в распоряжении которых оставили потребительские налоги и сборы с продаж алкогольных напитков.

Вопросы по сохранению всей тогдашней анархической организации государства, повышению налогов и увеличению армии были поставлены в зависимость от согласия сейма, в котором и дальше предусматривалось господство принципа liberum veto. Примирительный же сейм 1717 года, где никому не было дозволено держать речь и названный поэтому «немым», молча принял соответствующие постановления.

Шляхта наконец поняла, к чему привело иностранное посредничество, так как творившиеся на польских землях грабежи и насилия русских войск обратили против России настроения широких шляхетских слоев. Этим и задумал воспользоваться Август, который, считаясь с общим национальным движением, решил выступить против России.

Такому благоприятствовали также сложившиеся тогда внешние условия, поскольку западные страны тоже почувствовали угрозу, исходившую от закрепления России в Польше. Прежде всего это поняла Австрия, которая, закончив войну в Испании, изыскала возможности для своих действий на востоке. С ней в 1719 году в Вене Август и заключил союз, направленный против России и гарантировавший целостность Речи Посполитой. Планировалось, что к данному союзу должны были примкнуть Англия из-за русской угрозы ее морской торговле и Швеция, которая после смерти Карла XII в 1717 году, окончательно измучившись, оказалась под пятой России. При этом союз Августа с Австрией укрепили женитьбой его сына Фридриха Августа на австрийской эрцгерцогине Марии Жозефе.

Однако, когда благодаря таким мерам непосредственная угроза миновала и русские войска отступили от границ Речи Посполитой, шляхту это полностью удовлетворило, и гетманы позволили России себя подкупить. Сейм же 1719 года Венский мирный договор не одобрил и не стал бороться с российским засильем в Польше. Поэтому король, идя навстречу устремлениям народа, в своих реформах не пошел слишком далеко, чтобы не затронуть его интересы. В результате постановления «немого» сейма были соблюдены.

К началу XVIII века все государства Европы уже смогли убедиться в том, что их многовековые усилия привели к благоприятным результатам. Повсюду окончательно завершилось создание по-новому понимаемой государственной власти. Везде правительства сосредоточили в своих руках не только верховную власть, но и все силы и средства народа. При этом обширный административный аппарат обеспечивал точное и быстрое исполнение их приказаний, а постоянные и хорошо обученные армии своим вооруженным давлением поддерживали их внешнюю политику. Подобным образом организовались в то время и три соседних с Польшей государства – Австрия, Пруссия и Россия.

Австрия по Карловицкому мирному договору 1699 года окончательно вытеснила турок из Венгрии, искоренила в ней источники постоянных бунтов и Прагматической санкцией⁴²¹ Карла VI объединила свои до той поры разрозненные немецкие, чешские и венгерские владения в одно неразрывное целое – Австрийскую империю. В ней существовала единая верховная власть в виде придворной канцелярии в Вене, общее государственное казначейство и монолитная армия. При этом в годы правления Марии Терезии⁴²² Австрия была вынуждена начать большую работу по своему дальнейшему внутреннему развитию в духе полной централизации.

Пруссия же, объединившаяся в 1611 году с Бранденбургом, по Велявско-Быдгощскому трактату 1657 года и Оливскому мирному договору 1660 года приобрела признание своей независимости от Польши и тоже лихорадочно работала над своей казной и армией. Принимая, хотя и малыми силами, решительное участие во всех европейских делах, она прирастала новыми владениями. В 1702 году Фридрих I добился признания за собой нового титула – короля, а Фридрих II, следуя по стопам своих предшественников и неустанно трудясь над внутренней организацией, вывел Пруссию на уровень европейской державы и начал борьбу с Австрией за первенство в Германии.

Наконец, Петр Великий, приняв в 1721 году титул императора Всероссийского, создал из отдаленного от европейского прогресса московского царства с его заскорузлыми учреждениями современную Россию – государство, внушающее к себе уважение своей военной мощью, численностью населения и развитой промышленностью. Это было уже государство, которое после внезапной смерти Карла XII (в 1717 г.) по Ништадтскому миру⁴²³ 1721 года заняло Эстонию и Лифляндию и приобрело господство в Балтийском море. Тяжело нависая над всей Восточной Европой, оно начало великую наступательную борьбу с Турцией, ослабленной Австрией и Собеским.

Среди таких централизованных, абсолютистских и развитых в военном отношении держав Польша увидела себя такой, какой ее создал примирительный сейм 1717 года. Этот сейм претворил в жизнь постулат, к которому на протяжении целых двух веков напрасно стремились все светлейшие умы, и ввел постоянный налог на содержание регулярной армии. При этом постоянство означало независимость от дальнейших парламентских резолюций и от их срыва посредством применения принципа liberum veto. Это был подушный налог под латинским названием subsidii charitativi («благотворительные услуги») в соответствии с тарифом, установленным еще сеймом 1676 года и который оплачивали также шляхтичи и духовные лица.

Данный налог был исключен из сбора всех других налогов, чтобы он в полном объеме доходил до армии. Для этого военные через своих делегатов должны были собирать его у обладателей поместий полугодовыми платежами в отдельных замках. Кроме того, в качестве основы сбора денег на военные нужды провинции и земли были четко распределены между частями королевской армии.

К сожалению, данная реформа ограничивалась численностью королевской армии в 18 000 и литовской армии в 6000 человек. И в этом ограничении стремления русского посредника сходились с амбициями шляхты. Русские не хотели иметь сильную Польшу, а шляхтичи не желали платить больше денег на содержание армии. Однако и в таких узких границах патриотическое правительство могло бы многое сделать и создать пусть небольшое, но хорошо организованное и обученное войско как кадровый костяк для развертывания в случае необходимости более крупной армии.

К сожалению, этому помешала анархия. Король, не имея армии непосредственно в своем распоряжении, о ней не заботился. А гетманы, у которых отобрали вопросы содержания войска, оставив только командование им, не предотвратили обрушавшейся на него разрухи. В результате неслыханных злоупотреблений под ружьем стояла лишь половина определенной численности войск, то есть 12 000 человек. Многие офицеры, произведенные без всякой военной подготовки, видели в своей должности только источник доходов и занимались посторонними делами. О пехоте и артиллерии и говорить не приходится. Дисциплины как таковой вовсе не существовало, а большая часть вооруженных сил состояла из иностранцев. Стоит ли удивляться, что боевой дух в войсках совсем исчез.

В целом примирительный сейм полностью походил на тот компромисс, которым за сто лет до этого закончился бунт Зебжидовского. Тогда народ и все партии сказали себе: «Зачем нам бороться за осуществление непонятной реформы управления страной? Лучше мы будем пользоваться нашей „золотой вольностью “ и дорогим нам внутренним спокойствием!» Теперь весь народ повторил такое суждение и применил его к внешней политике, заявив: «Зачем нам заботиться о содержании большой военной силы и о прежних преимуществах во внешней политике, если это стоит нам слишком дорого? Не лучше ли отказаться от права голоса в Европе и дать нашим соседям гарантию в том, что мы навсегда останемся бессильными и слабыми? Ведь когда мы ни для кого не будем представлять опасности, все сами оставят нас в покое».

Все в Польше стремились к спокойствию и наслаждениям, совершенно не понимая, что такое спокойствие может быть только временным явлением и что народ, пока он жив, должен двигаться вперед, а нежелание идти по пути прогресса и развиваться неизбежно кончается регрессом. При этом жажда спокойствия была такой сильной, что народ выказывал решимость и силу только в этом направлении, ликвидировав все козни Августа, которые могли его нарушить.

Такая полная апатия народа, конечно, предохраняла его от насилия со стороны соседей лишь до поры до времени, то есть до того момента, пока между ними не возникло согласие о разделе Польши. При этом политика России побуждала ее включить в свой состав всю польскую территорию. До тех пор пока она считала, что ей одной удастся ее поглотить и была уверена в своем перевесе, Россия просто выжидала момента, когда ей не нужно будет обращать внимания на Австрию и Пруссию, не собираясь допускать их до раздела Польши. Однако Пруссия и Австрия стояли на страже своих интересов и были готовы не допустить поглощения всей Польши Россией, чтобы не дать ей чрезмерно усилиться. В результате до известного времени лозунг тогдашней шляхты о том, что «Польша стоит беспорядком», оправдывался.

Удивительное невежество овладело умами поляков, некогда так стремившихся к свету и с лихорадочной жадностью усваивавших достижения общего развития и знания. Польская молодежь, в основном сыновья шляхтичей, перестала ездить на учебу в заграничные университеты, считая, что в них ее ничему не научат. А ведь даже избегая протестантских и вольнодумных идей, получивших распространение в немецких и французских университетах, она могла получить в них передовые и более здравые политические понятия, а по возвращении на родину – стремиться к преобразованию и изменению отечественных отношений.

Но этого не хотели ее отцы и поэтому держали молодежь подальше от столь «опасной» науки, воспитывая своих детей дома, а если и посылали их за границу, что случалось крайне редко, то только для приобретения заграничного лоска, усвоения иностранного языка, моды и связанной с этим развращенности нравов. Такой паныч-недоучка, возвратившись на родину, начинал относиться к ней с презрением и совершенно не думал о том, чтобы освободить ее от имевшихся недостатков. Будучи неспособным к любому труду, он отлично встраивался в существовавшую анархию и из личной выгоды служил в качестве орудия кому угодно, способствуя окончательному упадку своей отчизны.

О том же, какими были польские школы начиная со второй половины XVII века, мы говорили несколько ранее. Поэтому возникает вопрос – почему польские иезуиты, являвшиеся единой фракцией гигантского космополитического и централизованного сообщества, не воспользовались в интересах своей организации иностранной наукой и не только не удержались на высоте ее достижений и не смогли успешно противодействовать общему упадку польского общества, но и сами деятельно способствовали этому?

Казалось бы, что благодаря своему космополитизму они должны были поддерживать народное просвещение на одном уровне с другими странами. Однако история Польши свидетельствует, что такое предположение себя не оправдывает. Иезуиты-поляки оказались слишком поляками, слишком мало пользовались своими космополитическими связями и, принимая их отрицательные стороны, не умели пользоваться их положительным содержанием. Польская провинция ордена иезуитов была предоставлена самой себе и, находясь в стороне от других, не пользовалась в нем большим доверием и не находила точки опоры. Поэтому польские иезуиты обрушились в пропасть упадка вместе со всем своим народом.

На их первый пагубный и ошибочный шаг мы указали, еще описывая бунт Зебжидовского. Вместо того чтобы противиться мнению масс и распространять здоровые понятия о любви к родине, сильном правительстве и об уважении к закону, как это делал Скарга, иезуиты отказались от своего политического учения и бросились в объятия «золотой вольности». Такая лесть их и погубила. Ведь когда польское общество начало все более разлагаться и раболепствовать, выдавая свои ошибки за добродетели, они, идя по той же скользкой дороге лести, вместо того чтобы противиться злу, приспособили свои школы к понятиям испорченного общества и создали такую систему воспитания, над которой справедливо тяготело проклятие последующих поколений.

Без рассмотрения этой системы обучения, которой в точности соответствовало домашнее воспитание, мы реально не сможем понять, почему в течение последующих ста пятидесяти лет народ так и не смог возродиться нравственно и умственно и с каждым новым поколением продолжал опускаться все ниже и ниже. В этой связи следует отметить, что иезуитское обучение, как уже говорилось, прежде всего удерживало молодежь вдали от истинных самостоятельных знаний, поскольку они могли довести ее до ереси и неверия. Молодежь подпитывали только крупинками наук, из которых тщательно вытравливалась любая внутренняя связь, всякая тень самостоятельного исследования и свободной мысли. Поэтому польское шляхетское общество в своем просвещении далеко отстало от других европейских народов, за которыми некогда оно шло так смело и отважно.

Теперь в своей массе это общество не имело понятия об истинном просвещении, и тогдашняя польская литература ни в одном направлении не смогла добиться оригинальности. Панегирики и диалоги вытеснили настоящую поэзию, напыщенное ораторство захлестнуло политику и право, а мудрствования, соединенные с не допускавшей никакой критики и самостоятельной мысли цензурой, заменили собой подлинную науку.

Поэтому в огромных по своим размерам произведениях той эпохи и можно видеть только никому не нужные мудрствования. Среди таких работ выделяются в первую очередь: изданный в 1728–1733 годах в четырех томах генеалогический и геральдический труд «Корона польская» Каспара Песецкого, «Разговоры Артаксеркса⁴²⁴ с Эвандром⁴²⁵ на политические и нравственные темы» (1709) Станислава Ираклия Любомирского, «Право польского государства» (1702) Николая Заляшовского и лучшие в то время статистико-географические сочинения Владислава Александра Любеньского, умершего в 1767 году. Но и такие мудрствования были уделом лишь небольшого слоя людей, не оказывавших на общество никакого влияния.

Литература саксонской эпохи тоже наплодила жуткие чудачества – такие как четырехтомное творение Бенедикта Хмелевского «Новые Афины, или Академия, наполненная всяческими науками» (1746–1756), представлявшее собой подобие энциклопедии, изобилующей множественными несуразицами и бреднями, которыми тем не менее шляхта восхищалась.

Другой основой иезуитского воспитания являлось соревнование или, лучше сказать, соперничество с надеждой на отличия и награды. Молодежь должна была учиться не из чувства обязанности и необходимости служения родине, а исходя из суетности и эгоизма. Поэтому нет ничего удивительного в том, что она вырастала надутыми пузырями, отбрасывавшими от себя любую возвышенную мысль и уничтожавшими каждого стоявшего выше их по развитию человека. Из молодых людей выпестовались обыватели, которые в своей общественной жизни точно так же, как и во время учебы, стремились только к отличиям и наградам, к чинам и доходным староствам и, не будучи все в состоянии получить их, мстили за это раздававшему вакантные места королю и самой Речи Посполитой.

К тому же в системе иезуитского воспитания встречались довольно странные противоречия. Наряду с величайшим своеволием, терпимостью к кровавому насилию и приучением молодежи к праздности постоянными праздниками и торжествами в иезуитских школах «господствовала» нагайка. Школа взывала к амбициям своих воспитанников плетьми на ковре. Плетьми на ковре по этому примеру угощали и отцы своих сыновей. Причем если не было причины для наказания и гнева, то плетьми осыпали из отцовской нежности и любви. И такое вовсе не являлось инструментом привития школьной дисциплины или родительского послушания. Побои служили средством искоренения чувства собственного достоинства и возвышенного честолюбия.

Пропитывая молодежь смешным чувством преклонения перед шляхетским гербом и связанной с ним «золотой вольностью», обучая ее пренебрегать всем, что не относилось к шляхте, иезуиты уже в школе готовили молодых людей к раболепству перед магнатами, учили, как нужно льстить и курить фимиам панам, как унижаться перед ними, отступать от своих убеждений и терять личное достоинство. Затем выпускников школ отправляли на панские дворы для приобретения светского лоска, завершения воспитания и приобретения перспектив на карьеру, которая без панской протекции уже была невозможна. В результате общество, лишенное не только образования, но и здорового честолюбия, отстраненное от всего, что могло бы возвысить его мысли и чувства, а также закалить волю, не только замкнулось в грубом эгоизме, но и потеряло охоту заниматься экономической деятельностью, в которой некогда столь преуспевало.

За время многолетнего мира раны, нанесенные сельскому хозяйству последними войнами, затянулись. Плодородные южные русские провинции, вновь многолюдные, стали возделываться. Однако в целом служившее единственной основой благосостояния народа земледелие пришло в неслыханный упадок, а большие пространства в средней части Речи Посполитой превратились в настоящую пустыню. И связано это было с тем, что шляхтичи стали лениться работать, отдавая даже управление своими имениями в руки бессовестных управляющих и слуг. Крестьяне же, на плечи которых ложилась вся тяжесть труда, не видя в нем для себя никакой выгоды, несмотря на жесточайшее принуждение, трудились плохо и небрежно, как рабы.

Королевские города вследствие не столько опустошительных войн, сколько пагубной экономической политики, о которой речь шла выше, тоже пришли в совершенный упадок. Подчиненные власти городских старост, подвергаемые насилиям и буйствам со стороны шляхтичей, они утратили свою независимость. Положение же частных городов вообще мало чем отличалось от положения крестьян, которых даже самый мелкий шляхтич, называемый загонным⁴²⁶, считал своим имуществом.

Поэтому, несмотря на щедрые природные богатства Польши, в королевской казне зияла ужасающая дыра, а большая часть польского общества чрезвычайно обеднела. При этом огромные доходы нескольких богатых семейств нисколько не содействовали увеличению богатства государства, так как вместо того, чтобы прилагать экономические усилия внутри своей страны, они, за редким исключением, направляли деньги за границу в погоне за предметами роскоши и распутства.

Несмотря на столь горестные политические, культурные и экономические условия, новую группировку польского общества нетрудно представить. Крестьяне, утратившие чувство человеческого достоинства, явно потеряли всякую инициативу, а также предприимчивость и превратились в аморфную массу, которую вывести из оцепенения не могли уже никакие, даже самые энергичные средства. Обезлюдевшие города, представлявшие собой лишь отголоски прежнего величия, утратили свое важное политическое и экономическое значение. Исключение составляли лишь немногие прибалтийские немецкие города, выступавшие посредниками в торговле зерном. У шляхты тоже дела шли не лучше. Лишив реальной власти короля и разрушив авторитет закона, она сама стала добычей олигархов. Горе было тому шляхтичу, который осмеливался стоять на собственных ногах, иметь свои убеждения и действовать самостоятельно. Когда словесное внушение не действовало, ближайший раздраженный магнат нападал на него и с издевкой грабил и жег его имущество.

При этом служившее магнатам правосудие молчало. Ведь низшие суды потеряли свое значение, а до сеймовых судов подобные дела не доходили, так как сеймы постоянно срывались. Трибуналы же, состоявшие из избранных шляхтой депутатов, вообще стали орудием в руках одержавшей победу на выборах магнатской партии. К тому же при выборах депутатов на сеймиках наблюдались точно такие же скандальные сцены, что и при избрании посланников.

Из-за отсутствия школ по изучению права большинство судей не имели юридического образования. Зато среди них стало распространяться сутяжничество и продажность, что превращало отправляемое правосудие в посмешище. Стала даже распространяться шутка о том, что после одного заседания трибунала, на котором была обижена бедная вдова, черти собрались на суд и огласили справедливый приговор.

В результате если шляхтич хотел найти защиту в суде от причиненной соседом обиды или приобрести материальную помощь и кредит, воспитать сыновей и продвинуть их по карьерной лестнице, то он должен был жить при дворе знатного пана, слепо исполнять волю магната и делать все, что тот прикажет, не спрашивая зачем, служить всем его прихотям и личным целям.

Некогда сравнительно многочисленная, образованная и державшая судьбы государства в своих руках среднезажиточная шляхта еще могла удалиться в тишину домашней жизни, где, отрекаясь от своего политического значения и влияния, по крайней мере оберегала свое достоинство. Однако масса шляхтичей, обладавших мелкой земельной собственностью или вовсе ее не имевших (так называемая голь или голытьба), из-за отсутствия необходимых средств для спокойной жизни не могли себе этого позволить. Поэтому, несмотря на все предубеждения, многие такие шляхтичи вынуждены были перебираться в города, теряя при этом свои гербы и шляхетские традиции.

Одновременно вследствие явной малочисленности ни армия, ни бюрократический аппарат не давали остальному огромному количеству этих шляхтичей подходящего поприща для их деятельности и пропитания. Поэтому им приходилось поступать на службу к богатым панам и в обмен на праздную жизнь по их милости и на их хлебах сносить от них любые унижения и оскорбления.

В результате шляхта перестала группироваться вокруг конкретных политических принципов, политические партии исчезли и страной стали управлять личные партии, точнее, клиентуры нескольких могущественных магнатов. Причем каждый из таких магнатов содержал свой чуть ли не королевский двор – Радзивиллы в Несвиже, Потоцкие в Тульчине, Браницкие в Белостоке, Сенявские в Синяве, а Чарторыйские в Пулавах. При этом каждый из них окружал себя придворным войском и даже одевал подчиненную ему шляхту в свои особые мундиры, как, например, князь Кароль Станислав Радзивилл по прозвищу Пане Коханку.

Таким образом, каждый магнат представлял собой настоящую отдельную державу. И если бы все они протянули друг другу руки, оставаясь даже разделенными на известные политические партии, но действуя с единой политической целью, то легко создали бы сильное аристократическое правительство и исцелили бы государство. Но поразившая народ умственная и нравственная ржавчина не пощадила и магнатов. Ведь при общем экономическом упадке продолжение жизни в безумной роскоши стоило невероятно дорого, и для того, чтобы удержаться на высоте панского положения, требовалось иметь очень многое. Однако для Польши принцип нераздельности наследственных имений и перехода их в целости к одному из сыновей был несвойствен. Величайшие имения при разделе между сыновьями дробились, и ни один магнатский род не был уверен, сможет ли он надолго удержать свое имущественное положение. Отсюда возникала потребность поддержать себя несметными богатствами, обладание которыми было связано с занятием церковных и светских должностей. Поэтому возникала смертельная борьба за обладание такими должностями, в первую очередь за должность старост, в которой в ход шли любые средства и способы. И эта борьба становилась основой всей деятельности магнатов.

Так все они и действовали, причем каждый для своей личной выгоды и поддержания общественного положения, требуя наград и не брезгуя унижениями для достижения цели. При этом было бы еще не так страшно, если бы они унижались перед своим королем, отдавая ему, как Августу II, для кратковременного развлечения своих собственных жен и дочерей или наперегонки женившись на незаконных королевских дочерях. Вообще-то, к несчастью, XVIII век изобиловал подобными примерами во всех европейских государствах.

Но вскоре королевский двор Польши стал слишком малопривлекательным для польских магнатов, и они начали продаваться иностранным дворам. В этой связи следует отметить, что в Европе уже давно вошло в обычай, когда монарх, стремившийся к союзу с более слабым правителем, давал ему не, как сегодня, ссуды, а большие субсидии, а вместо современных орденов раздавал его министрам и влиятельным лицам деньги. Однако гораздо хуже обстояло дело тогда, когда иностранный монарх использовал деньги в чужом государстве как инструмент борьбы с его правителем. Поэтому подобные примеры явного предательства в других странах заканчивались смертной казнью. Но в Польше было не так, и изменников ожидали снисхождение и амнистия. Этим и объясняется то, что подкупленные польские вельможи все чаще и все более явно безнаказанно работали на врага.

В таких условиях народу оставалось лишь уповать на религию. В течение XVII столетия католическая церковь одержала полную победу над своими прежними соперниками. От многочисленных протестантских сект уцелели лишь незначительные остатки отчасти среди шляхты и отчасти в прусских городах. Зато уния с православной церковью, претерпев тяжелую годину при правлении последних королей из династии Ваза, снова начала испытывать подъем, особенно с того момента, когда главный центр православия – Киев стал принадлежать России, а казачество пришло в заметный упадок.

Лишенные этой опоры перемышленский, львовский и луцкий епископы, которые до той поры успешно противились унии, соответственно, в 1692, 1700 и 1702 годах к ней присоединились, в результате чего сравнительно немногочисленные православные смогли удержать за собой только одно могилевское епископство. Достигнув такого перевеса, униатские епископы старались поднять и реформировать свою церковь в духе западной католической церкви и, собравшись в 1720 году на синод в Замостье, сделали первые важные шаги в этом направлении. Несколько позже, точнее, в 1743 году, им удалось осуществить реформу Базилианского ордена, игравшего в униатской церкви роль иезуитов. Он состоял почти исключительно из представителей интеллигенции и выдвигал из своей среды епископов.

Впрочем, все эти усилия остались без должного политического влияния. Католические епископы не допустили равноправия с собой униатских епископов, и русские дворяне начали массово переходить в католическое вероисповедание. В результате униженная в политическом отношении уния стала превращаться в «холопскую веру».

В то же время не лучше обстояли дела и у господствовавшей католической церкви. Ведь в годы всеобщего развращения в руках испорченных католических священников стала вырождаться и религия. Необразованное низшее духовенство переживало нравственное падение и точно так же, как и шляхта, руководствовалось преимущественно материальными интересами. Высшее же духовенство утратило всякое понятие о священническом призвании и, заботясь исключительно о своих огромных доходах, соперничало с магнатами в вопросах политической анархии и нравственной испорченности. Причем такая печальная действительность скрывалась под искусно надетой маской набожности и благочестия.

Взамен поругания самых священных религиозных основ духовенство старалось умилостивить Бога лишением иноверцев свободы вероисповедания и гражданских прав, а также подстрекательством невежественной толпы к насилию над ними и глумлению над их священными обрядами. После изгнания из страны в 1660 году ариан оставались еще кальвинисты, лютеране и дизуничи, получившие общее название диссидентов. По особым постановлениям им запрещалось строительство новых храмов. Их ограничивали, насколько это было возможно, в проведении богослужений, сводя их к частным случаям, и не разрешали занимать управленческие должности.

Это делалось везде, причем в Европе еще жестче, хотя там и действовали сильные правительства. Там протесты притесненных вообще не находили никакого отклика и проходили для властей без видимого ущерба. А вот в слабой и разложившейся Польше религиозная нетерпимость, вместо того чтобы укреплять общество, только усиливала его внутренний разлад. Диссиденты обращались со своими жалобами к родственным по вере соседям и из чувства мести всегда предоставляли им готовый предлог для вмешательства в польские дела. При этом иноверцы играли весьма неблаговидную роль во время войн с русскими и шведами, за что польское католическое общество им неблагоразумно мстило, еще больше отвращая от себя. Так, сеймы 1717 и 1733 годов отняли у них последние политические права, запретив им принимать участие в заседании сеймов, комиссий и трибуналов.

Печальную известность приобрело в Европе также так называемое «торуньское дело» 1724 года. Тогда иезуиты напали в Торуне на протестантское население, а когда оно устремилось к их коллегии, обратились с жалобой в асессорский суд, который приговорил к смертной казни ни в чем не повинного городского главу Реснера и десять других мнимых виновников беспорядков, отомстив таким образом за оскорбление иезуитской коллегии. Причем епископы выказали в данном вопросе такое рвение, что их обуздывать, хотя и безуспешно, был вынужден папский нунций.

Духовенство низводило до пустых церемоний и возвышенные религиозные обряды, сохраняя при этом выгодное для него молчание в вопросах, касавшихся расшатанной частной и общественной нравственности. Ни всеобщее пьянство и распутство, ни торговля правосудием, ни явная продажа родины не сподвигли его привести в движение те действенные средства, которыми оно еще располагало.

В 1720 году Август II, желая возглавить национальное движение и лишить Россию перевеса сил в Польше, испытал горькое разочарование и тогда направил все свои усилия на обеспечение преемственности занятия трона своим сыном. С этой целью он образовал придворную партию и стал искать поддержку за границей. При этом за согласие на осуществление им государственного переворота и введение принципа передачи престола по наследству Август был готов уступить Пруссии и России все прусские города, за исключением Гданьска, но с коридором, который соединил бы герцогскую Пруссию с Бранденбургом, а также уступить русинские земли России, о чем и вел переговоры с прусским королем.

К счастью для Польши, имевшая в ней перевес сил Россия не захотела ее ни с кем делить. К тому же три соседствовавших с Польшей государства были едины в стремлении не допустить в ней ликвидации анархии и занятия трона сыном Августа, который, как саксонский курфюрст, мог предоставить полякам значительную военную и финансовую силу, а также дипломатические связи. Поэтому они искали для польского престола наиболее слабого кандидата и сошлись на португальском инфанте⁴²⁷.

Тем временем в самой Польше различные партии и их сторонники боролись за обладание наибольшим влиянием. При этом Потоцкие противодействовали королю и срывали сеймы, а Чарторыйские, наоборот, искали у короля поддержки.

Первым с идеей поднять страну выступил могучий род Потоцких во главе с киевским воеводой Юзефом и примасом Польши Теодором Анджеем, которые, впечатляя шляхетское общество своими традициями и несметным богатством, жаждали играть наибольшую политическую роль.

Опираясь на широко распространенные среди шляхтичей настроения, они сделали упор на том, что страна попала в политическую зависимость, и обещали ее ликвидировать, совершенно не учитывая, возможно ли это осуществить при существовавшем тогда общественно-политическом строе. Поэтому Потоцкие и выступили, не дожидаясь внутреннего возрождения государства.

Смерть Августа II⁴²⁸, вырвавшая его 1 февраля 1733 года из самой гущи осуществления планов введения в Польше абсолютной монархии и передачи трона по наследству сыну, предоставила Потоцким желанный шанс для претворения в жизнь их замыслов. Решительно выступив и приобретя поддержку других возвысившихся за последние годы могущественных родов, точнее Станислава Понятовского и Чарторыйских, они решили не допустить до престола ни представителей саксонской династии, ни какого-либо иного поддерживаемого иностранными дворами кандидата, а избрать королем представителя династии Пястов в лице благородного и популярного в народе Станислава Лещинского. Причем выборы предполагалось осуществить с применением силы против возможных посягательств со стороны соседних государств, вмешивавшихся во внутренние польские дела.

Лещинский, проживавший со времени отречения за границей, принял приглашение и, будучи тесно связанным с Людовиком XV, женившимся на его дочери Марии, привез с собой обещание помощи со стороны Франции, которая, ведя в то время борьбу с Австрией, хотела путем подобной диверсии в Польше создать дополнительные затруднения своим противникам. Эти старания привели к тому, что абсолютное большинство шляхты, собравшейся на выборы монарха на избирательном поле близ Варшавы, провозгласило 12 сентября 1733 года королем Лещинского.

Однако сын Августа II Фридрих Август III не отказался от своих притязаний. Следует также отметить, что избрание королем Лещинского, как тестя французского короля Людовика XV, что обеспечивало Франции преимущественное влияние на Польшу, не устраивало ни Австрию, ни Россию. Признав Прагматическую санкцию императора Карла VI, обеспечившую наследство австрийского трона его дочери Марии Терезии, курфюрст Саксонии обговорил содействие ему австрийского двора, а для привлечения на свою сторону России использовал вопрос, касавшийся Курляндии.

Это княжество в качестве польского лена получил в 1561 году еще ландмейстер Тевтонского ордена в Ливонии Готхард Кетлер в награду за подчинение Лифляндии Сигизмунду Августу. Однако в 1711 году династия Кетлеров прекратилась, и от последнего герцога осталась его вдова Анна Иоанновна – дочь русского царя Иоанна V Алексеевича из династии Романовых. Вопреки интересам Польши, добивавшейся включения в свой состав Курляндии, и Августа II, пытавшегося посадить на курляндский трон своего внебрачного сына мужественного Морица Саксонского, она предъявила претензии на русский престол и после смерти Петра II была приглашена в 1730 году на российский трон.

Анна Иоанновна пожелала отдать курляндский трон своему любимцу Бирону, для чего заранее получила согласие Фридриха Августа, пообещав ему помощь России в достижении польской короны. В этом вопросе учитывалось и то обстоятельство, что за Лещинским стояла Франция.

Поэтому Россия, Австрия и Пруссия должны были противопоставить ему более сильного кандидата. Отступив от прежних своих намерений, они согласились на саксонского курфюрста. Из ненависти к Потоцким его кандидатуру поддержала также меньшая часть шляхты во главе с Любомирским и Вишневецкими, которые удалились в Прагу и с помощью вторгшихся в Польшу саксонских и российских войск 5 октября 1733 года избрали королем Фридриха Августа под именем Август III.

Началась предвиденная война, но сторонники Лещинского и Потоцких удовлетворились лишь образованием многочисленных конфедераций (главная из них находилась в городе Тарнобжег). Не подкрепив своего выбора с надлежащей энергией, они ограничились лишь мелкими стычками с чужими войсками. При этом силы польского всеобщего ополчения и хорошо обученной иностранной армии были настолько неравны, что вскоре никто из поляков не имел желания сражаться. Правда, Франция в 1733 году на Рейне и в Италии начала так называемую Войну за польское наследство, но вела ее в своих собственных интересах и использовала имена Лещинского и Польши лишь как предлог.

Тем временем саксонские и русские войска оккупировали Речь Посполитую, и Август III в начале 1734 года короновался в Кракове, а Лещинский был вынужден удалиться в Гданьск. Осажденный там союзными армиями после разгрома направлявшегося к нему на помощь с отрядом в несколько тысяч человек Иосифа Потоцкого и отражения прибывшего по морю из Франции небольшого вспомогательного войска Лещинский, понимая невозможность дальнейшего сопротивления, переодевшись крестьянином, ускользнул из крепости, и Гданьск капитулировал.

Фридрих Вильгельм принял Лещинского вместе с бежавшими его сторонниками в Королевице и поддержал их, чтобы при установлении мира выторговать себе наилучшие условия. Так польское национальное движение впервые начало опираться на прусскую помощь.

Опираясь на нее и все еще доверяя Франции, Лещинский, высылая из Королевица доверенных лиц, начал призывать народ к борьбе с Августом, дав тем самым повод для бессмысленной и разрушительной партизанской войны. Однако Август при опоре на Россию быстро подавил вооруженное сопротивление и вскоре добился всеобщего признания. Франция же, предав Польшу, заключила в 1735 году Венский мирный договор с Австрией. По его условиям Лещинский отрекся от польского престола, но сохранял титул короля и получил в пожизненное владение Лотарингию, которая после его смерти должна была отойти к Франции.

В этой связи следует заметить, что избрание Лещинского, хотя и предпринятое под хорошим девизом, оказалось с политической точки зрения непродуманным шагом. В результате его три соседние с Польшей державы объединились в прочный союз с тем, чтобы не допустить упорядочивания польских отношений. Гражданская же война, вызванная этим избранием, дала им желанный повод для нового вмешательства в польские внутренние дела. В итоге Август III взошел на престол, опираясь на иностранные штыки, и полностью подпал под внешнюю зависимость, а вместе с ним под ней оказалась и вся Польша. И хотя сын унаследовал отцу, принцип наследственности трона не сыграл при этом никакой роли и не принес желаемых результатов.

Падение же короля Станислава тоже оказало наихудшее влияние на польское общество. Ведь ему с трудом удалось наэлектризоваться, чтобы в ходе выборов проявить свою независимость, но это ни к чему не привело и только отбило доверие и охоту к новым выборам в будущем. С тех пор все планы проведения реформ и вывода Польши из упадка начали разбиваться о все более растущий перевес сил России в отношении Польши, Турции и Швеции, а также об апатию польской шляхты, которая во времена правления немощного Августа III дошла до своей крайности и выразилась в следующей поговорке:

При саксонском короле

Ешь, пей, гуляй.

В Августе III шляхта нашла короля, который во всем ей подражал и шел впереди нее во всех отношениях. Отстранившись от всех политических дел и отдавая их на откуп своим фаворитам, сначала Сулковскому, а потом (в 1738 г.) всемогущему и бессовестному Брюлю, Август заботился исключительно о своем материальном благополучии и бессмысленных удовольствиях, которые время от времени прерывались только ревностным исполнением религиозных обрядов.

Тридцатилетнее правление Августа III характеризовалось непрерывной, мучительной и бесплодной борьбой между Чарторыйскими и Потоцкими. С тех пор как их общее участие в избрании Лещинского ничего им не принесло, эти два магнатских рода разошлись в своих намерениях и применяемых средствах. Так, если гетман Юзеф Потоцкий продолжал опираться на Францию и Пруссию и носился с планами увеличения численности войска, объединения шляхты для борьбы с Россией, а также получения помощи от Турции и Швеции, то Чарторыйские в лице подканцлера, а впоследствии литовского канцлера Михаила и русского воеводы Августа пошли иным политическим путем.

Рожденные Изабеллой Эльжбетой Морштын (в 1696 и 1697 гг.), они воспитывались и получили образование под французским влиянием. Необычайно талантливо и с невиданным искусством поддерживая Августа II, братья в короткое время возвысились над старинными магнатскими родами, а выдав свою сестру Констанцию за Станислава Понятовского, сумели привлечь на свою сторону этого незаурядного человека, который, начав свою карьеру с обыкновенного шляхтича, приобрел высокое положение на службе у Карла XII, а потом, перейдя на сторону Августа II, в качестве мазовецкого воеводы и коронного региментаря⁴²⁹ сделался одной из главных политических фигур.

Однако основной причиной возвышения Чарторыйских стала женитьба Августа Чарторыйского на последней представительнице рода Сенявских Марии Софии, принесшей в их дом громадное богатство и своими многочисленными родственными связями обеспечившей такое их могущество, что партию сторонников Чарторыйских стали называть в Польше «семьей». Как и других магнатов, Чарторыйских отличали гонор, нравственная испорченность и неразборчивость в выборе средств. В то же время они превосходили другие магнатские роды по своему политическому кругозору, образованности и более широкому взгляду на европейские дела.

После смерти Августа II Чарторыйские неожиданно оказались в лагере Лещинского, за которым стояли Франция и Понятовский, но, увидев, что дело народного избранника бесперспективно, они заблаговременно перешли на сторону Августа III и, содействуя умиротворению страны, обеспечили себе при дворе нового короля весьма прочное положение. Причем это положение становилось тем устойчивее, чем грознее время от времени выступала оппозиция в лице Потоцких с их военными, но бесполезными планами борьбы с Россией. Повышая свое значение и могущество, Чарторыйские накапливали силы для исполнения в дальнейшем своих обширных планов и достижения далекоидущих целей.

Чарторыйские воспользовались также тем новым направлением, начало которому положил Лещинский. Поселившись в Лотарингии, король-изгнанник не забыл о своей родине и посвятил ей великолепный труд «Голос свободы» (1734). Это сочинение действительно явилось первым голосом свободы⁴³⁰, пытавшимся разорвать узы, наброшенные всеобщим ослеплением народа. Оно было политическим призывом, который осторожно, но в то же время решительно изобличал недостатки всего устройства Речи Посполитой и давал рекомендации по укреплению власти.

Король-философ собирал польскую молодежь, чтобы просветить ее с помощью науки, напитать здравыми политическими принципами, а затем отправлял своих учеников назад в Польшу в качестве пионеров просвещения и внутренних реформ. Из этой школы вышли оказавшие неизмеримые услуги по распространению науки и литературы в тогдашней Польше шляхетские роды Богомольцев и Залуских, а также монах ордена пиаров Конарский (1700–1773), первым начавший успешную борьбу с монополией иезуитского воспитания. Этот великий человек вдохнул в окружавшую его среду новый, прогрессивный дух, подготовил учителей, написал школьные учебники и провел реформу школ, находившихся в ведении ордена (в Варшаве, Львове и Вильно), которые, привлекая к себе самую богатую молодежь, передавали ей новый ДУХ.

Основательно ознакомившись во время своих многочисленных путешествий с тогдашним французским просвещением и литературой, Конарский открыл для них широкий доступ в Польшу и, применяя заимствованное у французов к польским понятиям и потребностям, стремился возродить народ в умственном и политическом отношении. Он изгнал из школы панегирики и макаронизм⁴³¹ и ввел классические занятия, историю, естественные науки и прежде всего изучение родного языка, поднимал у молодежи осознание собственного и национального достоинства и открывал ей глаза на упадок родины. Его политическое произведение «Об успешном способе советов» (1760–1763), борясь с мнением о том, что «Польша держится беспорядком», показывало все ужасающие последствия такого беспорядка, безжалостно критиковало принцип единогласного принятия решений, так называемого liberum veto и прокладывало путь для внутренней реформы.

Осуществление внутренних реформ, упразднение «золотой вольности» и liberum veto, создание сильной власти, пусть даже вопреки воле народа посредством государственного переворота и применения самых крайних средств, – вот что составляло цель и лозунг политики Чарторыйских. И мы видим эту цель, начертанную пером Станислава Понятовского, в его знаменитых сочинениях под названием «Письмо польского шляхтича».

Под новым лозунгом вокруг Чарторыйских собирались передовые люди. Но это была лишь небольшая кучка. Народная же масса нисколько не изменилась. При этом драгоценное время безвозвратно уходило, тогда как с каждой минутой гибель Польши неумолимо приближалась.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что Чарторыйские не хотели откладывать осуществление своих намерений до тех пор, пока не подрастет новое поколение и здравый политический взгляд распространится среди широких слоев общества. Они решили действовать безотлагательно, но идти по легальному пути в тесном согласии с королем и, соответственно, со всемогущим при его дворе саксонским министром Фридрихом Брюлем.

Однако внесенные на сеймы 1744 и 1750 годов проекты реформ об увеличении численности вооруженных сил и доходов казны, а также об отмене принципа liberum veto встретили ожесточенное сопротивление сразу с двух сторон. Прежде всего, им противились Франция и Пруссия из опасения, что внутренне укрепившаяся Польша вместе с Саксонией и Австрией может примкнуть к стану их врагов.

К несчастью, этим государствам было легко найти в лице Польши покорное орудие для осуществления своих целей. И такое облегчала упорная борьба между Чарторыйскими и Потоцкими потому, что оба этих дома по своему влиянию и значению длительное время друг друга уравновешивали, уничтожая все предложения другой стороны. В результате сеймы 1744 и 1750 годов были сорваны и разошлись ни с чем.

В итоге Польша осталась без войска и казны как раз тогда, когда даже с небольшой армией могла играть заметную роль в истории Европы. В Войне за польское наследство после смерти императора Карла VI в 1740 году и в Семилетней войне 1756–1763 годов, в которых принимала участие вся Европа и даже как саксонский курфюрст Август III, одна Речь Посполитая сохраняла строгий нейтралитет. Исключение заключалось лишь в том, что русские войска использовали польскую территорию в качестве базы для действий против Пруссии. Русские размещали в Польше склады, изымали продовольствие и лошадей, хозяйничая как у себя дома. Прусский же король Фридрих II наводнял Польшу фальшивыми монетами, грабил фуражиров и разорял население, позволяя своим солдатам чинить неслыханное насилие. В результате нейтральное государство превратилось в настоящую кормушку для иностранных войск.

Между тем подобные поражения и обрушившиеся извне оскорбления способствовали только увеличению арсенала средств, к которым прибегали противоборствующие партии. Ареной различных неурядиц и беззаконий становился буквально каждый сейм и сеймик и даже сессии трибунала, работа которого совершенно незаконно была прервана в 1749 году.

При этом особым поводом для обострения этой борьбы послужил вопрос о наследстве в острожском майорате, владелец которого Сангушко, раздавленный долгами, в 1752 году по так называемой Кольбушовской сделке незаконно разделил его между Чарторыйскими и Любомирскими. Однако король передал это дело в особую комиссию до разрешения его сеймом. Не меньшие размолвки возникли и по вопросу о Курляндском герцогстве, на трон которого в 1759 году король без утверждения сеймом посадил своего сына Карла.

Тем временем неудачи, какие Чарторыйские претерпели на пути легальных реформ, подтолкнули их к созданию конфедерации. Они ухватились за эту идею, чтобы осуществить в 1752 году увеличение численности армии и провести реформу трибуналов. Это был весьма выгодный для них момент, поскольку оппозиция вследствие смерти Юзефа и Теодора Потоцких почувствовала себя осиротевшей. Однако их планы рухнули и на этот раз.

Ловкий французский посол Брольи нашел для оппозиции нового предводителя в лице великого коронного гетмана Яна Клеменса Браницкого. Этот потомок древнего магнатского рода герба Гриф и в высшей степени тщеславный, но слабохарактерный и недалекий человек своим высоким саном был обязан своей жене Понятовской. Он без колебания порвал с «семьей», то есть со сторонниками Чарторыйских, лишь бы стать во главе новой партии, называвшейся «народной», и сыграть самостоятельную роль.

Браницкий расстроил планы по созданию конфедерации, и положение Чарторыйских стало неприятным. К тому же фаворит Августа III Брюль, видя их неудачи и недовольный их чрезмерным влиянием, в 1754 году порвал с ними. Образовав новую третью партию, получившую название «придворной», он поставил в ее главе коронного надворного маршалка Ежи Мнишка и от многолетней дружбы с Чарторыйскими перешел к упорной борьбе с ними.

Однако Чарторыйские из новой неудачи извлекли для себя необходимый урок. Убедившись в том, что оппозиция черпает основные силы в иностранных державах, стремившихся сохранить в Польше анархию, они поняли, что реформы в стране без решительной поддержки извне осуществить нельзя. И если Потоцкие опирались на Францию и Пруссию, то «семья» со всей решимостью обратилась к России, с которой уже давно поддерживала хорошие отношения.

В 1762 году подходящий момент настал. После смерти царицы Елизаветы и царя Петра III на российском троне воцарилась Екатерина II – женщина величайшего честолюбия и дарований, которая, тесно сплотившись с Пруссией, обеспечила себе преимущественное влияние на Польшу и ликвидировала в ней французское и австрийское соперничество. Именно с Екатериной II Чарторыйские и установили непосредственные контакты через молодого Станислава Понятовского, отправленного к петербургскому двору еще при жизни царицы Елизаветы и находившегося там в 1756–1758 годах.

Теперь они обратились к ней с просьбой оказать деятельную помощь в образовании планировавшейся конфедерации. Екатерина, отправив в 1763 году свои войска в Литву, однако, приостановила свершение переворота, уже наполовину осуществленного. А сделала она это под влиянием прусского короля Фридриха, который сумел успешно обратить ее внимание на ту опасность, каковая угрожала обоим государствам в случае усиления Польши.

Между тем в самой Польше предпринятый Чарторыйскими шаг вызвал неслыханное раздражение противных им партий. Назревшее противостояние остановила только внезапная смерть Августа III 5 октября 1763 года⁴³². Но враждовавшие стороны не начали боевые действия только для того, чтобы лучше подготовиться к решительной схватке.

Однако этим занимались только Чарторыйские. Тесно сплачивая свою партию, они привлекли на свою сторону весьма важную в период междуцарствия персону – примаса Любенского, собрали в кулак все имевшиеся в их распоряжении военные силы и заручились решительной помощью России. Но Россия по соглашению с Пруссией оказывала эту помощь только в строго определенных границах. Исключая из кандидатов на польский престол иностранцев и поддерживая через своего посла Кайзерлинга молодого Станислава Понятовского как будущего короля, она требовала вместе с тем сохранения принципа свободного избрания правителя. Соглашаясь же на образование конфедерации и проведение внутренних реформ, Россия требовала сохранения существовавшей формы правления и передачи исполнения польской конституции под ее гарантию.

Против такой силы под предводительством гетмана Браницкого придворная и народная партии, надеясь на свои силы, имевшуюся у них популярность и, наконец, на поддержку со стороны Франции и Австрии, объединились в единую геманскую партию. Однако эти надежды не оправдались. Франция и Австрия не желали, да и не могли, выступить в Польше против России и Пруссии.

17 декабря 1763 года внезапно умер старший сын Августа III Фридрих Кристиан, рассматривавшийся как претендент на польский трон, и между предводителями гетманской партии гетманом Браницким, Франциском Салезием Потоцким и Станиславом Любомирским началось тайное соперничество за корону. В результате гетманская партия подверглась внутреннему разложению и истратила все свои силы на бесплодные протесты и манифестации.

Уже на предшествовавших конвокационному сейму сеймиках Чарторыйские, устрашив более многочисленных противников своими и русскими войсками, одержали на выборах верх. Затем 7 мая 1764 года в Варшаве собрался сам конвокационный сейм. Причем обе стороны прибыли на него с вооруженными отрядами. Однако гетманская партия, видя военное превосходство Чарторыйских, поддержанных русскими войсками, не осмелилась им противиться и, выразив протест, из Варшавы удалилась. При этом Радзивилл с частью войска двинулся на Литву, а Браницкий с оставшимися отрядами повернул на юг. Потом, показав редкую неспособность к боевым действиям, оба без борьбы покинули пределы Польши.

Между тем Чарторыйские, отделавшись от своих противников, утвердили на варшавском сейме создание конфедерации, предварительно составленной в Вильно, и назначили выборы короля на 27 августа. При этом, стремясь к ликвидации принципа поголовного голосования, они дозволили воеводствам принять в них участие только через своих представителей, склонив шляхту к такой процедуре путем увеличения втрое числа депутатов.

В результате им удалось принять к исполнению предлагавшуюся ими внутреннюю реформу, касавшуюся четырех важнейших вопросов:

1. Для вывода городов из очевидного упадка им было возвращено их старинное самоуправление. Все жители того или иного города обязывались исполнять городские повинности и выплачивать городские налоги. Упразднялись так называемые «юридики», то есть административно независимые обособленные части городов и их предместий, на которые не распространялась административная и судебная власть местного самоуправления, незаконно введенные шляхтой и духовенством в ущерб городских властей. Одновременно в интересах городов была осуществлена реформа асессорских судов, представлявших собой последнюю судебную инстанцию для горожан, а в королевских имениях для крепостных. Асессорам обеспечили условия для частых или постоянных заседаний, а для ограничения произвола канцлера и подканцлера в вынесении ими приговоров эти вопросы передавались в ведение коллегий асессоров с принятием решений большинством голосов. Для исполнения же принятых решений уже в 1765 году в Варшаве, а позднее и в других городах были образованы «комиссии доброго порядка», то есть органы местных администраций с королевской юрисдикцией.

2. Подобным же образом многочисленными постановлениями для ликвидации вопиющих злоупотреблений было улучшено и шляхетское земское и городское судопроизводство, и прежде всего работа трибуналов. При этом вместо одного королевского трибунала, не справлявшегося с огромным количеством дел, были учреждены два трибунала – один для Малой, а другой для Великой Польши, определен порядок их заседаний и деятельности, нормирован способ избрания депутатов и вотирование простым большинством голосов с ликвидацией, таким образом, буйных и насильственных проявлений. Кроме того, особой комиссии была поручена разработка проектов реформ в судопроизводстве и кодификации для рассмотрения их на следующем сейме.

3. Был принят первый обстоятельный «порядок проведения сеймов», или, точнее, регламент заседаний сейма, из-за отсутствия которого сеймы не могли принимать решения. Поскольку многие сеймы оказывались недееспособными уже в процессе избрания маршалка палаты депутатов, было определено, что это избрание палата должна осуществлять большинством голосов на своем первом заседании, из которого исключили так называемых «арбитров», то есть публику, которая в прежние времена, смешиваясь с депутатами, играла деятельную роль в каждом беспорядке. Отменив обычай одновременно говорить обо всех делах, приняли постановление о том, что каждый вопрос следует обсуждать отдельно до тех пор, пока решение не будет достигнуто. При этом дела для обсуждения надлежало представлять в следующем порядке: 1) отчеты подскарбиев и финансовой комиссии; 2) предложения правительства, составленные в так называемых «пропозициях», которые предварительно рассылались в сеймики; 3) представления сеймиков в виде депутатских инструкций; 4) просьбы частного характера.

Для исключения поспешных формулировок постановлений без их надлежащего рассмотрения было рекомендовано впредь предварительно передавать каждое предложение маршалку и соответствовавшим депутатам с тем, чтобы они готовили их к заседанию сейма. Был показан вред стеснявших депутатов инструкций. Такая практика была осуждена, и депутатам запретили давать присягу в их исполнении. Кроме того, у сеймиков отобрали узурпированное ими право наложения податей, вернув в полном объеме эту прерогативу в ведение сеймов. В результате сеймики начали возвращаться к своей истинной роли местных администраций, а значение сеймов неизмеримо возросло.

Был поколеблен также принцип единогласного принятия решений, так как его оставили только для введения законов. По экономическим же вопросам в сейме ввели принятие решений большинством голосов. Впоследствии, поддерживая конфедерацию, основой которой было принятие решений большинством голосов, на практике был отменен и принцип единогласия при принятии законов.

4. Важнейшей же реформой, утвержденной конвокационным сеймом, явилось введение правительственной власти в виде двух комиссий – финансовой и военной. Каждая из них состояла из соответствующих министров (подскарбиев и гетманов), четырех сенаторов и двенадцати шляхтичей, избиравшихся на каждом сейме большинством голосов. Комиссии решали дела также большинством голосов и представляли собой высшую исполнительную власть по вопросам войска и казны в пределах, определенных постановлениями сейма. При этом каждая комиссия имела в своем распоряжении платных чиновников.

Первой задачей финансовой комиссии являлось принятие важных налоговых постановлений, касавшихся таможенных пошлин, квартальных налогов на все доходы с королевских имений и подушного налога. Причем вместо существовавших до того времени различных таможенных сборов вводилась единая пошлина, величина которой зависела от количества ввозимого товара, и, что самое важное, упразднялись прежние таможенные льготы шляхты и духовенства. Для определения же истинных размеров уплаты квартальных налогов была проведена новая перепись имущества.

Конечно, во всех этих реформах имелось много недостатков и недочетов. Комиссиям, решавшим дела коллегиально, явно недоставало энергии, присущей бюрократическим органам власти. Кроме того, в соответствии с принципами Люблинской унии пришлось вводить свои комиссии как для Польши, так и для Литвы.

Однако при всем этом необходимо учитывать то обстоятельство, что Чарторыйские вынуждены были в большой степени считаться и с категорической волей России, и с предубеждениями невежественной шляхты. Поэтому положениями конвокационного сейма они воздвигли себе настоящий памятник необычайного государственного понимания сути проблем и сослужили родине хорошую службу, так как решительно и отважно двинули ее на путь внутреннего возрождения.

Коллегиальность в исполнительной власти, естественно, являлась большим недостатком. Но она была, возможно, единственным способом достижения соглашения между противоречивыми и независимыми до той поры элементами – министрами, сенатом и палатой депутатов – и учреждения самостоятельной исполнительной власти, функции которой были узурпированы сеймом.

На избирательном сейме 7 сентября 1764 года любимца Екатерины II и сильного ее поддержкой Станислава Понятовского единогласно избрали королем. Он не был человеком, обладавшим большой силой воли, политической инициативой и твердым характером, но горел искренним желанием осуществить и развить реформу, начатую его дядьями Чарторыйскими.

Получив французское образование и опираясь на весьма обширные связи, приобретенные за годы пребывания за границей, Понятовский, к сожалению, не избежал принятой тогда расточительности и испорченного поведения, но смог более широко взглянуть на печальное положение Польши. При этом его подчинение России и ее царице было у него не столько следствием привычки и сердечной привязанности, сколько проистекало из убеждения, что это являлось единственным способом спасения страны и ее внутреннего возрождения.

Сразу после восхождения на престол Станислав Август Понятовский приступил к успешной деятельности по поднятию страны в интеллектуальном и экономическом отношениях. В наследство от саксонских времен ему досталась неслыханная девальвация монеты, потерявшей свой вес еще в середине XVII века. К тому же Фридрих II, обнаружив во время войны в городе Липск клише для чеканки польских талеров и дукатов, без всякого стеснения использовал их для изготовления монет с содержанием серебра или золота менее половины от номинала и настолько заполонил фальшивками Речь Посполитую, что подлинные польские монеты можно было встретить только за пределами ее границ. Это явилось для польской экономики настоящим бедствием, которое по своему разрушительному воздействию превышало последствия, вызванные военными опустошениями.

Уже на первых сеймах в период правления Станислава Августа было решено изъять старые поддельные монеты и, основав монетный двор, отчеканить новые с более высоким содержанием серебра или золота, соответствующим курсу иностранных талеров и дукатов. В результате в новых деньгах торговля, промышленность и сельское хозяйство получили надежную опору для своего развития. Появились частные банки, и оживилось кредитование. Были основаны оружейные и литейные заводы, а так называемая «кадетская школа», открытая в Варшаве в 1765 году, превратилась в заведение, из которого выходили не только офицеры со специальным образованием, но и трезвомыслящие и приученные к политической дисциплине гражданские лица с незапятнанной репутацией.

Возникает закономерный вопрос, почему, несмотря на враждебные по отношению к Польше высказывания Фридриха Прусского, на все это соглашалась и принимала в этом деятельное участие Россия? Ответ заключается, по-видимому, в том, что Екатерина II опасалась того, что безграничная анархия в Польше побудит Австрию и прежде всего Пруссию протянуть руку к легкой добыче, чего допустить ей не хотелось. Ведь она стремилась сохранить для России Польшу целой и нераздельной, а поэтому содействовала подавлению в ней слишком грозных проявлений анархии. К тому же деятельное и, по-видимому, бескорыстное вмешательство в польские дела обеспечивало ей сохранение верховной власти над Речью Посполитой без всяких уступок в пользу ее соседей.

Екатерина II хорошо понимала, что образованное с ее помощью польское правительство длительное время будет не в состоянии обходиться без поддержки России, что оно либо станет ее послушным орудием, либо падет, если выступит против. Назначив своим послом в Варшаве ловкого и безжалостного князя Репнина, Екатерина оставалась непреклонной в вопросе сохранения зависимости Польши от России. За оказанную помощь Репнин потребовал заключения наступательно-оборонительного союза с Россией и воздержания от дипломатических отношений с другими иностранными государствами.

Как же отреагировали на такое требование король и Чарторыйские?

Здесь следует заметить, что проводимую ими политику можно оправдать лишь тем, что своими отчаянными усилиями, привлечением иностранной помощи и подчинением ее влиянию они не только поднимали страну из внутреннего упадка, но и предотвращали грозившую опасность ее разделов. При этом такая политика не исключала возможности занятия более самостоятельной позиции и освобождения от внешнего влияния. Но это могло произойти только после полного внутреннего возрождения и при исключительно благоприятных внешних условиях. До той же поры следовало подчиняться и соблюдать условия договора. Но Чарторыйские, отважившиеся на столь многое, утратили затем смелость в сопротивлении оппозиции и начали противостоять абсолютному подчинению России за оказанное содействие.

Они отвергли предложенный Россией наступательно-оборонительный союз, позволявший Польше увеличить свою армию до 50 000 человек, и отшатнулись даже от короля, намеревавшегося продолжать идти по ранее избранному пути. Едва укрепив немного власть, Чарторыйские захотели немедленно употребить это против России и начать проводить самостоятельную внешнюю политику.

Их падение произошло на удивление легко. Екатерина II использовала ситуацию, связанную с вопросом о польских иноверцах, так называемых диссидентах, и потребовала возврата им политических прав и полной свободы вероисповедания. Тогда среди привыкшей к нетерпимости и искусно возбужденной шляхты поднялся шум. При этом каждая уступка диссидентам называлась посягательством на драгоценную для народа веру, а Чарторыйские, позволив себе увлечься этим шумом, присоединились к требованиям шляхты и выступили против России.

Россия жестоко отплатила им за такое отступничество – прекратив поддерживать Чарторыйских и перейдя на сторону противоборствовавшей с ними партии, она инициировала на сейме 1766 года отмену большей части реформ 1764 года и ликвидацию конфедерации. Однако на этом дело не закончилось. По указанию Репнина протестанты и дизуничи составили в 1767 году в Торуне и Луцке конфедерации, а вскоре после них по его же подсказке то же сделала и беспримерно ослепленная шляхта вместе с побуждаемыми личными интересами и завистью магнатами.

Общая конфедерация в Радоме, обратившись за помощью к России, решила лишить короля престола и защищать угрожаемую с его стороны и Чарторыйских свободу. Во главе конфедерации стал призванный из-за границы и получивший назад свои имения и должности Радзивилл по прозвищу Пане Коханку. Это был человек, обладавший громадным состоянием, популярный у шляхты благодаря своим фантазиям и близкий к ней из-за полного отсутствия какого-либо образования. Он разделял все ее предрассудки. Что же касается способностей и характера, то его отличала беспримерная тупость и узость мышления.

Тем временем Репнин представил радомской конфедерации манифест, признававший короля и приглашавший его вступить в конфедерацию. Одновременно документ признавал справедливость требований диссидентов и передавал Польшу под покровительство царицы.

Конфедерация была перенесена в Варшаву. При этом оппозиция начала поднимать шум на сеймах и сеймиках слишком поздно. К тому же вышедшая из среды, насквозь пропитанной анархией, не имевших никакой политической программы магнатов и депутатов шляхты, действовавших исключительно в личных интересах, она не могла оказать никакого сопротивления.

Репнин, опираясь на размещенные в Польше русские войска, был тогда полным хозяином положения и, увезя в Калугу трех оппозиционных сенаторов (краковского епископа Солтыка, киевского епископа Залуского и краковского воеводу Жевуского), продиктовал сейму свою волю. В результате избранная сеймом делегация под руководством примаса Габриэля Подоского выработала трактат, гарантирующий со стороны императрицы Польше ее владения, формы правления, а также основные свободы, одновременно признавая большие свободы для диссидентов и почитая православие за евангелическое учение. Сейм же 1768 года положения данного трактата утвердил.

В отдельном акте были прописаны не подлежавшие изменениям кардинальные законы, к которым причислялась законодательная власть в трех сословиях – королевском, сенаторском и рыцарском. Римско-католическая вера определялась как правящая, закреплялся принцип свободного единогласного избрания правителя, за исключением перехода власти по наследству, принцип neminem captivabi-mus⁴³³, гарантировались права и привилегии провинций и отдельных личностей, право шляхетского равенства, равенство прав и свобод диссидентов, полная власть шляхтичей над имуществом и их крепостными за исключением вынесения смертного приговора. Одновременно устанавливалась смертная казнь для шляхтичей, совершивших умышленное убийство холопа. Подтверждались также pacta conventa, liberum veto и право отказа от повиновения.

Также отдельно были перечислены положения, которые могли быть изменены только путем единогласного решения. К ним относились главным образом вопросы повышения и изменения налогов, увеличения численности армии, заключения союзных и торговых договоров, объявления войны и заключения мира, вопросы, касавшиеся денег, изменения определенного на этом сейме порядка проведения сеймов и сеймиков, изменения и создания новых учреждений, а также созыва народного ополчения.

Своей кодификации ожидала «золотая шляхетская вольность», а гарантом от государственных переворотов и конфедераций определялась русская императрица и ее наследники.

Подтверждение «золотой вольности», которой еще недавно угрожали реформы Чарторыйских, не могло не понравиться большинству шляхты. Тем не менее многие ощутили в гарантии русской императрицы признаки насилия по отношению к независимости страны, а в предоставленных диссидентам правах увидели ущерб для католической церкви, что вызвало активные акции протеста, возглавлявшиеся прежде всего каменецким епископом Адамом Красинским. А 29 февраля 1768 года варецкий староста Юзеф Пулаский в небольшой крепости Брацлавского воеводства Бар основал конфедерацию против засилья со стороны России, а также в защиту прежнего религиозного и политического строя, которая вскоре охватила все провинции.

Однако эта конфедерация, как бы мы ни ценили вызвавшие ее благородные побуждения, не могла привести к намеченной цели. Ведь необученное, недисциплинированное и не имевшее общего руководства народное ополчение, поднимавшееся на борьбу поочередно в различных местностях, несмотря на многочисленные подвиги смелых и мужественных партизан, таких как Заремба и Казимир Пулаский, не могло противостоять регулярным русским войскам, а также войску короля и только несло стране большие опустошения и бедствия.

Тогда же на Украине под предводительством Гонты и Железняка вспыхнул страшный крестьянский бунт, в ходе которого в одной только Умани было убито 20 000 человек и который был жестоко подавлен лишь коронным обозным Стемпковским. Война же, предпринятая Турцией против России и на которую конфедераты возлагали свои главные надежды, окончилась поражением турок. Правда, конфедерации помогала Франция, прислав ей в помощь небольшие подкрепления во главе с генералом Дюмурье. Но сделала она это лишь для того, чтобы затруднить распространение влияния России в Польше и связать ее силы.

Кокетничала с конфедерацией и Австрия, которая соглашалась на то, чтобы ее генеральный совет, образованный в местечке Белое, проводил свои заседания в городе Цешин, а затем в принадлежавшем тогда Венгрии городе Прешов. Но члены этого совета ни разу не смогли прийти к единому и согласованному решению. К тому же политическая программа конфедерации отталкивала от нее короля и всех более опытных людей, возлагавших надежду на светлое будущее только на пути поддержки королевской власти.

Причем Станислав Август и Чарторыйские неизменно противились требованию России образовать антиконфедерацию и объявить себя сторонниками России. Вместо этого они искали у западных государств как минимум дипломатической поддержки в своих анти-российских устремлениях. И делали это напрасно. В надеждах на иностранную помощь они обманулись. Не прислушались конфедераты и к советам наиболее видного среди них политического деятеля каменецкого епископа Адама Красинского. Наконец, вместо того чтобы сблизиться с правительством и тем самым значительно увеличить свои силы, под влиянием магнатов, которые из своего высокомерия не смогли стерпеть земляка на троне, конфедерация скомпрометировала себя в глазах Европы провозглашением 9 августа 1770 года междуцарствия и неудавшимся похищением короля из Варшавы 3 ноября 1771 года. В итоге, окончательно выбившись из сил, конфедерация пала. Многих конфедератов отправили в Сибирь, а остальные бежали во Францию и Турцию.

Следствием партизанской войны, продолжавшейся столь долго и без всяких перспектив на победу, явилось не только громадное опустошение и обезлюдение страны. Эта война предоставила давно искомый предлог для осуществления хищнических замыслов прусского короля. Не считаясь с правовыми и нравственными соображениями, стремясь лишь к расширению своих незначительных владений за счет ослабевшего соседа, каковой тогда была Польша, Фридрих II старался прежде всего не допустить усиления польских властей, замутить и ухудшить пришедшие к своеобразному равновесию отношения между Польшей и Россией к выгоде для последней. Поэтому он изо всех сил содействовал репрессивным мерам, к каким прибегла Екатерина II в отношении короля и Чарторыйских, и особым трактатом от 23 апреля 1767 года взял на себя обязательство выступить против Австрии, если бы та захотела, что было весьма вероятно, оказать Польше помощь в борьбе против России.

Добившись исполнения своих предварительных целей, Фридрих II в конце 1769 года выступил с планом раздела Польши как средства ликвидации смуты, который Россия, занятая тогда войной с Турцией, не могла быстро оценить, и все настойчивее напирал на свои требования. А ведь это был план, в равной степени направленный как против Польши, так и против России, поскольку Россия, и так уже держа всю Речь Посполитую под своим влиянием и управлением, должна была считать любое уменьшение этого умалением своих интересов.

Екатерина II это хорошо понимала и поэтому вместе с российским канцлером Никитой Ивановичем Паниным решительно воспротивилась плану Фридриха II. Отправляя в 1771 году своего посла Каспара Сальдерна в Варшаву, она поручила ему прибегнуть к любым средствам успокоения Польши и ликвидировать предлог для ее раздела.

К несчастью, Сальдерн не сумел выполнить эту задачу. Ведь тогда в Польше никто не осознавал столь большой степени грозящей ей опасности. В ней все подчинялось чувству неприязни к России, и даже король с Чарторыйскими не осмеливались высказываться в ее пользу.

Опасность возросла вследствие колеблющегося поведения Австрии. Мария Терезия, исходя из моральных побуждений, весьма сильно противилась разделу Польши. В таком же духе выступал и влиятельный австрийский канцлер Кауниц. Поэтому для того, чтобы помочь полякам, Австрия искала возможность заключения соответствующих союзов. Однако западные государства, главным образом управляемая бессовестным и бессильным Людовиком XV Франция, поддержкой конфедерации, наоборот, раздували в Польше неурядицу и из опасения возникновения новой войны отказывали Австрии в заключении союзных договоров. В свою очередь, страх перед Пруссией сковывал ее самостоятельные действия.

В результате с австрийской стороны дело кончилось одними лишь дружественными намерениями. В то же время дипломатические переговоры венского кабинета с французами внушили петербургскому двору опасение в том, что, отвергая проекты Фридриха II, он может внезапно столкнуться в Польше с Пруссией и Австрией. Тогда под влиянием такого опасения и из-за раздражения на Польшу и ее неблагодарного короля Екатерина II в начале 1772 года согласилась откупиться от Пруссии. Одновременно и Австрия, опасаясь усиления России, а также Пруссии, под влиянием сына Марии Терезии Иосифа II приняла решение об участии в разделе Польши.

5 августа 1772 года между тремя дворами был подписан договор о первом разделе Польши. При полном бессилии страны, вконец истощенной Барской конфедерацией, и посреди полной апатии остальной Европы Пруссия заняла Вармию, Мальборгское, Поморское, Хелминское воеводства и часть Куявии, оставив, однако, Польше Гданьск и Торунь, поскольку северные государства, и в особенности Англия, для обеспечения своей торговли зерном с Польшей были готовы не допустить оккупации Гданьска. Австрия, отбросив ложную скромность, проявила наибольшие аппетиты и, заняв еще в 1769 году историческую область Спиш, а затем еще два пограничных староства, теперь захватила Краковское и Сандомирское воеводства по Вислу, Червонную Русь и часть Подолии. России же досталась наибольшая доля по площади, но наименьшая по численности населения и значимости – Мстиславское, Витебское, Полоцкое, Лифляндское и расположенная за Днепром часть Минского воеводства. И такой акт жестокого насилия над государством, которое не дало для этого своим соседям ни малейшего повода, произошел в эпоху, называвшуюся просвещенной и сделавшую под лозунгом рационалистической философии религию и мораль первостепенными в общественных отношениях.

Как бы то ни было, этот раздел принес безусловную выгоду только Пруссии, так как огромным увеличением ее территории и соединением в одно целое разрозненных дотоле ее владений он заложил основание под ее возросшую политическую роль. Усилением своей мощи могла также похвастаться и Австрия, но это не могло сравниться с увеличением и без того уже грозного для нее в Германии прусского могущества, а заботы, связанные с удержанием новых владений, сделали ее во внешнеполитическом отношении зависимой от Пруссии и России.

А вот Россия от этого раздела, без сомнения, выиграла меньше всех. Ее территориальные приобретения ничего для нее не значили, но зато связали русскую политику относительно Австрии и Пруссии. К тому же вину за случившееся то ли под влиянием раздражения, обусловленного недавним непосредственным давлением и борьбою, то ли от осознания того, что Россия, господствуя в Польше и распространив над нею свое покровительство, все-таки дозволила стать польским землям жертвой германизации, поляки приписали не Пруссии, а именно ей. Россия, понимая, что ей следует овладеть всей Польшей, так и не смогла удержаться на данной позиции и, в конце концов, приняла раздел, навязанный ей Пруссией.

Державы, участвовавшие в разделе, приказали оставшейся Польше ратифицировать уступку занятых земель, грозя в противном случае продолжить захват ее территорий, а короля лишить престола. Под влиянием такой угрозы Станислав Август созвал сейм на 19 апреля 1777 года. При этом, раз после окончательного упадка Барской конфедерации о вооруженном сопротивлении не могло быть больше и речи, у народа оказалось на выбор два пути – или, не обращая внимания на угрозы, спасать свою честь и решительно воспротивиться предъявленному требованию, или, послав на сейм своих лучших представителей и удовлетворив ультиматум, получить за это максимально лучшие условия для оставшегося государства.

Однако каждый из этих двух путей требовал от народа большей нравственной стойкости, чем он обладал. В результате был выбран третий, несомненно, самый худший путь – самоустранения от решения вопросов. Все, что еще обладали благоразумием, за исключениями, которые можно на пальцах пересчитать, воздержались от участия в работе сейма и сеймиков. Зато самые худшие элементы, каковые могли появиться только в условиях испорченности XVIII века в соединении с политическим упадком народа, выплыли на поверхность и захватили в свои руки управление общественным процессом с тем, чтобы воспользоваться этим к наибольшей выгоде для себя. Во главе же их стал великий коронный кухмистер⁴³⁴ Адам Понинский.

Перед началом работы сейма на несколько дней возникла конфедерация под председательством маршалков Адама Понинского и Михаила Радзивилла. Тогда же войска держав, участвовавших в разделе, вступили в Варшаву. Под их давлением, не обращая внимания на протесты Рейгана, Корсака и ряда других депутатов, остальная часть немногочисленного по своему составу сейма признала вышеназванную конфедерацию и назначила полномочную делегацию под председательством Понинского, которая, несмотря на сопротивление короля, 18 сентября 1773 года торжественными актами узаконила состоявшийся раздел.

Предоставив польские провинции в качестве столь большого выкупа Австрии и Пруссии, Россия установила полную власть в оставшейся части Речи Посполитой и навязала ей такую форму правления, которая должна была лучше всего отвечать сложившемуся положению. Делегация сейма под председательством Понинского, утвердившая раздел Польши, не оказала ей в этом сопротивления, и в результате после продолжительных совещаний 16 марта 1775 года между Россией и Польшей был подписан «особый акт», гарантировавший полякам новую конституцию. Затем этот документ вместе с договорами о разделе получил формальную санкцию на заседании сейма от 11 апреля 1775 года.

В своей оценке данного акта мы должны помнить о двух до известной степени противоположных тенденциях, которым он был обязан своим происхождением.

Для России важным в первую очередь являлось стремление удержать Польшу в зависимости. Поэтому она и должна была предотвратить в будущем любую более смелую и решительную реформу, для чего был возобновлен гарантирующий это договор 1768 года, признававший всю существовавшую до той поры анархическую организацию Речи Посполитой со свободным избранием правителя, liberum veto и правом отказа королю в повиновении в качестве основного закона. Данный договор не подлежал отмене даже в случае единогласного решения об этом, а его соблюдение гарантировалось Россией.

Поэтому был сохранен принцип единогласного принятия решений по вопросам об увеличении численности войска (свыше 30 000 человек) и повышении налогов, а также создана исполнительная власть в виде Постоянного совета, являвшаяся слабой и сложной и которую полностью курировал русский посол в Варшаве. Тем не менее это была настоящая исполнительная власть и правительство, которого в Польше столь давно недоставало.

Отведя, таким образом, опасность проведения реформ, которые могли бы обратиться против нее, Россия была вынуждена также приложить усилия по предотвращению возникновения в Польше анархии и условий ее дальнейших разделов. А обеспечив себе власть над ней, России пришлось создать для себя в Польше постоянный орган этой власти, обеспечив его известной силой.

Под таким углом зрения и следует оценивать Постоянный совет. Это была тяжелая и многоголовая машина управления, состоявшая из сенаторов и шляхтичей (по 18 человек), или, правильнее сказать, исполнительная власть, избиравшаяся сеймом на два года и предоставлявшая ему отчеты о своей деятельности. Король же, теряя остатки атрибутов своей власти, был низведен до положения простого президента Совета и должен был подчиняться его постановлениям, принятым большинством голосов. Даже чиновников он мог назначать только с одобрения и по рекомендации Совета.

Важнейших функций – военных и финансовых – Совет не имел. Правда, ему были оставлены военные комиссии (своя для Польши и своя для Литвы), но вначале они оказались настолько самостоятельными, что, в конце концов, сейму 1776 года пришлось все же теснее подчинить их власти Совета.

Тем не менее по сравнению с предшествовавшим положением дел Постоянный совет явился прогрессивным шагом, послужив постепенному переходу от настоящего безвластия к сильному правительству, и явился самым выдающимся из всех учреждений. Многочисленные органы власти, которые до той поры сковывали друг друга, – король, сенат, палата депутатов и избранные сеймом министры – вошли в состав Совета. При этом их вредная самостоятельность исчезла в ходе принятия решений большинством голосов, на основании которых они были вынуждены действовать согласованно и единообразно. Таким образом, возник орган верховной власти, каковому пришлось подчиняться всем должностным лицам, орган, простиравший свою деятельность как на саму Польшу, так и на Литву и воплощавший в жизнь непростые решения Люблинской унии.

Совет делился на пять департаментов – иностранных дел, полиции или администрации, военный, юстиции и финансовый. При этом главные ветви правительственной власти, объединяясь в Совете, в то же время образовывали отдельные организации с четко определенным планом действий. Каждой из них обеспечивалась постоянная деятельность, для чего были учреждены канцелярии из объединенных, насколько это было возможно, по специальностям и состоявших на жалованье подконтрольных чиновничьих сил.

Следует заметить, что значение Совета возросло вследствие двух обстоятельств, находившихся вне его организации. Первым из них явилось полное бездействие сеймов, которые, правда, уже никто не срывал. Однако вследствие ограничения их деятельности основными законами и принципом единогласного принятия решений, а также общего расстройства умов они не могли вступить на путь нормального и успешного труда. Поэтому значение Совета как единой постоянной власти, где решения принимались большинством голосов, и повышалось. Под предлогом признанного за ним самостоятельного толкования законов Совет вмешивался даже в область законодательства.

Другим обстоятельством, объясняющим рост значения Совета, являлось присутствие на нем Станислава Августа, который, найдя однажды скромное, но удовлетворявшее его нравственно поприще своей деятельности, умел этим пользоваться. Усиленно работая, король-президент вскоре стал превосходить отдельных членов Совета по знанию дел, а вступив в тесные отношения с русским послом Штакельбергом, смог обратить это к своей пользе. В результате ему удалось привлечь на свою сторону большинство членов Совета. Непослушные же по отношению к собственному правительству и покорные России элементы Станислав Август умудрялся усмирять российским влиянием.

Впрочем, в Польше потребность в сильной власти была настолько сильна, что даже такое слабое правительство, как Постоянный совет, уже вскоре принесло стране очевидную пользу. Ведь в Польше не наблюдалось недостатка в силах и средствах, но они тонули посреди анархии. Поэтому любой порядок не мог их не обнаружить и начать их эксплуатацию.

В 1755 году сейм ввел новые незначительные налоги:

1) общий «подымный сбор», уплачивавшийся с каждой трубы в селах и городах, королевских, а также церковных и шляхетских имениях по особым, заранее установленным тарифам в размере от 5 до 7 злотых в год в деревнях и до 16 злотых в городах. Зато был отменен подушный налог, который оставили только для евреев;

2) налоги с королевских имений, которые по мере вымирания бывших дотоле владельцев (старост) отдавались в аренду на пятьдесят лет с аукциона и независимо от арендной платы или прежних квартальных налогов заменялись на в полтора раза увеличенный «подымный сбор»;

3) налог с пивоварен (чоповое) и шеллинговый сбор (10 процентов от продаж горячительных напитков);

4) гербовая пошлина с юридических документов;

5) налог с торговли курительным табаком;

6) подушный налог (по 3 злотых) с евреев;

7) генеральная таможенная пошлина;

8) «добровольные субсидии» с духовенства в размере 600 000 злотых;

9) государственная лотерея.

Эти подати, собираемые регулярно и взыскиваемые с помощью финансовой милиции, а в том случае войском, обеспечили Речи Посполитой постоянный и увеличивавшийся из года в год доход. Предотвращая имевшие ранее место злоупотребления, Постоянный совет, точнее, его финансовый департамент, вместе с комиссиями направлял эти доходы на покрытие обозначенных в бюджете расходов и обо всем движении денег отчитывался перед сеймом. Тем не менее из-за отпадения земель, захваченных в ходе первого раздела, доходов из этих источников на покрытие потребностей не хватало, и расходы приходилось ограничивать.

Был ограничен военный бюджет, что повлекло сокращение численности войска. Однако имевшаяся армия позволяла поддерживать внутренний порядок и авторитет властей. Была обеспечена регулярная выплата денежного содержания и начато формирование полков, существовавших ранее только на бумаге. В войска поступало вооружение, создавалась артиллерия и современная пехота, а из кадетской школы и заграницы в них прибывали одаренные офицеры. Армия обучалась по прусскому образцу, и в результате тяжелых трудов в войсках был наведен порядок и дисциплина. В 1786 году фактическая численность пехоты составляла 10 335, а кавалерии – 8200 человек, что по сравнению с предыдущим состоянием было довольно много.

Раздел Польши потребовал также урегулирования королевских финансов, шедших на содержание короля и его двора, так как многие поместья, так называемые «королевские экономии», доходы от которых еще по закону от 1590 года предназначались на эти цели, оказались за границей. Доходы же от оставшихся исчислялись в два миллиона злотых. Поэтому королю было выделено по «гражданскому списку» четыре миллиона злотых и один миллион на содержание королевской гвардии.

Вместе с тем новый дух проник и в другие отрасли общественной службы. Под бдительным контролем департамента юстиции с большим прилежанием принялись за дело различные судебные инстанции, которые перестали служить сценой для межпартийной борьбы. В результате возрос авторитет закона, так как благодаря содействию регулярных войск приговоры судов неукоснительно исполнялись, а дух анархии и страсть к набегам на мирных жителей исчезали.

Департамент полиции разбудил дремавшую на протяжении веков администрацию. Для этого он стал учреждать по всей стране подчиненные ему комиссии под председательством воевод, называвшиеся «комиссиями доброго порядка». Шляхта наконец-то уразумела, что многолюдные и зажиточные города являются для нее и для сбыта ее товаров местами весьма выгодными. Поэтому образованные в крупных городах комиссии из шляхтичей с привлечением именитых горожан, обладая судебной и законодательной властью, выступили против эксплуатации городов старостами и осевшими в них шляхтичами, а также против лени и коррупции в городских органах власти.

Комиссии создали на лучших условиях городские власти, извлекли пришедшие в забвение городские фонды, привели в порядок ратуши, костелы и старинные мостовые. Были основаны медицинские школы для обеспечения прилегавших местностей врачами, а страна очищена от ватаг попрошаек и мигрантов, а также при помощи войск от разбойничьих шаек.

Страна медленно, но непрерывно поднималась из упадка. Еще слабая и бессильная во внешних отношениях, она стала принимать вид современного благоустроенного государства. Развивалось земледелие, промышленность и торговля. Основывались фабрики (Тизенгауз в Литве), разрабатывались рудники, в частности по добыче железа, а кроме того, была основана торговая черноморская компания, которая на собственных кораблях отправляла польское зерно на Запад. Несколько лет спокойствия и порядка залечили старые раны и направили страну на путь материального благосостояния и достатка.

К сожалению, этот прогресс казался значительным только по сравнению с прежним полным упадком, но применительно к той великой задаче, которую Польше необходимо было тогда решить, он являлся бесконечно малым. Это оказалось результатом деятельности навязанных стране учреждений, следствием труда лишь небольшой кучки людей, которые сумели воспользоваться данными учреждениями на благо государства. Но увидеть в нем возрождение всего народа нельзя. Большинство шляхты еще больше закрепостило сельское население и не позволило разрешить этот вопрос. Сейм 1780 года без всяких слушаний отклонил проект разработанного канцлером Анджеем Замойским кодекса, узрев в нем некоторые признаки ослабления крепостничества.

Тем не менее даже в пределах гарантий, установленных в трактате 1775 года, даже с такой слабой организацией, как Постоянный совет, народ в течение нескольких лет мог бы достичь совсем иного положения, если бы вынес для себя из первого раздела необходимые уроки и начал стремиться к возрождению всеми силами. Однако история должна с болью отметить следующий факт – первый раздел, совершившийся при столь печальных обстоятельствах, не потряс народ ни в моральном, ни в политическом отношении, и с прошлым образом жизни было порвано не сразу.

Для Польши не было более важного вопроса, чем вопрос о войске. Без его увеличения государству нечего было даже мечтать не только о самостоятельности, но и о каком-либо уважении во внешних делах. Что же касается внутренних реформ, то относительно их могли господствовать разные мнения, но в вопросе повышения военной мощи после столь печального опыта следовало надеяться на единодушие. И народ действительно его выказал. Но оно, как это ни прискорбно, проявилось в отрицании тех предложений, которые были направлены на достижение этой цели.

Трактат о гарантиях позволял Речи Посполитой иметь тридцатитысячную армию и налоги, доходившие до тридцати трех миллионов злотых, но вместе с тем заключал в себе важное положение о том, что подати в этом размере могли быть установлены простым большинством голосов. В таких границах можно было сделать очень многое. Однако в польском обществе возобладало веками укоренявшееся отвращение к налогам, а любовь к родине так и не смогла преодолеть личные интересы. Бюджет Речи Посполитой не достиг даже двадцати миллионов злотых, а численность армии на протяжении тринадцати лет едва дошла до двадцати тысяч.

Эти цифры красноречиво говорят сами за себя. Причем этому злу до известной степени мог помешать король, если бы он направил свои значительные средства на увеличение численности войска. Однако Станислав Август, во многих отношениях превосходя общество, не смог возвыситься над ним в этом направлении. Он наделал долгов, но из-за своего распутства и любви к роскоши.

Еще труднее народ избавлялся от привычек вековой анархии и приобретал уважение к собственному правительству, чувство согласия и единения. Знаменитые до того времени личности – Михаил и Август Чарторыйские, Ян Клеменс Браницкий, Карл Радзивилл и Вацлав Ржевуский – либо вымирали, либо оттеснялись от арены политической деятельности. С другой стороны, такие люди, как Понинский, сыгравшие во время раздела печальную роль, под давлением общественного мнения отстранялись сами. Зато появлялись новые деятели, такие как генерал (староста) подольских земель князь Адам Чарторыйский, маршал ок коронный Станислав Любомирский, великий коронный гетман Ксаверий Браницкий, коронный польный гетман Северин Ржевуский, Игнацы и Станислав Щенсный Потоцкие.

В новом поколении, обобщенно говоря, было больше благородных побуждений, но оно отличалось слабостью характера, небольшими или испорченными способностями. И над всем этим господствовал анархический дух. Глубокое нерасположение или ненависть к королю-выскочке бросали людей в открыто оппозиционный к нему лагерь и заставляли противодействовать его намерениям. К тому же темные королевские личные дела, такие как попечительство над слабоумным краковским епископом Солтыком (1782) и клеветнические сплетни авантюристки Дугрумовей (1786), служили для оппозиции поводом для громких скандалов и отклонения сеймовых проектов, направлявшихся на проведение мирной и окончательной реформы.

Однако хуже всего во всем этом являлось то, что эти могущественные паны искали для будущих времен точку опоры против собственного правительства за границей – Чарторыйские в Австрии, а Браницкий в России – и были готовы при помощи соседних государств образовать в стране конфедерацию и уничтожить плоды столь нелегкого труда.

Эти анархические порывы сдерживали только железная воля Екатерины II и влияние на польский двор ее посла Штакельберга.

Именно они обеспечивали тяжелое и во всем зависимое существование польского правительства вопреки чаяниям большей части его собственных подданных.

Оценивая в самом благоприятном свете деятельность Постоянного совета и старательно отмечая все его положительные результаты, мы приходим, однако, к тому убеждению, что это учреждение не было в состоянии окончательно обуздать вековую анархию. Навязанное сверху, не понятое широкими массами, оно, не получив поддержки общества, не могло само по себе заменить те общественные факторы, которые еще сохранялись невредимыми при анархии и из которых только и могло возникнуть настоящее возрождение пришедшего в упадок народа. Одним из таких факторов являлось его стремление к просвещению.

Описывая польскую историю последних двух столетий, мы неоднократно говорили об упадке просвещения, об охватившем умы невежестве, нисколько не преувеличивая это. Однако данный интеллектуальный упадок народа не мог соизмеряться с политическим. Политическая анархия господствовала в Польше уже с начала XVI века, и поляки никогда не создавали правительства нового образца. С конца же XVCII столетия в силу вековых традиций в стране вообще преобладало заблуждение о выгодах «золотой вольности». И данному заблуждению невозможно было противопоставить ни один пример из прошлого, а народу нельзя было указать ни на один момент в его новой истории, когда бы польское общество выказывало покорность своему королю, охотно платило налоги и вследствие этого являлось бы великим, могущественным и счастливым.

Самым сильным аргументом шляхетской «золотой вольности» служило утверждение о том, что, несмотря на нее, а скорее даже благодаря ей в XVI и XVII веках Польша являлась великой и торжествующей. Поэтому до тех пор, пока труды историков не показали, насколько призрачным был этот блеск и к чему он должен был привести, каждый государственный деятель, выступавший в Польше с требованием государственной реформы, не только не мог опереться на лучшую традицию, но, напротив, находил в существовавшей тогда традиции оружие против себя и в борьбе с этой ложной, но могущественной традицией терпел поражение.

В несравненно лучших условиях находился каждый, кто направлял свои усилия на распространение народного образования. И в этом случае традиция не связывала его, а, наоборот, помогала. Ему достаточно было обратиться к прошлому, чтобы пробудить в народе воспоминания о том очаровании и блеске, которыми он некогда был окружен благодаря широко распространенному просвещению. Достаточно было вывести из забвения знаменитых писателей «золотого века», чтобы представить готовый образец и пробудить похвальное соперничество с прошлым. Ведь пропаганда невежества, исходившая из иезуитских школ в XVII веке, была способностям и склонностям народа искусственно навязана. К тому же сама теория «золотой вольности» только тем и оправдывала перешедшую все границы свободу, что польская шляхта в силу своих исключительных добродетелей, в силу своего мужества и разума не нуждалась в аппарате принуждения и правительственной власти.

Эта пагубная для государства теория, несмотря на другие невыгодные условия, поддерживала народное просвещение и литературу вплоть до второй половины XVII века, а впоследствии способствовала, по крайней мере, ощущению того, что шляхтич-анархист в любом случае должен быть человеком образованным и просвещенным. Однако из-за того, что школы никуда не годились, шляхта училась плохо и мало, но при этом учиться не переставала. Конечно, в результате литературный вкус испортился, а ценность литературных произведений понизилась. Однако численность печатных сочинений нисколько не уменьшилась.

Поэтому реформатор просвещения Станислав Конарский и встретил большое сопротивление со стороны монополии научных учреждений, каковыми являлись сам иезуитский орден и Краковская академия, но нашел плодородную почву и благосклонный прием в польском обществе. Под давлением общественного мнения, которое высказалось за училища пиаристов⁴³⁶ и за их систему обучения, даже иезуиты задумались над тем, как им улучшить свои школы.

Новые школы, а также вновь увеличившийся выезд молодежи на учебу за границу, несмотря на неутихавшие политические бури и перевороты, уже через несколько десятков лет принесли очевидные плоды. Следуя призывам Лещинского и Конарского, польское общество или, по крайней мере, его высшие слои всем умом и сердцем привязались к тогдашней французской культуре. Усваивая ее с лихорадочной поспешностью, они развивали на ее основе свое воображение, черпали богатый запас знаний, выносили из нее более широкий взгляд на мир и существовавшие в нем отношения.

Многие способные молодые люди направили свои дарования и силы на литературную деятельность, а когда на польский престол сел Станислав Август, король, питавший любовь к наукам и искусству, то они нашли в нем деятельную поддержку. Появились периодические издания политической и литературной направленности, в 1765 году в Варшаве возник постоянно действовавший театр, а в 1773 году Юзеф Залуский передал в собственность народа громадную библиотеку.

В результате в Польше возникло удивительное по своей плодовитости литературное направление, получившее название станиславовского. В настоящее время нетрудно отметить его слабые стороны – вместо сжатости и выразительной силы в нем слишком часто встречается декламация, вместо искреннего сердечного чувства – утонченное остроумие, вместо честного, открытого мнения – продиктованная придворным обхождением бесцветность, а вместо основательного образования – энциклопедическое изложение сведений. Это были усилившиеся при подражании отрицательные черты, свойственные ложноклассической французской литературе.

И все же польская литература станиславовского направления способствовала развитию письменного языка, страдавшего от макаронизма, пробудила все виды поэзии и дала им определенные формы, положила начало серьезно понятым историческим и естественным наукам и принесла обществу много сокровищ высокоразвитой культуры, проложив дорогу к другим цивилизациям. Такая литература, несмотря на все свои недостатки, решила великую задачу по отношению к народу, явившись доказательством того, что он пробудился к самостоятельному мышлению.

Общество, которое уже читало выдающееся произведение Игнация Красицкого «Хотинская война», его героико-комические поэмы «Мышеида», «Монахомахия» и «Антимонахомахия», «Сатиры», романы «Приключения Миколая Досьвядчиньского» и «Пан Подстолий» и многие другие творения в стихах и прозе. Общество, рукоплескавшее драматическим произведениям Богомольца, Заблоцкого, Богуславского и Немцевича, нарасхват читавшее стихи Трембецкого, Венгерского, Карпинского и Князьнина. Общество, которое получило наконец серьезные исторические труды Нарушевича, не могло не быть совсем иным, чем общество саксонских времен.

Литература станиславовского направления совершенно преобразовала людей, заложила первые основы современного польского образования, чувства, воображения и мыслей народа. Причем самой лучшей ее чертой являлась бесспорная способность к дальнейшему развитию вглубь и вширь. Во время общего спокойствия, наступившего после первого раздела Польши, эта литература создала самые выдающиеся произведения, которые явились результатом трудов, предпринятых до того первыми пиаристами, но, не довольствуясь этим, творила во имя будущего.

В 1773 году произошло событие, способствовавшее развитию этого творчества, – ликвидация папой Климентом XIV иезуитского ордена. Этот факт имел неисчислимые положительные последствия для польского народа. Правда, стоит отметить, что во второй половине XVIII века иезуиты тоже начали улучшать свои школы. Кроме того, необходимо признать, что после ликвидации ордена многие иезуиты, в том числе и Нарушевич, заняли почетное место среди литераторов. Однако, оценивая деятельность иезуитов в целом, мы должны иметь в виду не единичные личности, а всю систему.

Эта система воспитания держалась на известной высоте лишь до тех пор, пока сталкивалась с сильным соперничеством, как некогда с иноверческими, а позже с пиаристскими школами, пока имела возможность черпать, что она и делала, известный научный материал. Но это являлось только временным и искусственным оздоровлением. Ведь иезуитская система не признавала свободной и самостоятельной науки и была призвана с такой наукой бороться, чтобы оберегать человечество от ее воображаемых опасностей. Поэтому каждый раз, когда она одерживала победу над соперниками и захватывала монополию в деле образования молодежи, как это имело место в Польше, такое с неумолимой последовательностью приводило к упадку науки и просвещения, так как, по ее пониманию, ни то ни другое не могло быть самостоятельным. Следствием же этого являлся застой.

Поэтому ликвидация иезуитского ордена явилась освобождением просвещения и воспитания от угнетавших их уз. Более того, в результате этого государство получило на цели просвещения принадлежавшие ранее иезуитам громадные капиталы и имения, что сделало возможным осуществление идеи, которую депутаты напрасно выдвигали на заседаниях сейма еще при Сигизмунде Августе, – передать дело образования молодежи в ведение и под контроль государства.

К сожалению, расформирование ордена иезуитов пришлось в Польше на тот печальный момент, когда судьбы страны находились в руках шайки самых дурных людей – полномочной делегации, совещавшейся в Варшаве под председательством Адама Понинского. Под предлогом освидетельствования бывших иезуитских капиталов они бросились расхищать их. Однако тогда же под давлением общественного мнения и по предложению Иоахима Хрептовича 14 октября 1773 года вышло постановление, учредившее эдукационную комиссию – высший законодательный и исполнительный орган государственной власти в деле народного просвещения как в самой Польше, так и в Литве.

В состав эдукационной комиссии вошли четыре представителя сената и четыре депутата из состава палаты депутатов, избиравшихся на шесть лет. Это были люди, отличавшиеся высокой образованностью и высокими стремлениями, такие как: Иоахим Хрептович, Игнацы Потоцкий, Анджей Замойский, Адам Чарторыйский. Деятельное участие в работе комиссии принял также великолепный педагог Гжегож Пирамович. Не случайно под их руководством комиссия быстро развила бурную деятельность, которая привела к благим последствиям. Бывшие капиталы иезуитов были спасены и приведены в порядок, а доход от них направлен на нужды просвещения.

Не без труда были реформированы Виленский и Краковский университеты, причем последний – энергичным Хуго Коллонтаем. Им выдали новые программы обучения и направления наук, восстановили находившиеся в забвении занятия по юриспруденции, естественным наукам и философии. Их обогатили такими учреждениями, как клиники, ботанические сады и обсерватории, куда привлекли молодые, но уже прославившиеся научные силы, среди которых следует отметить астронома, математика и философа Яна Снядецкого, ставшего профессором и ректором Императорского Виленского университета.

В более значимых провинциальных городах был учрежден целый ряд средних училищ, называвшихся уездными и подуездными. Закладывались учительские семинарии, женские и еврейские школы. Вернулись также и к народным, так называемым приходским школам. Отлично составленные программы изучения наук, превосходная педагогическая система, в равной степени считавшаяся с требованиями теории и практики, образцовые руководства, составленные стараниями «Товарищества элементарных книг», бдительный и просвещенный контроль и, наконец, дух уважения истинных и самостоятельных знаний – все это, вместе взятое, создало школьную систему, сформулированную в 1782 году в «Положении о народной эдукационной комиссии», которая превосходно отвечала потребностям народа, упрочивала более глубокое воздействие науки на письменный язык ближайшего поколения и за короткое время поставила на новые пути воспитание и образование всей молодежи, неся широким массам просвещение, сосредоточившееся ранее на вершинах общества, что явилось справедливой гордостью Польши перед современными иностранными государствами.

Однако в претворении в жизнь данной системы комиссия столкнулась с большими трудностями, поскольку изготовление новых школьных учебников и подготовка учителей шли довольно медленно. Ей приходилось использовать многих бывших иезуитов, которые новую школьную систему не знали и часто относились к ней враждебно, а также терпеть многие монастырские школы, которые не могли или не желали ей подчиняться. Приходилось преодолевать и сопротивление в широких слоях шляхетского общества, которое было привязано к старой системе и для которого умение бегло говорить и писать по-латыни являлось основной целью образования, а естественные науки виделись рассадником распутства.

Сопротивление шляхты, подстрекаемой реакционными элементами, дошло до того, что во время четырехлетнего сейма в 1790 году сеймики потребовали восстановления иезуитов и передачи вопросов народного образования религиозным орденам. Однако наиболее просвещенные слои общества во главе с королем Станиславом Августом встали на защиту комиссии, работа которой в борьбе с ее противниками с каждым годом охватывала все более широкие слои населения.

Поэтому умственное возрождение народа являлось лишь вопросом времени. Ведь под влиянием новой системы обучения, уже не так, как в прошлом, молодому, формирующемуся поколению приходилось постепенно отказываться от представлений и чувств, которые привели государство и общество к гибели. Новое движение умов было направлено в область общественных и политических отношений, подвергло их строгому обсуждению и извлекло из них глубокие выводы.

В результате печальные события времен первого раздела предстали перед взором нового поколения во всем своем ужасе и у него открылись глаза на отчаянное, идущее к упадку положение отчизны. Заблуждения, связанные с представлениями о «золотой вольности» и анархии, начали терять свое призрачное очарование, а уродливые нравственные понятия исправляться. Подкуп, ранее совершавшийся открыто, стали клеймить как преступление, а узкий эгоизм, принятое до той поры раболепство перед иностранными дворами подвергать презрению. Все громче и могущественнее начал звучать голос о любви к родине и национальном достоинстве. Элементы, отстраненные олигархией от политического влияния, то есть шляхта среднего достатка и горожане, стремясь к просвещению, почувствовали свои силы и как самостоятельный прогрессивный политический фактор выступили на борьбу с опустошавшей страну олигархией, опиравшейся на толпы невежественной и бедной шляхты.

Первым выдающимся представителем нового направления был Анджей Замойский. Он не обладал способностями для политической деятельности, но, отказавшись в 1767 году от занимаемой им должности канцлера, из самых печальных обстоятельств вышел незапятнанным. Будучи просвещенным и думающим об общественном благе человеком, Замойский осознал всю гибельность существовавших тогда общественных отношений и в своих имениях первым подал пример добровольного перевода крестьян на оброк. Имея же задание по составлению проекта уложения законов, порученное ему в 1776 году, выработал его в направлении улучшения положения угнетенных слоев общества. Из близкого окружения Анджея Замойского вышел также человек, обладавший величайшими знаниями и талантом, – горожанин по происхождению Станислав Сташиц, который в своем известном труде «Примечания к жизни Яна Замойского» в 1785 году изложил первую программу решительной реформы.

Опираясь в своих суждениях на глубокие знания французской политической литературы, черпая из нее многие мысли касательно осуществления реформы образования, исполнительной власти, судопроизводства, налогов и экономических отношений, Сташиц смог не подражать слепо французским реформаторам, отлично понимая разницу в положении Польши и Франции. Ведь если Франция стремилась к свободе потому, что приходила в упадок из-за деспотизма своего правительства, то Польша, страдая от избытка свободы и анархии, должна была искать спасения в усилении своего правительства.

Наследственность престола, законодательная власть в лице постоянно действовавшего сейма, исполнительная власть в виде специальных правительственных комиссий, соответствующая чужеземным силам постоянная армия и достаточные для ее содержания налоги, а также наряду с этим основательная реформа общества, поднятие из упадка городов и освобождение крестьян – вот что составляло главные пункты политической программы Сташица. К этому следует добавить, что данная программа во всех подробностях была подкреплена убеждающей силой философских, политических и экономических доказательств, что, будучи свободной от всякой личной зависти или сословных обид, она на каждой странице дышала патриотическим воодушевлением, местами возвышаясь до настоящего пафоса и взывая не только к разуму, но и чувствам людей.

Поэтому нетрудно понять, почему книга Сташица буквально потрясла все здоровые силы народа, вызвала к жизни обильную политическую литературу и поспособствовала сплочению партии, которая уже знала, к какой цели следует стремиться и под какими лозунгами необходимо осуществлять задуманное.

Главным знаменосцем этой партии выступил реформатор Краковской академии преподобный Хуго Коллонтай, который, будучи шляхтичем по происхождению, принял самое активное участие в ее деятельности. В виде «Писем к Станиславу Малаховскому», последовательно издававшихся с 1788 года, он сформулировал и обосновал программу реформ, которая и была принята на сейме.

У руля государства, как и в недрах самого польского общества, нашлись элементы, только и ждавшие удобную минуту, чтобы приступить к осуществлению реформ, которые обеспечили бы здоровое развитие и национальную самостоятельность Польши. И такая минута наступила в 1788 году.

Упрочив при первом разделе верховную власть в Польше, Россия, заключив в 1781 году союз с Австрией, выступила против Турции, заняв в 1783 году Крым. В 1787 году она вместе с Австрией начала новую решительную войну, с тем чтобы разделить Турцию так же, как Польшу. Нацелившись на это, Австрия прекратила свое многовековое соперничество с Францией, а та, в свою очередь, выступила против Англии, поддержав ее добивавшиеся свободы американские колонии. При этом французы стали добиваться соглашения с Россией и вообще отказались от Польши.

В результате расстановка сил между державами в корне изменилась. Франция, Австрия и Россия выступали против Англии, которая попробовала заключить союз с Пруссией. Ведь союз России с Австрией привел к ослаблению союза русских с Пруссией, заключенного еще в 1764 году. При этом Россия и Австрия стремились расширить свои владения на востоке без участия Пруссии, что было достаточным основанием для враждебного отношения к ним последней. Поэтому Пруссия и связалась с Англией с тем, чтобы, вызвав новые беспорядки в Польше, получить за счет нее новые откупные. Эту жажду Пруссии к новым захватам в России и Австрии заметили, и поэтому они обязались помогать друг другу в отражении возможных прусских домогательств, которые могли повлечь за собой новый раздел Польши.

Однако эта новая опасность несла с собой Польше определенную выгоду, которая заключалась в том, что возникшее несогласие и соперничество между ее соседями уменьшало внешнее на нее давление и открывало для нее поприще для более самостоятельных действий. При этом у Польши было три пути – либо союз с Россией, либо союз с Пруссией, либо полный нейтралитет в отношении обоих этих государств.

Из них наихудшим и опасным являлся союз с Пруссией, так как заключить его поляки могли, только отдав ей Гданьск, Торунь и часть Великой Польши. К тому же не было никакой гарантии в том, что, получив эти приобретения, Пруссия не ввяжется в жестокую борьбу с Россией за удержание за собой остальной независимой части Польши. При этом в случае войны Россия, конечно, могла уступить Пруссии еще больший кусок Речи Посполитой для того, чтобы ее успокоить. Таким образом, союз Польши с Пруссией неизбежно вел к соглашению между Пруссией и Россией относительно Речи Посполитой, то есть к ее новому разделу.

Гораздо выгоднее представлялся союз с Россией, поскольку та имела жизненный интерес в том, чтобы не допустить увеличения территории Пруссии и Австрии за счет Польши. Однако этот союз, без сомнения связанный с полным отречением поляков от самостоятельной внешней политики, усиливал зависимость Польши от России. Но при этом он гарантировал неприкосновенность польских границ и открывал поле деятельности по осуществлению внутренних реформ. К тому же Россия не могла противиться усилению зависимой от нее Польши, так как в этом случае она приобретала в ее лице стража на Западе как раз в то время, когда ей приходилось напрягать все свои силы для окончания великой миссии на Востоке.

Не случайно Станислав Август на протяжении нескольких лет думал о союзе с Россией и даже приезжал в город Канев для личной встречи с Екатериной II. Но эта встреча не привела к планировавшемуся результату, поскольку усилия короля свели на нет анархические магнаты, а именно Ксаверий Браницкий и Станислав Щенсный Потоцкий. Состоя в связи с российским канцлером Потемкиным, они заранее направили Екатерине II проект союза с конфедерацией, которую они намеревались составить и действовать против усиления королевской власти. К тому же Россию останавливало опасение в том, что, заключив союз с Польшей, она может дать Пруссии предлог для создания в Польше антирусской конфедерации и вызвать новые возмущения. В результате замыслы короля так ничем и не завершились.

Но в этом еще не было ничего страшного. Ведь Польша оставалась нейтральной в отношении к противоположным и сталкивавшимся на ее территории интересам Пруссии и России, проводя при этом напряженную работу по внутреннему возрождению и усилению. Причем относительно того, что за такую работу необходимо приняться, на сейме царило полное единодушие. Этот сейм, начавшийся в Варшаве 2 октября 1788 года под председательством Станислава Малаховского, затем усилился за счет образования конфедерации и продолжал свои заседания с короткими перерывами на протяжении четырех последовавших лет, принимая решения большинством голосов и даже тайным голосованием.

Первые заседания сейма представляли собой совершенно новое зрелище – под влиянием всеобщего воодушевления, решительного и искреннего желания спасти родину анархические и ретроградные элементы вынуждены были умолкнуть. Поэтому одним из первых решений, принятым под аплодисменты, явилось постановление об увеличении войска до ста тысяч человек.

Однако дальнейшая деятельность сейма в своих результатах оказалась бесплодной и, что еще прискорбнее, во многом вредной. Люди, стремившиеся к одной и той же цели, воодушевленные одним и тем же желанием, не смогли идти в одном строю, а пылкое чувство не ужилось с политикой и доводами разума.

При этом более опытные политики объединились вокруг короля, который, несомненно, рекомендовал самый лучший путь развития. Не отвергая заявлений Пруссии о своей приязни, но совсем им не доверяя, Станислав Август не желал чем-либо вызвать раздражение России и стремился, по крайней мере формально, сохранить гарантированную русскими форму правления, то есть Постоянный совет, чтобы в этих границах развить энергичную деятельность, укрепить власть, повысить доходы государства и, прежде всего, увеличить его вооруженные силы.

Однако такая политика короля и его партии не сочеталась с понятиями горячих, но неопытных патриотов, которые благодаря своей пылкости и решительным выступлениям завоевали на сейме большинство. Тогда и обнаружилось, что просвещение подняло народ в нравственном и умственном отношении, но не дало ему понимания политики и смысла, исчезнувшего в Польше несколько веков назад, которое вырабатывается только путем накопления опыта в общественных делах, передаваясь и укрепляясь по традиции. Народ уже создал свои идеалы, но еще не умел стремиться к их осуществлению.

Патриотическая партия, как она сама себя называла, питала справедливое отвращение к тем людям, которые напоминали ей о печальном времени первого раздела Польши, и не смогла преодолеть его. Поэтому вместо того, чтобы воспользоваться такими людьми по мере необходимости, она оттолкнула их всех, не давая им применить свои способности, сводя на нет их позитивные усилия и толкая их в лагерь оппозиции.

Первое относилось главным образом к Станиславу Августу. Все его прошлое свидетельствовало о непостоянстве характера. Он не умел сохранять ни своего, ни национального достоинства, но как король представлял собой власть и единственную силу, при помощи которой было возможно укрепить государство.

Точно так же относились патриоты и к Постоянному совету, видя в нем только проводник чужого влияния. Все свои реформы они стремились осуществить без короля и Постоянного совета, что влекло за собой лишь новую смуту. При этом патриотическая партия ставила перед собой единственную задачу – освобождение от прежней зависимости от России и достижение полной независимости во внешней политике. Однако для немедленного достижения этой цели патриоты с безграничным легкомыслием и наивностью хватались за средства, пагубные по своим дальнейшим последствиям. Те, которые не верили в гарантии России, попались на удочку политики Пруссии, открыто стремившейся к очередному разделу Польши.

Отстраненная от австрийско-русского союза и его ожидаемых выгод, Пруссия под руководством министра Герцберга обратила все свое внимание на Польшу и решила настроить ее против России с тем, чтобы спровоцировать поляков на борьбу с русскими. Для этого Пруссия через своего посла Бухгольца, а позже Люхесина сначала настроила патриотическую партию против политики Станислава Августа, а затем, поддерживая внутренние реформы, постаралась придать настроениям поляков ярко антирусскую направленность с тем, чтобы привести Польшу к полному разрыву с Россией. К несчастью для Польши, Пруссии это прекрасно удалось. Станислав Август, видя бесперспективность своего сопротивления, уступил патриотической партии, а затем полностью с ней солидаризировался.

Под влиянием таких факторов развивалась и деятельность четырехлетнего сейма. Сначала его усилия были направлены главным образом на ликвидацию существовавшей до той поры формы правления, возникшей под русским влиянием. Для этого уже 24 октября 1788 года из ведения Постоянного совета изъяли военные вопросы и передали их избираемой сеймом особой военной комиссии, состоявшей из 12 гражданских лиц и 6 военных и проводившей заседания под председательством периодически менявшихся гетманов. 19 декабря во все европейские дворы были направлены послы с инструкциями, составленными особой сеймовой депутацией, после чего 19 января 1789 года Постоянный совет был полностью ликвидирован.

Конечно, Постоянный совет не являлся совершенной управленческой формой, и его ликвидацию можно было бы считать определенным прогрессом, если бы на его месте возник новый энергичный и цельный орган власти, но такого не случилось. Патриотические депутаты, не имевшие политического опыта и являвшиеся республиканцами по убеждению, ликвидируя Совет, отстранили тем самым от власти короля и передали исполнительную власть в ведение сейма, считая, что при принятии отныне решений большинством голосов сейм с этими задачами справится. Но они не учли, что такое многочисленное и разнородное собрание, как сейм, не может успешно вести дела, требующие постоянного и кропотливого труда.

Правда, сейм призвал себе на помощь комиссии. Однако эти комиссии – военная и финансовая – будучи подчиненными, а не самостоятельными органами и не имея между собой никаких связей, тоже не могли работать энергично и согласованно. Сейм постоянно вмешивался в их дела, затягивал и затруднял рассмотрение вопросов, объективно требовавших быстрого решения.

Сами же заседания сейма по вопросам, входившим в круг обязанностей исполнительной власти, тоже представляли собой печальную картину. Наряду с незнанием дела, обычным в конце XVIII века ораторством и беспомощностью, явно проступило еще одно крайне отрицательное явление – недобросовестность оппозиции. Ведь, кроме сторонников короля и патриотов, в заседаниях сейма принимало участие известное число сенаторов и депутатов, которые по убеждению или из личных интересов стремились к «золотой вольности» и анархии. Они-то и поддержали со всей яростью нападки на Постоянный совет, так как предпочитали вообще не иметь никакого правительства, понимая, что в ходе работы сейма им удастся успешно противостоять любым намерениям укрепления государства.

После ликвидации Постоянного совета, когда вся исполнительная власть перешла к сейму, они мастерски исполнили задуманное. Скрываясь за маской патриотизма, весьма шумно выступая с «обличительными» фразами, эта оппозиция до бесконечности затягивала дебаты, сводя на нет любые рассудительные шаги. Данная оппозиция срывала проведение военной и налоговой реформы, высказывая ничтожное, но чрезвычайно раздутое мнение по любому поводу, как, например, по опасению возникновения бунтов на Украине и по необходимости наказания великого коронного подскарбия Адама Понинского. Причем особым красноречием отличался Суходольский, но ее главою был печально известный гетман Ксаверий Браницкий.

Приняв решение об увеличении численности армии до ста тысяч человек, сейм вместе с тем показал поразительное нежелание в установлении необходимых для решения этой задачи налогов. Он призвал к внесению добровольных пожертвований, введя, правда, в феврале 1789 года одноразовый «подымный сбор» и гербовую пошлину с юридических документов, и только в апреле того же года повысил квартальные налоги, взыскиваемые со староств, и утвердил подать в размере 20 процентов с доходов духовенства и 10 процентов от доходов шляхты в виде пожертвований с оговоркой, что паны не могут перекладывать их на плечи крестьян.

Эти налоги должны были и могли принести до 40 миллионов, но вместо того, чтобы возложить их взыскание на соответствующие учреждения, сейм положился на честное слово налогоплательщиков. В результате их общий сбор составил лишь четверть от ожидаемой суммы, ведь возрождение еще не затронуло большинство шляхетского общества, и над пониманием необходимости спасения отечества верх взяли частные интересы. Надежды на зарубежный заем себя тоже не оправдали. Поэтому недостаток в средствах не позволил произвести намеченное комплектование армии.

Тогда в начале 1789 года сейм разрешил осуществлять призыв в королевских и церковных городах и местечках, за исключением унаследованных, а в конце того же года принял решение о наборе рекрутов в количестве одного человека с 50 печных труб в королевских и церковных угодьях и одного рекрута со 100 печных труб в наследственных имениях.

Сейм много времени потратил на утверждение армейского штата, соответствовавшего современным требованиям, но из-за отсутствия необходимых средств до осуществления его решений было очень далеко. В конечном итоге при почти открытом вызове России страна, несмотря на длившиеся целый год совещания сейма, оказалась без необходимой защиты.

К счастью, тогда эта защита не понадобилась. Россия и Австрия были настолько заняты войной с Турцией, что просто не могли заняться польским вопросом. Правда, они легко могли осуществить новый раздел Польши, но на невыгодных для себя условиях и с очевидной выгодой для Пруссии, не занятой решением других задач.

В таких условиях Екатерина II подавила свое раздражение в отношении Польши и развязала полякам руки до тех пор, пока полностью не разделается с Турцией. Видя, что за патриотической партией в Польше стоит Пруссия, стремящаяся вызвать конфликт, Россия уступила смело предъявленным поляками требованиям, вывела свои войска и склады из юго-восточных провинций Речи Посполитой и, следуя совету австрийского государственного деятеля Венцеля Антона Кауница, сохранила спокойствие даже в отношении проектов союза, которой Польше предлагала Пруссия. По их условиям, взамен уступки поляками Гданьска и Торуня Пруссия обязывалась выступить вместе с Польшей против Австрии и помочь Речи Посполитой вернуть Галицию.

Однако патриотическая партия не могла пойти на столь тяжелые для Польши условия, по которым она теряла выход к морю и должна была передать контроль над вывозом зерна Пруссии. Оппозиция же под предводительством Браницкого, все более явно действуя в интересах России, под патриотическими лозунгами возбудила общественное мнение против каких-либо территориальных уступок.

В результате 29 марта 1790 года дело закончилось соглашением, по которому Пруссия без упоминания Гданьска и Торуня обязалась защищать целостность и независимость Польши от двух других соседей. Этот альянс, не неся на первый взгляд для Пруссии никакой выгоды, был заключен ей со злым умыслом, чтобы еще больше накалить отношения между Польшей и Россией. Грозя данным союзом России, Пруссия только и ждала, чтобы она выступила против Польши, обеспечивая при этом себе такие условия, в которых окончательное урегулирование польского вопроса без Пруссии становилось невозможным.

Тем временем поляки поверили альянсу с Пруссией и начали искать возможности заключения союза с Англией и Турцией. Увидев же себя впервые за сто лет свободными от внешнего давления, они с жаром ухватились уже не за вопросы, связанные с укреплением армии и повышением налогов, а касавшиеся ее внутренней организации.

Первым результатом данного направления деятельности явилось учреждение в конце 1789 года в воеводствах, землях и повятах порядковых гражданско-военных комиссий. На эти комиссии возлагались те функции местных администраций, которые городские старосты не исполняли. То есть они ведали вопросами, связанными с проведением рекрутского набора, расквартированием, решением экономических задач, работой школ, борьбой с бедностью и так далее. Их недостаток заключался в коллегиальности и выборности, но в отсутствие профессионально подготовленных чиновников, возможно, другого способа создать современную администрацию не было.

Тем не менее намеченные реформы продолжали осуществляться. Полученный опыт убедил разумных и образованных патриотов в том, что управление страной непосредственно сеймом не в состоянии удовлетворить основные потребности нации и поэтому должна существовать сильная исполнительная власть, которая, наряду с сеймом, действовала бы самостоятельно.

Слабохарактерный Станислав Август увидел в патриотической партии силу, на которую можно опереться, принял ее сторону и присоединился к ее усилиям. Это уменьшило недоверие к королю и ликвидировало многие препятствия на пути правительственной реформы. Однако это были второстепенные обстоятельства. Наибольшей побудительной причиной проведения реформ являлось охватившее все лучшие и наиболее просвещенные умы политическое направление, горячее желание исправить зло и загладить бесчестие, которым покрыла народ вековая анархия, а также глубокая вера в то, что эта составленная по лучшим образцам общественная и политическая реформа спасет страну.

Пример Великой французской революции тоже потрясающим образом подействовал на образ мыслей поляков, которые черпали свое политическое образование из французских отношений и французской литературы, хотя и не привел к слепому подражанию. После отмены всех привилегий и провозглашения прав человека Французской революцией в августе 1789 года Станислав Сташиц в своих «Предостережениях Польше», изданных в 1790 году, потребовал облегчения условий жизни крестьян. Когда же во Франции была провозглашена республика, Хуго Коллонтай в «Политическом праве польского народа» обосновал необходимость монархического строя в Польше. Под влиянием всего этого на четырехлетием сейме и осуществлялась внутренняя реформа.

Она проходила в три этапа, каждый раз приобретая более определенный вид, выигрывая в практичности и внутренней ценности. Уже 23 декабря 1789 года по представлению Игнацы Потоцкого «Оснований для исправления формы правления» сейм принял общий подход и поручил особой депутации подробнейшим образом разработать эти формы, а затем представить их сейму на утверждение. Этот еще очень незрелый документ, так и не порвавший окончательно с гибельной традицией, однако наткнулся на оппозицию ревнителей «золотой вольности». «Основания» признавали верховную власть в государстве за владеющими имениями шляхтичами, которые должны были собираться на воеводские сеймики и выбирать депутатов на сейм с обязательными для исполнения инструкциями. При этом все вопросы призваны были решать сеймики, а сейм служить только для сбора и подсчитывания сеймиковых голосов, представленных в инструкциях. Принцип единогласного принятия решений сохранялся только при рассмотрении основных законов. Для принятия же политических законов предусматривалась необходимость наличия большинства в три четверти голосов, для финансовых законов – в две трети голосов, для гражданских и уголовных законов – простого большинства.

В состав сейма предусматривалось вхождение короля, сената и министров. А исполнение принятых законов сейм должен был поручать особым избранным им властям, а именно – королю, состоявшим при нем высшим должностным лицам, удельным комиссиям Речи Посполитой, воеводским комиссиям и министрам, контроль над которыми должен был осуществлять непосредственно сам сейм. Законодательную же власть предполагалось отделить от судебной.

Разумным «основанием», несомненно, было исключение из сеймиков массы беспоместной шляхты и обуздание таким образом олигархии, но перенесение центра тяжести с сейма на сеймики посредством стеснительных инструкций делало парламентскую машину еще более неповоротливой, чем прежде, а сохранение единогласия инструкций при введении основных законов являлось уступкой анархической традиции. К тому же все, что в «Основаниях» относилось к исполнительной власти, по меньшей мере было очень неясным и неопределенным. Исполнительная власть признавалась за королем и его министрами, но исполнительные комиссии ему определенно не подчинялись. Постоянный же контроль сохранялся за сеймом, в результате чего в недрах правительства неизбежно должно было возникнуть разложение, а его энергичные действия становились невозможными.

«Основания для исправления формы правления» не могли послужить также доводом для его основополагающих изменений. Их значение заключалось только в том, что по касавшимся предложенной реформы вопросам они положили начало широкой дискуссии на сейме и в обществе как в форме устного обсуждения, так и путем издания большого числа политических брошюр. Это явилось своеобразной школой, где выяснялись и исправлялись понятия, а также избирался более верный путь осуществления реформ.

Большим шагом вперед явились также «Конституционные права и наиболее кардинальные из них», представленные депутацией 5 августа 1790 года, то есть почти через шесть месяцев после утверждения «Оснований». Этот документ предлагал разрешить горожанам владеть земельными наделами и иметь воинские чины, предоставить крестьянам личную свободу, беря их под защиту законов государства, укрепить королевскую власть за счет введения избрания королевских родов взамен выборов отдельных королей и восстановления королю права назначать чиновников. В самом ближайшем времени еще при жизни Станислава Августа было рекомендовано выбрать царствующую династию в лице саксонского курфюрста и его потомков.

Этот шедший так далеко проект, состоявший из 89 параграфов, наткнулся на упорное сопротивление со стороны приверженцев «золотой вольности», развязавших бесплодную дискуссию. Причем сейм, опасаясь реакции, не отрекшейся от старых традиций шляхетской массы, находясь не в полном составе из-за действий оппозиции, так и не нашел в себе мужества решить простым большинством голосов столь основополагающий вопрос. Взамен этого было принято решение увеличить число депутатов, чтобы придать сейму дополнительную силу, а универсалом от 24 сентября 1790 года вопрос о выборах был отдан на рассмотрение сеймиков.

Абсолютное большинство представлявших шляхтичей сеймиков высказалось и за реформу, и за восхождение на трон саксонского курфюрста, и только несколько сеймиков – за наследственность престола. Новые депутаты усилили партию патриотов и сподвигли ее к более решительным действиям. Увеличившийся численно сейм собрался 16 декабря того же года и в качестве результатов осуществления нового направления принял важные законы о сеймиках и о городах.

Закон о сеймиках был принят сеймом 24 марта 1791 года, расписав подробный порядок работы и организацию. Вместо прежнего инструмента надменных олигархов, возглавлявших зависящую от них толпу мелких шляхтичей, сеймики должны были стать независимым и образованным органом обладавшей поместьями шляхты, то есть землевладельцев. И это требование было претворено в жизнь. Вместе с тем, сделав уступку сеймиковой традиции, для депутатов сохранили принятые на семиках большинством голосов инструкции. Но эта уступка не несла в себе большую опасность, поскольку решения на сеймах стали приниматься тоже большинством голосов, пусть даже опиравшимся на большинство сеймиковых инструкций. Ведь о создании помех или о срыве заседаний сейма в этих инструкциях не могло быть и речи.

Закон о городах, окончательно утвержденный 18 апреля 1791 года, повлек за собой кардинальные изменения в организации общества в Речи Посполитой. Ранее мы уже говорили, что во второй половине XVIII века под влиянием возрождения промышленности и торговли, а также распространившегося просвещения численность жителей важнейших городов, в первую очередь Варшавы, начала расти. Они стали богатеть и все более осознавать свою самобытность. Отмена привилегий об освобождении от уплаты таможенных пошлин, которыми шляхта злоупотребляла, способствовала подъему торговли городских купцов и расцвету ремесленного производства. Принесла свои результаты и работа введенных в городах комиссий порядка – в них вновь появился элемент, который с экономической и патриотической точки зрения, а также по своей образованности мог сравниться со шляхтой.

При этом отголоски великих событий Французской революции, в которых главную роль играли горожане, придали этому элементу мужества. В нем нашлись выдающиеся люди, такие как бургомистр Варшавы Ян Декерт, которые способствовали единению горожан и выступили с требованием вернуть городам столь необходимую для них самостоятельность и политические права.

Данные требования в своем большинстве удовлетворил четырехлетний сейм, приняв закон о городах и создав тем самым из городского элемента новую и сильную опору предложенной реформы. На горожан распространили правовой принцип neminem captivabi-mus, а сами города высвободили из-под всякой исключительной юрисдикции. Им возвратили полное самоуправление, и проживавшая в городах шляхта стала подпадать под городские законы. Одновременно был ликвидирован обычай, согласно которому занятие торговлей или производством влекло за собой потерю шляхетского достоинства. Горожанам открыли доступ к приобретению земельных угодий. Они получили право производства в офицерские звания в армии (за исключением национальной кавалерии), принадлежать к судейскому сословию и каноникам. Им было облегчено получение шляхетства⁴³⁷.

За семью наиболее значимыми городами в каждой из трех «провинций» Речи Посполитой, то есть в Великой Польше, Малой Польше и Литве, было признано право направлять на заседания сейма уполномоченных, которые, правда, были лишены права голоса и могли только высказывать свое мнение. Однако в известном числе они входили в состав финансовой и политической комиссий, а также асессорского суда, то есть в состав верховной правительственной власти. В сфере местного управления городам тоже была предоставлена такая же уступка, позволявшая им высылать комиссаров в состав воеводских порядковых гражданско-военных комиссий.

Это было большим прогрессом, что в короткое время могло привести к разрешению городским уполномоченным принимать участие в голосовании, а затем к уравнению их прав с земскими депутатами. Однако все эти решения касались только королевских городов, которые стали называться «вольными». Города же, основанные в частных, так называемых наследственных, владениях, могли перейти в разряд «вольных» только по ходатайству хозяина этих владений и после передачи им в собственность данным городам земли. Сложные отношения между такими городами и хозяевами наследственных владений законодатели тронуть не решились.

Однако, когда, основываясь на принципах свободы, в Польше вознамерились осуществить реформы, ясный до той поры политический горизонт начал омрачаться. В Англии пало враждебное по отношению к России правительство премьер-министра Питта, и Пруссия, оказавшись в своей антирусской политике в изоляции и потеряв надежду что-нибудь выторговать для себя у Польши, стала сближаться с Россией на очевидную погибель поляков.

Только увидев эту опасность, патриотическая партия пробудилась к более решительным действиям. Предводители патриотов по соглашению с королем разработали проект новой конституции, основанный на предшествовавших подготовительных разработках, но идущий гораздо дальше, чем они, так как он касался даже вопросов наследственности трона, и решили принять его за один раз.

Данное намерение претворить в жизнь вполне удалось. Пользуясь тем, что после пасхальных праздников на сейм прибыли не все оппозиционные депутаты, 3 мая 1791 года король внес на рассмотрение сейма проект конституции, а абсолютное большинство присутствовавших на нем депутатов в обход предписанных регламентом совещаний под бурные аплодисменты приняло его и немедленно вместе с королем принесло ему присягу как основному закону.

За исключением преамбулы, в которой католическая религия признавалась господствующей с одновременным предоставлением свободы всем другим религиям и вероисповеданиям, конституция 3 мая в одиннадцати объемистых параграфах содержала главные принципы будущей общественной и политической организации.

Существовавшее до того времени устройство польского общества, деление его на три сословия – шляхетское, городское и сельское – осталось в конституции без изменений. Ее создатели не пошли по пути Французской революции и ее декретов от 5 августа 1789 года, ликвидировавших привилегии и уравнявших в правах сословия. «Права человека», если бы они были провозглашены в польской конституции, не привели бы к таким же последствиям, что и во Франции, потому что польское общество к этому еще не было готово. Зато города сохранили недавно утвержденные права.

Однако крестьянам депутаты не решились предоставить такие же льготы и права, которые они уже имели в землях, захваченных Австрией и Пруссией, куда крепостные в большом количестве сбегали. Сельские жители просто получили покровительство со стороны закона и местной администрации.

Однако, провозгласив этот прекрасный принцип, законодатели четырехлетнего сейма, как будто его испугавшись, ограничили его договорами, которые крестьяне должны были заключать со своими помещиками. Ведь хотя большинство шляхтичей крепко держались за крепостное право, уже не было недостатка в просвещенных людях, которые в своих владениях смягчали тяготы крепостных и заменяли их на денежный оброк.

Поэтому депутаты рассчитывали, что эта практика станет расширяться, и, утверждая ее в конституции, защитили крепостных от произвола со стороны помещиков. Кроме того, прибывавшим из-за границы либо возвращавшимся оттуда и селившимся в Польше крестьянам гарантировалась личная свобода, чего для издавна проживавших в стране крестьян депутаты сделать не посмели. Не решились они и на запрет на повышение существовавших тогда крепостных повинностей, чтобы «гарантировать владельцам наследственных поместий причитающиеся им от крепостных доходы». Ведь сохранением крепостничества авторы конституции намеревались сломить противодействие большинства шляхты их политическим решениям.

Здесь следует подчеркнуть, что все значение конституции заключается именно в политической реформе. «Почерпнув из продолжительного опыта старинные недостатки формы правления», законодатели на четырехлетием сейме окончательно порвали с практикой свободного избрания правителя, liberum veto, единогласного принятия решений, независимостью правительственных чиновников, конфедерацией и правом отказа в повиновении, разделив государственную власть на три отдельные и самостоятельные ветви – законодательную, исполнительную и судебную. Для них были очерчены их взаимные границы и каждой указаны главные принципы их деятельности.

Законодательная власть складывалась из палаты депутатов и палаты сенаторов, где под председательством короля должны были совещаться епископы, воеводы, кастеляны и министры. Причем каждая палата совещалась отдельно, но по текущим постановлениям (единовременным налогам, бюджету, войне, договорам) голоса обеих палат подсчитывались вместе. По вопросам же принятия законов и постоянных налогов палата сенаторов решения палаты депутатов могла только отсрочить до ближайшего сейма. При этом в конституции подчеркивалось, что «все и всюду должно решаться большинством голосов», а основные ее положения сейм может изменять только через каждые двадцать пять лет, чтобы избежать слишком скорых крутых перемен.

Депутаты, избираемые на сеймиках через каждые два года, сохраняли свои полномочия до ближайших выборов, и поэтому сейм мог быть созван на чрезвычайную сессию в любое время.

Что же касалось короля, то его участие в решении законодательных вопросов ограничивалось лишь председательством в сенате и решающим голосом в случае равенства голосов. Зато ему была передана вся исполнительная власть. Причем при сохранении свободного избрания правителя с соединением этого принципа с семейным престолонаследием и обозначением ближайшей династии в лице саксонского курфюрста Фридриха Августа и его дочери Марии Августы, которой разрешалось подбирать себе мужа только с согласия польских сословий, трон фактически стал наследственным. При этом функции исполнительной власти король должен был исполнять при помощи так называемого «эскорта», своего рода совета министров, куда входили примас, пять министров и маршалок палаты депутатов.

Министры и чиновники не избирались, а назначались без ограничений королем. В «эскорте» голос короля был решающим, но его решения должны были заверяться подписью одного из министров, ответственного перед сеймом. При этом большинством в две трети голосов сейм мог потребовать снятия с должности любого министра.

Но этим законодатели не ограничились. Страх перед самоуправством короля был еще настолько велик, что в состав «эскорта» включили маршалка сейма с тем, чтобы он присутствовал на его совещаниях, а в том случае, если король отважится навязать решение без подписи ответственного перед сеймом министра, то маршалок имел право созвать сейм без согласия короля.

«Эскорту» подчинялись все другие учреждения – правительственные и воеводские комиссии. К исполнительной власти относилось и управление внутренних дел в пределах, установленных законами и постановлениями сейма, которое также обладало правом вести предварительные переговоры с иностранными государствами. Король обладал правами армейского главнокомандующего и мог назначать всех офицеров. Наконец, конституция гарантировала полную независимость судебной системы, отложив ее совершенствование до принятия в последующем соответствующих постановлений и пообещав начать работу над гражданским и уголовным кодексом.

Эти общие положения окончательно решили вопрос о дальнейшем внутреннем развитии Речи Посполитой. Теперь требовалось их развить в подробных постановлениях и осуществить. Такую трудную законодательную задачу сейм на удивление решил достаточно успешно – менее чем через год уже были готовы подробные постановления о сейме и сеймиках, о королевском «эскорте» и комиссиях, о судах и трибуналах, о внутреннем устройстве городов и другие.

Работа была завершена принятием 22 октября 1791 года закона под названием «Взаимное обязательство обоих народов», в котором говорилось, что он является «единым универсальным и неделимым государственным законом, служащим всему нашему государству – короне и Великому княжеству Литовскому. У нас есть единое правительство, общие армия и финансы, объединенные в одно, нераздельное национальное достояние, которое мы и хотим иметь».

Таким образом, четырехлетний сейм с согласия сенатов и палат депутатов Польши и Литвы исправил ошибку Люблинской унии 1569 года, которая из-за обособленности литовского правительства, финансов и войска приносила государству одни несчастья. Однако проделанная им работа не была идеальной, ведь создатели конституции вынуждены были считаться с предрассудками широких кругов шляхты, враждебно относившихся ко всему, что могло привести к абсолютной власти короля или к тому, что могло ослабить их неограниченное господство над крепостными крестьянами.

Поэтому наиболее плохо была создана система исполнительной власти. Кроме учреждения «эскорта», законодатели оставили военную, финансовую, полицейскую и образовательную комиссии в качестве полноправных министерств, подчиненных, правда, королю и «эскорту», но выбираемых сеймом и ему подотчетных. При этом в их подчинении оставили также избираемые порядковые комиссии воеводств и повятов. В результате построенной таким образом исполнительной власти было далеко до единых и слаженных действий.

И все же, если конституцию 3 мая рассматривать на фоне того, в каких условиях сейм начинал свою работу и что ему удалось исправить, то мы будем вынуждены признать, что он прекрасно выполнил свою задачу. Ведь его работа длилась всего четыре года – время довольно непродолжительное, если принять во внимание, с какими трудностями ему приходилось бороться и какие постановления он принял, если учесть, что начатая им реформа не являлась искусственно навязанной, а вышла из недр самого народа и созрела только во время работы сейма. Поэтому эта работа была свидетельством возрождения, когда, исправляя ошибки прошлого, ее плоды направлялись в будущее и открывали народу условия для современного развития. Именно так во всеуслышание оценило ее множество наиболее просвещенных людей за границей.

И все же там, где вопрос ставился в форме «быть или не быть», предложенная сеймом реформа правительственной власти являлась недостаточной. Требовалось вдохнуть в нее политический смысл и сообразовываться с имевшимися условиями. Но до этого ни польский народ, ни его сейм еще не возвысился. К тому же Польша не хотела постепенной и мирной реформы за счет подчинения России.

Пользуясь представившейся ей возможностью, она провела решительные преобразования, прямо направив их против тогдашнего засилья России, но сил своих не рассчитала. Ведь здесь речь шла не просто о наличии сырых ресурсов. Конечно, и по своей территории, и по численности населения Польша тогда была далеко не последним государством. Вопрос состоял лишь в возможности сосредоточения имевшихся сил и их эффективного использования. И хотя четырехлетний сейм создал в этом отношении одно необходимое условие – учредил правительственную власть, которая могла сосредоточить в своих руках усилия по обороне страны, обеспечить другие условия он либо был не в состоянии, либо не умел.

Абсолютное большинство депутатов сейма приняло конституцию и принесло присягу в ее соблюдении, поскольку видело в ней единственную возможность спасения отечества. Однако нашлись и такие сенаторы и депутаты, которые от присяги уклонились и стали фиксировать в городских книгах различных повятов манифестации протеста против конституции. Во главе этих вечно чем-то недовольных людей стояли тайные ненавистники перемен из южнорусских земель. И причиной этого было то, что в результате колонизации данных территорий, которую они предприняли сразу после умиротворения края по решению примирительного сейма 1717 года, эти люди безмерно обогатились и, кроме собственной выгоды, за своей гордыней перестали видеть интересы отечества.

Сейм 1717 года, принимая во внимание тогдашнее опустошение их поместий, предоставил им значительные налоговые льготы, но после того, как их угодья снова стали процветать, они стали настаивать на сохранении льгот. Когда же шляхта западных земель потребовала их отмены, то тайные ненавистники перемен не постеснялись ответить срыванием сеймов. Конституция же клала конец их выкрутасам, и поэтому они прибегли к открытому сопротивлению. Генерал коронной артиллерии Станислав Щенсный Потоцкий, гетманы Северин Ржевуский и Ксаверий Браницкий отправились за границу, чтобы отговорить императора Леопольда II, благосклонно относившегося к польской конституции, от ее принятия, а когда это им не удалось, направились в Яссы⁴³⁸ и с большим успехом снеслись с императрицей Екатериной II.

При этом ни у короля, ни у большинства депутатов сейма не хватало мужества положить конец этой подрывной работе. Вместо того чтобы связаться с зарубежными странами и потребовать признать этих деятелей предателями, лишить их должностей и конфисковать их имущество, им после полугодичной подрывной деятельности был определен срок для возвращения. И только 27 января 1792 года их лишили занимаемых должностей, а 12 мая 1792 года, то есть накануне вступления русских войск в пределы Речи Посполитой, сейм наконец решил пригрозить поддерживавшим вторжение России манифестантам судом и конфискацией имущества. Сказалась вековая традиция, не усматривавшая преступления в сношении вельмож с иноземными дворами даже в ущерб Речи Посполитой.

Большинство депутатов сейма предавалось иллюзии, что уступками и даже внесением изменений в конституцию можно ослабить сопротивление недовольных и снять обвинения в том, что конституция ведет к абсолютной власти короля. Поэтому сейм, приняв реализующие конституцию законы, предоставил правительственным комиссиям возможность протестовать против приказов короля и «эскорта», а право назначения сенаторов сохранил только для Станислава Августа, передав его после смерти последнего на откуп выборов в сеймиках.

Еще больше усилий было приложено, чтобы успокоить опасения, вызванные у большинства шляхты платоническим заверением о защите крестьян со стороны закона. Причина этого крылась в том, что дух свободы стал проникать и в крестьянские массы, которые все острее чувствовали свое угнетение и кое-где начинали протестовать против введения новых обременений. Их сопротивление было решительно подавлено с помощью армии, и 2 августа 1791 года король в отдельном универсале осудил любое такое явление, хотя 13 декабря и защищался в сейме от предъявленных ему обвинений уверениями в том, что хотел освободить крестьян во владениях Речи Посполитой.

Возможно, что этим властям в феврале 1792 года удалось добиться поддержки конституции сеймиками, правда не всеми, но время по выработке мер защиты от врага было упущено. Веря в союз с Пруссией, они питали иллюзию, что опасность Польше не грозит, и вопрос об армии и финансах более подробно был рассмотрен только в октябре 1791 года. Но радикальные меры по немедленной продаже королевских имений для получения средств на армию приняты не были. Лишь в мае 1792 года они решились на повышение налогов, чего могло не хватить. Решение же о взятии ссуды в размере 30 миллионов злотых в Нидерландах под залог королевских угодий было принято слишком поздно, разбившись об объявление войны Россией.

Ограниченные скупыми средствами, военные власти в последнюю минуту смогли развернуть чуть более 50 000 солдат, но у очень многих из них не было оружия. Не хватало обмундирования и провианта, и к тому же бойцы отличались слабой военной выучкой и дисциплиной. Командирам не удалось укротить прежние пороки неуважения к начальству и пресечь случаи угнетения солдатами населения. Поэтому Польша оказалась не в состоянии победоносно проявить себя в одну из самых грозных минут в своей истории, которая приближалась и для всех государств Европы.

Те события явились следствием Французской революции, потрясшей прежние устои и разорвавшей союз Франции с Австрией и Россией, который был направлен против Англии и Пруссии. Теперь для защиты заключенного в тюрьму Людовика XVI и основ монархического строя император Леопольд II составил коалицию с Пруссией против Франции, что произошло буквально через несколько месяцев после 3 мая 1791 года.

Польская конституция была на руку этой коалиции, так как более самостоятельная Польша могла оградить Австрию от возможного наступления России. Поэтому Леопольд II, впрочем искренне способствуя польским переменам, предпринял вместе с Пруссией меры по обеспечению безопасности Польши и ее конституции от России и старался, хотя и безрезультатно, чтобы Россия признала польскую конституцию. Однако Екатерина II на это не согласилась.

Склоняя Пруссию и Австрию выступить против Французской революции в защиту Людовика XVI, она одновременно стремилась развязать России руки в Польше и, сдерживая свой гнев и жажду мщения, выжидала.

Вскоре благоприятные для Польши условия действительно изменились. В начале 1792 года Екатерина II заключила мир с Турцией, а затем вернулась к польскому вопросу, выразив протест по поводу воцарения на польском троне саксонской наследственной династии. Видя невозможность самостоятельно выступить против Польши, защищенной Пруссией и Австрией, Россия начала переговоры со всегда готовой к этому Пруссией. В это время умер Леопольд II, а его преемник Франц I, занятый исключительно Францией, совершенно выпустил Польшу из виду.

Война коалиции с Францией, начавшаяся в апреле 1792 года, протекала неудачно, поскольку союзники не ожидали встретить столь серьезное сопротивление. При этом для Франции средством спасения стала попытка развалить эту коалицию, для чего она была не против отдать Польшу на растерзание Пруссии и России, лишь бы отвратить их от союза с наиболее грозной для нее Австрией. Тогда Пруссия, быстро сообразив, как мало выгод она может получить от этой коалиции, прекратила воевать с Францией и, вероломно нарушив заключенный с Польшей союз, объединилась против нее с Россией.

В результате Польша на свою погибель отвела угрозу от Франции, а Англия просто умыла руки. Революционная же Франция после казни Людовика XVI и провозглашения республики в противостоявшей ей коалиции вместо Пруссии получила Россию.

Уже 18 мая 1792 года Россия через своего посла Булгакова объявила Польше о вступлении ее войск на территорию Речи Посполитой для восстановления прежней гарантированной формы правления. Одновременно по указанию петербургского двора Станислав Щенсный Потоцкий, Ксаверий Браницкий и Северин Ржевуский в местечке Тарговица составили конфедерацию для ликвидации конституции от 3 мая и возвращения прежней «золотой вольности», точнее, столь милой их сердцу олигархии. Таким образом, Польша столкнулась не только с военной мощью России, но и с внутренним врагом, в задачу которого входило губительное противодействие собиранию польских сил. При этом российской армии, прибывшей под командованием Михаила Васильевича Каховского прямо с победоносной войны с Турцией, противостояло польское войско, которому еще столь многого не хватало.

В него пригласили офицеров-поляков из иностранных армий, в том числе князя Юзефа Понятовского, служившего в английских вооруженных силах, и Тадеуша Костюшко, геройски проявившего себя в Войне за независимость США, после чего боевые действия в Польше развернулись одновременно в двух местах. При этом литовский корпус под командованием прибывшего еще из Пруссии генерала и мужа Марии Анны Чарторыйской принца Людвига Вюртенбергского был разбит практически без боя. Польский же корпус под командованием князя Юзефа Понятовского и подчиненных ему генералов Костюшко и Зайончека отступал с тяжелыми боями, геройски сражаясь с превосходящими силами противника на плотине возле села Борушковцы, под Зеленцами (18 июня 1792 г.) и при Дубенке.

Понятовский был человеком самоотверженным и большого мужества, но таланта руководителя не имел. Правда, ему пришлось сражаться в очень тяжелых условиях. Он повел в бой всего несколько десятков тысяч солдат, так как подчиненный ему командир волынского корпуса Михаил Любомирский по договоренности с москалями уклонился от боя. К тому же русское население, на территории которого шли боевые действия, встало на сторону врага, ловко умевшего подстрекать это население против польских королевских войск. У местных жителей еще были живы воспоминания об уманской резне⁴³⁹, к которым добавились и слухи о свежих происшествиях.

Еще в первые годы работы четырехлетнего сейма зародились слухи о том, что на территории Червонной Руси готовится новая резня, которые вызвали такой ужас у шляхтичей даже в Варшаве, что для предупреждения взрыва возмущения было решено строго наказывать виновных. На основании донесений испуганной своей судьбой шляхты об угрозах со стороны крестьян, порядковые комиссии, довольствуясь присягой обвинителя, карали смертной казнью как виновных, так и невиновных, что вызвало у русского населения такую ненависть к Польше, что оно сообщало о передвижениях войск не Понятовскому, а Каховскому.

Слишком поздно, лишь в 1790 году, польский сейм предоставил русскому униатскому митрополиту место в сенате, а в 1791 году, чтобы ослабить влияние России на русинское население, решил организовать в Польше отдельную, зависящую только от цареградского патриарха церковную иерархию. Однако это решение не могло вступить в силу немедленно. К тому же по разным причинам местные шляхтичи польскую армию не поддерживали.

Под защитой и при поддержке русских войск, продвигавшихся вглубь Польши, крепла и Тарговицкая конфедерация. Тогда-то и обнаружилось, что «возрождение» еще не охватило весь народ, что конституция от 3 мая в большинстве своем им не была услышана и понята. При иных внешних условиях она со временем, без сомнения, укрепилась бы и искоренила элементы анархии, которые эта конституция, пока они были предоставлены самим себе, и была призвана ликвидировать.

Однако, когда неприятель обратился к этим элементам, они откликнулись на его призыв, а конституция утратила свою силу и значение. Большое число шляхтичей, которые уже приняли сторону патриотической партии и принесли присягу конституции, стали переходить на сторону конфедерации. Одни делали это в надежде поживиться имуществом патриотов в ходе неминуемого грабежа или конфискации. Другие последовали за старинной и лишь на время подавленной традицией ниспровержения всякой правительственной власти. Однако большинство, люди близорукие и слабые, просто подчинилось обаянию, которое всегда окружает силу. В своем ослеплении они не видели, куда это неизбежно всех заведет.

К последним принадлежал и сам король Станислав Август, который никогда не верил в успех польского оружия. Зато король верил в соглашения с Россией и стремился их достичь в ходе продолжавшейся войны, а когда Екатерина II ответила грозным окриком, совсем упал духом. Ведь он считал, что отступлением от конституции сможет спасти государство.

По сути, Станислав Август заботился главным образом о спасении трона, пусть даже на унизительных условиях. Будучи слабохарактерным, он цеплялся за более сильную сторону, а недостаток в нравственной твердости не позволял ему увидеть, чем в дальнейшем могло обернуться спасение таким образом вверенной на его попечение народной чести. Пытался король спасти страну и объявлением великого князя Константина⁴⁴⁰ своим преемником. Когда же Россия этот проект отвергла, 24 июля 1792 года он созвал министров на совещание и, заручившись поддержкой большинства из них, прекратил сопротивление и по требованию России приступил к сотрудничеству с Тарговицкой конфедерацией.

В результате наиболее выдающиеся патриоты и талантливые командующие войсками, среди которых были и его племянник князь Юзеф, а также Костюшко, не видя в себе сил сопротивляться воле короля, покинули страну, а предоставленный самому себе народ перешел под управление торжествующей Тарговицкой конфедерации. Она отменила важнейшие постановления четырехлетнего сейма и разработала новую, республиканскую, точнее, олигархическую форму правления. Конфискуя же имущество противников, конфедерация стала обогащать своих главных сторонников.

Однако такая экономическая деятельность не могла продолжаться долго. Одно уже присоединение короля к конфедерации явилось личной трагедией ее руководителей, которые создавали эту конфедерацию главным образом против короля и для его свержения с престола. Между тем по настойчивому требованию Пруссии велись переговоры о втором разделе Польши.

Прусские войска вторглись в западные провинции Речи Посполитой, а 23 января 1793 года между Пруссией и Россией состоялось соглашение относительно ее раздела. Только тогда пелена спала с глаз конфедератов, которые, несмотря на недавний урок, полагали, что, выступая против собственного правительства, не навлекают на страну никакой опасности. Против прусских войск они потребовали помощи у России, но, не получив ее, провозгласили созыв народного ополчения в прекрасно написанном манифесте. Однако в момент всеобщего расслабления умов этот призыв к борьбе не смог никого воодушевить.

Тогда относительно лучшие элементы покинули конфедерацию. А те, которые в ней остались, под руководством Браницкого и Коссаковских согласились созвать сейм в Гродно, который под давлением российского посла Якова Сиверса и вооруженной силы в июле и августе утвердил договоры о разделе Польши с Россией и Пруссией.

На основании этого раздела Пруссии досталась остальная часть королевской Пруссии с городами Торунь и Гданьск, а также Великой Польши, за исключением Мазовецкого воеводства. России же перешла вся Белоруссия и Южная Русь, за исключением западной части Волыни. В результате от обширной некогда Речи Посполитой осталась только небольшая часть. Гродненский же сейм отменил постановления четырехлетнего сейма и с некоторыми изменениями восстановил прежнюю форму правления, введенную в 1775 году, то есть Постоянный совет и российские гарантии.

Таким образом, деятелей Тарговицкой конфедерации ожидало разочарование. А ведь они так надеялись взять власть в свои руки. Вместо этого Екатерина II приказала распустить конфедерацию, как ненужный более инструмент. Она нашла других исполнителей своей воли в лице людей, находившихся на российском содержании и заседавших в Постоянном совете, выполняя все указания опиравшегося на собственную армию и полицию российского посла Сиверса, а после его отзыва – жестокого Осипа Игельстрема.

Руководители четырехлетнего сейма и командующие обреченной армией не сдались. Бежав от репрессий со стороны России и Тарговицкой конфедерации за границу, в 1793 году они опубликовали коллективный труд под названием «Об автономии и падении конституции 3 мая», в котором заслугу ее принятия приписали себе, а вину за упадок страны – королю. Прислушавшись к заявлениям французского Национального конвента, который вначале обещал помощь добивавшимся свободы народам, Костюшко послали за ней в Париж. Но он ее там не нашел, так как Комитет общественного спасения быстро отказался от своих слов и стал преследовать только свои интересы. А эти интересы диктовали необходимость, чтобы государства, осуществившие раздел Речи Посполитой и входившие в коалицию против Франции, оставались за рекой Висла. Поэтому французы и не стали помогать Польше.

Зато в Костюшко поверили польские эмигранты. Они подготовили восстание, а когда польское правительство, выполняя решения гродненского сейма, приступило к сокращению армии, взялись за оружие, чтобы скинуть иностранное иго и добиться независимости.

Первым вооруженное сопротивление начал генерал Антоний Мадалинский, а 24 марта 1794 года генералы Тадеуш Костюшко и Юзеф Водзицкий под общим руководством первого подняли восстание в Кракове. В нем приняли участие не только военные, но и горожане, а также патриотически настроенные шляхтичи. А вот магнаты, боясь за свое имущество, от участия в восстании уклонились. Исключение составил только князь Юзеф Понятовский, который встал под знамена Костюшко. В первый раз с определенным успехом призывы восставших были услышаны и крестьянами. В битве под Рацлавицами, в которой 4 апреля 1794 года Костюшко одержал победу над войсками генералов Тормасова и Денисова, вооруженные косами крестьяне штурмом взяли позиции русских пушек, после чего крепостной Бартош Гловацкий вошел в галерею народных героев.

Надежды восставших строились на том, что их охотно поддержит самая многочисленная часть населения – крестьянство. Здесь следует заметить, что, принимая решение о призыве в армию крепостных, четырехлетний сейм не решился сделать для них что-либо существенное и только освободил призванных в армию от крепостного права, но только на время их военной службы. Этого, естественно, было недостаточно. Поэтому для того, чтобы поднять сельское население на восстание и поставить заслон подстрекательским враждебным элементам, продолжать держать крестьян в крепостной зависимости было нельзя.

Не случайно 7 мая 1794 года Костюшко, как народный предводитель, в лагере возле местечка Поланец издал универсал, в котором провозгласил личную свободу для крестьян и право на владение ими тем участком земли, который они до этого обрабатывали, со значительным облегчением подневольного труда, который во многих поместьях достигал целых шести дней в неделю. Одновременно они получили защиту от всех притеснений в повятовых комиссиях и в уголовных судах. Кроме того, во время военной службы местные власти обязывались заботиться об их хозяйстве.

Следует также подчеркнуть, что если конституция 3 мая осудила те основные права «золотой вольности» шляхты, которые были направлены против отечества, то «Поланецкий универсал» осудил сам основной закон, оставлявший наиболее многочисленную часть народа в крепостной зависимости, граничившей с рабством. Однако это не произвело ожидаемого эффекта и не сподвигло миллионы крестьян к участию в восстании, поскольку с исполнением положений универсала шляхта не спешила.

Тем не менее победа Костюшко в сражении под Рацлавицами воодушевила восставших в Варшаве и Вильно. 18 апреля после двухдневной упорной битвы с русскими войсками местных народных отрядов под руководством башмачника Яна Килинского русский гарнизон покинул Варшаву, а после внезапного нападения на российский гарнизон 23 апреля полковник Ясинский овладел Вильно. Тем временем признанный всеми руководителем Костюшко правил, опираясь на Высший совет, состоявший из приглашенных им лиц. Отстраненный же от власти король тем не менее примкнул к восставшим.

Однако вскоре застигнутые врасплох в первый момент превосходившие численностью поляков русские и прусские войска оправились, и под их натиском силы повстанцев, терпя поражение за поражением, стали отходить к Варшаве. 6 июня Костюшко проиграл битву с русскими и против всяких ожиданий с прусскими войсками при Щекоцинах (в Краковском воеводстве). 8 июня русские наголову разбили генерала Зайончека под Хелмом (в Люблинском воеводстве), а 15 июня пруссаки заняли Краков.

При этом наиболее горячие головы вину за неудачи приписали отсутствию у Костюшко и Высшего совета необходимой энергии. К тому же созданный по образцу французских якобинцев радикальный клуб, душой которого был Коллонтай, намеревался свергнуть правительство и захватить власть. Этот клуб упрекал Костюшко в том, что, арестовав в начале восстания видных деятелей Тарговицкой конфедерации и находившихся на русском иждивении чиновников, он затягивал с их осуждением. Поэтому в июне подстрекаемая данным клубом уличная толпа ворвалась в тюрьму и без суда повесила виновных и невиновных на улицах Варшавы. Костюшко с большим трудом под угрозой смертной казни виновных в повешивании без суда удалось успокоить бунтовщиков, но привлечь к ответственности подстрекателей к беспорядкам он не отважился.

Когда же прусский король с огромной армией осадил Варшаву, казалось, что для восстания настал последний момент. Однако Костюшко сумел организовать оборону, в которой наряду с военными активное участие приняли и жители города. Одновременно с тыла пруссакам начал угрожать польский генерал Ян Генрик Домбровский. В результате прусский король был вынужден снять осаду.

Но когда восстание в Великой Польше под руководством Домбровского успешно развивалось, нанося прусским войскам чувствительные поражения, русские подавили восстание в Литве и 11 августа заняли Вильно, а 16 сентября после кровопролитной битвы возле местечка Крупчицы⁴⁴¹ принудили генерала Сераковского отступить за линию Буга.

Вместе с тем, блиставший всеми качествами ума и сердца, талант вождя Костюшко не проявил. Не собрав всех сил, которыми он располагал, 10 октября Костюшко под Мацеевицами ввязался в битву с российским генералом Иваном Ферзеном, проиграл ее и, будучи тяжело раненным, попал в плен. Затем после кровопролитного штурма Праги главнокомандующий русской армией Суворов 8 ноября 1794 года овладел Варшавой.

При этом победоносная Россия почувствовала себя вынужденной вновь поделиться с Пруссией и Австрией. В результате в 1795 году по договорам от 3 января и 24 октября произошел третий раздел Речи Посполитой. По нему Пруссия приобрела все земли к западу от Пилицы, Буга и Немана вместе с Варшавой, Австрия – территорию в пределах Пилицы и Буга с Краковом, а остальные земли вместе с Вильно отошли к России, и польское государство исчезло с географических карт Европы.

Естественно возникает вопрос, выжила ли бы Польша среди ожидавших ее гибели держав с конституций от 3 мая, если бы не восстание Костюшко, или нашлись бы другие поводы для ее раздела? На такой вопрос трудно ответить. Однако если Польша была обречена на раздел, то можно сказать, что она только выиграла, начав свою историю после раздела с конституции от 3 мая и восстания Костюшко. Без этих попыток создания нового правительства и пусть неэффективной защиты своих завоеваний ей было бы трудно выработать дальнейшие цели и организовать борьбу за восстановление утраченной независимости.

Сравнительный анализ жизни древних славян впервые был начат поляками: Яном Потоцким, Лаврешием Суровецким и Адамом Чарноцким. Школа же Лелевеля из-за отсутствия строгой критики не смогла продвинуть дальше это дело и именно в данной области ударилась в самые причудливые гипотезы. И только Павел Йозеф Шафарик⁴⁴⁴ в своем капитальном труде «Славянские древности» (Прага, 1837, 2-е изд. 1862–1863, перевод на польский Боньковского, в двух томах. Познань, 1842–1844), отвергая утверждение, будто славяне прибыли в Европу лишь в V веке от Рождества Христова вместе с гуннами, доказал, что они являются исконными местными жителями, подверг основательному разбору как источники, так и труды, касавшиеся древней истории славянских племен, и в смелых штрихах обрисовал ее общий контур.

На положения, выдвинутые Шафариком, в дальнейшем опиралась очень богатая литература по истории древних славян, состоявшая из многочисленных монографий. Чешские, польские и русские ученые – археологи, лингвисты, историки и юристы – высветили из глубины веков первобытную историю своих народов и подготовили тем самым материал для начертания общей картины жизни древних славян.

Такую картину создал, в частности, Любор Нидерле⁴⁴⁵ в своем труде «Славянские древности» (Прага, 1902–1910).

Для написания предисловия к польской истории в Энциклопедии Академией были приглашены также чехи Нидерле и Кадлец⁴⁴⁶, а кроме них, поляк Александр Брюкнер составил главы о религии и влиянии иностранных культур. Этот труд вышел в 1912 году под названием «Истоки славянской культуры».

Из работ польских ученых следует также назвать труды следующих авторов:

• Кароль Потканьский (1861–1907):

«Константин и Мефодий», Краков, 1905;

«О происхождении славян» («Квартальник хисторичны», 1902).

• Александр Брюкнер:

«Легенды о Кирилле и Мефодии в свете исторической правды» (Польский обзор⁴⁴⁷, 1903);

«Что думать о жизни Кирилла и Мефодия» («Квартальник хисторичны», 1908);

«Славянская мифология», Краков, 1918.

• Ян Садовский:

«Греческие и римские торговые пути через бассейны Одры, Вислы, Днепра и Немана» (Дневник исторического факультета Академии, 1876).

• Францишек Крчек:

«Теория Прайскера⁴⁴⁸ о праславянской неволе в свете критики» («Квартальник хисторичны», 1908).

• Освальд Бальцер:

«О славянской дрожи» («Квартальник хисторичны», 1899);

«Хронология славянской и польской деревень» («Квартальник хисторичны», 1910).

• Войцех Кетшиньский (1838–1918):

«О славянах, некогда проживавших между Эльбой и Рейном, Сабой и чешской границей» (Издание исторического отдела Академии, 1901);

«О свевах⁴⁴⁹ и швабах⁴⁵⁰» (Издание исторического отдела Академии, 1902).

Недостаток документальных материалов по вопросу об истоках польского государства способствовал появлению самых фантастических гипотез. При предположении, что уже в древние времена существовало явное разделение между шляхтой и народом, делалась попытка измыслить для шляхтичей, так называемых лехитов⁴⁵¹, особое происхождение. При этом предполагалось, что начало польскому народу и государству положило нашествие иноплеменных лехитов. Но откуда же взялись эти лехиты?

Лелевель считал, что они произошли от гето-даков⁴⁵², Левестам⁴⁵³ – от кельтов, Беловский – от иллирийцев⁴⁵⁴, Мацеевский⁴⁵⁵ – от саксонских «лацци»⁴⁵⁶, а Шайноха, освежив былую гипотезу Чацкого, вывел их из норманнов. В последние годы с гипотезой о вторжении неожиданно выступил также Пекосинский⁴⁵⁷ (в произведениях, названия которых мы приведем ниже). Однако, по его мнению, вторжение исходило не от норманнов, а от славянских ободритов⁴⁵⁸, которые, живя на западной оконечности славянского региона в устье Эльбы, в тяжелых битвах противостояли немцам и датчанам.

Организовавшись в военном отношении, но не в силах противостоять врагам, они стали искать для себя места проживания на правом притоке Одера Варте и, покорив племя полян⁴⁵⁹, дали начало польскому государству. Причем покорению полян, а затем и последующих племен, по мнению Пекосинского, способствовало то обстоятельство, что эти племена не знали князей и правили общинно. Следами и доказательством такого завоевания были гербы польской шляхты, созданные из рунических знаков, которые достались ободритам от датчан и которые они носили на верхушках своих знамен, а после перенесли их на печати и щиты.

Однако подобные доказательства, несмотря на то что Пекосинский приводил в их пользу всевозможные доводы, не выдерживают критики, и гипотеза иноземного вторжения в научном мире признана не была. Для этого существует несколько причин.

Во-первых, никакой исходной информации об иностранном вторжении не сохранилось, а сказания о династии Пястов это прямо исключают.

Во-вторых, следов от последствий такого вторжения в организации более позднего государства и общества не просматривается.

Первым сохранить легенду о Пясте предложил Войцеховский в своем труде «О Пясте и хранителе» (Издание исторического факультета Академии, 1895), в котором он разъяснил, что слово «Пяст» произошло от слова «хранитель» и что именно так назывался еще в последующие века чиновник, который ухаживал за принцем. Таким хранителем был родоначальник династии Пястов, служивший при дворе Попела⁴⁶⁰ и лишивший его престола.

Глубокое исследование легендарной истории Польши провел Кароль Потканьский (1861–1907) в диссертации «Краков до Пястов» (Издание исторического факультета Академии знаний, 1898).

Брюкнер же, в диссертации «О Пясте» (Издание исторического факультета Академии, 1898), напротив, полностью опровергает всю легенду о Пясте как выдуманную позже, цепляясь в основном за наросты, которые впоследствии к ней прилипли. Однако Потканьский в диссертации «Еще о Пясте», тоже показывая эти налеты, защищает историческую нить легенды («Квартальник хисторичны», 1900). Он подчеркивает, что красной нитью в ней выступает традиция и что у династии есть родовое начало, а ее первые князья покорили польские племена.

Позднее Станислав Закшевский⁴⁶¹ искал исторические следы в сказании о Лехе и Краке, переданном или, вернее, придуманном Кадлубеком, но безрезультатно. Здесь стоит перечислить его труды:

«Ляхи и лехиты» (Издание исторического факультета Академии, 1897);

«Источники тынец-вислицких легенд» («Квартальник хисторичны», 1914).

Проблемой лехитов занимался также Малецкий⁴⁶², что нашло отражение в его труде «Лехиты в свете исторической критики» (Львов, 1897).

К гипотезе вторжения в труде «Исторические отголоски в сказании о Попеле и Пясте» («Квартальник хисторичны», 1925) вернулся Кротоский, который договорился до того, что польское государство было создано киевскими полянами во главе с Пястами в конце IX века!

А вот Юзеф Ростафиньский⁴⁶³ в диссертации «Польша в доисторические времена с физико-географической и экономический точки зрения» (Ежегодник Академии знаний, 1887), а также в отчетах Академии за 1908 год рассматривает истоки Польши совсем иначе.

О социальной же организации доисторической Польши из-за отсутствия современных тому времени источников мы судим на основе ретроспективного вывода из известных отношений XI и XII веков. Поэтому труды по данному направлению будут представлены в обзоре литературы следующих глав.

Историю первоначальной Польши некоторые писатели совсем запутали, отнеся ее к первой половине XIII века. Предшествующие же события они просто вычеркнули исходя из требований своего времени и отношений, которые только-только стали меняться в свете начавшего складываться преимущества церкви над государством. Затем пробелы, оставленные в предыдущей летописи Галлом Анонимом или Галлусом, смело попытался заполнить хронист Кадлубек, взяв за основу изобретения римских писателей. Эти измышления Кадлубека еще больше утвердились под пером Длугоша. Следуя примеру древнеримского историка Тита Ливия, он захотел представить первобытную историю прагматично и добавил в нее многое из современных отношений.

Поэтому, чтобы извлечь первоначальную историю из-под этих навалов историков, начиная с Нарушевича, предстояла тяжелая работа. Скудное количество источников и, следовательно, скудное количество фактов, которые можно было установить, затрудняло эту задачу, но зато облегчало Лелевелю и его школе строить обманчивые гипотезы. Не уступал им и немец Репель со своей «Историей Польши», изданной в Готе в 1840 году и доведенной до конца XIII века (перевод на польский Пшиборовского, Варшава, 1879), которая долгое время не имела себе равных.

Существенный прогресс в исследованиях наметился только во второй половине XIX века, когда было издано и критически обработано большое количество неизвестных ранее источников – ежегодников и записей дипломатов. На этой основе ряд историков создали труды, посвященные большим или меньшим отрезкам нашей истории, наиболее важные из которых будут приведены в соответствующих главах этой книги. Здесь же стоит упомянуть работы нескольких историков, проливших новый свет на весь рассматриваемый нами период.

Первым из них следует назвать Тадеуша Войцеховского (1838—

1919), который в своих «Очерках одиннадцатого века» (Краков, 1904) снял наиболее острые анахронизмы и решил самые сложные вопросы. В частности, в «Десятом очерке», опубликованном в «Квартальнике хисторичны» в 1917 году, он изложил дальнейшую судьбу утраченной Владиславом Германом короны и объяснил суть документа, составляющего завещание Болеслава III Кривоустого, а также его последствия.

Вторым историком был Освальд Бальцер, который в трехтомном труде «Польское королевство в 1295–1370 годах» (Львов, 1919 и 1920) вышел за рамки обозначенных им границ и представил развитие идеи польского государства и народа с начала их истории. Кроме того, важный для истории первоначальной Польши вопрос о престолонаследии Бальцер опубликовал в диссертации «Престолонаследие в Польше» (Дневник исторического факультета Академии, 1897). Настольной книгой каждого историка того времени стала и его «Генеалогия Пястов» (Краков, 1896).

Решающую в истории первоначальной Польши роль появления церкви и ее развития в работе «Организация церкви в Польше до середины XII века» показал Владислав Абрахам⁴⁶⁴ (Львов, 1890 и 1893).

Основанные на собственных исследованиях результаты предшествовавших работ по данному периоду до конца XII века в «Польской энциклопедии» представил Станислав Закшевский⁴⁶⁵ и до 1333 года – Станислав Захоровский. Однако они уделили больше внимания изучению деталей, чем их группировке. При этом Закшевский не стал целиком следовать за Войцеховским, стараясь, насколько это было в его силах, спасти легенды Кадлубека. Захоровский же, больше правовед, чем историк, с любовью проследивший новую систему государства и общества XIII века, должным образом еще не созрел и не в полной мере показал причины упадка государства, явившегося результатом династических распрей, внутренних войн и монгольских вторжений, что привело к постепенной утрате окраин и территорий. При этом он даже преуменьшил опасность немецкой колонизации.

Отдельным полем исследований стала организация общества в первоначальной Польше. При этом новый метод в работе «Хробация, анализ славянских древностей» (Краков, 1873) представил Войцеховский. Но более мощный импульс придал этим исследованиям в своем труде «Мешко Старый и его время» (Варшава,

1881) Смолка, где он с учетом уже опубликованных источников описал картину отношений в первоначальной Польше, вызвав тем самым научную полемику вокруг вопроса о том, из каких слоев состояло первоначально польское общество. Эта полемика представлена диссертациями Бобжиньского, Пекосинского и Смолки, опубликованными в 14-м томе Дневника исторического факультета Академии (Краков, 1881). Отдельно на данную тему выступил и Войцех Кентшиньский (1838–1918) в журнале «Атенеум» (Варшава, 1881).

Эта полемика побудила Пекосинского начать обширные исследования о происхождении и истории польского дворянства (шляхты), а также крестьянства. И хотя эти исследования строились на мутной гипотезе о вторжении, которая, как и следовало ожидать, не прижилась, они тем не менее охватили большую базу источников, относящихся к истории Средних веков, и значительно обогатили наши знания. Из них следует назвать:

«Защита гипотезы вторжения как основы системы польского общества в Средние века с учетом отношений поморских и приодринских славян» (Дневник исторического факультета Академии,

1882);

«О династическом происхождении польского дворянства» (Краков, 1888);

«Польская геральдика» (Краков, 1899);

«Средневековое польское рыцарство» в трех томах с приложениями (Краков, 1896–1902).

С критикой Пекосинского в своем труде «Исторические исследования» (Варшава, 1890) выступили Антоний Малецкий и Стослав Лагуна, написавший диссертацию «Новая гипотеза о происхождении польской шляхты» («Квартальник хисторичны», Львов, 1890).

Не нашла успеха и работа Пекосинского «Крестьянство в эпоху Пястов» (Краков, 1896), в которой он рассмотрел историю заселения Польши на основе своей гипотезы о вторжении. Против такого подхода выступил, в частности, Бальцер в диссертации «Пересмотр понятий о первобытных поселениях в Польше» («Квартальник хисторичны», 1898). Но еще более остро отреагировал Буяк⁴⁶⁶ в труде «Исследование заселения Польши», часть 1 (Дневник исторического факультета Академии, 1905), в котором рассмотрел развитие крестьянства на фоне экономических отношений. Глубокое исследование по данному вопросу провел и Кароль Потканьский. Однако результаты этого исследования были опубликованы уже после его смерти (Краков, 1922).

К детальным исследованиям обратилось и молодое поколение историков. Так, Улановский, Потканьский, Станислав Закшевский, Владислав Семкович, Шелонговский, Рыбарский, Гродецкий, Зыгмунт Войцеховский, Тыменецкий и Арнольд в целом ряде работ исследовали историю основания отдельных епископств и монастырей, некоторых дворянских родов, возникновения «гродов» и т. д. При этом им удалось выявить и проверить многие факты, исправить немало заблуждений, но общая конструкция развития общества в том виде, в каком она была представлена, провалилась.

Попытку детального исследования польской истории предпринял в основном Казимеж Тыменецкий⁴⁶⁷ в своей книге «Творческие процессы формирования польского общества в Средние века» (Варшава, 1921) и в нескольких трактатах. Однако при этом он использовал методы, не выдерживающие строгой критики. Не выдерживают ее также ни однобокий показ развития социальных классов на основе владения землей без учета не менее важных других факторов, ни обобщения исключительных фактов, размывавших контуры отдельных государств, ни перенос социальных отношений Мазовии XV века на гораздо более ранние отношения между Великой и Малой Польшей, развивавшихся в разных условиях, ни перенос на наши первобытные условия далеких от аналогии отношений между Западной и Южной Европой.

А вот реконструкция истории развития Польши у Станислава Арнольда получилась гораздо лучше, правда, применительно только к одному социальному классу. Его труд под названием «Польские магнаты в XI и XII веках и экономико-социальные основы их власти» был напечатан в историческом научном журнале «Пшеглонд Хисторичны» (Варшава, 1925).

Несмотря на большое количество работ и все усилия историков, перед нами по-прежнему стоит много нерешенных и даже непоставленных вопросов.

К таким вопросам относятся:

определение границы между рабами и свободным населением в церковных и частных правах;

выяснение, на какой срок и в каком объеме свободные люди освобождались от податей, если общественное бремя распространялось на оба этих слоя;

каково было значение освобождения от этого бремени в XIII веке до его окончательного снижения в привилегии 1374 года и в дальнейшем.

Остается также нерешенным вопрос, состояла ли основная группа крестьян в первоначальной Польше (кроме рабов) из свободных владельцев мелких индивидуальных хозяйств (так называемых бар), которые с течением времени теряли свое имущество и в значительной части переходили в положение подданных церкви? Или же, наоборот, этот главный слой населения, не имея собственности на землю, трудился на полях, являвшихся собственностью монарха, который в любое время мог снять своих подданных с их насиженных мест, передать их кому-либо или назначить для удовлетворения личных нужд, отписывая их повинности церкви?

А ведь от решения этих вопросов во многом зависит изложение и оценка известных фактов политической истории. Ее развитие должно выглядеть иначе, если выяснится, что в основе исторического процесса лежит постепенный упадок собственности на землю самого многочисленного слоя населения края. И совсем по-другому должен быть представлен этот процесс, если он был основан на освобождении от полной зависимости от правителя и направлен на достижение личной свободы и индивидуальной арендной собственности в самоуправляющихся общинах.

Иначе должно выглядеть и представление многих событий, а также исторических личностей, если в начале эпохи уже существовала земельная аристократия, основанная на наследственных латифундиях. Если же эта аристократия медленно формировалась только за счет даров монархов, то описание истории должно быть другим.

Большим недостатком в описании нашей первоначальной истории является отсутствие отдельных исследований по истории наших областей – Силезии, Померании и полабских племен. Исследований, которые органично связывали бы их развитие с историей Польши.

Кроме названных, среди трудов, относящихся к рассмотрению данного периода, следует также отметить:

• Е. Сенявский. «История северо-западных славян», издание второе, Познань, 1920;

• Г. Грюцхаген. «История Силезии», Гота, 1884;

• Брайтенбах. «Земля Лебуса⁴⁶⁸ под Пястами», Фюрстенвальд, 1890;

• Ст. Куйот. «История Прусского королевства», часть первая до 1309 года (Ежегодники научного общества в Торуне, 1913 и 1914);

• Ф. Дуда. «Территориальное развитие польского Поморья, XI–XIII столетия», Краков, 1909;

• К. Ломайер. «История Восточной и Западной Пруссии», Гота, 1880.

Обзор обширной литературы по теме этой главы открывается и заканчивается на трудах Станислава Закревского:

«Мешко I как строитель польского государства», Варшава, 1921;

«Болеслав Храбрый-Великий», Львов, 1925.

Кроме того, следует назвать работы:

• Владислав Семкович:

«Географические основы Польши при Болеславе Храбром», Краков, 1925;

• Францишек Пекосинский:

«Аль-Бакри⁴⁶⁹ о поляках», издание исторического факультета Академии, 1900.

Кроме набросков Войцеховского, некоторые из которых относятся к теме данной главы, можно выделить ряд работ:

• Анатоль Левицкий (1841–1899):

«Мешко II» (Дневник исторического факультета Академии, 1876);

«Вратислав II⁴⁷⁰ как польский король» (Пшемысль, 1876).

• Станислав Смолка:

«Предание о монахе Казимире» (Дневник исторического факультета Академии, 1877).

• Тадеуш Войцеховский:

«О монахе Казимире» (Дневник Академии, 1881).

• Станислав Кентшинский (1878–1950):

«Казимир I Восстановитель» (Дневник исторического факультета Академии, 1899).

О смерти святого Станислава было написано множество трудов, результаты исследований которых мы приведем ниже.

Правлению Кривоустого в последнее время никто не посвятил отдельной монографии. Поэтому мы вынуждены ограничиться лишь одной главой политической истории в Энциклопедии, написанной Закревским. А вот вопрос о завещании Кривоустого, наоборот, вызвал обширную полемику в научной литературе 1870–1881 годов. Однако эта дискуссия желаемых результатов не дала. На широкое обсуждение его вынес Бальцер в труде о престолонаследии в Польше (Дневник исторического факультета Академии, 1897) и углубил Войцеховский в X историческом очерке («Квартальник хисторичны», 1917).

Этот период истории Польши разработан в труде Станислава Смолки «Мешко Старый и его время», Варшава, 1881.

Кроме того, важные вопросы были рассмотрены также в трудах:

• Станислав Закревский:

«Владислав II» с особым исследованием Статута Болеслава Кривоустого (Дневник исторического факультета Академии, 1904).

• Владислав Абрахам:

«Ленчицкий съезд 1180 года⁴⁷¹» («Квартальник хисторичны», 1889).

• Станислав Смолка. «Генрих Бородатый», Львов, 1872.

• Освальд Бальцер. «Борьба за краковский престол в 1202–1210 годах» (Дневник исторического факультета Академии, 1894).

• Владислав Абрахам. «Первые церковно-политические распри» (Дневник исторического факультета Академии, 1895).

• К. Кротоский. «Борьба за краковский трон в 1228 году» («Пшеглонд Повшехны», Краков, 1895).

• Адам Клодзинский. «Отношения между Тонконогим и Одоничем⁴⁷² в 1202–1231 годах» (Памятная книга студентов Ягеллонского университета, Краков, 1900).

• Войцех Кентшиньский. «О призвании крестоносцев князем Конрадом» (Дневник исторического факультета Академии, 1903).

• М. Лодынский:

«Аббат Готфрид и епископ Христиан» («Квартальник хисторичны», 24-й том);

«Политика Генриха Бородатого и его сына в 1232–1241 годах» («Пшеглонд Хисторичны», 14-й том);

«Отношения в Сандомире в 1234–1239 годах» («Квартальник хисторичны», 1911).

• Станислав Закревский. «Пожалования прусскому епископу Христиану в 1221–1224 годах» (Дневник исторического факультета Академии, 1902).

• Станислав Захоровский. «История первой половины XIII века» (Дневник исторического факультета Академии, 1921).

• Бронислав Влодарский:

«Об участии Польши в крестовом походе Андраша II⁴⁷³ в 1217 году» («Квартальник хисторичны», 1924);

«Политика Лешека Белого в отношении Руси», Львов, 1925.

К вопросу о нападении татар относится также исторический очерк Шайнохи под названием «Дорога хана Бату» (Очерки истории, Львов, 1854); труд Г. Штракоша-Гроссманна «Нападения монголов на Центральную Европу в 1241 и 1242 годах» (Инсбрук, 1893), а также научные работы Александра Улановского «Об участии тамплиеров в битве под Легницей» и «О нескольких малозначительных источниках по истории первого набега татар» (Дневник исторического факультета Академии, 1884) и «Второе нападение татар на Польшу» (там же, 1885).

Этот период на всем его протяжении лучше всех отобразил немецкий историк Роупелл Яков Каро (1835–1904) в своем труде «История Польши», 2-й том, 1860, 3-й том, 1869, 4-й том, 1875, 5-й том, 1886. Однако этот талантливый труд полон анахронизмов и ныне потерял свою актуальность.

Новые историки постарались прежде всего опубликовать источники, пылившиеся до этого в архивах, и осуществили данную работу так, что не известных ранее осталось относительно немного. Поэтому больше нет необходимости прибегать к гипотезам, использовавшимся при рассмотрении истории первого периода. Многочисленные монографии, которые будут приведены при рассмотрении литературы последующих глав, основаны на первоисточниках. Первыми их написали Шуйский и Смолка, затем работу продолжили Левицкий и Прохаска⁴⁷⁴, а потом Кохановский, Папе⁴⁷⁵, Халецкий⁴⁷⁶ и Домбковский⁴⁷⁷. В результате политическая история этого периода, возможно, известна лучше, чем история настоящего времени.

Спорным в изучении этого периода стал вопрос о сращивании уделов и построении нового государства. Так, Станислав Кутшеба в труде «История польского государства» (Краков, 1905), отстаивая тезис о том, что Польша достигла государственного единства только во время правления Людвика Венгерского и благодаря Кошицкой привилегии 1374 года, отрицал важность работы в этом направлении, проделанной Локетеком⁴⁷⁸ и Казимиром Великим⁴⁷⁹. Он считал объединение их уделов личным делом этих князей и представил князя Пшемыслава лишь как короля Великой Польши, а коронацию Локетека и Казимира распространил только на территории, которые они действительно объединили.

С этой точкой зрения согласился Станислав Кентшинский, который подробно изложил ее в трудах «О королевстве Великой Польши» («Пшеглонд Хисторичны», Варшава, 1909) и «Записи Казимира Великого для Казимира Богуславовича» («Пшеглонд Хисторичны», 1912).

Однако против такого подхода выступил Освальд Бальцер в работе «Польское королевство в 1295–1370 годах» (в трех томах, Варшава, 1919 и 1920). Он доказал, что уже во второй половине XIII века наблюдалось сильное стремление слияния уделов в единое государство, выражением чего явилась коронация, и что коронации, начиная с Пшемыслава, охватывали всю Польшу и преследовали цель объединения всех ее районов. Таким образом, отмечал Бальцер, Кошицкая привилегия 1374 года была лишь следствием уже единого государства, созданного при Локетеке и Казимире Великом. Людовик же Венгерский ничего к их трудам не только не добавил, но, наоборот, ослабил их достижения.

Исследование польского законодательства XI и X веков, осуществленное такими правоведами, как Антоний Зигмунд Хелц, Ромуальд Хубе, Пекосинский, Бобжиньски, Улановский, Кутшеба и Клодзиньский, преследовало цель воссоздать первоначальный текст статутов Казимира Великого⁴⁸⁰, Вартского статута⁴⁸¹ и Нешавских привилегий⁴⁸², оригиналы которых до нас не дошли, и изложить историю их возникновения.

Содержание законодательства в своих ценных трудах «Польское право в XIII веке» (Варшава, 1874), «Польское право в XIV веке. Законодательство Казимира Великого» (Варшава, 1881), а также «Польское право в XIV веке. Судебные решения и их практика в конце XIV века» (Варшава, 1886) рассмотрел Ромуальд Хубе. Однако он не акцентировал внимание на том, в чем именно заключались реформы Казимира Великого.

Истоки польского парламентаризма разработали:

• Адольф Павинский. «Земские сеймики 1374–1505 годов» (Варшава, 1895).

• А. Рембовский. «Конфедерация и сеймики» (Варшава, 1896).

• Антони Прохаска. «Генезис и развитие польского парламентаризма до первых Ягеллонов» (Дневник исторического факультета Академии, 1899).

• Францишек Пекосинский. «Вече, сеймики, сеймы и земские привилегии в средневековой Польше» (Дневник исторического факультета Академии, 1900).

• Генрих Ходыницкий. «Сеймики русских земель в XV веке» (Исследования истории русского права, Львов, 1906).

• Станислав Захоровский. «Коллоквиумы в Польше в XII–XIV веках» (Исследования истории церковного и польского права, Краков, 1916).

Вопросы создания должностей рассмотрел Кутшеба в трудах:

«Старосты. Их происхождение и развитие до конца XIV века» (Дневник исторического факультета Академии, 1903);

«Королевские и придворные должности в Польше, их происхождение и развитие до 1504 года» (Львов, 1903);

«Земские и городские суды в Средних веках» (Дневник исторического факультета Академии, 1901 и 1902).

История Литвы на основе специального исследования источников до этого момента нами не рассматривалась. Из новейших трудов по данной теме следует назвать:

• Юлий Латковский. «Миндовг» (Дневник исторического факультета Академии, Краков, 1902).

• Станислав Смолка. «Кейстут и Ягайло» (Дневник филиала исторического факультета Академии, 1888).

• М. Лубавский. «Очерк истории литовско-русского государства до Люблинской унии включительно» (Москва, 1910) и обширное обсуждение этой книги Прохаской в труде «Новый взгляд на устроение древней Литвы» («Пшеглонд Хисторичны», Варшава, 1912).

• Станислав Зайончковский. «Изучение истории Жмуди XIII века» (архив Львовского научного общества, Львов, 1925).

На тему унии (объединения) Польши и Литвы имеется достаточно обширная литература, из которой следует выделить:

• «Польша и Литва в исторических отношениях» (содержит труды Абрахама, ксендза Фиялки и Кутшебы, Краков, 1919).

• Оскар Халецкий. «История ягеллонской унии» (1-й том, «Средневековье», Краков, 1919).

• В. Чермак:

«Литовский парламентаризм до литовской унии» (Академический справочник, 1901);

«К вопросу о равноправии раскольников и католиков в Литве в 1432–1563 годах» (Дневник исторического факультета Академии, 1903).

• Казимир Ходыницкий. «Генезис равноправия раскольников в Великом княжестве Литовском» («Пшеглонд Хисторичны», Варшава, 1919–1920).

• Освальд Бальцер. «Новые взгляды на сущность государственно-правовых отношений Польши и Литвы в ягеллонском Средневековье» (Доклад научного общества, Львов, 1922).

История церкви данного периода на основании источников еще не написана. Однако следует обратить внимание на следующие труды:

• Стослав Лагуна. «Два выбора Польши XIII века» («Атенеум», Варшава, 1878).

• Владислав Абрахам. «Возникновение организации латинской церкви на Руси» (1-й том, Львов, 1904).

• Ксендз Ян Фиялка:

«Средневековое синодальное законодательство польских епископов. Быт и обычаи духовенства» (Дневник исторического факультета Академии, 1894);

«Христианизация Литвы Польшей и сохранение в ней народного языка» (Краков, 1914).

Много работ польских и немецких ученых посвящено немецкой колонизации и переводу деревни на германское право. Однако среди исследований, посвященных социальным отношениям и приведенных нами в литературе предыдущего периода, этот вопрос не рассматривался. Поэтому следует перечислить такие труды, как:

• Казимир Крамарчик. «Тяжбы городского и сельского населения в Польше на основании немецких законов в XIII и XIV веках» («Пшеглонд Хисторичны», Варшава, 1910).

• Казимир Тыменецкий. «Немецкое право в социальном развитии польского села» («Квартальник хисторичны», Львов, 1923).

• Теодор Тыц. «Начало сельской колонизации на основе немецкого права в Великой Польше в 1200–1333 годах» (Познань, 1924). Здесь приводятся последние результаты исследований по данному вопросу и соответствующая литература.

Критикуя книгу немецкого автора Кайнделя «История немцев в карпатских странах» (1-й том, Гота, 1907) и обращая внимание на переоценку последствий немецкой колонизации, Освальд Бальцер в работе «Немцы в Польше» («Квартальник хисторичны», Львов, 1911) в то же время занизил значение процесса колонизации, которая, заложив основы для возникновения городов, на самом деле сыграла большую роль во внутренней истории Польши.

Помимо труда Тименецкого «Творческие процессы» (Варшава, 1921), вопрос о происхождении городов рассмотрен в работах:

• Оскар Ланге. «Расположение городов Великой Польши в соответствии с немецким законодательством в Средние века» (Львов, 1925).

• Кароль Малечиньский. «Самые старые ярмарки в Польше и их положение в отношении городов до колонизации по немецким законам» (Львов, 1926).

Однако мы до сих пор не знаем истории городов и их организации, хотя это не принижает значения труда Пекосинского и Шуйского «Старый Краков» (Краков, 1901), дополненного работой Станислава Эштрайхера «Краков и Магдебург» (Книга в честь Болеслава Улановского, Краков, 1911).

Реформы Казимира Великого относительно организации высших судов в свете немецкого права рассмотрены в более ранних трудах Бобжиньского и Пекосинского (Дневник исторического факультета Академии, 1875 и 1884).

Исследования торговой деятельности городов, которые до этого были осуществлены только в труде Теодора Хирша «История развития торговли и ремесел в Гданьске при господстве германского ордена» (Лейпциг, 1858), продолжили:

• Кутшеба. «Торговая деятельность Кракова в Средние века» (Дневник исторического факультета Академии, Краков, 1903).

• Ян Пташник. «История торговли и купечества в Кракове» (Краковский ежегодник, 1910).

Этот обзор литературы средневекового периода следует завершить названием труда Казимира Моравского «История Ягеллонского университета», в 2 томах (Краков, 1910), который заметно обогатил наши знания по вопросам организации школ и образования в Средних веках.

В дополнение к исследованиям, упомянутым выше в перечне литературы, относящейся к данному периоду, следует назвать работу А. Семковича «Борьба за монархию в 1288–1294 годах» («Квартальник хисторичны», Львов), а также труд Я. Донбровского «Времена Локетека», часть 1-я (Дневник исторического факультета Академии, Краков, 1916).

Правление Владислава I Локетека описал в энциклопедии Захоровский, а правление Казимира III Великого – Халецкий. При этом Халецкий выявил в политике Казимира III Великого ряд деталей, которые противоречат принятым до настоящего времени основным ее характеристикам, приведенным Шуйским в работе «Характеристики Казимира Великого» («Научный путеводитель», Львов, 1876, а также в коллективных трудах). Однако прежние подходы к описанию времени правления Казимира у него остались без изменения.

Кроме того, следует выделить следующие работы:

• Владислав Абрахам:

«Дело Мускаты» (Издание исторического факультета Академии, 1894);

«Позиция папской курии в отношении коронации Локетека» (Львов, 1900).

• Ян Кохановский. «Казимир Великий» (Варшава, 1900).

• Е. Длугопольский. «Восстание войта Альберта» («Краковский ежегодник», 7-й том), завершающий обширную литературу по данному вопросу.

• Кароль Потканьский:

«Борьба за Познань в 1307–1312 годах» (Издание исторического факультета Академии, 1899);

«Захват Великой Польши в 1313 и 1314 годах» (Издание исторического факультета Академии, 1905).

• Адам Клодзинский. «Владислав Локетек и Габсбурги в 1300–1332 годах» (Издание исторического факультета Академии, 1916).

• Генрих Пашкевич:

«Русская политика Казимира Великого» (Варшава, 1925);

«К вопросу о покорении Мазовии Казимиром Великим» («Пшеглонд Хисторичны», Варшава, 1924).

• Станислав Закшевский. «Влияние событий на Руси на польское государство» («Пшеглонд Хисторичны», Варшава, 1923).

После Шайнохи с его известным трудом «Ядвига и Ягайло» (Львов, 1855) этой главой нашей истории занимались несколько историков. Из их работ следует выделить:

• Юзеф Шуйский:

«Людовик Венгерский и междуцарствие после его смерти»;

«Еще раз об избрании в эпоху Ягеллонов» (Рассказы II, Варшава, 1882).

• Ян Домбровский:

«Елизавета Локетековна» (Издание исторического факультета Академии, Краков, 1914);

«Последние годы Людовика» (Краков, 1918).

Он также редактировал текст в Энциклопедии, посвященный правлению Людовика.

• Антони Прохаска. «Король Владислав Ягелло» (в 2 томах, Краков, 1908). Этот основанный на источниках основательный труд местами грешит заметным односторонним подходом.

• Станислав Смолка:

«1386 год. К пятивековому юбилею» (Краков, 1886).

Он также редактировал текст в Энциклопедии, посвященный правлению Ягелло.

К теме этой главы также относятся исторические труды по истории объединения с Литвой, которые упоминаются по мере изложения данного раздела.

Кроме того, следует назвать:

• Освальд Бальцер. «Городельская уния» (Краков, 1913).

• Антони Прохаска:

«Причины критики истории унии» (Издание исторического факультета Академии, 1896);

«Стремление к церковной унии при Ягайло» («Пшеглонд Повшехны», Краков, 1896);

«Подолье – вотчина короны» (Издание исторического факультета Академии).

• Анатоль Левицкий. «Вопросы церковной унии при Ягайло» («Квартальник хисторичны», 1897).

• Н.А. Максимейко. «Сеймы Литовско-Русского государства до Люблинской унии 1569 года» (Харьков, 1902).

Из новых исследований следует назвать:

• Кароль Потканьский:

«Вопросы реституции. 1374 и 1381 годы» (Издание исторического факультета Академии, 1900 и 1902).

• Тадеуш Сильницкий. «Право избрания королей в ягеллонскую эпоху» (Изучение истории польского права, 5-й том, Львов).

• Станислав Кетшиньский. «Записка Казимира Великого для Казимира Богуславовича» («Пшеглонд Хисторичны», Варшава, 1911).

• Александр Человский. «Валашские вопросы в Польше до 1412 года» («Квартальник хисторичны», Львов, 1891).

Неоценимым источником для изучения исторических событий XV века является история в изложении Длугоша. Однако представление им политики покровителя Польши Олесницкого является в немалой степени предвзятым. Поэтому современной науке пришлось немало потрудиться, чтобы исправить этот изъян и правдиво представить данную главу нашей истории. Результаты такого труда в энциклопедии относительно правления Ягелло изложил Смолка, а правления Варненчика⁴⁸³ – Папе.

Участию поляков в чешских делах и гуситскому движению в Польше посвящены многочисленные труды Смолки, Прохаски и Левицкого. Здесь мы упомянем только работы последнего – «Брестская привилегия 1425 года» (Издание исторического факультета Академии, 1889) и «Король Сигизмунд Люксембургский⁴⁸⁴ и Польша в 1420–1436 годах» («Квартальник хисторичны», Львов, 1896).

Правление Варненчика исследовано в трудах:

• Ян Домбровский:

«Владислав Ягеллончик в Венгрии в 1440–1444 годах» (Исторические издания Варшавского научного общества, Варшава, 1922).

• Антони Прохаска:

«В защиту общества. Исследования истории Владислава Варненчика» («Квартальник хисторичны», Львов, 1901);

«Критические замечания о фиаско Варненчика» (Издание исторического факультета Академии, 1900).

Вопросы литовско-русских отношений тех лет фундаментально исследовали:

• Анатоль Левицкий:

«Восстание Свидригайло» (Издание исторического факультета Академии, 1892).

• Богдан Барвинский:

«Сигизмунд Кейстутович⁴⁸⁵» (Жолква, 1905).

Эти исследования дополняют работы:

• Виктор Чермак:

«Вопросы равноправия раскольников и католиков в Литве в 1432–1563 годах» (Издание исторического факультета Академии, 1903).

• Казимир Ходыницкий:

«Отношение Речи Посполитой к греко-восточному вероисповеданию» («Пшеглонд Хисторичны», Варшава, 1921).

История несостоявшейся коронации Витовта в качестве короля Литвы в новом свете была представлена в труде:

• Людвик Коланковский⁴⁸⁶:

«О литовской короне» («Квартальник хисторичны», Львов, 1926).

Важный вопрос для всего дальнейшего социального развития Польши о скупке имущества солтысов, утвержденной в Вартовском статуте 1423 года, осветили Ян Рутковский (в трудах Исторической комиссии Познаньского общества друзей наук, 1921) и Казимир Добровольский («Квартальник хисторичны», Львов, 1924).

Спор между духовенством и шляхтой по поводу десятины рассмотрен в трудах:

• Болеслав Улановский:

«Лаудум Вартенсе»;

«Съезды в Петркуве в 1406 и 1407 годах и их решения» (Издание исторического факультета Академии, 1888).

Участие поляков в Констанцском соборе и выступления Павла Влодковица отражены и оценены в работах:

• Антони Прохаска:

«На соборе в Констанце» (Издание исторического факультета Академии, 1898).

• Казимир Тименецкий:

«Мораль в межгосударственных отношениях во взглядах Павла Влодковица» («Пшеглонд Хисторичны», Варшава, 1919–1920).

Не утратила значения также работа Антония Малецкого «Страницы истории Краковского университета» (в свете Базельского собора) (Издание исторического факультета Академии, 1874). И наконец, следует назвать труд Линниченко⁴⁸⁷ «Черты из истории сословий в Юго-Западной Руси XIV и XV веков» (Москва, 1894) и рецензию на эту книгу Прохаски (в «Квартальнике хисторичном», Львов, 1896).

Правление Казимира Ягеллончика было удачно представлено в Энциклопедии Фридериком Папе, а также в его труде «Польша на рубеже Средних веков, 1-й том, 1480–1492 годы» (Краков, 1903). Сюда же следует отнести работы:

• Оскар Халецкий:

«Последние годы Свидригайло» (Краков, 1915).

• Адриан Копыстянский:

«Князь Михаил Сигизмундович» («Квартальник хисторичны», Львов, 1906).

• Анатоль Левицкий:

«Флорентийская уния в Польше» (Издание исторического факультета Академии, 1899).

• Антони Прохаска:

«Характеристика Казимира Ягеллончика» («Научный справочник», Львов, 1904).

Однако правление Казимира Ягеллончика представлено в этом труде односторонне и ошибочно (см. рецензию Папе в «Квартальнике хисторичном», Львов, 1904).

«Львовская конфедерация 1464 года» («Квартальник хисторичны», Львов, 1892).

• Ян Фридберг:

«Спор между Польшей и Римом во время Тринадцатилетней войны» («Квартальник хисторичны», Львов, 1910).

Внутреннему перелому, который произошел в этот период нашей истории, посвящены многочисленные работы. Некоторые из них вращаются вокруг развития польского сейма, и о них мы уже сообщили в литературе предыдущего периода. Нешавское законодательство представил и разъяснил Бобжиньский (Краков, 1873), а также Хубе (Варшава, 1875).

Другие работы вращаются вокруг трактата Остророга⁴⁸⁸ «Докладная записка об упорядочении республики», о чем писали Бандтке в 1831 году, Вегнер в 1858 году, Бобжиньский в 1877 году, Каро в 1882 году, Бобжиньский, Павиньский, Свежавский, Рембовский и Лисицкий в 1884 году, Тарновский в 1886 году, Матецкий в 1887 году, Павиньский, Рембовский, Иленицкий и Вежбовский в 1891 году, Прохаска в 1893 и 1899 годах, а также Пташицкий в 1912 году, не считая рецензий на эти труды и отрывков в общих разделах истории польской литературы. Однако, несмотря на такое большое количество исследований, нельзя сказать, что суть «Мемориала» (докладной записки) Остророга прояснилась, так как осталась невыясненной точная дата его создания, которая относится к промежутку между 1455 и 1477 годами, и отсутствует его толкование в свете отношений того времени.

Основной вопрос о нарушении привилегий Казимиром Ягеллончиком изложен в труде:

• А. Оганович:

«Государственные повинности духовенства в Польше во второй половине XV и начале XVI веков» (Исследование истории польского права. Львов, 1911).

Вопросы воинской повинности исследованы в труде:

• Ян Фридберг:

«Народное ополчение в Великой Польше во второй половине XV века» (Львов, 1910).

Характеристика великого польского историка была дана в книге Бобжиньского и Смолки «Ян Длугош, его жизнь и положение в литературе» (Краков, 1893).

Наша новая история исследована лучше, чем история средневековой Польши, поскольку с того времени до нас дошло неизмеримо больше первоисточников. Однако опубликована из них лишь малая часть. Большая же часть сокрыта в архивах. Причем наиболее важные из этих документов ученым доступны так и не были.

Тем не менее появилось достаточно много монографий, описывающих историю первых лет, среди которых немало выдающихся. Достаточно назвать хотя бы труды Калинки⁴⁸⁹, Закшевского⁴⁹⁰, Кубала⁴⁹¹, Корзона⁴⁹², Дембинского⁴⁹³, Финкеля⁴⁹⁴ и Аскенази⁴⁹⁵. Однако они ясно дают почувствовать существующие пробелы в отражении событий тех лет. Поэтому предпринятые ими попытки представить в полном объеме рассматриваемый нами период или собрать воедино касающиеся его исторические сведения так и остаются не более чем пробой, которая говорит о необходимости продолжения исследований и уточнения деталей.

Об общей истории того времени у нас долго имелся только один свободный от тенденциозного подхода труд, который опирался на достоверные источники. Такой работой была «История Польши» Юзефа Шуйского⁴⁹⁶, изданная в четырех томах в 1861–1866 годах, которая от тома к тому становилась все лучше. Ее заменил второй том «Политической истории Польши», опубликованный в «Энциклопедии» в 1923 году, который, однако, охватывает период только до 1775 года и является менее удачным, чем первый том.

Из множества современных трудов, посвященных рассмотрению данного периода, на первом месте заслуженно находится история литературы, изложенная целым рядом талантливых и основательных исследователей в монографиях, всесторонне освещающих процесс ее развития. В частности, в 21-м и 22-м томах польской «Энциклопедии» опубликован обобщенный труд «История художественной литературы в Польше» (Краков, 1918).

Такого нельзя пока сказать ни об истории государственного строительства, ни о самой истории государства. К рассматриваемому периоду относятся только отрывки в имеющихся книгах Кутшебы⁴⁹⁷ («Очерк истории государственного устройства Польши», Львов, 1925) и Рутковского⁴⁹⁸ («Очерк об экономической истории Польши», Познань, 1923), свидетельствующие о том, сколь много еще предстоит исследовать в этом вопросе.

Во многих трудах, упомянутых ниже, мы даже не найдем выяснения тех неопределенностей, о наличии которых позволяет говорить «Волумина легум»⁴⁹⁹. При этом наиболее сильно тормозит дело изучения нашей общей истории отсутствие скрупулезной обработки финансовых документов и источников по развитию государственной политики.

Было бы также целесообразно обработать отдельные материалы государственных, финансовых, а также хозяйственных учреждений на протяжении всего их развития в течение трех столетий. Хорошим примером в этом отношении служит весьма ценный труд Павинского⁵⁰⁰ «Правление сеймиков» (Варшава, 1888).

Кроме того, следует упомянуть работу Александра Рембовского⁵⁰¹ «Конфедерация и мятеж» (1-е издание, Варшава, 1883; 2-е издание, Варшава, 1886), где собрано большое количество исторического материала. Однако и в ней ясной картины ему создать не удалось.

Данной проблемой занимался и Бальцер⁵⁰² в работе «Скарбателлат⁵⁰³ в организации польского шляхетства» (Краков, 1911), хотя эта тематика и не являлась в ней главной.

Очень трудной оказалась данная проблематика и для Владислава Конопчинского⁵⁰⁴, который решился осветить ее в труде «Свободное вето»⁵⁰⁵ (Краков, 1918).

Кроме того, следует назвать Адама Шелонговского⁵⁰⁶, рассмотревшего некоторые вопросы в их историческом развитии в трудах «Усиление польского государства в XV и XVI столетиях на переломе Средних веков и Новой истории» (Львов, 1909) и «Борьба за Прибалтику» (Львов, 1904). Весьма поучительным является также исследование Станислава Кота⁵⁰⁷ «Польская Речь Посполитая в западной политической литературе» (Краков, 1919).

Правление Ольбрахта и Александра приходится на переломные годы между средневековой Польшей и ее новой историей и поэтому может относиться как к первой, так и ко второй. В 1493 году как результат предшествующего развития в Польше уже существовал сейм⁵⁰⁸, состоявший из палаты депутатов и сената, и это устроение было закреплено в уставе 1505 года.

Новый взгляд на этот раздел нашего внутреннего развития на основе ранее неизвестных рукописных первоисточников дает работа Бобжиньского «Польские сеймы при Ольбрахте и Александре» (журнал «Атенеум», Варшава, 1876), которая показывает, что Ольбрахт и Александр правили с помощью шляхты наперекор магнатам. С таким научным выводом в принципе согласен Шуйский, что нашло свое отражение в его лекциях «Возрождение и Реформация» (Краков, 1880). Однако в них он представляет устав 1505 года лишь как корректировку монархической власти и не признает политической зрелости шляхты.

В то же время против вывода Бобжиньского выступил Павинский в труде «Земские сеймики в 1374–1506 годах» (Варшава, 1895). В нем он, не замечая противоречия в устремлениях магнатов и общей массы шляхты, утверждает, что оба этих элемента действовали в полном согласии друг с другом и в результате добились от королей уставов 1496 и 1505 годов, которые затвердили политический и социальный перевес шляхты.

А вот Кутшеба вопреки всем этим выводам в своей работе «Очерк истории польского строя» в уставе 1506 года видит лишь констатацию сложившегося порядка вещей, что дало возможность Бальцеру прийти к опрометчивому утверждению о том, что этот устав имеет огромное значение (журнал «Квартальник хисторичны», Львов, 1906 и 1907).

При подготовке книги «Избрание Сигизмунда I» (Краков, 1910) Людвик Финкель более глубоко вник в первоисточники и благодаря этому отобразил ту борьбу, какая при правлении старших братьев Сигизмунда сложилась между королем, магнатами и шляхтой, а также между польскими и литовскими магнатами, точнее, внутри самого этого слоя.

Данные исследования использовал Папе в написании политической истории для «Энциклопедии» (Краков, 1923).

Деятельность польского государственного финансового ведомства при Александре Ягеллончике описал Ян Рутковский («Квартальник хисторичны», 1909).

Правление Сигизмунда I Старого не освещено ни одним историком из числа трех наших исторических школ. В семидесятых и восьмидесятых годах XIX века многие исследователи занимались дипломатическими отношениями времен Сигизмунда I, изучая их на основании опубликованного тогда нового сборника дипломатических документов того времени, так называемого «Акта Томициана» (их подборку осуществил Станислав Гурский⁵⁰⁹ по поручению коронного подканцлера Томицкого) и собственных архивных изысканий. В частности, этим занимались Ксаверий Лиске⁵¹⁰, Станислав Смолка⁵¹¹, Александр Хиршберг⁵¹², Станислав Лукас⁵¹³, Людвик Финкель, Антони Лоркевич, Ежи Мучельский, Станислав Варнка и Казимир Пуласки.

Историю правления Сигизмунда и его сына Сигизмунда Августа как продолжение истории, отображенной Ропелем и Каром в труде «Новая история Польши. Первый том. Два последних Ягеллона» (Гота, 1915), написал только Е. Цивир.

В оценке же политики Сигизмунда польские историки разделились на два лагеря. Одни, оценивая ее результаты с более глубокой политической точки зрения, эту политику одобрили, а другие осудили. Причем Калинка раскритиковал только его внешнюю политику, написав буквально следующее: «Он оставил Чехию и Венгрию, чтобы развязать себе руки против Москвы, а сам пренебрег Москвой, чтобы покончить с тевтонами, но и это дело закончил неудачно, самым опасным для Польши образом». В свою очередь, Шуйский в лекциях «Возрождение и Реформация» (Краков, 1880) и в коллективных трудах решительно осудил Сигизмунда за Венский конгресс и за секуляризацию⁵¹⁴, взваливая половину вины на шляхту и заявляя при этом, что «от короля можно требовать, чтобы он сделал что-либо из готовых к этому элементов, но из неготовых – трудно». Лукас в тогдашней дипломатии отмечает полнейшее отсутствие руководящей мысли, а Финкель в брошюре «Политика последних Ягеллонов» (Краков, 1909), проведя углубленные исследования, отмечает, что задачей политики Сигизмунда в соответствии с его характером являлось сохранение мира, что и объясняет ее неудачи.

Разобраться в политике Сигизмунда попытался Людвик Колянковский⁵¹⁵ в трудах «Польские вопросы в Ватикане в период религиозной революции в Германии» («Квартальник хисторичны», 1908) и «Политика последних Ягеллонов» («Квартальник хисторичны», 1901).

Другие авторы, такие как Лиске и Хиршберг, оценивают политику Сигизмунда с точки зрения того времени с учетом сопровождавших ее трудностей, с какими королю приходилось бороться. Дальше всех в этом направлении продвинулся Оскар Халецкий⁵¹⁶ в «Политической истории», опубликованной в «Энциклопедии». Причем его восхваление Сигизмунда скорее похоже на «погребальную молитву», чем на изложение истории.

Впрочем, исследования того периода нашей истории больше касаются биографий различных выдающихся личностей. Так, Адольф Павинский опубликовал труд под названием «Молодые годы Сигизмунда Старого» (Варшава, 1893).

Среди более ранних работ выделяются:

диссертация Винцента Закжевского⁵¹⁷ «Семейство Ласких в XVI веке» (журнал «Атенеум», Варшава, 1881), в которой описана сильная личность канцлера и примаса Яна Лаского, а затем деятельность его сыновей на фоне событий XVI столетия, в том числе и главного реформатора того времени Яна-младшего;

труд Александра Пшездецкого⁵¹⁸ «Польские Ягеллоны в XVI веке» (Краков, 1868–1878), содержащий весьма ценные сведения о тогдашних обычаях;

работа Даровского «Бона Сфорца», рассматривающая, правда весьма фрагментарно, ее деятельность по воспитанию королевских детей;

труд Казимира Пулавского⁵¹⁹ «Бережливость королевской воспитательницы» (Варшавская библиотека, 1878), который был написан несколько ранее и тоже посвящен Боне.

Жизнеописанию различных выдающихся деятелей посвящены также работы:

Владислава Богатыньского (Краков, 1914) – гетману Тарковскому⁵²⁰;

Казимира Хартлеба (Львов, 1917) – Яну Оцескому⁵²¹;

Фердинанда Бостела «Последний князь Мазовецкий» («Квартальник хисторичны», 1892).

Однако внутреннее развитие Польши во времена Сигизмунда Старого рассмотрено еще очень слабо. Поэтому особенно ценной является работа Людвика Колянковского «Избрание Сигизмунда Августа» («Квартальник хисторичны», 1905) и «Сигизмунд Август – великий князь Литовский до 1548 года» (Львов, 1913).

В самом важном вопросе, определявшем также внешнюю политику, мы ограничены пока трудом Альфреда Блюменштока «Планы финансовых реформ Сигизмунда I» (Пшеводник науковы, Львов, 1888).

О закрепощении крестьян кроме общих работ (см. литературу периода) говорится также в трудах И.Т. Барановского «Превратности Торуньского статута» (исторический научный журнал «Пшеглонд Хисторичны», Варшава, 1913), Пекосинского⁵²² «Эпизод из принятия решений по Торуньскому статуту 1520 года» («Квартальник хисторичны», Львов, 1891) и Кутшебы «Материалы по истории труда в Польше в XVI веке» (Краков, 1911).

Из многих других исследований в области образования и литературы, которые можно найти в истории литературы, здесь стоит назвать работу Казимира Моравского «Времена Сигизмунда на фоне течений Возрождения» (Варшава, 1921).

Работы, посвященные эпохе Реформации, как и по разработке унии Польши с Литвой, будут приведены в литературе, касающейся следующего раздела.

Труды, рассматривающие правление Сигизмунда Старого и охватывающие также годы нахождения у власти Сигизмунда Августа, приведены в литературе предыдущего раздела. Противоречия, присущие его характеру и деятельности, пытался исследовать и объяснить Шуйский в работах «Дипломатические отношения Сигизмунда Августа с Австрией» (Научное сочинение, Краков, 1877) и «Последние годы Сигизмунда Августа и Анна Ягеллонка⁵²³» (Краков, 1878). Однако в «Характеристике Сигизмунда Августа» (Научные сочинения и труды) он поддался поэтичности его характера. Немного объективнее является «Характеристика Сигизмунда Августа» Финкеля⁵²⁴ (Львов, 1888).

Кроме того, из трудов, посвященных его правлению, следует выделить:

• Адольф Павинский:

«Вопросы княжеской Пруссии в годы правления Сигизмунда Августа» (Варшава, 1879).

• Ф. Конечны⁵²⁵:

«Вальтер фон Плеттенберг, магистр Ливонского ордена против ордена, Литвы и Москвы» (Издание исторического факультета Академии, 1892).

• А. Клодзиньский:

«Отношения Польши и Литвы с ливонцами перед 1586 годом» («Квартальник хисторичны», 1908).

• Богатыньски:

«Об истории женитьбы Сигизмунда Августа на Барбаре» (Издание исторического факультета Академии, 1916).

Из трудов известных биографов нельзя не упомянуть работы:

• Антоний Айххорн:

«Вармийский епископ и кардинал Станислав Хозиус» (Майнц, 1854–1855);

«Вармийский епископ Мартин Кромер» (Браунсберг, 1868).

• Т. Вежбовский:

«Якуб Уханьский⁵²⁶» (Варшава, 1895).

Периодом междуцарствия после Сигизмунда Августа и Генриха Валуа⁵²⁷ занимались Тадеуш Пилиньски (Краков, 1872) и Эммануэль де Ноай⁵²⁸ в труде «Генрих Валуа и Польша» (Париж, 1867), Вацлав Собеский⁵²⁹ в работе «Трибун шляхецкого народа» (Варшава, 1905), а также Викентий Закревский⁵³⁰, написавший книгу «После побега Генриха» (Краков, 1878), которые, расширяя историю бескоролевья, проливают свет на весь XVI век.

Кроме этого, следует назвать труд Станислава Тарновского⁵³¹ «Политические писатели XVI века» (Краков, 1886), описавшего реформирование Речи Посполитой и отражение этого в литературе. Много нового содержит также работа Станислава Кота «Анджей Фрыч-Моджевский⁵³²» (Краков, 1919). При этом борьба вокруг реформ Речи Посполитой в годы правления Сигизмунда Августа исследована весьма неравномерно.

Меньше всего до настоящего времени исследован вопрос «правоприменения», поскольку им занимался только Ян Романовский⁵³³ в труде Otia Comicensia (Познань, 1861) и после долгого перерыва В. Собеский в работе «Падение семейства Стажеховских» (Исторические наброски, Варшава, 1904), а также И. Кассиан в труде «К вопросу о подстрекательстве на Петркувском сейме 1565 года» (Стрый, 1911).

Зато вопросы образования унии с Литвой подробно рассмотрены во втором томе трудов Оскара Халецкого «История ягеллонской унии» (Краков, 1919) и «Присоединение Подлясья⁵³⁴, Волыни и киевских земель в 1859 году» (Краков, 1915). Правовые же стороны унии исчерпывающе описал Станислав Кутшеба в работе «Уния Польши с Литвой», изданной в сборнике «Польша и Литва с исторической точки зрения» (Варшава, 1914). Ему же принадлежит авторство освещения внутренних преобразований в Литве, толчком к чему послужила уния, что он осуществил во втором томе своих «Очерков истории устроения Польши» (Краков, 1914).

О работе Чермака⁵³⁵ и Ходыницкого, относящейся к данному вопросу, мы говорили в первом томе нашего издания. Сюда же можно отнести труд Максымейко о литовских сеймах, а также работы:

• М. Любавский⁵³⁶:

«Литовско-русский сейм» (Москва, 1901);

«Очерк истории Литовско-Русского государства» (Москва, 1910).

Больше всего трудов посвящено Реформации. Первым политическую сторону этого вопроса на основании источников критически осветил Викентий Закревский в книге «Возникновение и развитие Реформации в Польше» (Липск, 1870). Ее отрицательные стороны представил Шуйский в своих лекциях «Возрождение и Реформация» (Краков, 1880). Этот вопрос, судя по сноскам, основательно, используя широкий объем первоисточников, изучил Н. Линбович в трудах «История Реформации в Польше» (Варшава, 1883) и «Начало католической реакции и крушение Реформации в Польше» (Варшава, 1890). Перечень остальных работ замыкает труд Т. Вочке «История Реформации в Польше» (Лейпциг, 1911). Кроме того, следует назвать исследования:

• Людвик Финкель:

«Конфессия, представленная депутатами Петркувского сейма 1555 года».

• Оскар Халецкий:

«Сандомирское соглашение» (Краков, 1915).

• Бронислав Дембинский⁵³⁷:

«Рим и Европа перед началом третьего периода Тридентского собора» (Краков, 1890).

Защите политической деятельности иезуитов посвящен пятитомный труд ксендза Ст. Заленского «Иезуиты в Польше, 1-й том, Борьба с иноверцами в 1555–1608 годах» (Львов, 1900), на который ссылается Вацлав Собеский в работе «Роль иезуитов в истории Речи Посполитой в польской ее части. Несколько критических замечаний» (Исторические наброски, Варшава, 1904).

Кругозор о научных изысканиях, посвященных изучению литературы о протестантских сектах в Польше того времени, значительно расширяют труды Тадеуша Грабовского «Арианская⁵³⁸ литература в Польше в 1560–1660 годах» (Краков, 1908), «Об истории кальвинистской литературы в Польше 1550–1650 годов» (Краков, 1906) и «Лютеранская литература в Польше XVI века, 1530–1630 годы» (Познань, 1920).

Глава XVIII. О монархии (1575–1608)

О правлении Батория нам многое известно из трудов двух историков. В частности, Винценти Закшевски помимо исследования «После бегства Генриха» написал работы «Отношения Святого Престола с Иваном Грозным» (Краков, 1873) и «Стефан Баторий. Исторический обзор его правления и программа дальнейших исследований» (Краков, 1877). Адольф Павинский создал труды: «Стефан Баторий под Гданьском в 1576–1579 годах» («Исторические источники», 3-й том, Варшава, 1777), «О Петркувском синоде 1577 года» («Исторические источники», 4-й том, 1877) и «Польские финансы при Стефане Батории» (Варшава, 1881).

Многочисленные труды, рассматривающие отношения Рима с Москвой и Польшей, войну с Московией и миссию Поссевино⁵³⁹, создал П. Перлинг, к важнейшим из которых относится «Россия и Святой Престол» (Париж, 1896–1901). Этим же вопросам посвящены работы Л. Боратынского «Стефан Баторий и план Лиги против Турции. 1576–1584 годы» (Издание исторического факультета Академии, 1903), «Апостольский нунций в Польше в 1578–1581 годах Л.А. Калигари» (Издание исторического факультета Академии, 1916), а также «Исследование нунциатуры Болоньетти в 1581–1585 годах» (Издание исторического факультета Академии, 1907).

Судопроизводство в XVI веке рассмотрел Освальд Бальцер в книге «Возникновение коронного трибунала» (Львов, 1886).

По вопросу о борьбе Батория с анархией у нас есть только труд Юлиана Сутовича «Дело Зборовских на сейме 1585 года» (Польское обозрение, 1877).

Исследованию истоков казачества посвящены труды:

• Влодзимеж Ярош:

«Легенда о Батории», являющаяся критическими набросками по истории Запорожья («Квартальник хисторичны», Львов, 1903).

• А.Б. Стороженко:

«Стефан Баторий и днепровские казаки» (Киев, 1904).

• Иван Крыпакевич:

«Казачество и вольности Батория» (1908).

• Здзислав Строньский:

«Украинское ухарство на исходе XVI века» («Квартальник хисторичны», 1921).

Наши историки, главным образом из-за отсутствия опубликованных источников, долгое время не описывали длительный и насыщенный событиями период правления Сигизмунда III, хотя некоторые труды, такие как «До восстания» Августа Соколовского (Издание исторического факультета Академии, 1882), показали, насколько благодатна эта область исследований. Этот период в качестве поля для детального изучения избрал только Вацлав Собеский, который опубликовал ряд работ:

«Генрих IV против Польши и Швеции в 1602–1610 годах» (Краков, 1907);

«Конфессиональная ненависть толпы к Сигизмунду III» (Варшава, 1902);

«Хлопоты Дмитрия о польской короне» (Издание исторического факультета Академии, Краков, 1908);

«Памятный сейм 1606 года» (Варшава, 1913);

Статья «Скорбный гетман. Первый защитник Самозванца. Роль иезуитов» в «Исторических набросках» (Варшава, 1920);

«Самозванец Дмитрий и Польша. Являлся ли Скарга⁵⁴⁰ возмутителем отчизны?» (Львов, 1904).

Кроме того, в «Энциклопедии» он опубликовал эскиз своей работы о правлении Генриха, Батория и Сигизмунда III.

Истории Самозванца посвящены труды Шуйского «Марина Мнишек и Самозванец» (Дискуссии. Краков, 1878), а также Александра Хиршберга «Самозванец Дмитрий» (Львов, 1898) и «Марина Мнишек» (Львов, 1906).

О вооруженном восстании шляхты против короля Сигизмунда III написал Александр Рембовский в работе «Восстание Зебжидовского» (Варшава, 1893). С этой темой перекликается также труд Адама Стжелецкого «Сейм 1605 года» (Краков, 1921).

Истории церковной унии посвящен прежде всего трактат ксендза Эдварда Ликовского «Брестская уния» (Познань, 1896).

Выдающейся церковной и политической роли Скарги посвящены работы Юзефа Третьяка «Скарга в научных трудах и сочинениях о Брестской унии» (Краков, 1912), Тадеуша Грабовского «Петр Скарга в польской католической религиозной литературе в 1136–1612 годах» (Краков, 1913) и Станислава Виндакевича «Петр Скарга» (Краков, 1925). С этими работами созвучен также труд Теодора Вежбовского «Кшиштоф Варшевицкий⁵⁴¹».

Все эти труды позволили нам глубже разобраться в целях и поступках монархов и в их борьбе с оппозицией, пытавшейся защитить завоевания шляхты, достигнутые во времена междуцарствия, во главе которой стоял Замойский, а после его смерти – доведший дело до бунта Зебжидовский. И хотя сегодня историки не одобряют действия Замойского и не ограничиваются лишь порицанием иезуитов за то, что они вмешивались в политические вопросы, тем не менее до бесстрастного представления политической борьбы того времени дело до сих пор так и не дошло. И причина этого кроется главным образом в том, что в ней ощущалось серьезное влияние шведской политики Сигизмунда, а вооруженные действия Замойского бросали на нее тень.

Великолепный, хотя и несколько односторонний, образ тогдашних отношений и обычаев создал Владислав Лозинский в своем труде «Справа и слева. Обычаи в Червонной Руси в первой половине XVII века» (2-е издание, Львов, 1904).

Первая половина XVII века, являвшаяся эпохой войн с Московией, шведами, татарами и казаками, отражена несколькими способными историками, написавшими немало серьезных трудов.

Список таких работ открывает Кароль Шайноха своим исследованием «Два года нашей истории. 1646–1648 годы» (в 2 томах, Львов, 1865–1869), в котором проливает не лишенный романтики свет на правление Владислава IV и исправляет прежние заблуждения в отношении казаков.

Людвик Кубала в труде «Ежи Оссолинский» (в 2 томах, Львов, 1883) показал противоборство мирной и военной политики, а в последующих работах сделал обзор истории войн. Среди них следует назвать «Исторические наброски» (1-й том – Львов, 1880, 2-й том – Львов, 1881, 3-й том – Варшава, 1910, 4-й том – Львов, 1913), которые составляют серию, охватывающую войну с Московией в 1654–1656 годах. Следующая серия посвящена войне со Швецией в 1655–1656 годах. В качестве же последней серии он издал труд «Бранденбургская война и нападения Ракоци в 1656–1657 годах» (Львов, 1907).

Кроме того, следует выделить работы:

• Виктор Чермак:

«Планы войны с Турцией Владислава IV» (Издание исторического факультета Академии, Краков, 1893);

«Битва за Смоленск в 1633–1634 годах в свете новых источников» (Библиотека Красинских, Варшава, 1895);

«Во времена Яна Казимира. Ян Казимир – исследование его жизни и характера. Конец Любомирского» (Львов, 1893);

«Исторические исследования» (Краков, 1901).

• Адам Шелонговский:

«Договоры королевича Владислава и диссидентов с Густавом Адольфом в 1632 году» («Квартальник хисторичны», 1899);

«Силезия и Польша по отношению к чешскому восстанию» (Львов, 1914);

«Разложение Речи Посполитой и Польши во время правления Владислава IV» (Краков, 1907).

• Юзеф Третяк:

«История Хотинской войны 1621 года» (Львов, 1889).

• Вацлав Собеский:

«Жолкевский в Кремле» (Варшава, 1920).

• Артур Шливиньский:

«Гетман Жолкевский» (Варшава, 1920).

О войнах казаков и о Хмельницком лучше всего сказано в уже упоминавшихся работах Людвика Кубала. Вместе с тем нельзя не отметить, что отображение этих вопросов серьезно отличается у русских и украинских историков. Так, украинский историк Пантелеймон Кулиш в работе «Отпадение Малороссии от Польши в 1340–1645 годах» (Москва, 1890) при использовании польских первоисточников решительно выступил против тенденциозной подачи данной проблематики в российских трудах, чем вызвал суровую отповедь в защиту Хмельницкого в книге русского историка Геннадия Карпова «В защиту Богдана Хмельницкого» (1890). Этот спор отобразил и попытался примирить спорщиков Тадеуш Корзон в своей работе «О Хмельницком. Тяжба между Кулишем и Карповым» («Квартальник хисторичны», Львов, 1892).

Новыми являются труды М. Грушевского «История украинского казачества до соединения с Московским государством» (Петербург, 1903) и «Про казачьего призрака Богдана Хмельницкого» (Киев, 1909), местами опирающегося на односторонние источники. Зато исследования Александра Яблоновского, нашедшие отражение в его «Истории Южной Руси» (Краков, 1912), отличаются трезвыми оценками тогдашних отношений.

А вот в трудах Франтишека Равита-Гавронского «Богдан Хмельницкий» (Львов, 1906–1909) и «Казачий принц Юрий Хмельницкий» (Познань, 1910) критический анализ отсутствует.

В литературе, касающейся предыдущих разделов, мы уже назвали труды Кубала и Чермака, относящиеся также к первой половине правления Яна Казимира. К ним следует добавить работы:

• Плебанский Иосиф Казимир (1831–1897):

«Ян Казимир Ваза и Мария Гонзага» (Варшава, 1862).

• Валевский Ян:

«История освобождения Польши при Яне Казимире в 1655–1658 годах», в двух томах (Краков, 1816–1818);

«История освобожденной Речи Посполитой, попавшей под домашнее иго в царствование Яна Казимира. 1658–1661 годы», в 2 томах (Краков, 1870–1872).

• Шуйский Юзеф (1835–1863):

«Мария Луиза Гонзага» (Рассказы и размышления), первый том (Краков, 1885).

• Валишевский Казимир (1849–1935):

«Польско-французские отношения в XVII веке. 1644–1667 годы» (Краков, 1889).

• Савчинский Григорий (1804–1888):

«Вопросы реформы сейма при Яне Казимире в 1658–1661 годах» («Квартальник хисторичны», Львов, 1893).

• Гавлик Мечислав:

«Планы российско-польского союза во второй половине XVII века» («Квартальник хисторичны», 1909).

• Корзон Тадеуш (1839–1918):

«Удел и беды Яна Собеского. 1669–1674 годы», в 3 томах (Краков, 1898).

Насколько подробно и нередко отлично представлены в трудах Кубала бурные и драматические события в годы правления Яна Казимира, настолько поверхностно исследованы и описаны в них важнейшие вопросы борьбы Яна Казимира и Марии Луизы со шляхетской «золотой вольностью». И если Плебанский и Шуйский видели в Марии Луизе советника и движущий фактор в приходящей в упадок Речи Посполитой, пусть даже на пути государственного переворота, то Кубала и Чермак, выискивая ошибки и недостатки королевской пары, совершенно не осудили допущенные шляхтой и магнатами ошибки и недостатки и не задались главным вопросом о том, какая из сторон предпринимала усилия по подъему государства из упадка, а какая этому препятствовала. При этом наиболее честную позицию в оценке той борьбы занял Корзон, осуждая Любомирского за его восстание и страстно клеймя королеву и лучших представителей народа Чарнецкого и Собеского.

Исследованию кризиса государственности, наступившего в первой половине XVII века, посвящены две работы:

• Шелаговский Адам:

«Деньги и переворот в Польше в XVI и XVII веках» (Львов, 1902).

• Рутковский Ян:

«Послевоенное переустройство села в Польше в первой половине XVII века» («Квартальник хисторичны», Львов, 1916).

Правлению Яна III помимо уже названного труда Корзона посвящен целый ряд мелких работ, описывающих главным образом военные вопросы. Помощь Австрии рассматривали Леон Хжановский в труде «Помощь Вене в битве 1683 года» (Варшава, 1886) и Францишек Клучицкий в работе «Венский поход» (Краков, 1883), а политическое положение – Казимеж Яроховский (Исторические рассказы, Познань, 1884).

Вопросами сейма 1688 года занимался Калицкий (Польское обозрение, Краков, 1873), а после него Станислав Тарновский в труде «Секреты 1688 года» (Ежегодник Академии, 1883).

Книга Валишевского «Марусенька, Мари де Ла Гранж д’Аркьен, королева Польши» (Париж, 1898) была подвергнута суровой критике Чермака в его работе «Мария Казимира Собеская» (Краков, 1899).

Правление Августа II явилось предметом изучения Казимежа Яроховского, нашедшего отражение в трудах «История царствования Августа II начиная со смерти Яна III до момента вступления на польскую землю Карла XII» (Познань, 1856) и «История царствования Августа II с момента вступления на польскую землю Карла XII до избрания Станислава Лещинского» (Познань, 1874), а также в целом ряде других работ. В последние годы этим временем занялся также Юзеф Фельдман, написав труд «Польша в эпоху Великой Северной войны. 1704–1707 годы» (Краков, 1926), а также «Польша и восточный вопрос. 1709–1714 годы» (Издание исторического факультета Академии, 1926).

В польской исторической энциклопедии период с 1648 по 1775 год описал Владислав Конопчинский, изложив его также в работе «Польша и Швеция с момента Оливского мира⁵⁴² до упадка Речи Посполитой» (Варшава, 1924).

Описание событий XVIII века на основании исторических документов нашло отражение прежде всего в четвертом томе «Истории Польши» Юзефа Шуйского (Львов, 1866).

Наряду с Яроховским саксонским временем в польской истории занимались несколько авторов, в том числе:

• Юзеф Крашевский:

«Польша во второй половине XVIII века» (журнал «Атенеум», 1876).

• Ричард Ролелл:

«Польша в середине XVIII столетия» (Гота, 1876).

• Юзеф Шуйский:

«Ежи Ожаровский и кардинал Флери» («Рассуждения», Краков, 1876).

• Клеменс Кантецкий:

«Отец короля Станислава Августа Станислав Понятовский», в 2 томах (Познань, 1880).

• Казимир Валишевский:

«Потоцкие и Чарторыйские. Борьба партий и политических программ накануне упадка Речи Посполитой в 1734–1763 годах» (Краков, 1887).

• Тадеуш Войцеховский:

«О повторном избрании Станислава Лещинского в 1733 году» (Ежегодник Академии, Краков, 1887).

• Шимон Аскенази:

«Предпоследнее междуцарствие. Фридрих II и Август III» в труде «Два столетия – XVIII и XIX», 1-й том (Варшава, 1901);

«Обзор саксонских времен. 1696–1763 годы» («Новые путевки», Варшава, 1910).

• Владислав Конопчинский:

«Польша в эпоху Семилетней войны», (часть 1, Варшава, 1909, часть 2, 1911).

• Мечислав Скибинский:

«Европа и Польша в период войны за австрийскую победу в 1740–1745 годах» (Краков, 1913).

Данные труды посвящены описанию и оценке роли, какую во время долголетней борьбы сыграли оба Августа и Лещинский. Следует отметить, что длительное время историки переоценивали роль Лещинского, видя в нем представителя народной политики в борьбе против засилья России, которой подчинялись короли из саксонского дома. Поэтому ему прощалось то, что он, отказавшись от собственного королевского достоинства, стал орудием шведского, а затем прусского короля и дважды спровоцировал гражданскую войну. Участие Лещинского в политическом возрождении польского общества послужило причиной появления легенды, связанной с его персоной. В нее поверил еще Шуйский, отразив это в своих трудах, и только Войцеховский раскрыл подобное заблуждение, пытаясь в саксонской политике проследить следы прошлых партий, а в избрании Августа III увидеть защиту Польши от угрожавшего ей раздела. Критикуя подобные суждения, Аскенази осудил как Лещинского, так и Августа II. Причем первого за развязывание гражданской войны, а второго – за предательские намерения разделить Польшу.

Литература, касающаяся первого раздела Польши, будет рассмотрена в следующей главе.

Ни один период в истории Польши не нашел своего отражения в таком большом количестве работ и в столь обстоятельных трудах, как те, которые излагают историю ее разделов. Нигде также так сильно не ощущается тот прорыв в методах и результатах исследований, который у нас произошел в осмыслении исторических событий после падения школы Лелевеля.

В трудах Лелевеля «Правление Станислава Августа Понятовского» (Варшава, 1831, Париж, 1839, Брюссель, 1851, Познань, 1859, полное собрание сочинений), а также его верного ученика Генриха Шмитта «История Польши XVIII и XIX веков» (1—3-й том, Краков, 1866–1867, 4-й том, Познань, 1878) и «Правление Станислава Августа» (в 2 томах, Львов, 1880) прежде всего ощущается большой недостаток в использовании источников в описании фактов. Кроме того, наряду с честным и патриотическим подходом в изложении событий мы видим суждения, основанные лишь на одних эмоциях и далекие от реальной политики.

Не продвинулся вперед и Леон Вегнер в своих работах «События 3 и 5 мая 1791 года» (Познань, 1865), «Конфедерация великопольских воеводств 1782 года» (Познань, 1866), «Последний гродзеньский сейм» (Познань, 1866) и «Последние дни восстания Костюшко» (Познань, 1871).

Особенности культуры того времени собраны и обобщены в объемистом трехтомном труде Юзефа Игнация Крашевского «Польша в годы трех разделов. 1772–1797 годы. Исследование истории духа и обычаев» (Познань, 1874–1875). Однако богатый материал представлен в нем без глубокого осмысления и соответствующей подачи.

Гораздо глубже изложил суть проблемы Юзеф Шуйский в четвертом томе своей «Истории Польши» (Львов, 1866), в котором на основе первоисточников описал единственную имеющуюся до сих пор историю всех лет правления Станислава Августа.

Эта история получила свое дальнейшее развитие и в целом ряде блистательных монографий, среди которых в первую очередь следует выделить труды священника Валериана Калинки «Последние годы правления Станислава Августа» (Познань, 1868), «Четырехлетний сейм», первый том (Краков, 1880), второй том (Краков, 1881–1886), третий том (Львов, 1888), а также «Политика австрийского двора по вопросу конституции третьего мая» (Краков, 1873). Обилие изученных им источников, на редкость серьезный подход в оценке и изложении исторического материала подняли нашу историческую науку на невиданную до того времени высоту.

Кроме Калинки, исследованием того времени занимались:

• Тадеуш Корзон:

«Внутреннее развитие Польши в годы правления Станислава Августа» (Краков, 1882–1886);

«Костюшко» – биография, основанная на источниках (Краков, 1894).

• Владислав Смоленский:

«Последний год великого сейма» (Краков, 1896);

«Тарговицкая конфедерация» (Краков, 1903), а также целый ряд трудов, собранных в единое целое в четырехтомнике «Исторические записки» (Краков, 1901–1905). Наиболее важными из них являются «Консервативные элементы и образовательная комиссия», а также «Жители Варшавы в конце XVIII века».

• Бронислав Дембинский:

«Россия и французская революция» (Издание исторического факультета Академии, Краков, 1896);

«Станислав Август и княжич Юзеф Понятовский в свете личной переписки» (Львов, 1894).

• А.М. Шкалковский:

«Ян Генрик Домбровский» (Краков, 1904);

«Княжич Юзеф» (Бытом, 1913);

«К истории восстания 1794 года» (Варшава, 1924);

«Польша, начиная с великого сейма и до третьего раздела» (Краков, 1823);

«Костюшко в свете новых исследований» (Познань, 1924).

• Шимон Ашкенази:

«Княжич Юзеф Понятовский», 4-е издание (Варшава, 1918), в 3 томах, в которых первым рассмотрел вопросы разделов Польши.

• Феликс Конечны:

«Тадеуш Костюшко» (Познань, 1917).

• Михал Яник:

«Хуго Коллонтай» (Львов, 1913).

• Вацлав Токаж:

«Варшава перед началом восстания 1794 года» (Краков, 1911);

«Последние годы Хуго Коллонтая. 1794–1812 годы» (Краков, 1905).

• Владислав Конопчинский:

«Генезис и создание Постоянного совета» (Краков, 1917).

• Игнаций Барановский:

«Комиссии доброго порядка 1765–1788 годов» (Издание исторического факультета Академии, 1907).

• Генрик Мостицкий:

«Якуб Ясинский и восстание Костюшко» (Варшава, 1917).

• Эдвард Ликовский:

«История униатской церкви в Литве и на Руси в XVIII и XIX веках».

• Мачей Лорет:

«Католическая церковь и Екатерина II в 1772–1784 годах» (Варшава, 1910).

• Цецилия Любеньская:

«Диссидентский вопрос в 1764–1766 годах» (Варшава, 1911).

Столетний юбилей конституции 3 мая вызвал целый ряд работ, среди которых следует выделить:

• Освальд Бальцер:

«Общественные и политические реформы конституции 3 мая» (Краков, 1891).

• Людвик Финкель:

«Конституция 3 мая – историческое начало» (Львов, 1891).

• Бронислав Дембинский:

«Конституция 3 мая и Французская революция» (Познань, 1891).

Конституцию рассмотрел Станислав Стажинский в работе «Конституция 3 мая на фоне современного развития других европейских государств. Часть первая» (Львов, 1892). Однако он наткнулся на острую критику со стороны Рембовского и работу так и не закончил. Тем не менее его строгий юридический комментарий к конституции, наряду с дополняющими ее законами, является весьма важным, тем более что в самой конституции необходимо различать положительные установления и общие принципы, имеющие только значение мотивов.

Во всех тех работах, несмотря на безмерную апологетику конституции 3 мая и восхваление восстания Костюшко, обозначился поворот, достигающий у Скалковского утверждения о том, что польское государство могло сохраниться, если бы четырехлетний сейм не поддался натиску со стороны России и не пошел по пути государственного переворота, приняв конституцию 3 мая, а также о том, что польское государство осталось бы в границах второго раздела, если бы восстание Костюшко не спровоцировало третий раздел.

Среди этих польских трудов, посвященных эпохе разделов, важное место занимают также работы иностранных ученых по изучению тогдашней истории.

Критический обзор литературы, посвященной разделам Польши, приводит русский историк Н.И. Кареев в своем труде «Изложение падения Польши в исторической литературе» (Петербург, 1888), который подвергся жестокой критике со стороны Н. в журнале «Квартальник хисторичны» (Львов, 1889).